Андрей Бурцев, Кирилл Юрченко

Люди в сером

Трилогия

…мы имеем множество фактов, собранных достойными доверия людьми. Факты эти указывают на присутствие каких-то сил, каких-то разумных существ, вмешивающихся в нашу человеческую жизнь.

К. Э. Циолковский

Книга 1

Люди в сером

«Жители г. Петрозаводска явились свидетелями необычного явления природы. 20 сентября около четырех часов утра на темном небе вдруг вспыхнула огромная „звезда“, импульсивно посылавшая на землю снопы света. Эта „звезда“ медленно двигалась к Петрозаводску и, распластавшись над ним в виде огромной медузы, повисла, осыпая город множеством тончайших лучевых струй, которые производили впечатление проливного дождя.

Через некоторое время лучевое свечение прекратилось. „Медуза“ обернулась ярким полукругом и возобновила движение в сторону Онежского озера, горизонт которого окутывали серые облака. В этой пелене потом образовалась круглая промоина ярко-красного цвета в середине и белая по бокам. Все явление, по свидетельствам очевидцев, продолжалось 10–12 минут.

Директор Петрозаводской гидрометеорологической обсерватории Ю. Громов сказал корреспонденту ТАСС, что аналогов в природе работники метеослужбы Карелии не наблюдали…»

«Известия», 23 сентября 1977 г.

«…Академия наук СССР более не может игнорировать, равно как и не может объяснить, аномальные явления, аналогичные тому, что наблюдалось в сентябре 1977 г. в Петрозаводске, в связи с чем просит организовать комплексные исследования аномальных явлений с подключением к работе организаций Министерства обороны и ВПК».

Из письма президента АН СССР академика А. П. Александрова, зачитанного на заседании совета Военно-промышленной комиссии. Кремль. Октябрь 1977 г..

Часть 1

Столкновение

Пролог

Леса Карелии 24 сентября 1979 г.

В палатку ворвался солдатик, стащил противогаз и застыл, словно не зная, к кому обратиться, лишь дышал как загнанный заяц. Мокрые волосы всклокочены, пот стекал по лицу и грязной шее. Все, кто был в палатке, замерли, разглядывая его, — немая картина «Приплыли».

Пробежав по фигурам, взгляд его вцепился в человека с окровавленной физиономией, почему-то сидевшего на полу, после чего солдатик испугался еще сильнее и его белые от ужаса глаза остановились, наконец, на крупной фигуре полковника госбезопасности, очевидно, где-то в подкорке застряли остатки Устава: «…обращаются к старшему по званию…».

— Что молчишь, твою мать?! Говори! — проревел полковник.

— Там… там… — прохрипел солдатик, тряся, как паралитик, рукой в сторону выхода, и выкрикнул: — Началось!

— П…ц! — прибавил кто-то из офицеров неуставное слово.

Полковник сориентировался первым, но не засуетился — командиру положено иметь выдержку. Он с грохотом отбросил легкий походный стул, одним движением одернул китель и, отдав распоряжение охране сторожить пленника, бросил через плечо: «Офицеры, за мной». Быстро двинулся к выходу. По пути критически глянул на костяшки пальцев, заляпанные чужой кровью, но вытереть было не обо что, так что он просто потер рукой руку, размазывая кровь.

Солдатик, видя, как на него, подобно танку, надвигается туша полковника, окончательно потерял голову Жалобно пискнув, он заметался у выхода, пытаясь напялить противогаз, помня, что нельзя покидать помещение с безоружными глазами: на стекляшки резиновой маски надеты были черные светофильтры.

Полковник легко, одним движением руки, отбросил солдатика в сторону. После чего, напялив защитные очки с такими же темными стеклами, как у бойца, — громоздкие, неудобные, но все же лучше, чем противогаз, — откинул полог палатки, чтобы выйти наружу.

Не мой это воин, не «безопасник», мельком подумал он, немного жмурясь от яркого света. Наверное, первогодок из срочников. На фига Петух вообще сюда регулярную часть притащил? Решил оттеснить меня, сука военная? Задавить массой? Два года назад не научился ничему! Да еще шпиона заслал, переметыша!..

На улице мысли разом вылетели у полковника из головы. Несмотря на позднюю ночь, кругом было светлее, чем днем. Не просто яркий, а яркий на самом пределе переносимости свет с едва угадываемым голубовато-сиреневым оттенком заливал все вокруг и, казалось, пронизывал насквозь предметы и людей. И только благодаря темным стеклам, неземной этот свет не слепил, позволяя отчетливо видеть происходящее вокруг.

А происходило нечто непотребное. «Смешались в кучу кони, люди…» — эта некстати вылезшая из памяти строчка описывала открывшуюся его взгляду картину самым полным образом. Толпы людей в противогазах, рядовые и сержанты: драпанувшее из леса оцепление, догадался полковник, — беспорядочно носились взад-вперед, и было уже не разобрать, где военные, а где — свои, особая военизированная часть ГБ, да и разбирать некому. В пяти шагах от палатки какой-то лейтенант, размахивая пистолетом, что-то орал. Вернее, пытался орать, но от сорванной глотки из-под противогаза доносился один хрип.

Полковника больно ткнули в спину — это следом за ним вылезали из палатки офицеры. Полковник шагнул в сторону и обернулся.

— Прекратить этот бардак! — рявкнул он своим подчиненным. — Вернуть всех на позиции, собрать наших людей и — к объекту! Я буду там.

Он сунулся в соседнюю палатку, где обосновалось военное начальство. Еще не дойдя предчувствовал, что никого там не обнаружит, и, убедившись в этом, с побагровевшим лицом выскочил обратно. Пригнув голову и похожий на помесь танка с носорогом, ломанулся через метущуюся толпу. Свет стал слабеть, тускнеть, словно откручивали невидимую лампу, потом вдруг вспыхнул с новой силой.

В лесу было тихо. Паникующие солдаты — а что может быть хуже, чем паника среди вояк, где каждый чем-то вооружен? — остались позади. Полковник не боялся заблудиться, потерять направление. За две недели, прошедшие с момента приземления здесь, посреди леса, чужой «тарелки», люди успели протоптать между нею, казенно именуемой «объектом», и палаточным городком неплохие тропы.

Полковнику не терпелось, его так и подмывало перейти на бег, но боязнь потерять достоинство если не в чужих — поскольку здесь никого не было, — то хотя бы в собственных глазах препятствовала этому, и он позволил себе лишь быстрый, при всей своей грузности, энергичный шаг. Впрочем, до места оставалось не более пяти минут такой ходьбы.

Пульсации света — он исходил от «объекта» — учащались. Иногда он совсем гас, так что приходилось идти наугад, впрочем, через десяток шагов свет разгорался снова. Это тревожило полковника. Он не знал, лучше это или хуже постоянного ровного свечения, но предпочел бы стабильность. Эта пульсация мешала думать, а ему требовалось срочно решить, что он предпримет, когда дойдет до объекта.

Значит, Петух уже там, зло подумал полковник, имея в виду своего коллегу по званию Петущенко, командира стоявшей по соседству ракетной части и прямого представителя Министерства обороны, на которого военные возложили со своей стороны ответственность за операцию. Полковник так и не успел, да и не сумел договориться с ним о совместных действиях. Впрочем, он сам крайне смутно представлял, какими должны быть эти действия, если не сказать, что не представлял их вообще. С самого начала было ясно, что на «летающую тарелку», по-научному НЛО, глаз положат оба ведомства. А полковнику истово претила любая совместная деятельность с вояками.

Авария у «тарелки» какая-то произошла или «закончился ихний бензин», не суть важно. Главное, две недели она сидит здесь, а вояки и гэбисты топчутся вокруг, не зная, что предпринять. Ни о каком скрытном наблюдении речь, понятно, не шла. Лес был нашпигован людьми и военной техникой, как семечками огурец, и не заметить этого не мог бы даже слепоглухонемой. Эти зеленые человечки небось сидят и хихикают про себя над суетящимися людишками, мысленно представил полковник.

Оборонку и военных в целом полковник презирал, в мощь и силу своей организации верил беспрекословно. Будь его воля, он не подпустил бы никого из Министерства обороны к объекту на пушечный выстрел. Но решение действовать совместно было спущено с самых верхов, и полковник даже мысли не допускал, чтобы в открытую оспаривать его. Однако намеки собственного начальства понимал хорошо и всеми силами старался сохранить за комитетом преимущество. После того как Петущенко пригнал сюда своих срочников и развернул палаточный городок, полковник, чтобы не уступать ему в силовом отношении, затребовал себе спецроту ГБ с полной боевой выкладкой, окружил объект своею доступной техникой. Второй городок ставить не стали, согласились на «совместном проживании». Патрули и скрытые посты вокруг объекта полковник выставил свои параллельно с вояками, не доверяя им ни в чем.

Что делать дальше, полковник не знал. Поначалу «тарелка», этот чертов НЛО, окружила себя силовым полем, не позволяющим подойти к ней на расстояние десяти метров, и казалась безмолвной и мертвой. На звуковые и световые сигналы никак не реагировала. Затем время от времени начала излучать свет, притягивающий к себе против воли, и за первые дни с десяток солдат, невзирая на поле — вероятно оно отключалось в этот момент, — ушли в этот свет, как будто она их всосала в себя.

«Чтобы высосать!» — подумал полковник, и его передернуло от представившейся картинки.

Вскоре выяснилось, что от этого злополучного приманивающего эффекта спасают обычные темные стекла, и люди больше не пропадали. Но с этого момента «тарелка», мать ее, начала излучать свет беспрестанно, как будто в расчете, что найдется какой-нибудь олух и скинет защитные стекла. Но солдатики и безопасники теперь даже в сортир боялись ходить без противогазов.

В общем, время шло. Ничего не происходило. И полковника все чаще подмывало самому сбросить ненавистные очки и кинуться в этот притягивающий к себе свет, как в омут, и надавать зеленомордым тварям по сусалам. Но только страх навсегда исчезнуть из этой жизни останавливал его…

— Стой, кто идет! — Резкий крик сбил его с мыслей. — Пароль!

Свет как назло притух, и полковник не мог разглядеть кричавшего.

— Какой пароль, дурак! — рявкнул он в ответ, смутно вспоминая, что до такого извращения в непосредственной близости к «объекту» вроде бы не додумался: куда ж еще строже! — Командира в лицо надо узнавать и по голосу…

— Стой, стрелять буду! — упрямо крикнул часовой.

Полковник хотел припечатать его каким-нибудь отборным матом, но не успел.

— Отставить, сержант! — раздался начальственный голос. — Свои…

Одновременно свет вспыхнул в «полный накал». Лес застыл в этом сиянии, волшебный, неземной, зачарованный, где ясно был виден каждый листочек, каждая хвоинка, и все — неподвижное, замершее, будто окаменевшее в пронизывающем свете.

На тропинку вышел Петущенко, тоже в защитных очках — полагалось по статусу. За ним маячил сержант в противогазе и с «Калашниковым» наперевес. Лычки у сержанта были гэбистские.

Полковник зло сплюнул в траву. Его чуть было не шлепнул собственный подчиненный. Переметнулся, падла…

Ни слова не говоря, он прошел мимо, лишь бросил взгляд на часового. Естественно, сержант не увидел выражение его глаз сквозь темные стекла, но по напряженным мускулам лица мог прочитать свою собственную незавидную судьбу. Но не сейчас он с ним разберется. Потом. «Когда все кончится».

— И что тут у нас происходит? — спросил полковник, глядя в упор на Петущенко, словно тот обязан был отчитываться перед ним.

Тот снял фуражку, зачем-то пригладил и без того аккуратную прическу и вернул фуражку на место.

— «Тарелочка» активировалась, — сказал он, чуть усмехнувшись, и добавил: — Как сами можете видеть.

— Вообще-то я спрашиваю, какого хера ты здесь делаешь?!

— Напомню вам, товарищ полковник, что мы командированы сюда вместе.

— Тебе одного раза не хватило?.. — Полковник с трудом сдержался, чтобы не назвать коллегу тем самым петухом. — Зачем шпиона подослал?!

И он машинально погладил все еще ноющие костяшки пальцев на правой руке.

— О чем вы?! — с возмущенной невинностью уставился на него Петущенко.

Полковник чувствовал, как лицо его наливается кровью. Руки сами собой сжались в кулаки.

Он вдруг заметил вышедшие из леса фигуры солдат, но не срочников, а, судя по камуфляжам и манере передвигаться — отборных десантников. Они направлялись сюда строгими цепочками, и командовали ими совершенно незнакомые ему офицеры, тоже в камуфлированных костюмах.

«Все-таки переиграл, сука…»

Между деревьями и, казалось, сквозь деревья лились мощные потоки молочного света с сиреневым отливом. На траве и листьях искрилась и вспыхивала предутренняя роса. Тропинка огибала небольшой, аккуратный такой буреломчик и выходила на поляну, большую часть которой занимало голубовато-сиреневое пятно, сквозь него ничего не было видно — именно там находился источник света.

Полковник решительно шагнул на поляну.

— У кромки свечения начинается поле, — предупредил его Петущенко. — И дальше не пройти — не пускает.

«И это он мне рассказывает?!»

Полковник сердито отмахнулся. Как работает поле, он видел не раз за эти две недели. Они упорно пытались проникнуть сквозь него, но только человек с беззащитными глазами мог беспрепятственно исчезнуть в этом свету, что, скорее всего, означало верную погибель. А так — они и солдатиков посылали, и даже «газик» умудрились по этой тропинке пригнать — все без толку. Нечто невидимое, неосязаемое просто не давало ни проехать, ни пройти дальше определенной черты. Никакие ухищрения не помогали.

Полковник снова представил себе, как веселятся сидящие в «тарелке» инопланетные твари, и в бессильной ярости стискивал кулаки. Откуда взялась в его воспаленном воображении эта картина, почему он был уверен, что твари вообще способны веселиться, полковник и сам не знал, но не мог избавиться от этого навязчивого, постоянно возникающего образа.

— Они что, улетать собираются? — задал он риторический вопрос.

— Может быть, — хмыкнул Петущенко. — А может быть, наоборот, аварию исправить не удалось и сейчас ка-а-к…

Словно предвидя его опасения, кто-то из срочников проорал вдруг:

— А-а-а-а! Сейчас взорвется!!! — и бросился бежать.

Но прибывшие десантники быстро остановили панику.

— Я бы посоветовал тебе убрать отсюда лишних людей, — сказал полковник. — Еще неизвестно, чем это все кончится.

— Могу лишь сказать вам то, что уже говорил.

— Ты еще за это ответишь, — с бессильной злобой выдавил полковник.

Он замолчал, глядя через плечо Петущенко.

Тот обернулся. Из кустов, окаймляющих поляну, выходила еще одна группа солдатиков с автоматами наперевес. В беспощадно-ярком свете они казались не людьми, а какими-то загадочными существами.

— Сколько их еще у тебя?.. — зарычал было полковник, но тут же осекся.

— Это не мои, — качнул головой Петущенко. — Отставить! — гаркнул он солдатам хорошо поставленным командирским голосом.

Это не произвело никакого впечатления. Солдаты выходили на поляну, будто не слыша его. Один солдат, проходя мимо, сильно толкнул полковника и даже не заметил этого. Лицо его было спокойно, в широко открытых глазах отражалось голубое сияние.

Только сейчас остолбеневший полковник понял — они ведь без противогазов, без очков! Возможно, это именно те исчезнувшие солдатики!

Полковник заметил, что сюда спешит его группа. Однако бойцы ГБ стали в тупик, увидев незнакомых солдат в камуфляжах. Вроде свои. И эти свои… Кто враг?

Да и десантники тоже, вместо того чтобы остановить вышедших из сияния «возвращенцев», пропустили, растерянно оборачиваясь на их спины.

Двигаясь плавно и неторопливо, находящиеся будто под гипнозом солдатики окружили сияние по периметру защитного поля «тарелки», развернулись и направили автоматы на источник света, невзирая на стоявших перед собою людей. Дружно, как по приказу, щелкнули затворами.

— Бля-а! — заорал полковник, сообразив, что сейчас произойдет. — Стоять, суки! Не стрелять!

Петущенко толкнул его в кусты, сам упал рядом. И вовремя. Ошеломленный внезапным падением, полковник едва успел поднять голову, как был оглушен прорезавшими тишину ночного леса звуками пальбы.

Все было как во сне, как в замедленной киносъемке. Полковник смотрел, как из спины ближайшего к нему рядового вылетают фонтанчики крови — очередь из «Калашникова» с близкого расстояния пробивает человека насквозь. Смотрел, как падают, раскинув руки и роняя оружие, те солдатики, вставшие неизвестно по чьей команде в это странное оцепление. И понял, что в них тоже стреляют — уже другие бойцы, безопасники и десантники. Но стреляют неосознанно — лишь бы куда, и даже не пытаясь понять зачем. И друг в друга тоже.

Все это происходило бесшумно, как в кошмаре, и потому еще более страшно. Потому что ему тоже захотелось присоединиться к ним — и стрелять, стрелять лишь бы куда…

Потянувшись за пистолетом, Полковник вывернул голову. Рядом пытался встать с земли Петущенко, но почему-то руки его подгибались, и он раз за разом падал лицом в мох. Из уголка его рта стекала струйка крови, размазываясь по подбородку.

И по-прежнему стояла тишина, какой не бывает в действительности, и все сильнее что-то давило в уши, до боли, по помутнения в глазах. Полковник тоже захотел встать, но только бессильно забарахтался на земле. Выронил пистолет и уже не мог его найти. Петущенко рядом замер и не двигался — то ли потерял сознание, то ли просто выбился из сил. Изнывая от боли, полковник провел правой рукой по уху, ничего не нащупал, но ладонь стала красной от крови.

И только тогда полковник сообразил, что никакой тишины нет, что все заглушает ужасный, адский, рвущий тело звон, исходящий из сияния посреди поляны. Сияние это уже не было ровным, оно пульсировало все быстрее и быстрее, и в такт ему пульсировал звон, заглушавший все остальные звуки.

Каким-то образом полковник умудрился встать на колени, когда свечение, не переставая пульсировать, вдруг оторвалось от земли и стало медленно и плавно подниматься в воздух. Пульсации, работавшие уже как вспышки прожектора, не прекращались, и в секунды наименьшей интенсивности света можно было разглядеть темные покатые бока «тарелки».

— Улетает! Улетает!.. — прохрипел полковник.

Свечение уже поднялось на высоту сосновых крон, звон ослабел, и сквозь него стали пробиваться отдельные звуки — хрипы, кашель, стоны. По всей опустевшей поляне корчились люди, пытались встать, пытались ползти и просто лежали, скручиваемые жестокой судорогой. По мере отлета «тарелки» становилось все темнее, и полковник даже радовался, что не различает лиц пострадавших. Нет, ему не было жаль их — тех, кого он привык иронически-уничижительно называть солдатиками. Они и были солдатиками, пешками в играх взрослых дядей из различных ведомств. Просто полковник брезговал, как ни странно, чужой кровью, хотя мог, особенно не задумываясь, пустить ее подчиненным, если того требовало дело.

Одновременно полковник представил, что творится в лагере, если туда дошла эта странная волна, и у него потемнело в глазах от мысли, что скажут в Главном управлении и какие последуют выводы. Теперь уже ясно, что ни контакта, ни «тарелки» не будет, и, разумеется, опять станут искать виновного, хотя понятно и ежику, что виноваты вояки из МО. Будь он один, то сделал бы все по-другому, элегантно, умно. Но как получилось — так получилось. Поздно жалеть…

Полковник откашлялся и сплюнул в траву кровь. В уши уже не давило. Звон удалился, превратившись в тонкий комариный писк. На поляне хрипели и стонали раненые и пострадавшие. Сил не было. Хотелось упасть и лежать, ничего не делая, и пусть все катится в тартарары. И еще его наполняла дикая злоба на всех и на все. Злоба, переходящая в неуправляемое бешенство, потому что ничего не изменить и не исправить…

Он заметил, что в лесу уже не темно — забрезжил рассвет. И вдруг увидел на том месте, где стояла «тарелка», странные фигуры, похожие на людей в непонятном облачении. И он понял, что это не люди. Они приближались, равнодушно проходя мимо корчившихся на земле солдат.

«Они не могут здесь быть — ведь „тарелка“ улетела…»

Но эту мысль полковник уже не успел додумать. От какого-то непонятного внешнего воздействия разум его вдруг скукожился, свернулся в комок и отступил куда-то, освободив место примитивным рефлексам, и полковник уже ничего не понимал и не видел.

Петущенко, перед тем как с ним случилось то же самое, немного приподнявшись на локте, увидел, как полковник с внезапно оглупевшей, багровой физиономией, стоя на коленях, издает рычащие звуки и рвет окровавленными кулаками мягкий мох.

Часть 2

Начало

Пролог

За два года до описываемых событий.

Сентябрь. 1977 год

Утопший в реке «москвич» обнаружили случайно воскресным утром. Работники соседнего от Карельска тракторного хозяйства перегоняли с полей технику и решили срезать путь. Ранним утром они двинулись колонной прямиком на Чернушкин брод, где и нашли машину — немного в стороне от спускавшейся в реку разбитой колеи. Из-за скверной дороги легковушки в тех местах давно перестали ездить, и было отчего прийти в удивление мужикам, когда они увидели торчавшую из-под воды крышу. Сквозь открытые окна холодная мутная вода лилась по салону автомобиля, но водителю и пассажиру, что находились внутри, было уже все равно.

Вскоре вся округа знала о случившемся. Из города приехала милиция. Собравшихся зевак из ближнего поселка разогнали, а оба трупа увезли в районную больницу, где они пролежали в морге почти сутки, пока занявшийся этим делом следователь Варенцов пытался составить хоть какую-то картину случившегося.

В маленьком городе подробности любого ЧП обычно становятся всеобщим достоянием и если искажаются, то редко, но в этот раз все случилось иначе, и дальше слухов дело не пошло. На следующий день после случившегося в Карельск прибыли какие-то важные люди. Поговаривали — из самой столицы. Опер Варенцов отбыл с ними в Петрозаводск и вернулся домой только на вторые сутки. Те люди, которые знали его до этой истории, не могли понять случившейся с ним перемены. Несколько дней кряду, и в полном одиночестве, Варенцов пил горькую, хотя давно завязал с этим делом. А если кто пытался вытянуть его на разговор, того ожидала страшная многоэтажная ругань и угрозы «выпустить кишки», отправить туда, где «черти самосад жгут». В конце недели мать бывшей жены нашла Варенцова мертвым. По старой памяти добрая теща заглянула проведать страдальца. Дверь была открыта, в квартире полный кавардак, а сам Варенцов лежал на кухне возле батареи отопления. «Перепил и ударился головой о чугунный радиатор…» — так решили его коллеги и даже не стали заводить уголовного дела.

Но это была не единственная загадочная смерть.

Патологоанатом Василий Чиркин работал в «районке» и по роду своей деятельности сотрудничал с милицией. Именно он занимался вскрытием трупов, найденных в «москвиче». В тот же день, что и Варенцов, Чиркин был найден мертвым на рабочем месте. Врачи сошлись во мнении, что у него случился инсульт — такое иногда и с молодыми бывает.

Если кто-то и пытался сопоставить оба этих трагичных случая и связать их с тем самым загадочным автомобилем, неясно как попавшим на Чернушкин брод, где только тракторам дорога, то языком попусту молоть не стал. Именно так поступил Сергей Анисимов, лучший друг Чиркина. Уж он-то об этой истории знал больше, чем полагалось.

Анисимов с Чиркиным знакомы были несколько лет. В тот год им обоим исполнилось по тридцать девять каждому. Рано овдовевший Анисимов и хронический неудачник Чиркин считались друзьями близкими и особых тайн друг от друга не хранили. Например, Анисимов был единственным, кто знал о прошлом Чиркина больше, чем полагается просто знакомым: однажды друг Чиркин признался, что после мединститута несколько лет проработал кардиохирургом в одном крупном областном центре (город он не называл) — издавна была у него мечта спасать людей с тяжело больными сердцами. Отличным кардиохирургом считался Чиркин — специалистом, подающим особенные надежды, и даже метил в заведующие отделением. Но однажды случилось нечто чудовищное, больше походившее на рок судьбы. Две операции подряд закончились гибелью пациентов — сердце не удавалось запустить. Чиркин сделал перерыв. Но и следующий пациент был потерян во время операции. Василий клялся, что профессиональной ошибки с его стороны и членов его команды быть не могло, тут нечто другое, мистическое, словно три раза подряд под его скальпель легли пациенты, которым сам Бог отказывал в жизни. Но коллеги начали косо посматривать. Кто-то из завистников распространил слух, что Чиркин пьет, оттого, мол, и смерти эти. Давили с разных сторон конкуренты, давно метившие на обещанное ему место. А он и сам боялся вновь приступить к операциям. Переходить же в отделение экстренной хирургии, как советовали некоторые, Василий не собирался. Он и представить себя не мог врачевателем острых аппендицитов, панкреатитов и прочих желудочно-кишечных патологий. Опережая возможные пересуды, расследования и вероятные репрессии, Чиркин подал заявление об уходе, а вскоре и вовсе убрался в родной Карельск, где с горя предпочел заниматься трупами. Тем все равно, они не пожалуются. Только тогда он и начал пить, чтобы там ни говорили его прежние коллеги.

Несмотря на грубую, по меркам обывателя, профессию, прозектор Василий Чиркин был очень добрым и отзывчивым человеком. Даже к трупам он относился с редкостной почтительностью, считая себя единственным, кто еще может отдать последнюю дань усопшим не на словах, а на деле. Да и трупами он их никогда не называл — только «умершими».

В тот день, когда на Чернушкином броду нашли затонувший «москвич», Сергей Анисимов зашел к Васе Чиркину пригласить друга на день рождения дочери. Ксении исполнялось шесть лет.

Как и договаривались, Вася пришел к ним домой вечером следующего дня. Сильно поддатый. Но, поскольку он был лучшим другом отца именинницы, никто и словом не обмолвился. Когда после чествования Ксюши меж соседями и друзьями начались разговоры за душу, Чиркин попросил Сергея выйти с ним на улицу.

Слишком уж заговорщицкий тон был у пьяного друга, который явно хотел что-то рассказать, да, видно, не знал, с чего начать.

— Слушай, Серега. Я тут одну штуку обнаружил. Не знаю, поверишь ли…

Анисимов удивился неловко возникшей паузе, как будто друг его Чиркин сомневался, стоит ли продолжать. Что же такое может рассказать Вася? Что клад нашел, зашитый в одного из своих «пациентов»?..

Это предположение оказалось недалеко от истины.

— Ты слышал, на Чернушке машину нашли с утопленниками? — спросил Василий.

— Слышал, — ответил Сергей. — Жалко мужиков. И какого хрена они туда поперлись?

— Да, теперь уже не спросишь, — согласился Чиркин. — А я, знаешь ли, сегодня в обед вскрыл одного. — Он как-то тоскливо хмыкнул. — Не поверил, что утопли, даже если бродом ошиблись. Там же вода чуть выше пояса, сам знаешь. Чего им стоило из машины выбраться?..

— Это точно, — нетерпеливо кивнул Анисимов. Вася по давней привычке своей тянул с главным, и Сергею очень хотелось узнать, что же такое тот обнаружил. Даже не из любопытства, а сколько подозревая, что Чиркин не станет наводить интригу из пустяка.

— Так вот, я обнаружил нечто такое, что в голове не укладывается…

— Какое, ну? Не тяни.

— А такое… — Василий раздраженно повысил голос. — Ты что-нибудь в кардиохирургии понимаешь? Хотя бы маленечко?

— Не… не понимаю. Но если хочешь, валяй, объясняй.

Чиркин махнул рукой:

— A-а, все равно… Кому-то ведь надо рассказать. Сначала хотел с коллегами из области посоветоваться, да передумал…

— Да ты объяснишь, наконец, чего ты такой дерганый? — потребовал Сергей. — Что ты нашел?

— Я таких операций не видел и не слышал, чтобы так умели делать! — выкрикнул Вася.

— О чем ты?

Чиркин всхлипнул:

— Серега, ты друг мне самый лучший. Может быть, подскажешь, как мне поступить? — Он вдруг захныкал, в голосе его проявились знакомые нотки закоренелого страдальца.

Сергей встряхнул друга за плечи, и тот начал говорить. Путано, несвязно, сквозь пьяные слезы:

— Послушай, Сережа, я знаю, как делают подобные операции. Допустим, когда у человека… Ну, от инфекции разрушается клапан в сердце. Чтобы восстановить функциональность, его можно заменить протезом. Для этого нужно вскрыть грудину, остановить сердце, рассечь аорту и, к примеру, вшить… — Чиркин немного отстранился и выкатил глаза: — Но тут ничего подобного! Ни единого рубчика, ни на груди, ни в сердце, ни одного следа, а клапан меж тем — искусственный. Механический!.. Знаешь, его как будто вырастили там, внутри! Он словно родной. Представляешь?!.. А сам клапан… Он идеален! Я ничего подобного себе представить не мог…

Потребовав более доходчивых объяснений, Сергей, который и сам был нетрезв, постепенно начал понимать, о чем говорит Чиркин.

У одного из мужчин он обнаружил в сердце механические клапана. Не примитивные шариковые, и даже не современные створчатые, что только начали производить на Западе. А гораздо более совершенные, полностью воспроизводящие естественную форму клапана, сделанные из непонятного серебристого материала, по цвету похожего на металл, но достаточно гибкого, как и положено створкам естественных клапанов. Эти клапаны составляли единое целое со стенками аорты, будто плавно истекали из нее, не было ни единого намека на строго очерченные границы, как это должно быть у любого механического протеза. Получается так, словно у человека тяжело болело сердце, отчего изъело створки родных клапанов, и кто-то неизвестный провел операцию, которая не снилась современным хирургам. Без разрезов и швов. Но Чиркин разгадал еще одно уникальное свойство материала. Рассказывая об этом, он даже прочел Анисимову небольшую лекцию. Обычно при установке клапанного протеза больной вынужден всю жизнь принимать антикоагулянты, лекарства, разжижающие кровь, поскольку без них обречен умереть от тромбоза. А все оттого, что организм воспринимает механический имплант за чужеродное тело и начинает усиленно вырабатывать тромбоциты. Но клапаны того мужчины были идеально чисты: ни единого намека на указанный побочный эффект, да и в крови никаких признаков того, что погибший принимал антикоагулянты.

Все эти факты и потрясли Чиркина, едва не доведя до шока.

— Понимаешь, Сережа, я же не дилетант, знаю современные разработки, читал переводную литературу, западную, но даже там ничего подобного не могли создать. Не могли! У него и разреза-то на грудине нет. Это вообще в голове не укладывается! Только шрамчик небольшой между ребрами, да и то не с той стороны, от какого-нибудь ранения наверно…

— А если они сумели? — спросил Анисимов.

— Кто? — недоуменно уставился на него Василий.

— Американцы…

— Может, ты еще скажешь, что тот мужик — американский шпион? — язвительно спросил Василий. — Я тебе говорю, что не могут, а ты свое гнешь!

— Ну а кто же это тогда сделал?

— Я бы и сам хотел знать… — вздохнул Чиркин.

И они ушли в дом допивать остатки спиртного.

Через неделю Васю нашли мертвым в собственной прозекторской. Сергей узнал об этом вечером того же дня, когда это случилось. А перед сном, часов около десяти, в квартире Анисимовых раздался звонок. Маленькая Ксюша побежала в коридор и по детской неосторожности сразу отворила дверь. И, хотя Анисимов приучал ребенка к строгому порядку (сперва позвать отца), он не испугался, услышав, как лопочет с кем-то дочь. Мало ли кто мог заглянуть — хотя бы соседка. В ту минуту он еще ни о чем не подозревал, никаких гипотез не строил. И лишь когда увидел в дверях незнакомого мужчину, сердце екнуло.

Мужик был в возрасте, крепкий в плечах, высокий, осанистый, видный из себя. Цивильный костюм, явно заграничный, рубашка, галстук, лакированные туфли. Впечатление официальности слегка портили небритые щеки, а еще по лицу было заметно, что незнакомец устал. Только всеми силами пытается это скрыть.

— Сергей Иванович? — обратился к нему незнакомец. — Учитель физики в девятой школе?

Анисимов кивнул и потянулся к дочери, схватил за маечку, чтобы оттащить к себе. Ксюша сопротивлялась — мужчина ей определенно понравился. А тот подмигнул ребенку, полез во внутренний карман и вытащил новомодную шариковую ручку с корпусом из прозрачной пластмассы и голубеньким стержнем внутри.

— Не возражаете? — спросил он Сергея, собираясь вручить ребенку подарок.

Сергей не возражал. Он только хотел знать, кто перед ним, и зачем пожаловал.

— Японская, очень тонко пишет, не мажет. В школу пойдешь, пригодится, — сказал незнакомец, протягивая ручку Ксюше.

Наконец гость выпрямился и произнес:

— Моя фамилия Иванов.

«Мог бы и Петровым назваться», — подумал Сергей. Хотя пускай будет Иванов. Какая разница.

— Не могли бы мы поговорить? У меня есть к вам несколько вопросов.

О том, как ведут себя сотрудники госбезопасности, Анисимов знал только из кино. В том, что это представитель всесильной конторы, теперь он даже и не сомневался. Пока его впечатления ничуть не расходились с шаблонными представлениями. Да и от знакомых (а те от своих знакомых) он слышал, что люди «оттуда» ведут себя очень уверенно и корректно. Поначалу, правда. Но, так как никаких темных дел за Анисимовым не водилось, да и времена теперь другие, он позволил себе расслабиться и пригласил Иванова пройти в кухню, а сам достал альбом для рисования, чтобы Ксюше было чем заняться. Девочка расположилась на диване и увлеченно принялась выводить новой ручкой по бумаге.

Пройдя в кухню, Сергей вспомнил, что мужчина не представил никаких документов. Преодолев смущение, он все же напомнил Иванову об этом упущении, на что гость ответил:

— В данной ситуации, Сергей Иванович, я представляю службу, которая, к сожалению, не выдает документов специального образца.

«Выходит, не гэбист?» — еще больше забеспокоился Сергей. Ему вдруг показалось, что лицо гостя знакомо. Карельск — город небольшой. Вполне могли где-то пересечься. Вот только где? Может быть, родитель какого-нибудь ученика?

Но гость не спешил развеять его сомнения и перешел к своим вопросам:

— Сергей Иванович, когда вы в последний раз видели Василия Чиркина?

— Васька умер, — почему-то именно так ответил Сергей. Словно ему неприятно было, что могли существовать причины, по которым кто-то чужой интересуется его погибшим другом.

— Вы уж меня простите, но… Сергей Иванович, вы не считаете, что кому-то могла быть выгодна его смерть?

Сергей вздрогнул.

«Выгодна смерть»… Обычно так говорят, когда считают, что произошло убийство.

— Вы полагаете, Василий умер не своей смертью? — осторожно спросил он.

— Разве я полагаю?! — несколько даже удивился собеседник. — Я в этом уверен.

— Уверены… — Анисимов не знал, что добавить к сказанному. И еще он понял — если сболтнет что-то лишнее, то впоследствии может серьезно пожалеть об этом.

— Уверен-уверен, Сергей Иванович, — повторил Иванов.

— Может быть, вы все-таки признаетесь, какую организацию представляете? — потребовал Анисимов. Его злило и то, как к нему обращался Иванов. «Сергей Иванович!» — так его звала в школе классная учителка, когда, помимо свежей двойки в дневнике, ей хотелось покрепче досадить ученику за не выученный урок. И отец, перед тем как дать ремня, тоже приговаривал: «Не повезло тебе, Сергей Иванович!» Так с той поры и ненавидел Анисимов, когда его называли по имени-отчеству, даже коллеги по работе. Быть может, потом, когда стукнет за сорок и того потребует возраст, он начнет относиться к этому проще. Но не сейчас…

— Я хочу знать, кто вы и откуда. В противном случае ничего говорить не стану.

— Ладно! — Иванов поднял руки. — Собственно, не за тем я сюда пришел. Глупо было устраивать этот спектакль… Хотите, я сам расскажу, о чем вы говорили с Василием Чиркиным несколько дней назад?

Сергей почувствовал, как по спине прокатилась дрожь.

— Валяйте, — он хотел придать голосу уверенность, что вряд ли удалось.

— Ваш друг обнаружил кое-что, что знать ему было не положено. Это была ошибка. Серьезный прокол с их стороны…

— С их стороны?! — непонимающе переспросил Сергей, но его удивление осталось без внимания.

Иванов продолжал:

— …Из-за этой ошибки поплатились жизнью два посторонних человека. Один из них был вашим другом. Другой — следователь, ведший дело о людях в утонувшей машине. Я, собственно, пришел с той целью, чтобы ничего страшного больше не случилось. Чтобы и вы не пострадали. Ваша маленькая семья. Весьма влиятельные силы очень заинтересованы в том, чтобы та информация, которую поведал вам друг, не стала достоянием даже ограниченного числа лиц. Понимаете, Сергей Иванович? Нетрудно установить круг тесного общения вашего товарища…

— А следователь Варенцов, — поинтересовался вдруг Сергей, — он тоже наткнулся на что-то странное?

И тут же понял, что своим любопытством фактически выдал себя. До этой минуты еще можно было отпираться, утверждать, что Василий ему никаких особых секретов не открывал, но теперь поздно. Однако по взгляду Иванова понятно было, что, если он считает, что был между Чиркиным и Анисимовым некий разговор, значит, так оно и есть. И явился неспроста — явно с каким-то предложением.

— Варенцов кое-что обнаружил в машине, — подтвердил его догадку Иванов. — Что, опять-таки, с точки зрения неких сил, он не должен был узнать.

Сергею не нравился этот разговор. А главное — ощущение опасности, которое усиливалось с каждым произнесенным словом. То, что он узнал от Василия, казалось таким ничтожным, таким несерьезным, чтобы из-за этого могли гибнуть люди.

— Все это кажется незначительным только на первый взгляд, — словно догадываясь о его мыслях, ответил Иванов. — Я хочу, чтобы вы воспользовались моим советом покинуть город, хотя бы на год. У вас, кажется, есть тетушка в Иркутске?

Сергей обомлел. О существовании тетки не знал никто из его знакомых. Но этот-то как проведал? И про «маленькую семью» — про вдовство — знает. Все знает! Досконально изучал, справки навел…

— Поезжайте к ней, — голос Иванова вернул его к действительности. — А я постараюсь запутать следы. Никто вас преследовать не будет. Завтра же поезжайте.

И была в голосе Иванова какая-то особенная настойчивость, будто он и в самом деле заботился об Анисимовых чисто из альтруизма. Но Сергей был не того характера, чтобы вот так соглашаться абы на что.

— Никуда я не поеду! — решительно произнес он. — Кто вы такой, чтобы мне указывать?

— Я понимаю ваше беспокойство. Но, поверьте, с того дня, как вы узнали то, о чем расссказал вам Чиркин, ваша жизнь изменилась. И уже ничего нельзя поделать. Единственное — поверить, что я друг. Я хочу, чтобы вы воспринимали меня именно так. Пообещайте, что сделаете, как я прошу.

— Ничего я не обещаю, — сухо ответил Сергей и замолчал, увидев на пороге кухни дочь, которой надоело рисовать в одиночестве.

Иванов (Петров? Сидоров?) улыбнулся подбежавшей к отцу Ксюше, которая держала под мышкой альбом.

— Ну-ка, что у тебя тут?

Она протянула альбом Иванову. Молчаливо поджав губы, Сергей тоже с интересом рассмотрел рисунок: небольшой дом с надписью «Школа», из окна выглядывает человеческая фигурка, над которой начертано «Папа», а внизу к школе с цветами шагает девочка, и с перевернутой буквой «ю» подписано: «Ксюша».

Девочка схватила его за руку и вместе с ним уставилась на гостя, изучая, быть может, еще пристальнее, чем отец.

Иванов отдал альбом Сергею.

— Не жалейте, Сергей Иванович, что вы не знаете, во что ввязались. Разумеется, не по своей воле ввязались. Так что лучше поезжайте, — он полез во внутренний карман и достал конверт. — Здесь деньги и билеты до Иркутска.

Иванов передал конверт Сергею и непритворно вздохнул:

— Да, втянул вас в историю Чиркин… Но, увы, с того, кто покинул нас, взятки гладки… Прощай, Ксюша! — Иванов протянул руку девочке и пожал ее маленькую доверительно протянутую в ответ ладошку. А Сергей испытал к нему благодарность, хотя бы за то, что гость ни разу не упомянул при дочери о гибели дяди Васи («Тот, кто покинул нас» звучит гораздо лучше «покойника»), как будто догадывался, что Ксюше, недавно потерявшей мать (и это он знал наверняка!), неосторожное упоминание о смерти доставит боль.

— Скажите… Не знаю, как вас по настоящему звать, — сказал Анисимов, выйдя проводить Иванова. — У меня стойкое ощущение, что, даже если я уеду, вы не оставите меня в покое.

— Как знать, Сергей Иванович. Как знать…

Впоследствии Анисимов часто вспоминал эти слова и тот момент, когда, стоя на лестничной площадке и вслушиваясь в удаляющиеся шаги, открыл конверт и увидел толстую пачку сторублевок. Огромная сумма — такой он сроду в руках не держал. Сергей стоял и раздумывал: порвать билеты и деньги в мелкие клочки, отчетливо осознавая, что Иванов от него все-равно не отстанет, или последовать совету незваного гостя? Единственный человек, за которого он переживал, была Ксюша, но какая-то уверенность насчет их будущего коренилась в душе: прорвемся! И было еще чувство уверенности, что этот «некто Иванов» не стал бы ничего предлагать, если бы был опасен…

Действительно, кто мог тогда знать, что спустя полгода Сергей Анисимов станет работать в той самой таинственной службе, которую представлял Иванов и которая носила весьма банальное на слух название — «Консультация».

Глава 1

Министерство обороны СССР.

Из сообщений по отделу внешней безопасности спецпроекта «Отражение».

Сентябрь 1977 г. Совершенно секретно

«Вчера, 20 сентября, на полигоне 2-Б (Карельск), где находится основная научная база спецпроекта „Отражение“, произошло чрезвычайное происшествие. Из всех подробностей пока доподлинно установлено, что после захода солнца над полигоном произошла яркая вспышка, в результате которой на несколько часов был выведен из строя весь персонал военной части и полигона. Сигнал бедствия получен с полигона только сегодня утром, 21 сентября, сразу после того, как первые сотрудники полигона начали приходить в себя…

…В настоящий момент расследование ЧП на полигоне 2-Б ведется специалистами оперативной группы КГБ при СМ СССР. Допросом персонала полигона 2-Б занимается сотрудник районного отдела г. Карельска, проходящий по внутренним шифрам комитета, как агент „Аякс“… В связи с особой важностью расследования инцидента, а также по требованию руководства спецпроекта „Отражение“, все лица, причастные к расследованию, в настоящий момент находятся под усиленным наблюдением. Личное дело агента „Аякса“ прилагается…»

21 сентября 1977 г.

Учетно-архивный отдел КГБ СССР

Дело № 75-09-2345-14 (2-Б).

Совершенно секретно

Из записи допроса инженера отдела испытаний полигона 2-Б

капитана Литвинова Г. С. 21 сентября 1977 г.

«…— Назовите точное время вспышки.

— С точностью до минут сказать не могу. Приблизительно в 21:40 по местному времени. До этого объект находился к югу от нашего полигона, но он очень быстро приблизился и оказался прямо над нами.

— Как выглядел объект?

— Пульсирующая звезда или огромная светящаяся медуза. Ничего другого на ум не приходит.

— Почему вы считаете, что объект имел целью именно уничтожение полигона?

— До вас меня уже несколько раз допрашивали. Значит ли это, что вы мне верите? Верите, что это был неопознанный летающий объект? Говорят, его еще видели над Петрозаводском!

— Я задал вопрос.

— Понимаю. Мы занимаемся… Вернее, раньше полигон работал над космическими технологиями и, в частности, над новыми видами топлива. А объект приближался предположительно со стороны финской границы. Вы же знаете, какие у нас напряженные отношения с Западом.

— Появление объекта сопровождалось какими-то необычными эффектами?

— Стыдно об этом говорить, но, если не считать вышедшей из строя радиосвязи, мы все испытали необъяснимый страх. Совершенную безысходность…»

Предоставил: агент «Аякс»

Из записи допроса сотрудника автохимлаборатории полигона 2-Б

Савицкого Е. К. 21 сентября 1977 г.

«…— Где вы находились в момент случившегося?

— Брали пробы грунта с учетом розы ветров. Сами понимаете, чтобы всякие там шпионы не определили, чем на нашем предприятии занимаются, приходится тщательно контролировать выбросы. Мы остановились где-то в пятидесяти километрах от полигона. Работы много, заночевали. Сучье место.

— Прошу избегать грубых выражений. Наш разговор записывается.

— Извините, не сдержался. Кто бы знал, что так долго обратно топать придется. Машина-то не завелась!

— Вы лично видели вспышку над полигоном?

— Нет, но я и мои товарищи хорошо видели тот объект, о котором вы спрашиваете.

— Расскажите о нем подробнее.

— Я даже не знаю, как его… Похоже на клубок, у которого порвались нитки и распустились вокруг, как щупальца у медузы… Вот-вот. На медузу похоже. Только щупальца со всех сторон! А потом от этой „медузы“ отделился маленький шар. Тоже на нее похожий. И они вместе полетели к полигону.

— Очевидцы на полигоне утверждают, что объект был один.

— А на… мне врать?.. Простите. Я не вру. Других спросите, кто со мной был.

— Обратно объект возвращался по той же траектории?

— Да. Пролетел над нами через несколько минут. Только один. Тот, что большой.

— Какие необычные явления вы заметили в ту ночь?

— Необычные? Если я вам скажу, вы надо мной смеяться не будете? Нет? Впрочем, вы и так спрашиваете о вещах, от которых умом тронуться можно. Ха-ха… Простите… Мы для керогаза солярку использовали. Аккурат днем немного слили. Но, после того как эта „медуза“ над нами пролетела, солярка больше не горела. И „КамАЗ“, бляха, не завелся! Мы к полигону на своих двоих топали! Через весь лес!

— Эта солярка все еще в машине?

— Да. Так в лесу и стоит машина. Кому она на хер нужна!.. А че, то топливо, которое на полигоне испытывали, тоже больше не горит?

— Это не в моей компетенции. И вообще, советую не задавать лишних вопросов, если хотите жить спокойно.

— Понимаю, понимаю. Я могила. Это все америкосы паскудные!..»

Предоставил: агент «Аякс»

17 сентября 1979 г. Понедельник

Поздним вечером Егор Фалеев, начальник турбинного цеха местной теплоэлектростанции, возвращался домой со смены. Он трясся в служебном автобусе и мечтал о том, чтобы оказаться дома прежде, чем начнется дождь. Водитель «дежурки» высадил Егора на перекрестке, и через соседние дворы Фалеев направился вглубь квартала к новостройкам, в одной из которых жил с семьей.

Ветер заметно повлажнел, но дождя еще не было. Мысли уставшего до раздражения Фалеева сосредоточились только на одном — поскорее завалиться спать. Ну, может быть, жевануть чего-нибудь на скорую руку… Это, конечно, хорошо бы, если в доме есть чего пожрать, разумеется. Вечно с дежурства припрешься голодный как зверь, и даже хлеба нет… Чем только жена занимается, дети тоже пошли ленивые, оба в мать, дармоеды… Пашешь-пашешь нещадно на них всех, и никакой о тебе заботы!..

На подходе к дому Фалееву пришлось оторваться от гневных дум. Он увидел свет в окнах своей квартиры — домочадцы не спали. В такое позднее время — уж полночь скоро — что там могло случиться?

Перепрыгивая через ступени, позабыв о лифте, запыхавшийся и вспотевший от усталости, волнения, и злой на темноту в подъезде (новый-то дом!), вскоре Фалеев очутился на площадке предпоследнего, восьмого, этажа. Дверь открыли едва он позвонил.

— Граф заболел, — объявила жена с порога.

Ее осунувшийся бледный вид нисколько не вызвал сочувствия. И без того растравленный, Егор набросился на супругу, заворчал:

— Опять небось куриных костей надавали?! Я давно говорил!..

Не раздеваясь, он заскочил в гостиную, где беспомощно распластался на полу красавец-сеттер по кличке Граф. Егор Фалеев буквально холил и лелеял пса, с которым часто выбирался на охоту, а то и просто в лес, лишь бы подальше от дома, когда чересчур все доставало.

Тринадцатилетние сыновья-близнецы тоже не спали, нахохлившись, сидели на диване против собаки, оба по-турецки скрестив ноги, встретили отца растерянными взглядами. Всегда великолепный, сегодня Граф выглядел неважно — живот распух, глаза полуоткрыты, язык вывалился из пасти, блеклая шерсть. Еще заслышав хозяина, пес поднял голову, а теперь, увидев его, слабо застучал рыжим хвостом по полу, намеревался встать. Но Егор склонился над ним и настойчивыми поглаживающими движениями заставил лечь снова.

— Ветеринару звонила?!

— Господи, да где я тебе в полночь ветеринара найду? — в ответ наехала супруга.

— А… — отмахнулся Фалеев. Сил не было спорить.

В препираниях долго выясняли причины такого состояния собаки. Неожиданно, прервав семейную ругань, Граф с трудом поднялся на дрожащих ногах. Все дружно уставились на него.

Внутри собаки что-то забулькало, в распухшем животе словно заработал компрессор. Дернувшись несколько раз и склонив голову к полу, пес изрыгнул неприятного цвета пенистую жижицу, в которой все увидели изжеванную конфетную обертку.

— Господи! — всплеснула руками супруга. — Так это же он все конфеты пожрал!

— Ах ты мой ходячий самогонный аппара-а-а-т… — нежно пропел Егор, поглаживая булькающий живот пса.

Сразу же найдена была изодранная собачьими зубами сумка, припрятанная под шкафом, — с основательно поеденными запасами конфет, ставших причиной несладких мучений Графа. Пришлось Фалееву сделать псу промывание желудка, а после и клизму поставить. Первая процедура заметно оживила Графа, а чтобы вторая не закончилась другим кошмаром, жена велела Егору вывести пса на улицу.

Фалеев не стал спорить. Быстро напялил на собаку ошейник, схватил поводок и потянул Графа в подъезд, да тот и сам помчался, как реактивный, понимая, что к чему.

Осыпая проклятиями тех, кто тырит лампочки на площадках, Фалеев придерживал собаку, чтобы не упасть в темноте. С другой стороны, если не поспешить, и Граф нашкодит, придется чистить пол во мраке. А многие квартиры на нижних площадках уже были заселены, причем людьми знакомыми, некоторые из которых приходились Фалееву коллегами, а то и начальством. Нехорошо будет.

Однако успели выскочить без приключений. Вдоль дома Граф норовил присесть, но Егор хватал его за загривок и тянул дальше. Успели добежать до пустыря с густыми зарослями полыни.

— Ну что ж ты, брат, напугал меня? — обратился Егор к собаке. Еле видная в темноте морда торчала из травы, и трудно было сказать — виноватая или просто так казалось?

Чертовски хотелось спать, но Фалеев решил выгулять опроставшегося пса еще минут пятнадцать, для пущей уверенности, чтобы спокойно провести остаток ночи. Он углубился в пустырь, за которым возвышалась недавно начатая стройка — к ней вела петляющая колея, прорезанная в густой траве грузовиками. Егор отпустил собаку с поводка.

— Далеко не убегай, не видно ни хрена! — крикнул он, заметив, что пес направился к стройке. — Да стой же ты!..

Ругаясь, он медленно последовал за непослушным питомцем по дороге, затем вдоль забора, несколько раз едва не растянулся, спотыкаясь о разный строительный хлам. Неожиданно увидел Графа. Стоявший в неподвижности пес был плохо заметен в темноте. Если бы не тихое, наводящее жуть поскуливание, Фалеев не сразу разглядел бы его силуэт.

— Что там? — Он подошел ближе и взял пса за ошейник. От его прикосновения Граф вздрогнул. У Фалеева мурашками захолодило спину.

Он видел перед собой открытые ворота запасного въезда на стройку. С противоположной стороны здания висел прожектор, но та часть площадки, что находилась перед Фалеевым, была погружена в черноту. Висевший на стреле башенного крана сигнальный фонарь был слишком слаб, и свет его не достигал того места, где стоял Егор. Угадывались только очертания дома, возведенного до третьего этажа. Да контуры кирпичных штабелей, бетонных плит и куч песка, гравия. Как Егор ни напрягал зрение, как ни вглядывался, тень перед самим зданием представлялась сплошным черным пятном. Только слабый шорох долетал — будто кто-то ходил по территории. Возможно, сторож, но не факт — могли быть и жулики, таскающие по ночам стройматериалы.

— Пойдем-ка отсюда, — тихо произнес Фалеев и потянул Графа за собой. — Дома уж, наверно, потеряли.

Он шагнул влево, откуда пришли, и ступил на что-то твердое. В то же мгновение кривой пруток арматуры вздыбился из травы, ударил Графа по ляжке, одновременно резанул Фалеева по ладони. Пес испуганно заскулил, дернулся, и Егор выпустил поводок из ушибленной руки. Судя по тому, как засаднило кожу, ему крепко досталось. Фалеев облизнул тыльную сторону ладони и ощутил вкус крови.

— Куда?! Стой! Вот падла! Черт бы тебя подрал! — заругался он, заметив, что Граф, вместо того чтобы вчистить домой, во весь опор помчался на стройку. — Граф! — крикнул он снова и прошел в ворота.

Он позвал еще раз, другой, но ни звука в ответ. Тогда Егор направился к темному прямоугольнику здания. Под ногами предательски шуршал гравий, поэтому Фалеев двигался с перерывами, иногда останавливался и прислушивался. От забора до строящегося дома — метров двадцать. За то время, пока он, выбирая в густой тени каждый шаг, преодолел эту дистанцию, собака могла запросто обогнуть стройку и выскочить с другой стороны или даже забежать в любое из окон полуподвала. Попробуй теперь найди.

Снова послышался невнятный шорох.

— Граф… Граф… — на всякий случай негромко позвал Фалеев.

Внезапно он услышал стук внутри строящегося здания — как раз напротив того места, где стоял. И следом совершенно отчетливо донесся визг и скулеж. Но сразу все стихло.

— Граф!.. — хрипло крикнул Егор. Он перелез через гравийную кучу и заскочил в проем ближайшего окна.

Как располагались клетушки перегородок в цоколе, Фалеев не имел и малейшего представления. Он тыкнулся несколько раз в пустые, резонирующие звуками его шагов комнаты; кое-как, почти вслепую, отыскал выход в подъезд и по лестнице, скользкой от рассыпанного песка и цемента, вбежал на следующий этаж. Снова прислушался. Нет, кажется, на втором этаже. Еще несколько секунд, и он оказался на нужной площадке, где снова услышал жалобный визг пса, который внезапно оборвался.

Впервые в жизни Фалеев испытал по-настоящему животный страх, который требовал от него скорее убраться. Он уже не был уверен, что собака жива. Но кто мог покуситься на жизнь Графа?

Крадучись, он вошел в ту квартиру, из которой донесся визг. Дощатого пола здесь еще не было, только голый бетон, и потому Егор мог двигаться тихо. Сквозь окно дальней комнаты, выходившей на фасадную сторону, в коридор проникал свет прожектора, отраженный от стены соседней блок-секции. И в контрасте с этим светом, в остальных комнатах чернота еще больше сгущалась.

Из дальней комнаты опять послышался шум и звуки, похожие на скулеж.

«Так ты жив, малыш! — обрадовался Егор. — Только почему ты не бежишь ко мне? Ведь я здесь!.. Что тебе мешает?»

Он хотел позвать собаку, но страх, казалось, стал еще гуще, заставил Егора прикусить губы. Он начал продвигаться вперед мелкими шажками. И чем ближе подходил к комнате, тем страшнее ему становилось. Рука его случайно нащупала кирпичи, сложенные в аккуратную стопку. Взял один. В какой-то момент Фалеев решил, что было бы правильнее сейчас уже не таиться, а ворваться в комнату с криком, используя преимущество неожиданности. Так он и поступил. Держа кирпич наизготовку, впрыгнул внутрь и заорал. Но, впрочем, тут же заткнулся.

Из-за широкого балконного проема в этой комнате было достаточно светло, чтобы Фалеев совершенно отчетливо увидел фигуру человека, стоявшего посреди, спиной к нему. Человек пошатывался, ноги его были необычно широко расставлены, как будто он боялся упасть. А еще здесь был Граф. Испуганно зажавшийся комочком в угол, пес завыл, увидев хозяина.

Фалеев снова закричал:

— Эй, ты! А ну отойди от собаки!

Но незнакомец, казалось, не слышал ни этого крика, ни предыдущего.

— Ко мне! — скомандовал Фалеев, и умница Граф, невзирая на страх, повиновался приказу и с воем пронесся мимо ног незнакомца. Но не к хозяину — только мазнул хвостом ладонь Егора и помчался дальше — в коридор.

— Ничего, сынок, все в порядке! — дрожащим голосом Фалеев подбодрил скорее себя, слыша, как разносится по стенам удаляющийся цокот собачьих когтей.

У Фалеева перехватило дыхание, когда чужак начал медленно разворачиваться к нему.

Егору известны были истории о том, как в военные и послевоенные годы люди ели собак, спасаясь от голодной смерти. И, даже служа в армии, он знал солдат, которые не гнушались поправлять здоровье за счет четвероногих друзей — такое частенько случалось на дальних кордонах, где не было строгого начальства. Это было скорее как хулиганство, способ чем-то выделиться среди прочих. Ели не только собак — кошек, ворон, голубей. Знал Фалеев и о том, что бичи, эти отбросы общества, до сих пор так и не исчезнувшие, как пережиток, тоже увлекаются ловлей городской «дичи» вроде птиц и домашних животных. И собак — наверняка.

Все это пролетело в сознании его за тот короткий промежуток времени, пока незнакомец оборачивался. Егор заметил, что изувер, только что покушавшийся на его пса, наклонился вперед, как будто к чему-то принюхивался. Было тихо, и слышно, как свистит воздух в ноздрях незнакомца.

— Только подойди! Сразу по вывеске получишь!..

Фалеев тщился разглядеть его лицо, но против света, пусть и слабого, ничего не разобрать. Сам не зная для чего, кровоточащей ладонью, в которой сжимал кирпич, он описал круг в воздухе, и незнакомец почти в точности повторил его движение головой. Теперь несложно было понять, что же так заинтересовало его. Этот тип принюхивается к крови!

— Не подходи, сука!.. — дрожащим голосом произнес Егор. — Убью!..

Когда незнакомец двинулся, наконец, к нему, Фалеев сделал замах кирпичом, но тип оказался проворнее — на удивление прытко отскочил в сторону, и теперь они оба поменялись местами. Егор оказался у окна, ублюдок — у входа. Но убегать незнакомец был не намерен. Он отрезал Егору путь к отступлению и теперь стоял к нему лицом.

Сейчас, когда за спиной находилось окно, в скупом свете Егор мог разглядеть выродка. Лицо мертвенно-бледное, бессмысленный, несмотря на явные логичные действия, взгляд. Рот искорежен, нижняя губа отвисла, и видны оскаленные зубы на черных деснах. И дыхание — как из выгребной ямы. Он будто сошел с экрана ужасного фильма, который Фалеев видел единственный раз, будучи приглашенным на дачу своего директора; какими-то неведомыми путями тот приобрел в столице дорогущий заграничный видеомагнитофон и хвастал покупкой только особо доверенным людям. После того сеанса про живых мертвецов Фалеев несколько дней не мог спать, так его впечатлил кошмар с экрана.

И вот теперь он глядел на самого настоящего живого урода, изучал, не отрывая глаз, пытаясь угадать, каким будет следующее движение незнакомца. И снова тот кинулся вперед так же проворно, как в первый раз. Сумел схватить Егора за плечи, с хрипом потянулся к нему своим вонючим ртом. Фалеев ударил его кирпичом в висок, но скользя. Замахнувшись снова, отступил и запнулся о широко расставленные ноги чужака. Оба упали. Оказавшись сверху и видя перед собой искореженный рот, из которого тянуло зловонием, Егор закричал и стал бить в это лицо, в этот рот, в эти глаза, черные и огромные, как пуговицы от какого-нибудь тулупа. Даже когда противник обмяк и перестал шевелиться, Фалеев колотил и колотил кирпичом.

Все было кончено. И теперь ужас от содеянного заставил Фалеева вскочить на ноги и бросить кирпич. Тот громко бухнулся об пол. В наступившей тишине Фалеев отчетливо услышал, как ходнем ходит в груди сердце, пытаясь вырваться наружу. Распластавшийся на полу незнакомец больше не был для него злодеем. Произошло какое-то чудовищное недоразумение, затмение рассудка.

«Я не хотел убивать! — завопило все естество Егора. — Я защищался! Так получилось!..»

Ворвавшийся в комнату свежий ветер заставил Егора опомниться.

Он выбежал в коридор и даже не заметил, как вскоре очутился на улице. Ударился о бочку, вымазанную в жидком битуме. Машинально вытерся об одежду, не соображая, что делает. Вспомнил о собаке. Надо найти Графа! Громким шепотом Фалеев окликнул пса несколько раз и чуть не завопил от радости, когда темная четвероногая тень бросилась к нему.

— Ничего, ничего, Граф. Все будет хорошо! — часто дышал он, торопясь уйти, прежде чем нагрянут сторожа.

Разные мысли вертелись в голове Фалеева, но была среди них одна достаточно здравая, подкрепленная собственным опытом охотника, — милиция будет искать преступника с помощью ищейки. Куда ни пойди, следы ведут от дома. Этого достаточно, чтобы его быстро нашли по следу.

«А вот хрен вам! Думаете, я так просто сдамся? — мысленно пригрозил Фалеев своим неизвестным преследователям: Еще поищете!..»

Он вернулся и отыскал ту бочку с битумом. От души вымазал в нем ботинки, хорошенько наследил, с опаской прислушиваясь к звукам вокруг. (Нет сторожей — и слава богу!) Выбравшись на пустырь, он направился в противоположную от дома сторону — к реке, протекавшей в десяти минутах ходьбы отсюда. Там он взял Графа на руки и зашел в холодную реку, побрел вдоль берега. Быстро текущая вода шумно плескалась под ногами. Фалееву казалось, будто она возмущенно спрашивает — зачем человек пришел сюда в такое неподходящее время?..

Домой Фалеев вернулся незадолго до рассвета. Глядя в красные от слез глаза супруги, открывшей дверь, он устало и зло прошептал:

— Жена, ты меня не видела, не слышала. Ты и дети спали ночью, поняла?!

Уже и не зная, что думать о его долгом отсутствии, супруга окинула мужа взглядом: грязная и мокрая одежда, кровь на руках, испачканное, в чем-то вымазанное лицо, отчего-то босые ноги, в глазах плещется страх. Граф жался к ее ногам и поскуливал, будто о чем-то желая сказать.

— Что с вами случилось?!

— Это все ты! — зашипел на нее Фалеев, чтобы не разбудить криком сыновей: — Твоя куркульская сущность! Все припрятать, запастись, да побольше! Пропади ты пропадом со своими конфетами!..

В другой раз он бы еще и кулаком пристукнул, но сейчас только прогнал жену, а сам юркнул на кухню, где на минуту засел у окна, не включая свет. Отсюда, с высоты, на фоне подсвеченного городскими огнями пасмурного неба виден был кран и стройка. Потом Егор словно очнулся — надо спешить! — собрал вещи и велел жене, чтобы всем говорила, мол, супруг ее Егор Фалеев разругался с домочадцами, плюнул на все и уехал на охоту.

Спускаясь с Графом по лестнице, он молил удачу о том, чтобы среди вселившихся в подъезд соседей не нашлось страдающих бессонницей.

Когда он вышел на улицу, редкие капли захолодили лоб и щеки.

Удача была на его стороне! Только бы начался дождь! Пусть он льет хоть целую вечность. Пусть смоет к черту все и всех…

И через полчаса с неба действительно хлынуло, будто летом во время хорошей грозы…

Глава 2

МО СССР. Из сообщений по отделу внешней безопасности спецпроекта «Отражение»

(входящие). Сентябрь 1977 г. Совершенно секретно.

«…нет оснований отрицать связь между появлением в небе над Петрозаводском неопознанного летающего объекта и вспышкой на испытательном полигоне в Карельске, где в результате разрушительного воздействия силы неизвестного происхождения уничтожены все испытательные стенды и лабораторные установки, предназначенные для производства ракетного топлива новейшего поколения по плану спецпроекта „Отражение“. Все это может выглядеть как предупреждающий удар со стороны тех сил, ради противодействия которым и был запущен спецпроект.

Установлены также следующие последствия ЧП:

— Полностью пришли в негодность запасы топлива, находившиеся в отдельных хранилищах, в т. ч. на значительном удалении от места вспышки. Топливо потеряло свои физико-химические свойства. Точно так же пришли в негодность все иные виды топлива, химических горючих и взрывчатых веществ, находившихся на территории полигона и в радиусе 50–70 км от него, в т. ч. бензин и дизтопливо, использовавшиеся для техники, принадлежащей полигону и соседней в/ч, а также боеприпасы оружейных складов.

— Пришли в негодность аккумуляторные батареи машин и радиостанций.

— В радиолокационных системах разрушены сверхвысокочастотные излучатели. Восстановлению не подлежат.

Специалисты утверждают о невозможности продолжения производственного цикла на полигоне в ближайшие месяцы, а, возможно, даже и годы…

По счастливому стечению обстоятельств человеческих жертв нет…

…В связи с катастрофическими последствиями, а также с целью исключить более масштабные последствия, настоятельно рекомендовано перейти к запасному плану „Чужая воля“.

…Необходимо исключить любую утечку информации о спецпроекте „Отражение“, невзирая на сопричастность к расследованию сотрудников Комитета госбезопасности».

Учетно-архивный отдел КГБ СССР

Дело № 75-09-2345-14 (2-Б). Совершенно секретно

Из записи допроса сотрудника пожарной части полигона 2-Б

Прохоренко 3. Ф. 22 сентября 1977 г.

«…— Приходилось ли вам видеть на территории полигона или военной части субъектов, которые показались вам подозрительными или странными.

— Почему вы меня спрашиваете? Я человек маленький…

— Не стоит бояться. Это всего лишь разговор с целью выяснить все обстоятельства. Ваш непосредственный начальник Голубев утверждает, что видел странных личностей за несколько часов до происшествия на полигоне.

— Значит, он решил рассказать… И вы ему поверили?.. Это же бред собачий!..

— Я должен обладать всей информацией. И сам определю, что бред, а что правда.

— Хорошо. Я расскажу. Я тоже их видел…

— Продолжайте…

— В общем, это был Фирсов, мой бывший шеф. А с ним незнакомый мне человек.

— То есть вы готовы согласиться с тем, что видели на полигоне посторонних, один из которых был похож на бывшего сотрудника части? Кто-нибудь принял меры к их задержанию?

— При чем здесь я? Я не охранник. Фирсова я хорошо знаю. Вернее, знал. Но… Нет, это чушь!.. Это был не он, а невероятно похожий на него человек. Это не мог быть он!.. Я знаю, что Фирсов погиб несколько дней назад, во время служебной поездки. У меня нет оснований этому не верить. В дежурке висел некролог. Впрочем, возможно, это была ошибка?..»

Предоставил: агент «Аякс»

Из записи допроса начальника службы охраны полигона 2-Б

полковника Алиханова М. И. 22 сентября 1977 г.

«…— Никто из посторонних не проникал на территорию в последние дни?

— Мышь не проскочит. Уверяю вас!

— У меня есть другие данные. Временно исполняющий обязанности начальника пожарной части Голубев и некоторые его коллеги утверждают…

— Вы этим алкашам верите или мне?! Ни один человек не попадет на территорию, если у него нет пропуска!

— Тем не менее есть факты.

— Если вы про тот пьяный бред, который несут наши пожарники, то их лечить надо! Можете меня под трибунал отдать, но я лично никого не видел, и через посты никто посторонний не проходил, тем более — Фирсов, когда он уже неделю как помер!..»

Предоставил: агент «Аякс»

Подшито:

Служебная записка

«… Некоторые очевидцы утверждают, что за несколько часов до вспышки на территории полигона были замечены подозрительные личности. Ввиду того что мне поставлена задача фиксировать ЛЮБЫЕ факты, сколь необычными они ни покажутся, спешу сообщить следующее:

Майор Голубев В. В., врио, начальника пожарной части полигона, с полной уверенностью утверждает, что одним из субъектов, не санкционированно находившихся на территории в день ЧП, был некто Фирсов Е. А, бывший начальник пож/части. По утверждению того же Голубева и его коллеги Прохоренко 3. Ф., Фирсов скончался 14 сентября 1977 г., то есть за несколько дней до ЧП (!). Об этом свидетельствует некролог, сохранившийся в красном уголке пожарной части. Продолжаю дальнейшее расследование…»

Предоставил: Агент «Аякс».

22 сентября 1977 г.

18 сентября 1979 г. Вторник

Бригадир Терентьев бегал по стройке и, брызгая слюной, требовал, чтобы с площадки убрали зевак, а особливо малолетних пацанов, которые так и норовили пролезть на территорию. Слух о том, что на стройке нашли мертвеца, успел разгореться, как сухая трава во время пожарища.

— Самих вас поубивать мало! — Терентьев погрозил двум паренькам, чьи головы торчали из дыры в заборе, и кинул в них камушком. Не подействовало. Пришлось Терентьеву сделать вид, что не поленится догнать и оборвать уши. Едва шагнул, тут же исчезли.

Заслышав с улицы гул мотора, бригадир обернулся и увидел, как в ворота въезжает милицейский «бобик».

— Наконец-то! — проворчал он и велел проштрафившемуся сторожу, которого только что крыл матом за ЧП, нещадно драть ребятишек, кои попадутся в его руки, а сам, перепрыгивая через лужи, поспешил к машине.

— А ну, шпингалеты, все назад! — раздался за его спиной нетрезвый голос. — А то щас метлой по задницам пройдусь!..

Из машины вышли четверо — трое мужчин (лейтенант и два сержанта) и молодая женщина в гражданском. Объясняя все лейтенанту и поглядывая искоса на дамочку, Терентьев старался подбирать только цензурные слова, и оттого ему казалось, что объяснение вышло путаным и бестолковым. Закончив рассказ и немного вспотев от волнения, он молча уставился на лейтенанта, ожидая распоряжений.

— Сейчас разберемся. Лавров, давай займись порядком! — приказал лейтенант одному из сержантов. — А мы пока сходим, поглядим на покойника.

И он попросил бригадира отвести их на место.

— А что, вы не из боязливых будете? — насмешливо спросил Терентьев у женщины.

— Не из боязливых, — ответила та и достала из машины саквояж, похожий на медицинский.

— Ну что ж, тогда пойдемте, — Терентьев повел их к подъезду. — Только предупреждаю, я сорок лет на стройках, жмуриков за свою жизнь разных навидался, но такие мне еще не попадались…

Прибытие милиции раззадорило толпу любопытных, среди которых была лишь малая часть рабочих, прибывших к началу дня на стройку, остальные — жители окрестных домов. А так как пуще всех кричавший бригадир ушел, некоторые самые смелые сквозь ворота и дыры двинулись на территорию. Окрики сержанта их не остановили, хотя совсем вплотную народ подходить не решался. Слышны были голоса трепачей, утверждавших, что здесь случилась драка между уголовниками; другие с полной уверенностью говорили, что просто рабочие перепились, и один сорвался с крана аккурат в дыру недостроенного этажа. Кто-то предположил, что здесь орудовала банда малолетних садистов, издевавшихся над бездомными животными.

Оставшийся наблюдать за порядком сержант Лавров с трудом противостоял искушению. Он уже подумывал о том, что неплохо бы прибегнуть к табельному оружию, чтобы успокоить и отогнать толпу. Шмальнуть разок в воздух — и площадка разом освободится! От сторожа все равно толку ноль. Тот был явно с похмелья и туго соображал. Да и какой там сторож — одно только название. Этот мужичонка с опухшим от беспрестанного пьянства лицом вскоре и вовсе оставил сержанта разбираться одного, а сам направился к разложенным в углу бетонным плитам, где нашел в теньке под ними место посуше, бросил на землю собственную тужурку и завалился спать.

Неожиданно для сержанта ситуация разрешилась самым непредсказуемым образом. Рев клаксонов заставил толпу всколыхнуться, расступиться, и на стройку один за другим въехали два грузовых армейских фургона, из которых тут же высыпала группа курсантов из местного училища погранвойск. Во главе с двумя офицерами они принялись оттеснять зевак.

Лавров, конечно, был благодарен им за участие, но в то же время ему стало досадно.

— Здесь вам что, военные учения?! — возмущенно крикнул он. И тут же сообразил, что происходит нечто странное. — Мы никого не вызывали! Эй! Что такое?!..

За грузовиками в ворота стройплощадки вкатилась серая «Волга» с затемненными стеклами. Сержанту хватило одного взгляда на номерной знак, чтобы по особому сочетанию букв узнать, откуда пожаловали гости. Сразу вспотел лоб под фуражкой.

Из легковушки вышли двое. Один — пожилой угрюмый тип с пугающей квадратной нижней челюстью, как у боксера-тяжеловеса. Второй — молодой человек не старше тридцати. Но именно он оказался в паре главным. И вид у него был слишком независимый, настолько важный, что сержант Лавров даже и не думал как-то выказывать свое недовольство. Тем более, после того как его опасения подтвердились — эти двое из КГБ…

Молодого комитетчика звали Волковым Георгием Ефимовичем. У всесильной организации, в которой он служил, повсюду были глаза и уши. И сегодня утром, через некоторое время после того, как в милицию поступило сообщение о жуткой находке в новостройке, лейтенант Волков получил особое задание. От него требовалось, чтобы следствие шло под строжайшим контролем органов госбезопасности.

Волкову совсем недавно исполнилось двадцать пять, по-армейски короткая стрижка делала его еще моложе на вид. Но юнцом от этого он не казался. Одет безукоризненно, можно сказать с иголочки: плащ, костюм с галстуком, туфли на высоких толстых каблуках, которые казались без надобности: он и без того был рослым, немного, правда, худощавым, но с крепкими плечами и руками. Бледное то ли от постоянного недосыпа, то ли само по себе такое, лицо Волкова было очень выразительным: волевой, отчетливо выраженный подбородок, хорошо заметные желваки под скулами, тонкие губы, выдающие жесткую натуру, прямой нос довольно крупных размеров по сравнению с остальными чертами лица. И стальной взгляд серых глаз, казавшийся хищным всем, кто не знал Волкова лично.

Окинув взглядом строящийся дом, Волков подошел к Лаврову:

— Где ваши люди? Кто начальник строительства?

— Все там, в здании, с ними бригадир, — махнул рукой сержант.

Волков отдал своему угрюмому спутнику распоряжение оставаться на месте и, если нужно, помочь сержанту.

Пройдя в подъезд, Георгий заслышал сверху голоса и направился на них. На площадке второго этажа, у порога двери в нужную квартиру, он увидел милиционера. Тот нервно покуривал. Заметив человека в штатском, сперва надвинулся, обратившись к Волкову с суровым «сюда нельзя!». И сразу же отступил, едва Георгий показал ему корочки.

Отсюда хорошо чувствовался неприятный тошнотворный запах, доносившийся из квартиры.

— Кто-то протух? — глупо пошутил Волков и подмигнул сержанту.

После его слов тот сделал характерное движение кадыком, как будто его сейчас вырвет, и незамедлительно сбежал вниз по лестнице.

Прежде чем зайти из коридора в комнату, откуда раздавались голоса, Георгий остановился. Прислушался к разговору.

— …Нет, здесь какая-то ерунда! Как он мог пролежать тут две недели незамеченным? Это невозможно! — говорил мужской голос.

«Очевидно, лейтенант Филиппов», — подумал Георгий. Эту фамилию назвал дежурный из отделения милиции.

Голосу лейтенанта вторил хрипловатый стариковский (вероятно, бригадир):

— …Точняк не мог! Мы же вчера сюда матерьяла натаскали. Увидели бы!..

— …Вы меня что, за дурочку держите?!.. — Возмущенный женский голос звонко забился о стены.

«А это, должно быть, Екатерина Ипатова, судмедэксперт», — определил Волков.

— …Я специалист, а не фантазерка. Этот человек умер по меньшей мере две недели назад. Можете к кому угодно обратиться, вам скажут то же самое.

— …Но как две недели, Катенька? — гремел сильный голос Филиппова. — У него голова разбита кирпичом. Откуда кирпич? Если я правильно понял, этот кирпич особенный. Так, Виктор Терентьевич?

— …Так точно, наш кирпич. Облицовочный. Отличный кирпич! Намедни сорок поддонов завезли. Все остатки там, в коридорчике, сложены, от облицовки окна осталось. Кирпичик к кирпичику. У нас теперича с этим строго. Экономика должна быть экономной… Слыхали небось?..

Георгий обернулся. Действительно, в коридоре, у стены, возвышалась стопка аккуратно сложенных кирпичей.

— …Не знаю я насчет кирпичей, но только человек этот умер давно! — отрезала Ипатова. — И я могу повторить то же самое хоть сто раз. И вовсе не от того, что кто-то разбил ему голову. Конечно, об истинной причине смерти сказать пока трудно, нужно делать вскрытие.

— …Ох, Катерина! Не то ты говоришь. Не то. Это же «висяк»! Нам оно надо? Нам эти загадки ни к чему!

Поняв главную причину спора, Георгий Волков решил, что пора бы ему уже появиться.

— Вот именно, загадки вам ни к чему, — с этими словами он вошел в комнату. — Поэтому будет лучше, если следствие по данному делу мы посчитаем закрытым.

Устойчивый запах разложения здесь был еще сильнее. Нудно гудели мухи. Одна из них с размаху ударилась Волкову в лоб. Он заметил, что милиционеры и бригадир стоят в значительном удалении от тела — то ли оттого, чтобы не затоптать следы, то ли считали, что вонять так будет меньше.

— Вы кто? Как вас сюда впустили? — направился к нему лейтенант.

Георгий представился и в очередной раз полез за удостоверением.

Почему-то всегда в такие минуты люди, даже обремененные официальными полномочиями, реагировали одинаково — сникали, замыкались в себе, становились молчаливыми. И почти всегда шелковыми. Но изредка бывали исключения. Как, например, сейчас.

— А с чего это вдруг комитет заинтересовался этим делом? — хмуро спросил лейтенант. Если он и остерегался Волкова, то вида не показывал.

Георгий не ответил. Он смотрел на облепленную мухами изуродованную голову мертвеца.

— Что вы можете сказать об этом человеке? — Сейчас он обращался только к Ипатовой, словно не замечая ни лейтенанта Филиппова, ни бригадира. — Кроме того, что он умер две недели назад.

— Так вы все слышали? — спросила Ипатова и переглянулась с лейтенантом.

— Подожди, Катерина… Вы не ответили на мой вопрос, — не унимался тот, обращаясь к Волкову. — Почему вы здесь и мешаете нам?

Георгий повернулся к нему. Оценил взглядом. Лейтенант явно зарывается. А спрашивает, видно, из противоречия, ведь только что сам плакался на бесперспективность дела. Такое отсутствие логики удивило Волкова.

— Я вам не мешаю, товарищ лейтенант. Вы уже не занимаетесь этим делом. Им занимаюсь я. — И добавил, чтобы поставить Филиппова на место: — Теперь вы мне мешаете! Можете идти. Я вас не задерживаю.

Лейтенант вспыхнул от возмущения, но спорить не стал. Спросил только, как быть с вызовом, поступившим в отделение.

— Об этом не беспокойтесь, — примирительно сказал Волков. — С вашим начальством все согласовано. Я попрошу только вас остаться, — обратился он к Ипатовой.

— Черт знает что!.. — Лейтенант не сдержался и, перед тем как исчезнуть в коридоре, плюнул на пол. За ним ушел бригадир.

— Зря вы так с лейтенантом! — услышал Георгий.

Он повернулся к Ипатовой.

— Слишком высокомерно, — сказала она.

Еще года два-три назад под таким осуждающим взглядом Георгию стало бы неловко. Он уже замечал за собой душевное окостенение и цинизм. Не считал, что это нормально, — скорее неизбежно, если ты намерен исполнять отведенную тебе роль до конца. Но, видимо, еще не до конца избавился от сомнений. Вот эта женщина поставила тебя на место — и сразу стало стыдно. Значит, что-то ты, Георгий, делаешь не так.

Он вздохнул и, чтобы это совсем уж не выглядело слабостью, тут же произнес:

— Давайте займемся делом!

По его просьбе Ипатова вынесла предварительное заключение. Погибший — мужчина, предположительно тридцати или тридцати пяти лет, в последние месяцы тяжелым физическим трудом не занимался, возможно, когда-то бывал в местах лишения свободы, о чем свидетельствует характерная татуировка на руках. Неухоженность отдельных частей тела, включая грязь под ногтями рук и ног, а также на ступнях, свалявшиеся волосы — все это свидетельствует о том, что погибший не следил за собой достаточно продолжительное время. Во всяком случае, любовью к гигиене он не страдал. И признаки разложения здесь ни при чем.

— Грязнуля, значит, — кивнул Георгий.

— Только не могу понять, как это согласуется с его одеждой, — сказала Екатерина.

Одежда у мертвеца действительно была просто супер, хотя, с точки зрения Георгия, не отличалась гармоничностью: дорогая, по виду явно заграничная шерстяная кофта несколько даже вызывающего покроя и цвета «вырви глаз»; под ней блузка необычного фасона; расклешенные джинсы, тоже весьма приличные, по последней моде, привозные наверняка; ремень кожаный черный, тонкий, с эмблемой иностранной фирмы на пряжке. Не было только обуви — из брюк торчали голые ступни с грязными и нестрижеными ногтями.

Георгий присмотрелся к вышивке на джинсах. Золотистая нить узора создавала какой-то рисунок.

— Вы тоже заметили? — спросила Ипатова, перехватив его взгляд.

— Аляповато одет красавчик. Вы об этом?

— Это не его одежда. Женская. Смотрите, на кардигане пуговицы с какой стороны?

Георгий понял, что она говорит о кофте. Он посмотрел на ряд огромных пуговиц, пришитых слева. Хмыкнул. Да и вышивка на джинсах явно не примета сильного пола.

— Вот еще что я заметила… Позволите?

Наблюдая за действиями Ипатовой, Георгий присел на корточки рядом с телом, стараясь дышать только ртом. Она приспустила молнию на джинсах погибшего и завернула пояс. Нижнего белья не оказалось.

— Странно… Признаюсь, я все-таки ожидал увидеть хотя бы семейные трусы… Ну и что вы можете сказать по этому поводу? — Волков выпрямился и по привычке полез за сигаретами в нагрудный карман, но вовремя вспомнил, что бросил курить. Впрочем, вряд ли это помогло бы перебить трупный запах. Казалось, он стал еще навязчивее после того, как Ипатова побеспокоила мертвеца, притронувшись к его одежде.

— Вы думаете, при жизни он любил наряжаться женщиной? — спросила Ипатова.

— Или спускать штаны в парке перед неискушенными девицами, — добавил Волков. — Да, встречаются еще такие извращенцы в нашем отечестве. Не всех перевели… — зло произнес он. — А как объяснить его нелюбовь к гигиене? У вас есть какие-то мысли?

Екатерина пожала плечами — мол, не знаю.

— То-то и оно! Скорее всего, он где-то взял эту одежду. Потому что собственной или не было, или пришла в негодность… — в задумчивости произнес Георгий. — Вот только обуви нужной не подобрал.

— Но есть еще один момент, на который вам следует обратить внимание.

— На какой же? — спросил он.

— В этой стадии давно должны были завестись личинки. Но этого нет. Он чист, как будто хранился в помещении, где нет насекомых. Его сюда принесли. Это меня и смутило.

Сказав это, Ипатова вздохнула:

— Сплошные загадки.

— Да уж, — ответил Георгий.

Загадок было много. Гораздо больше, чем она подозревает.

Послышался шум. Они обернулись. В комнату вошли люди, еще ранее вызванные Волковым. Нужно было все сфотографировать, осмотреть, убрать.

— Ну что ж, спасибо вам, — поблагодарил он Ипатову, когда оба вышли на свет. Приятно было вдыхать прохладный, после дождя пропитанный свежестью воздух.

— Не за что, — поблагодарила она, радуясь тому, что может быть свободной.

Однако чувство это оказалось преждевременным.

— Екатерина Ивановна, вы меня простите, — сказал Волков. — Все будет в порядке. Но… — он замялся. — Вам придется еще немного потратить свое рабочее время.

Он дал знак, и к Ипатовой подошел тот человек с квадратной челюстью, что прибыл с Волковым. Попросил пройти в служебный «рафик», который подогнали недавно, пока они занимались осмотром тела. Там уже сидел лейтенант Филиппов вместе с бригадиром.

Волков тоже подошел к машине.

— Так когда, говорите, привезли кирпичи? — спросил он бригадира.

Слыша странный вопрос, бригадир Терентьев, Екатерина Ипатова и Филлипов смотрели на него как на сумасшедшего. Что ж, их право…

— Третьего дня, — ответил бригадир, прежде чем тип с квадратной челюстью забрался в салон и захлопнул за собой дверь.

Волкову немного жаль было этих людей. Сейчас с ними проведут профилактическую беседу, возможно даже будут склонять к сотрудничеству. Раньше в такие минуты он ощущал себя позорно. Не единожды появлялись у него мысли о правильности избранного пути, но всегда он подавлял их. Так же как и сейчас — постепенно профессиональная ответственность все-таки взяла верх. Собственно, какое дело ему до этих людей, если все мы — каждый из нас — винтики в огромном механизме, именуемом государством.

Георгий вспомнил, что нужно еще пообщаться с прибывшими коллегами, проконтролировать все. Он вернулся на стройку. Процедура шла полным ходом. Записи, акты, фотографии. В открытом чемоданчике — масса пакетиков с предметами, показавшимися наиболее важными для исследований. Но внимание Георгия было сосредоточено только на орудии странного убийства — кирпиче, который был взят из стопки точно таких же, привезенных на стройку, как он знал теперь точно, три дня назад. Всего три дня назад. А по всем объективным признакам, с момента смерти человека прошло не меньше двух недель. В этом Волков абсолютно доверял Ипатовой и своему эксперту. У него не было оснований не верить. Потому что это было не первое такое загадочное происшествие.

Его беспокоило это странное совпадение. Почти точно такая же история произошла неделю назад поблизости от пригородной станции Заячий Луг. Идущие рано утром на электричку дачники обнаружили тело человека, подвергшееся сильному разложению. В этом месте всегда ходит много людей, и странным было, что никто не нашел труп раньше. Не было и следов, доказывающих, что тело откуда-то приволокли. В груди погибшего торчал большой складной нож, рядом валялись несколько пустых винных бутылок. Казалось бы, нет никаких сомнений в том, что послужило причиной смерти — банальная пьяная поножовщина. Но когда началось расследование, милиция столкнулась с необъяснимым фактом. Следователям удалось установить, что нож был куплен в одном из местных сельпо, а на промтоварной базе уверяли, что это новая партия ножей, на заводе только освоили их производство, и в магазины товар доставили всего два дня назад. Однозначно выходит, что кто-то вонзил нож в уже мертвое тело? Для чего?

Был и еще один случай, тоже примерно недельной давности. Грибники нашли в лесу человека, упавшего в небольшой овраг и напоровшегося на сук. И точно такая же странность — сильное разложение. Один местный пьянчужка уверял, что чуть ли не через день ходит здесь. Если бы заметил мертвеца, то сразу заявил бы в милицию.

И все случаи — за несколько последних дней.

В специальный подотдел, созданный при местном управлении КГБ, стекались сведения обо всех преступлениях, происходивших на территории района. Если первые два дела из этой группы «странных» прошли в общем потоке, и никто в милиции сильно не заострял на них внимание, то третий случай вызвал самый пристальный интерес госбезопасности, и сейчас Георгию Волкову поручалось взять ситуацию под свой личный контроль. Что он и сделал сегодня.

Перед уходом Георгию доложился один из сотрудников:

— Мы обнаружили собачью шерсть. На полу и на руках трупа, немного на одежде. Пытались брать след, но после дождя без толку. Инструктор говорит, собака повела его в сторону реки, но дальше ничего.

Георгий взял пакетик с шерстью. Задрал руку к солнцу, внимательно оценил волоски на свет. Отметил про себя волнистую структуру длинных волос, красновато-рыжий оттенок. Нахмурился задумавшись.

— Узнайте, есть ли у кого-то из жителей окрестных домов охотничья собака, предположительно ирландский сеттер, — велел он и направился к «Волге».

Его еще ждала работа в управлении.

Глава 3

МО СССР. Из сообщений по отделу внешней безопасности спецпроекта «Отражение» (входящие).

Сентябрь 1977 г. Совершенно секретно

«…Наши источники в КГБ сообщили, что агент „Аякс“ обнаружил факт присутствия резидента Смотрителей на территории полигона. В данный момент агент „Аякс“ занимается проверкой информации о смерти гражданина Ф., физическая оболочка которого, по всей видимости, использовалась для проникновения на территорию полигона и осуществления операции по уничтожению научно-технической базы проекта „Отражение“…»

23 сентября 1977 г.

Учетно-архивный отдел КГБ СССР

Дело № 75-09-2345-14 (2-Б). Совершенно секретно

Из рапортов по результатам расследования причин ЧП на полигоне 2-Б

«…Довожу до вашего сведения, что мною за последние два дня проведена дополнительная проверка странных противоречий по поводу смерти гражданина Фирсова Е. А. Во время допроса служащие п/ч при полигоне Голубев и Прохоренко сообщили мне, что смерть Фирсова произошла 14 сентября 1977 г. Меж тем, с их же слов, 20 сентября за несколько часов до ЧП они видели на территории полигона человека, похожего на Фирсова, а с ним — постороннего. Установлено, что Голубев и Прохоренко в тот вечер находились в состоянии алкогольного опьянения, однако нет оснований не доверять их словам — факт появления Фирсова и незнакомца подтвержден показаниями других сотрудников пожарной части, хорошо знавших бывшего начальника в лицо…

…Мною установлено, что 13 сентября Фирсов был направлен в Петрозаводск в служебную командировку. Утром 14 сентября, по утверждению работников гостиницы, где Фирсов остановился, он был обнаружен лежащим на полу в своем номере. Скончался вскоре после прибытия врачей: реанимационные мероприятия не помогли. Причина смерти — острая сердечная недостаточность. Застарелый порок сердца, связанный с поражением сердечных клапанов. Об этом свидетельствует поступившая к нам медицинская карта Фирсова. Это же подтверждает врач бригады „скорой помощи“, которая доставила тело Фирсова в морг. Поскольку у Фирсова из близких людей имелась только супруга от бывшего брака, а на момент смерти его она находилась в загранкомандировке (необходимо проверить связи!), от нее поступила телеграмма с просьбой задержать похороны, насколько это возможно.

Также мною установлено, что утром 19 сентября при странных обстоятельствах из морга в Петрозаводске пропали два трупа. Один неопознанный, второй — тело Фирсова.

Я показывал имеющуюся у меня фотографию Фирсова работникам гостиницы в Петрозаводске, экипажу „скорой помощи“, забравшей тело, медперсоналу больницы, а также Голубеву и Прохоренко. Все они утверждают, что это один и тот же человек. По фотографии другого тела, сделанной перед вскрытием в морге, Голубев и Прохоренко опознали человека, которого видели вместе с Фирсовым на полигоне. Установить местонахождение тел в настоящий момент не удалось…»

Предоставил: агент «Аякс».

24 сентября 1977 г.

19 сентября 1979 г. Среда

Утром, по обыкновению, всегда чутко спящего Георгия разбудило радио, включенное на полную громкость в соседней квартире. Почему-то старушка, живущая за стенкой, считала, что, уйдя поутру торговать на рынок, таким образом — оставляя радио включенным — надежно защищала свое имущество от случайных воришек. Волков уже как-то раз говорил с бабкой на эту тему, но та оказалась не из пугливых, и тот факт, что сосед работает «кое-где» (о чем знали почти все в доме) ее не беспокоил. «Ты меня, малец, не стращай, я свое уже отпужалась!» — таков был ответ на вполне вежливо озвученную однажды просьбу.

— В эфире «Пионерская зорька»! — отчетливо послышался радостный детский голос за стенкой.

Едрен-батон! Да я же проспал!..

Волков посмотрел на будильник. Минутная стрелка немного не дошла до четверти седьмого. Будильник и раньше отставал, но чтобы почти на час!..

Георгий вскочил с кровати, наспех оделся. Времени бриться уже не оставалось — ладно, сойдет и так.

А вот наручные часы куда-то затерялись. Без них Волков себя ощущал некомфортно. Вскоре он вспомнил, что вчера перед сном чинил телевизор, и, чтобы часы не мешали, снял их. Там, на телевизоре, он их и обнаружил. Рядом с фотографией, оставшейся на память об армейской службе.

Перед тем как надеть ремешок на запястье, он задержал взгляд на снимке: Леха Переверзев, Сашка Лукинский и он сам — трое дружбанов перед дембелем. Бравые парни: форма летняя парадная, кокарды и значки блестят на солнце, фуражки сдвинуты набок не по уставу, а в глазах у Лехи и Игоря предвкушение свободной жизни и мечты о долгих вечерах с девчонками. И только он, Георгий, серьезен и напряженно глядит вдаль, не замечая фотографа. Из троих один он точно знал, чем займется после службы, — уже тогда им заинтересовались в органах. Начальник заставы сразу выделил его из числа остальных и задолго до дембеля закидывал удочки — видимо, Волков произвел впечатление своей физической и боевой подготовкой да еще на гражданке в три года законченным высшим.

Если перевернуть фотографию, то на обороте можно прочесть: «Вольфраму от Луки и Хасана». Лукинский получил свое прозвище от фамилии. Хасана так прозвали, потому что он действительно родился возле поселка Хасан, что под Владивостоком, неподалеку от того самого одноименного озера, где еще до войны наши надавали японцам по самое не балуй; да и потом, у Хасана в роду были китайцы, так что узкие глаза его четко соответствовали кличке. У Георгия же было несколько прозвищ — Волк не прижилось, равно как и переиначенное на немецкий лад Вольф. Некоторое время его за стойкость и характер один из старших офицеров называл Вольфрамом, но это было слишком вычурно для темноватого в массе своей армейского общества. Зато инструктор по рукопашному бою отметил необычную гибкость, молниеносную реакцию Георгия и в шутку прозвал Коброй. Это прозвище и закрепилось за ним, хотя быть тугоплавким Вольфрамом Георгию нравилось больше. Зная об этом, друзья так и подписали снимок…

Несмотря на утренний холод, кристально чистое небо предвещало жаркий день. Да и в переносном смысле сегодня придется нелегко, думал Георгий. Правда, вскоре мысли о предстоящей работе съехали на личное.

Путь от автобусной остановки к управлению пролегал мимо старых кварталов. Георгий выцепил взглядом небольшой двухэтажный старый купеческий особнячок, хорошо заметный с дороги. На втором этаже, в большой квартире с широкими балконами, жила Светлана Полевая. Изумительной красоты девушка, отношения с которой у Георгия были достаточно тесными, и он задумывался о женитьбе, пока однажды не засомневался: создан ли для семейной жизни? Когда он впервые обстоятельно задумался на этот счет, он стал избегать встреч со Светланой. Первоначально сильный эмоциональный порыв стал быстро угасать. Нет, еще рано заводить семью. Может быть, когда-нибудь… Но не сейчас.

Если быть честным до конца, он не мог себе представить и дня без строго составленного режима (сегодняшний прокол с будильником не в счет!), без обязательной вечерней пробежки, без долгого чтения книг и газет перед сном, с возможностью уснуть, когда того потребуют обстоятельства и собственные желания. А если появится жена, многим придется поступиться. Опять же — служба требовала полной самоотдачи. Редко когда он приходил домой раньше семи, а двенадцатичасовой рабочий день не считался чем-то невероятным. Мало того — Георгию это нравилось. Лишенный всего этого, нынешний Георгий Волков элементарно перестанет существовать. У него не было друзей, у нее — множество. Даже в этом он видел противоречие. Он подозревал, что Светлана не понимает его любви к одиночеству. Но больше всего досаждало, что при ней он превращался в другого человека. Которого не любил в себе…

И вообще, он давно заметил, что ему нравится быть отшельником. Впервые это проявилось после армии, когда Георгий, неожиданно вынырнув из опостылевшей казарменной среды, вдруг разом окунулся в тихий, малолюдный мир, насчитывающий всего нескольких человек на работе да по соседству, с которыми он общался чаще других. И этого общения хватало за глаза, чтобы в другие минуты ощущать приступы мизантропии.

Ему нужен был честный разговор со Светланой, но Георгий трусливо оттягивал этот момент, как только мог. Поначалу думал, некая холодность с его стороны и редкие свидания сами собой отвадят ее любовь к нему. Светка найдет себе другого, а с ним просто останется в дружеских отношениях. Но получилось наоборот: несмотря на его холодность, девушка, напротив, все больше прикипала к Георгию и чаще требовала внимания. Об этом можно было судить хотя бы по бесчисленным намекам сходить в кино, театр или на какую-нибудь приезжую выставку, и предложения эти всегда исходили только от нее. Во многих случаях Георгий отказывался, в последнее время все чаще, но Светлану это не отвращало, хотя и случались ссоры.

Георгий вдруг заметил, что остановился и смотрит на дом Светланы.

«Ну уж, брат, это ты зря!..»

Он отругал себя за минутную слабость и продолжил путь.

Нравилась ему работа: дисциплина, четкий распорядок, а кроме того, не менее приятно было ощущать себя причастным к делу защиты Родины от поползновений всяческих нежелательных элементов. И здесь Волкову не нужно было напоминать про Устав — любого врага он готов был ненавидеть всей душой. Правда, настоящих врагов, действительно способных навредить отечеству, в провинции не водилось. О них печатали все больше в газетах да рассказывали на специальных курсах. Карельск был слишком маленьким городом, чтобы вероятный противник мог рассматривать его в качестве плацдарма в своих подлых и далеко идущих планах. Никаких важных объектов — неподалеку воинская часть да тройка мелких заводов, но мало ли на просторах страны военных баз, куда больших по масштабу, и заводов-гигантов при городах-миллионниках. Вот там шпионы могут встречаться. А в Карельске даже не набралось бы и десятка грезивших об эмиграции евреев, и диссидентов сюда не ссылали — настолько городок был скромен.

Однако в последние дни Волков, привыкший чутко воспринимать все, что творится в управлении, нутром чуял, что, возможно, ситуация изменится. Что-то грядет, и скучно не будет. Это можно было понять по участившимся звонкам шефа в Москву, по некой еле уловимой таинственности и недосказанности, которые сквозили между начальством всех степеней и подчиненными. Сам Георгий все еще относился ко вторым, хотя готовился вскоре выпрыгнуть из младшего звена — если все пойдет как надо. Пока его роль была — исполнять приказы. А это он умел делать безупречно и всегда оставался на хорошем счету. Так совпало, что наметившаяся активность в управлении случилась в одно время с теми преступлениями, расследованием которых он занимался. И Георгий понимал, что, если он хочет подняться на ступень выше, от него потребуется вся его интуиция, работоспособность, умение грызть и рвать из-под себя землю.

Когда Волков, пройдя мимо дежурного, направился к лестнице, его окликнули.

— Жорик! — донесся скрипучий голос.

Георгий поморщился, но оборачиваться не стал, только замедлил шаг. Жориком его называл единственный в управлении человек, старый кадровик Васильев. Этот был из прежней гвардии, и давно сложился слух, что в юности на путь чекиста его будто бы благословил сам Дзержинский. А в годы войны, мол, Васильев работал рука об руку с Андроповым, нынешним председателем КГБ, который служил тогда в Петрозаводске. На сих двух фактах биографии основывался непоколебимый авторитет старика, но Иван Сергеевич Яковлев, шеф Георгия, как-то рассказал в приватном разговоре, что все это враки, и, если вдруг возникнет такая необходимость, Георгий может послать Васильева куда подальше. Будто предчувствовал, что такая потребность у его заместителя рано или поздно возникнет.

Васильев был надоедливым типом. Кроме того, о себе он любил говорить в третьем лице. А еще одевался неопрятно: всегда ходил в истасканном, насквозь пронафталиненном костюме. Поговаривали, что это он специально — делал вид, будто внешность для него не самое важное. Хотя немногочисленные, еще не сбежавшие от старости волосы его всегда были зализаны блестящим кремом.

— Жорик, как хорошо, что Васильев тебя поймал! — Догнав так и не обернувшегося Георгия, Васильев схватил его за локоть.

Волков грубо вывернул руку. Теперь коварно сладкие глаза старика оказались аккурат напротив. Казалось, тот даже не заметил неуважения со стороны младшего сотрудника. Но это лишь казалось — Георгий ясно отдавал себе в этом отчет.

— Ну как, не надумал к старику в отдел перебраться? А? Васильеву ой как нужна помощь! Вчера Дыблов допрашивал шабашников из Хомутовки, ну помнишь, они там чего-то натрепали по пьяни насчет колхозных порядков?..

От Васильева и без того частенько несло прелым потом, как от козла, а уж если он говорил, при каждом слове изо рта выплескивался тяжелый дух от десен, изуродованных застарелым парадонтитом. Георгий пожалел, что в управлении нет сильных сквозняков, а то бы он встал по ветру. Но все что мог в данном положении — это сдерживать дыхание и сожалеть о том, что, к сожалению, не все еще ладно у нас в стране со стоматологией.

— …Так этот Дыблов мне все ставки попутал, дело насмарку… — жаловался кадровик. — По-моему, он уже мышей не ловит, как ты думаешь? А Васильеву нужен молодой, рьяный сотрудник. Чтобы допрос так допрос, не сюсюканье. И зарплатой Васильев никогда не обидит, замолвит словечко. Так как, Жорик? Будем вместе с врагами бороться? У меня тут в одной деревеньке баптисты на примете…

Так и подмывало Георгия последовать совету Яковлева и отправить старика по известному адресу, но он решил не рисковать.

— Я подумаю, — как обычно, ответил он, только нарочно не стал добавлять имени-отчества.

— Ну думай, думай. Васильев на память силен. Он добро не забывает. Такого перспективного сотрудника, как ты, еще поискать. Ох, отберет он тебя у Яковлева!.. — Старик маслено улыбнулся и с размаху хлопнул Волкова по ладони.

Надо было убрать руку, чтобы разбил пальцы о перила, с досадой подумал Георгий, глядя на лисью фигуру удаляющегося Васильева. Надо же, попался на пути — все настроение теперь ни к черту.

Впрочем, благостное расположение духа уже давно было нарушено. Предстоял разговор с начальством — все-таки он опоздал, а за это Яковлев по головке не гладит.

Георгий фактически боготворил своего шефа и всегда с готовностью принимал любые упреки, которых, по счастью, выпадало мало — Иван Сергеевич не страдал любовью распекать подчиненных направо и налево, всегда говорил о том, что во всех ошибках начальство может винить только само себя. И если уж доставалось, то лишь по делу. Но вот опозданий, к примеру, Яковлев на дух не выносил. И здесь свою ошибку он видел в том, что: «Я, видимо, не слишком доходчиво объяснил вам, как надо себя вести!..» И тут же старался исправить упущение. Голос в такие минуты у него был — будь здоров: трубный, диктаторский.

Да и вообще Яковлев был серьезный мужик. Одного роста с высоким Георгием, но вдобавок еще и весь такой величественный, с благородным лицом. Плюс редкое сочетание непререкаемого авторитета и духа рыцарства: вот уж кто — без страха и упрека. Георгий страшно уважал шефа, под началом которого с удовольствием работал уже не первый год, и даже после выволочек не забывал думать о том, что шеф — это и есть то, к чему нужно стремиться.

Едва Волков поднялся на этаж, оказалось, что Иван Сергеевич его поджидает. Но, к великому удивлению Георгия, про опоздание он даже не заикнулся.

— Вот молодец, вовремя! Я тебя из окна увидел! — радостно встретил шеф с порога. — Давай-ка мне быстренько свой вчерашний отчет. Пора доложиться. Не будем заставлять их ждать!

Приняв бумаги, Иван Сергеевич Яковлев ненадолго задержал на подчиненном свой взгляд и зачем-то подмигнул Георгию. Он вообще казался чересчур возбужденным, каким-то взбудораженным. Обычно спокойный умный взгляд шефа сейчас горел задором, словно его обладатель вступил в какую-то безумно интересную и опасную игру. Георгию знаком был этот взгляд — он говорил о том, что к Яковлеву сейчас лучше не приставать с расспросами. Хотя Георгия так и распирало узнать о причинах суеты и о том, кто скрывается под грифом «их». Неужели гости из Москвы пожаловали? Но он не рискнул спросить об этом напрямую. Переборов это желание, вошел к себе, взял из сейфа красную папку и передал ждущему в нетерпении шефу.

— Отлично!

— А сейчас мне чем заняться, Иван Сергеевич?

— Анализируй! — выкрикнул шеф из коридора.

Это была универсальная фраза, своего рода шаблон речи, произносимый практически в любой ситуации, когда Яковлев предоставлял Георгия самому себе.

Их кабинеты были рядом, разделенные небольшим «предбанником» с общей дверью в коридор. В теплые месяцы эти двери и коридорная тоже обычно были всегда открыты — Яковлев не любил духоты. Но сегодня шеф отчего-то поторопился спрятать себя и гостей — уходя, он задраил Георгия, и даже слышно было, как хлопнула дверь в его кабинет.

Волков сел за стол и открыл блокнот. Он нашел странички, куда занес результаты осмотров последних трех случаев — на дачном поселке, в лесу и самый свежий — на стройке. Чтобы блокнот не закрывался, он водрузил на него давно сухую за ненадобностью чернильницу, из стопки в шкафу достал лист бумаги, карандаш и стал переписывать: в линию — хронологию событий, столбиком — разные отмеченные мелочи и запомнившиеся детали.

По отдельности все данные в таблице казались нелогичными и бессмысленными. Однако объединяли эти случаи два очевидных факта. Первое — быстрое разложение трупов, если не сказать мгновенное. Второе — явное расхождение между тем, что утверждали свидетели, рассказывая о предшествующих находке событиях, и тем, что на месте обнаруживали оперативники. Выходило так, что тела появлялись непонятно как, словно из ниоткуда. Вот если бы найти реальных участников поножовщины на Заячьем Лугу — но покуда милиции и это не удалось.

«Думай, думай, никакой мистики!» — говорил Георгий сам себе, и почему-то собственный внутренний голос казался похожим на скрип Васильева.

Яковлев учил Георгия обращать внимание на каждую мелочь, и пытливый ум молодого сотрудника одну за другой перебирал все детали, чтобы найти еще хоть что-нибудь общее и одновременно крайне важное, способное натолкнуть на след. Вот взять, к примеру, пол: все трое мужчины. Это уже теплее. Возраст: достаточно активный. Сфера деятельности: вот тут есть вопросы.

Георгий задумался, в углу листка нарисовав карандашом рожицу. Подкрасил ей глаз, будто фингалом, добавил точек на щеки — небритость. Растер пальцем — получилась серая неприглядная физиономия.

«Это точно!»

Похоже, что все трое являли собой асоциальные элементы. На это указала Ипатова на стройке, а сейчас Георгий вспомнил, что и в предыдущих случаях некоторые признаки указывали на то же.

Он достал отпечатанные на ротапринте копии актов осмотра предыдущих двух тел. Действительно: неухоженное состояние кожных и волосяных покровов, полное пренебрежение личной гигиеной. Это бросилось в глаза всем экспертам. Не так много в городе мест, где могли бы собираться бичи и бродяги, но в том-то и дело, что все эти лавочки в очередной раз прикрыли совсем недавно, после нескольких рейдов милиции. Кого направили на принудительные работы, кого на лечение. Через какое-то время все снова вернется на круги своя, но сейчас этим самым бичам просто неоткуда взяться. Разве что предположить, что их кто-то привез сюда издалека, убил, а потом, спустя некоторое время, выбросил тела, имитируя преступление? За такое мог взяться только психически больной…

Маньяк в Карельске?! В наше-то время? Возможно, но чересчур уж невероятно.

Думай, думай, Волков! Анализируй…

Скрипнула дверь к Яковлеву. Послышались голоса в предбаннике. Но, сколько человек там, понять было невозможно. Высовываться Георгий не стал. Если шеф закрыл его, значит, так нужно.

Он собрался с мыслями и снова стал записывать столбиком — признаки, на которые можно ориентироваться при описании. Получился довольно приличный список. Наконец, задержавши взгляд на слове «одежда», он неожиданно задумался и обвел его.

У последней жертвы одежда была явно с чужого плеча. И к тому же не полный комплект. Ни трусов, ни туфель с носками. Такое ощущение, что человек надел чужое просто потому, что иного под рукой не было. Взял что подвернулось — женское. А, учитывая размер женской обуви, туфли не подошли. Вроде логично. Вот только прямо банный анекдот получается!..

Какая-то мысль вспыхнула и тут же погасла. Георгий попытался вспомнить, что его так взволновало, но мозг ушел в отказ: его мысли по-прежнему сбивались на таинственных гостей.

«Ладно, попробуем зайти с другой стороны. Нет ли чего-то подобного в предшествующих случаях?»

Оба других тела — найденное на даче и тот труп, что обнаружили в лесу, — сфотографировали бездарно, при плохом освещении: мало деталей, кое-что вообще не вошло в кадр. Видно, что снимали дилетанты и абы как. Поэтому, рассчитывая, что хоть к письменному изложению подошли не столь безответственно, Георгий тщательно изучал акты. Почему-то в одном из них обувь вообще не упоминалась. Была ли это неосознанная ошибка в описании или обуви, в самом деле не нашли? Если второе, то это уже теплее. В акте осмотра тела из леса, обувь упоминалась, но это были домашние тапочки. Это видно и по снимкам, тоже неважным.

Волков посмотрел сводку погоды — в ту ночь был ливень. Еще интереснее — какой придурок отправится в сырой лес в домашних шлепках? Что ж, и это можно отметить, хотя и тут анекдот: для покойника и белых тапок искать не нужно, сразу при нем — цинично усмехнулся он. И тут же понял, что его так смутило несколько минут назад. Эта мысль уже посещала его вчера, мелькнула сегодня, но он не придал ей особого значения.

Покойник!..

Если человек уже давно труп, сильное разложение не удивительно. Однако эти все трое были чистенькие, как сказала Ипатова, — будто пролежали где-то, где нет мух, или они не смогли добраться до тела. А вот где водятся такие покойники? Ну конечно же, в морге! Где же им еще пребывать?!

«Молодец, Георгий, — хоть что-то!»

Нужно обследовать городские морги, их не так много — всего три. Правда, Георгий тут же успел засомневаться, мол, все это ерунда. Только маньяку понадобится похищать и снова убивать уже мертвое тело. А в маньяка не очень-то и верится. Но все-таки эту версию совсем исключать не стоит.

Волков открыл портфель, достал оттуда папочку и сложил в нее все имеющиеся фотографии и акты. Затем позвонил в гараж, узнать насчет свободной машины. Оставив на двери шефа записку, Георгий закрыл свой кабинет и спустился вниз, думая о том, как бы снова не наткнуться на Васильева. Как оказалось — не зря. Обладатель скрипучего голоса подстерегал его у выхода, как будто с самого утра ждал, скромненько притулившись на скамеечке для посетителей. По слухам, в прежние годы, пока Васильев не принял отталкивающий вид, он мог разговорить какого-нибудь говорливого идиота на серьезную статью, а потом как ни в чем не бывало пригласить его в свой кабинет уже далеко не как свидетеля, и бедолага сколько угодно мог бы доказывать, что его сюда вызвали по ошибке.

— Жорик, — с радостной улыбочкой поднялся старик. — А Васильев как чувствовал, что тебя застанет. Вишь, какой у меня нюх особый!

Васильев оценивающе посмотрел на Георгия, заставив поежиться от колючего взгляда. Старый кадровик обладал каким-то особым, нехорошим даром, может, потому он и был до сих пор в обойме, хотя по всем остальным показателям давно пора валить на пенсию. Быть может, у него и есть чему поучиться, подумал Георгий, но это все равно как пойти в помощники Кощею Бессмертному — с кем поведешься, того и наберешься.

— А что, Жорик, ты куда-то намылился?

«Куда, куда… тьфу ты, всю удачу прогонишь… На кудыкину гору!»

— По работе, — сухо ответил Волков после паузы.

— Не возьмешь с собой недолго прокатиться? — прищурился старик. — А Васильев тебе кое-что шепнет на ушко.

«А не пойти бы тебе!..» — И Волков улыбнулся. А затем, сам удивляясь такому своему мыслимому нахальству, открыто рассмеялся. Васильев подхватил этот смех, но колючий взгляд его так и шкрябал по лицу Георгия, словно норовя прочесть мысли молодого сотрудника.

— Говорят, у вас гости, — сказал Васильев, прекратив смеяться первым.

Волков тоже вмиг сделал лицо серьезным. Почему именно у нас? Что — мы, какие-то особенные с Яковлевым. Или чем проштрафились?

— Едемте, — с неохотой все же предложил он.

В машине они сели сзади: Волков справа, Васильев за водителем.

Не впервые Георгий находился к старому кадровику так близко, но сейчас в тесном салоне смесь запахов, исходивших от неприятного спутника, ударила в ноздри с особенной силой. Даже водитель вывернул голову назад, но перехватил строгий взгляд Георгия и сделал вид, что обернулся так просто. Волков же подумал, что не зря Васильева все боятся: старика запросто можно использовать в качестве не ратифицированного никакими договорами биологического оружия против особо несговорчивых, а то и в качестве прямого орудия пытки.

— Что-то душно, — сказал Волков, открыв окно, и водитель понял его, тоже приспустил стекло на своей двери.

— Ты не переживай, Жорик, Васильев тебя надолго не оторвет, — проскрипел старик и хлопнул водителя ладонью по плечу: — Трогай, братец, не задерживай!

Водитель снова оглянулся, дожидаясь приказа начальства. Волков кивнул, и «Волга» неторопливо вырулила на мостовую.

— Вы что-то про гостей из Москвы говорили, — напомнил Георгий.

— Про Москву Васильев ничего не говорил, — старикашка мотнул лысой башкой. — Хотя это оно верно. Из Москвы. Не в первый раз уже к твоему шефу такой интерес. И как бы не в последний… Мало, видать, ему два года назад досталось. Не впрок пошло. Гляди, Жорик, как бы не залетел твой шеф. И ты вместе с ним.

Георгий решил не провоцировать Васильева лишними вопросами. Пусть выкладывает, что хочет, и убирается. Поэтому промолчал, хотя, разумеется, ему очень интересно было, откуда у старика такая информация про Яковлева. Но расспрашивать посчитал ниже своего достоинства.

— Ты над чем сейчас занимаешься, Жорик?

— Дело веду, — еще более сухо ответил он.

— Да это понятно, что дело, — усмехнулся Васильев. — И как перспективы?

«Весьма туманны», — подумал Георгий. Все было написано на его лице.

— А вот у Васильева дела всегда четки, прямы и ясны. Как детская слеза, — сказал старик, не уточнив, правда, где связь между делом в папке и детской слезой, и от такой нелепицы снова заставил Георгия разрываться между молчаливым презрением и естественным желанием задавать вопросы, несмотря на все свое неуважение к старому кадровику.

«Волга» катилась по почти пустынным в это время дня улицам Карельска. За окошками мелькали деревья, будки киосков, жилые дома, меж которыми проглядывали пустые дворы. Редкие прохожие шли по тротуарам. Чаще женщины.

— Гляди, Жорик, тихо-то как! — снова заскрипел Васильев. — Граждане на работе, учебе, занятиях. Запросто можно вычислить какого-нибудь бездельника, праздношатающегося тунеядца. Но тут еще важно отличить его от какого-нибудь работяги, труженика, вкалывающего в ночную смену, а день отдающего прогулкам по городу. Чтобы не обидеть нашего (он выделил) человека незаслуженными подозрениями. Вот ты сумеешь это сделать по первому взгляду, а, Жорик? Чего молчишь-то? Иэх, распустили народ!..

Скрип Васильева изменился, стал натужным, похожим на хруст.

— А Васильев умеет… Мне бы годочков полета сбросить да ребят своих вернуть. Чую, чую, скоро всему конец настанет. Не удержать такую махину! Куда катимся… «Меховое» дело вспомни. Лично Андропов под свой контроль взял. Да только что наш уважаемый председатель — даже если вдруг его власть станет, что он может сделать, этот «джазист», стихоплет? Тут другой масштаб нужен. Тут во как надо! — И Васильев показал как: стиснул сухонький кулак, да с такой силой, что костяшки пальцев стали избела-желтыми, а ноготь большого словно готов был взорваться от давления запертой в нем крови.

Открытый наезд на высочайший чин в системе не испугал и не покоробил лейтенанта Волкова. Он давно знал, что Васильев тактичностью не блещет и порой может правдой-маткой крыть любого. И то, что при всех своих резких высказываниях он продолжает сидеть на месте, желающие накляузничать должны были понимать: лучше не стоит этого делать — себе дороже. К тому же не зря сплетни ходят про Дзержинского да про «самого» Андропова…

— Так что насчет гостей-то? — не удержался Георгий.

— А вот ты подумай, покрути мозгами, — прохрустел Васильев. — Как надумаешь, дуй сразу к старику. Зря, что ли, тебя отправляли на курсы? Ваньку валять? Все управление на тебя большие надежды возлагало, а твой Яковлев, хитрец, взял да и присвоил себе ценнейшего работника. Но не век-то ему барина из себя строить… Так что смотри, кумекай. Глядишь, старик Васильев замолвит за тебя словечко… Нут-ка, милок, высади меня здесь! — Старик нагнулся к водителю, обдав его облаком своего дыхания.

«Волга» остановилась перед серым зданием исполкома. Васильев, кряхтя, выбрался наружу, напустил на себя важный вид и ни словом, ни жестом не перекинувшись с Волковым, словно того больше не существовало для него в эту минуту, направился к высокому крыльцу. Георгий проводил его взглядом, представив, как Васильев общается с городскими чиновниками, и как те — прекрасно зная, откуда он, кто такой и какие, вероятно, стоят за его спиной люди, — вынуждены терпеть присутствие вонючего старикашки.

Волков аж сам передернулся.

— Ладно, поехали! — сказал он водителю.

Через десять минут они прибыли к зданию мединститута. Угрюмое каменное строение анатомического театра (обточенный за сто лет дождями кирпич, давно немытые стекла) притулилось в тенистом парке на задворках огороженной чугунным забором территории. Когда Георгий выбрался из «Волги», входные двери распахнулись, и на улицу высыпала группа молодых людей в белых халатах — юноши и девушки, они что-то увлеченно обсуждали, и Георгий на миг позавидовал их беспечности и хорошему настроению. Студенты смеялись, говорили громко, никого не стесняясь, казалось совершенно не замечая ничего и никого вокруг, кроме самих себя.

Георгий хотел обойти их, когда перед ним внезапно возникла Светка. Она обрадованно воскликнула: «Привет!» — и уставилась на него большими, удивленными и полными счастья глазами.

— Ты ко мне?! Как ты вовремя, я как раз освободилась!

Сама, как всегда, прекрасна — открытая улыбка, яркие глаза и длинные ресницы, светлые длинные волосы, подобранные в пучок, обнажали шею с изумительно нежной кожей, которую всегда так нравилось целовать и гладить ему. Он почувствовал приятное своей подлостью волнение, но быстро справился с ним.

Эта встреча поначалу ошеломила Георгия, но он сообразил вдруг, что ничего странного нет — Светлана ведь учится в мединституте. Вот и еще одно подтверждение того, что им не суждено быть вместе, — он напрочь забыл об этом. И никаких этому не может быть оправданий. Да и не нужно.

Он заметил, что шумливые студенты замолкли и десятки глаз уставились на них.

— Прости, я здесь по служебным делам, — произнес он. Все же достаточно тихо, чтобы это признание не стало достоянием каждого.

Сказав эти слова, Георгий не задержался и на секунду.

Может быть, его холодная сдержанность отрезвит ее, думал он, входя в двери. Ну не должен ведь я врать. Ни к чему. Пусть найдет кого-нибудь более подходящего. Вон сколько симпатичных парней — он вспомнил, что среди прочих взглядов заметил даже ревнивые. Воздыхатели… A-а, мне все равно!..

Какая-то струна, перетянутая и готовая лопнуть, зазвенела в душе. Поскорей бы лопнула, только легче станет…

Вонь формалина прорывалась из находящегося где-то в глубинах здания трупохранилища и заполонила собой коридор, пробуждала тошнотный позыв, почему-то (хотя понятно, почему) напоминая о старике Васильеве. Низкие потолки, облезшая краска на стенах, тусклые лампы без плафонов добавляли мрачности. По всему видно было, что за порядком здесь не следили.

Волкову долго пришлось заглядывать во все двери: таблички на половине из них отсутствовали, а те, что имелись, потемневшие от копоти, не соответствовали действительности, как это часто бывает. Спросить бы кого, но создавалось впечатление, что студенты на улице были единственными обитателями этого заведения, и теперь здесь никого нет. Георгий по очереди наткнулся на туалет, раздевалку, кладовую, четвертая дверь оказалась заперта, заглянул в следующую. Увидел зал с высоким сводом и опоясывающим стену пристроенным балконом, откуда, очевидно, наблюдали за вскрытием тел, — посреди зала стояли два огромных каменных стола, о реальном назначении которых можно было не гадать — наклонные канавки по краям предназначались явно не для дождевой воды. И пахло здесь особенно резко, как будто стены и пол впитали в себя царящие здесь запахи. Внутри зала виднелась еще одна дверь, из-за которой доносилось характерное металлическое звяканье. Георгий направился туда.

Он открыл дверь и первым делом увидел труп на каталке — почему-то в странной скрючившейся позе, — одетый в синий тренировочный костюм. На мгновение Георгию стало не по себе, он отшатнулся, когда труп неожиданно открыл глаза и от души зевнул, не обращая на вошедшего и малейшего внимания, и снова смежил веки.

«Как можно спать в таком густом амбре?» — подумал Георгий и как раз в этот момент услышал за спиной женский голос:

— Вы к кому?

Он повернулся и увидел пожилую женщину. Та держала в руках кювету, полную хирургического инструмента; поверх белого халата накинут клеенчатый фартук. Она подошла к чану с водой и с шумом, грохотом высыпала инструмент. Вода сразу стала коричнево-мутной. Георгий вновь едва сдержал тошноту. Даже вчера на стройке его так не мутило. Вчера позавтракать не успел, сразу выдернули, надо было и сегодня поголодать.

Он заметил, что женщина с насмешливым любопытством смотрит на него, едва скрывая улыбку.

— Мне бы поговорить с вашим начальством, — сказал Георгий.

— Евгением Санычем? А вон он, — и она показала на спящего. — Нажрался опять. Когда только успел?

Георгий подошел к «трупу» и, не церемонясь, растолкал.

— Чего… Чего?!.. — завозмущался тип в трениках и долго не хотел подниматься, пока Георгий не объяснил, с кем тот имеет дело.

— Ну как, я могу теперь задавать вопросы?

«Труп» наконец принял вертикальное положение и повернул к нему отекшее лицо.

— Хреново мне, — тип в трениках поморщился и скрежетнул зубами.

— Вы заведующий?

Тип кивнул.

— Мне нужно знать, как у вас ведется учет тел. Вся информация.

— А что такое? — сразу забеспокоился тип.

Он спрыгнул с каталки. Георгию пришлось поддержать его, чтобы не упал.

— Вообще-то я врио, — заюлил похмельнострадающий. — Настоящий заведующий в отпуске. Но у студентов уже практические занятия начались, приходится кому-то следить за порядком. Я вот…

— Ну хоть что-то вы мне можете рассказать? — перебил его Георгий.

— А что рассказывать. Которые тела разрешено брать, те и берем. Полная отчетность — акты, описи, печати. А потом уже наши ученички кромсают их, как бог на душу положит. Все по форме.

— Пропадали у вас тела в последнее время?

Мужичок посмотрел на него со страхом.

— А что, пропадали?! — воскликнул он и бросил трусливый взгляд на женщину. — А мне ничего не говорили! Я же говорю — я здесь никто. Временно исполняющий обязанности. Я ничего не знаю!

Георгию казалось, что Евгений Саныч вот-вот рухнет на колени.

— Да успокойтесь вы. Я же не утверждаю, спрашиваю.

Он сам повернулся к женщине и задал тот же вопрос. У той страха во взгляде не возникло, но все же мелькнуло что-то хорошо знакомое. «Меньше болтаешь, лучше спишь» — прочел он в ее глазах.

Женщина повела плечами.

— Наши покойники под семью замками. Можете проверить. Еще ни один не пропадал.

— Покажите мне ведомости, или что там у вас? — попросил Георгий.

Евгений Саныч был уже в предобморочном состоянии. В отличие от него, женщина проявила выдержку и с невозмутимым видом достала из кармана ключи, открыла железный шкаф. Передала Волкову толстую общую тетрадь и папку с подколотыми документами. Он пролистал ее из любопытства. Еще бы разобраться в этих записях, сделанных разным почерком, который у всех медицинских работников вне зависимости от их специализации с трудом поддается прочтению. Нет, тут надо изучать тщательно, в один день не управишься. Однако интуиция подсказывала, что здесь все чисто. А поведение Евгения Саныча легко объяснялось слабостью его натуры, вдобавок сдобренной тягой к спиртному. Но дело — есть дело, и любой вариант должен быть отработан от и до.

— Я возьму это с собой, — сказал Георгий.

— Расписку дайте, — опять-таки невозмутимо произнесла женщина.

Волков дружелюбно улыбнулся ей. Ему всегда нравились такие уверенные в себе люди. Черви, подобные Евгению Санычу, напротив, своим малодушием вызывали только гадливость и не заел уж и ват и отношения на равных.

Когда Георгий покончил со всеми формальностями, он поблагодарил работницу. Не подавая руки, попрощался с «врио заведующего», который глаз не сводил с лежавшей на столе расписки, будто это была не обычная бумага, а написанный кровью и заверенный кровавой же печатью договор с Сатаной.

Вновь очутившись на улице, Георгий испытал чувство невероятной любви к солнцу. Ветерок ударил в лицо, сладко защекотал ноздри. Хотелось жадно пить воздух, что он и сделал с наслаждением.

— Гера! — услышал он, и тоска вернулась.

Светлана. Видимо, ждала его, в одиночестве сидя на скамеечке под тенью пожелтевшего клена. Заметив, как он вышел, поднялась навстречу. Уже успела переодеться, халат спрятала в сумку — край его торчал, словно неведомо откуда взявшийся снег.

Бесспорно — лучше девушки не найти. Многие бы обзавидовались его счастью, подумал Георгий. Все ушли, а она осталась. Переступила через свою гордость. Ему вдруг стало жаль ее. Но с этим ущербным чувством нужно бороться. Вдобавок он не знал, как вести себя. Появилось ощущение, что он одинаково будет жалеть о любом выборе.

— Я решила дождаться тебя, — сказала девушка, и не привычным милым тоном, а несколько резковато, обиженно, как будто все это время натравливала себя против Георгия. — Надеюсь, ты не забыл, что у меня скоро день рождения? Я хочу, чтобы ты пришел, обязательно! В воскресенье. Мы будем на даче. Кстати, папа тоже очень просил, чтобы ты был! Он сказал мне об этом несколько раз.

Георгий заметил, что ее ресницы дрожат. Ему вдруг захотелось обнять Светлану, пожалеть и покаяться в своей напускной строгости. Все-таки она была необыкновенной девушкой — и по красоте, и по уму, и по способности выносить мужской деспотизм, в конце концов. Но и сейчас Георгий заставил себя проявить выдержку. В жизни есть более серьезные вещи, кроме любви, подумал он. Не собираюсь я когда-нибудь через десяток лет валяться на диване и почесывать яйца, со скуки пялясь в телевизор. А она… Что ж, переживет. Ей несложно будет найти какого-нибудь молодого человека, который не заставит жить по своим жестким правилам.

Он искал в себе решительность, чтобы выложить ей как на духу все свои мысли, но понял, что длинного разговора не избежать. И сразу смелость куда-то исчезла. Он согласно кивнул.

— Хорошо, я приду. Но сейчас мне некогда. Правда… некогда.

Не дожидаясь ответа, он направился к «Волге», шофер которой почти сразу завел двигатель. Заняв место в салоне, Георгий невольно обернулся, но под кленом девушки уже не было…

Следующий морг был при районной больнице — центральный, с ритуальной службой. Третий по списку — при железнодорожной больнице, но ближе по расстоянию. Поездка туда заняла чуть больше часа, после чего Георгий пришел к выводу, что и этот пункт можно вычеркнуть. Пропажа трупов здесь практически полностью исключалась — очень строгий учет, короткое время пребывания, к тому же тела сюда доставляли крайне редко и в основном после трагедий на железной дороге. Однако появление комитетчика вызвало настоящую панику у работников морга, и это поначалу сбило Георгия с толку. Причина вскоре выяснилась — холодные помещения использовались не по назначению: вместо мертвецов предприимчивые служители Аида хранили здесь дефицитные скоропортящиеся продукты. В душе Георгий посмеялся над заведующим, когда тот, всячески юля, едва не заламывая руки, взывал к его пониманию и утверждал, что все это лишь для блага живых — сотрудников больницы. Прощаясь, Георгий сказал ему, что волнения напрасны — сегодня за такие проступки не расстреливают. Но похоже было, что эта шутка едва ли возымела успокаивающий эффект. Скорее наоборот.

Покидая холодное помещение, Георгий выцепил взглядом несколько надписей на коробках и с тоской подумал, что в обычных магазинах такие продукты едва ли встретишь. Он злорадно спросил себя, не натравить ли сюда Васильева с проверкой, — но решил, что это будет слишком жестоко. Да и, скорее всего, после его ухода здесь все будет шито-крыто…

Заведующего моргом при «цээрбэ», стоявшим в списке под номером два, звали Михаилом Исааковичем Лазаренко. Это был полноватый мужчина старше шестидесяти лет с типично старорусской докторской внешностью — бородка клинышком, очки в толстой оправе, немного лукавый прищуренный взгляд интеллектуала. Едва только Георгий завел с ним разговор насчет учета тел, как старик огорошил его восклицанием:

— Так вы по поводу пропажи тел? Наконец-то! А то я уже переживать начал.

Волков попросил объясниться.

— У нас три умерших пропали за последние дни, — сказал Лазаренко. — Я уже два раза в милицию обращался, обещали разобраться. Заявление я сразу написал, как первый раз случилось. — Заведующий нахмурился. — Странно, что все так нелепо выходит. Собственно, я уже смирился с тем, что могу полететь с должности. Но никто и пальцем не пошевелил, даже не позвонили. А что, у вас в комитете решили это дело в свои руки взять? Милиция не справляется?

Если и была в его словах ирония, то Георгий сделал вид, что не заметил ее. Он достал из портфеля фотографии. Пока только лица двух первых «жмуриков» крупным планом — фас и профиль. Фото тела на стройке решил пока придержать, чтобы не пугать старика, почему-то забыв о том, что находится не в том месте, где должны бояться вида обезображенных тел.

— Возможно ли, что это ваши пропавшие?

Лазаренко долго рассматривал снимки, вертел их в руках, задумчиво похмыкивая.

— За другого не ручаюсь, но вот этот точно наш! — уверенно произнес он и вернул Георгию фотографию. Это был снимок из леса.

Волков не ожидал, что будет так горячо.

— То есть вы утверждаете, что этот человек был мертв, когда находился у вас? — Это была глупая фраза, может, потому Лазаренко и улыбнулся.

— Мертвее не бывает, — ответил он. — Тягчайший перитонит. Он не жилец был. Знаете, он у нас, наверное, месяц в холодильнике пролежал. Безымянный, никто на него прав не заявил. Никто не знал, куда его деть. Наконец решили передать студентам в анатомичку. Уже и труповоз для него заказали. А он исчез на следующий день. Смех смехом, но будто не хотел под нож отправляться…

Лазаренко тяжело закашлялся.

— Простите… — отдышался он. — Впрочем, под ножом этот человек как раз и побывал — у него чуть ли не через весь живот глубокий разрез. Поножовщина, знаете. Отсюда и перитонит.

— То есть как разрез? Вы не путаете?

— Рана очень серьезная. Трудно не заметить.

Георгий лихорадочно вспоминал. Ничего такого при осмотре тела не было отмечено. Тот ли это человек?

— Вы уверены?

— Уж поверьте, это факт! — Лазаренко прицокнул языком. — Да, кстати, где вы его нашли?

— В лесу.

Георгий не знал — стоит ли показывать собеседнику те снимки, где погибший был в одежде. Казалось, что заведующий посчитает все это за розыгрыш, идиотскую шутку, маскарад. И в самом деле, получается, что кто-то нарядил труп, напялил на него домашние тапочки, а перед этим вспорол и снова зашил ему живот, да так, что эксперты не заметили? Все-таки это, наверное, не то тело. И Лазаренко мог ошибиться.

Но что-то заставляло его не торопиться с выводами. Пока заведующий вернулся к изучению снимка другой жертвы, Георгий достал из портфеля записи. Вот копия акта осмотра тела, найденного в лесу, многократно изученная. Взгляд бегал по бумаге строчка за строчкой, пока, наконец, Георгий не наткнулся на то, что искал: «на животе в левой боковой области едва заметен тонкий шрам».

«Не может быть!»

Он сунул лист под нос Лазаренко:

— Смотрите, здесь написано — шрам едва заметен!

Заведующий сначала прочел в очках, потом без очков, как будто они могли переврать. Посмотрел на Георгия:

— Молодой человек, ваши эксперты что-то напутали, там было очень серьезное ранение, приведшее к смерти…

— А как тогда объяснить это?

Он все-таки достал и остальные фотографии. Они хоть и сделаны были неважно, однако любой по этим снимкам мог бы определить истинную причину смерти — при падении на старые отломанные ветви в шею воткнулся острый сучок. Что касается шрама из описания, то на одной из фотографий он тоже присутствовал, и, естественно, едва просматривался.

— Как это понимать? — спустя минуту уставился на него Лазаренко.

— Я бы то же самое хотел спросить у вас, Михал Исакич, — не особо церемонясь, фамильярно произнес Георгий. — Вы уверены, что не ошибаетесь? Может, это не то тело?

— Я еще на память не жалуюсь. Мало того, вот этот тоже наш, — заведующий ткнул пальцем в дачный снимок. — Его я даже принимал лично. Сейчас припоминаю. Причина смерти — сильнейшая интоксикация. Технический спирт, знаете. Его мы не успели вскрыть, но не сомневаюсь, что нашли бы цирроз печени. Его подобрали где-то в подворотне, привезли в нашу больницу, но врачи оказались бессильны. Тоже, кстати, ни родственников, ни знакомых, кто бы согласился взять на себя похороны. Долго хранился у нас. Если не ошибаюсь, он пропал первым.

Лазаренко спросил разрешения взглянуть на остальные фотоотпечатки. Что ж, пусть поглядит. Волков дал ему все снимки, в том числе и те, что со стройки. Лазаренко долго и внимательно рассматривал каждую фотографию. При этом качал головой и, не переставая удивляться, прицокивал языком:

— Они все наши. Все трое. Это точно! Но все-таки почему в одежде? Это что, чья-то злая шутка?

— Именно это я и хочу выяснить.

— Все это, по меньшей мере, очень странно, — заведующий вернул фотографии. — Знаете, попахивает извращенными наклонностями.

— Михал Исакич, у меня к вам просьба. Вы могли бы изучить эти тела еще раз? Чтобы исключить ошибку.

— Готов хоть прямо сейчас.

— Я позвоню только, договорюсь. Можно воспользоваться вашим телефоном?

— Да, конечно, — ответил Лазаренко и подвел его к тумбе, где стоял древний аппарат цвета слоновой кости со стертыми цифрами в номеронабирателе. Чтобы не ошибиться, отсчитывая дырки пальцем, Георгий набрал номер дежурного:

— Это Волков. Соедините меня с Яковлевым.

Почти сразу в трубке раздался зычный голос шефа:

— Ты как всегда вовремя! Бросай все дела и быстро дуй сюда!

— Иван Сергеевич, погодите. Мне нужно еще раз осмотреть тела. У меня есть одна догадка. Потом все объясню…

Возникла затяжная пауза. Георгию даже показалось, что их с шефом разъединили. Он дунул в трубку.

— Не дыши, я здесь, — услышав голос Яковлева, он вздрогнул. Да, выдержке еще придется учиться и учиться.

— Георгий, у нас это дело забрали, — голос шефа уже был не строгим, скорее сочувственным. — Поэтому бросай все, я тебя жду.

— Но как же?..

— Это приказ!!! — Голос Яковлева приобрел стальной оттенок.

— Слушаюсь! — Когда в трубке послышались короткие гудки, Георгий с досадой водрузил ее на аппарат.

— Я тут у вас любопытный снимок нашел, — услышал он голос Лазаренко.

— Какой? — в растерянности повернулся к нему Георгий.

— Вот эта кофточка мне знакома!

И заведующий показал на фото со стройки.

— Лицо не узнать, как разбито… а вот одежка известная! Дамская, какая-то современная. Я даже не знаю, как ее правильно называть. По мне, так кофта да кофта. Но из-за нее здесь такая ссора была! А потом кофта пропала. А с ней и другие вещи. — Михаил Исаакович наморщил лоб, вспоминая. — Точно! Именно в тот день, когда последний покойник исчез! Это было две недели назад. У Любы, нашей работницы, пропали вещи. Импортные, какой-то известной модной фирмы, я в их названиях тоже ни черта не разбираюсь. Так вы не представляете, как наши красавицы тут едва не разодрались! Иногда нашим девушкам, знаете, каким-то образом удается достать модную заграничную одежду. Эту кофту еще в начале месяца принесла Капитонова из рентгенологии, предлагала купить. А у Любы денег не хватало, так она выпросила их у Рыжовой, но зачем, говорить не стала. А когда Рыжова узнала, то сама захотела. Ну и…

— Постойте-постойте! — оборвал его Георгий. — Так когда это было?

— Сейчас точно скажу, — Лазаренко взглянул на стенной календарь, нахмурил брови, высматривая даты. — В пятницу.

— И в тот же день у вас пропал третий покойник? Верно?

— Да, именно так.

— А он давно у вас хранился?

— С неделю, наверное. Если надо, я могу уточнить. Такой же запойный, знаете, как и другие. И тоже без родственников — вот что странно…

В ушах Георгия все еще звенел голос Яковлева, но при всем своем уважении к шефу впервые он решил не подчиниться. Причину задержки всегда можно придумать.

— Давайте еще раз. Вы утверждаете, что все три тела подходят под описание ваших пропавших трупов.

— Да, так.

— Посмотрите записи еще раз.

— Я же говорю… — Заведующий снова закашлялся. Лицо его раскраснелось, дрожащей рукой он потянулся в карман и достал ингалятор. Но и после того как пшикнул в рот дозу, некоторое время Лазаренко дышал как загнанный зверь.

— Извините, астма, да еще волнуюсь, — словно оправдываясь, сказал он.

— Посмотрите, — настоял Георгий, испытывая досаду от того, что привязался к больному человеку.

Лазаренко вздохнул и принял из его рук копии осмотров, долго изучал. Наконец оторвался, снял очки и протер носовым платком вспотевший от смятения лоб.

— Очень даже подходят. По многим признакам. У двоих одни только татуировки, знаете, уже в точку. Но ведь они одеты! Меня это смущает.

— Меня тоже, — сказал Георгий.

— M-да, ну дела, — качнул головой Лазаренко. — Все-таки мне хотелось бы осмотреть их. Когда я смогу это сделать?

Волков замялся. Он, как смог, объяснил заведующему, что ситуация переменилась и нужно сперва поговорить с начальством. Мол, доступ жестко ограничен.

— Понимаю. Если хотите, можете ознакомиться с нашей ведомостью, — предложил заведующий.

— Да, пожалуй, — согласился Георгий. — Но меня сейчас очень интересует история с пропажей вещей. Я мог бы поговорить с вашей Любой?

— Она сегодня с дежурства, ушла пораньше. Я могу дать ее адрес, но на квартире вы ее едва ли застанете. Она, знаете, дома сидеть не любит. Но у нее завтра снова смена.

— Отлично. А пока скажите, неужели в вашем морге так легко пропасть трупам? Три случая, не многовато ли?

— В том-то и дело, что не просто. У нас учет и замков полно. Если чужой кто, сразу заметят. Бывает, что родственники приходят, но всегда в сопровождении кого-нибудь из наших сотрудников. Однако ничего невозможного не бывает. И как-то ведь они исчезли. Из милиции, кстати, к нам так и не пришли. Не знаю, может, посчитали, что это шутка такая?

Из коридора донесся гам. Лазаренко вышел узнать, в чем дело, вскоре вернулся:

— Очередного привезли. Разбился. Мотоциклист, похоже, или скалолаз. Я так и не понял. Пойду принимать…

Он снова вернулся в коридор, и Георгий последовал за ним. Там уже был милиционер, прибывший с бригадой «скорой помощи». Георгий подошел к нему узнать подробности.

— Турист, — объяснил тот, — со скалы сорвался. У них лагерь на Вознесенке. Досюда полтора десятка километров. Пока ждали врачей, пока везли… Жалко парня, молодой совсем, — он махнул рукой.

Когда тело перекладывали с одной каталки на другую, Георгий успел хорошо рассмотреть погибшего. Молодой человек, нет и двадцати, наверняка студент. Куцые усики пробиваются на верхней губе. Приятное лицо, но с застывшей маской предсмертного страдания. Спортивная одежда изодрана и вся в крови…

Волков жадно запоминал каждую деталь, как будто этот умерший паренек мог стать очередным претендентом на странное исчезновение и не менее странное появление в каком-нибудь неожиданном месте, и снова со следами посмертного насилия. Вполне возможно, что заведующий прав, говоря о маньяке с изуверскими наклонностями.

Отдав необходимые распоряжения, Лазаренко вышел проводить Георгия. Они шли по подвальному коридору пристроя, где располагался морг. Здесь было не так мрачно, как в мединституте. А еще — на удивление многолюдно: то и дело навстречу попадались мужчины и женщины в белых халатах, с которыми Лазаренко всякий раз раскланивался. Может, потому он и заговорил тихо, чтобы сохранить что-то важное от чужих ушей:

— Только между нами! Раз уж вас интересует то происшествие с исчезновением одежды, могу сказать, что вещи пропали из раздевалки. Знаете, Люба считает, что это кто-то специально подстроил, чтобы досадить ей. Думаю, она грешит на Рыжову. Но зря… У меня такое ощущение, что взяли первое попавшееся. Любина кабинка стоит у самого выхода. Если уж кому-то хотелось посмеяться над ней, вряд ли он ограничился бы только кофтой и джинсами. У нее там много вещей было разных. — Лазаренко совсем перешел на шепот: — Я вам по секрету скажу, наши женщины даже нательное белье меняют на то, что поплоше. Знаете, никому не хочется потом перестирывать, если не дай бог испачкаешься при вскрытии. Да и запах в ткань хорошо впитывается. Так вот, я случайно слышал, как девушки смеялись, что трусики (это слово он вообще произнес едва разборчиво) у Любы не пропали. Значит, вероятнее всего, это был случайный воришка! Не мститель!

Георгий внимал речи заведующего и удивлялся его способности к аналитике.

— Теперь остается только выяснить: зачем этому воришке понадобилось похищать труп и наряжать его в женскую одежду? — сказал он.

— Да уж, чудовищный маскарадец, — вздохнул заведующий.

— Михал Исакич, у меня последняя просьба — вспомните точно, кто из ваших сотрудников дежурил в те дни, когда пропадали тела.

— Так вы подозреваете, это кто-то из наших?

— Я должен проверить все. Так что держите меня в курсе!

На всякий случай он дал заведующему свои телефоны — рабочий и домашний тоже. Интуиция редко подводила Волкова, и сегодня, после того как в морг привезли погибшего паренька, у него появилось стойкое убеждение, что тремя телами дело не ограничится.

Когда Георгий вернулся в управление, Яковлева у себя не оказалось, но, судя по тому, что кабинет шефа был заперт лишь на один ключ, тот обязательно должен был вернуться. Георгий достал старые газеты с неразгаданными кроссвордами, чтобы хоть чем-нибудь заняться. Но шеф как в воду канул. Молчал и телефон. Все это было не похоже на Яковлева — сначала требует вернуться, а сам исчез и даже никаких записок не оставил.

Чувствуя себя морально и физически опустошенным, Волков имел полное право уйти домой, хотя обычно задерживался до семи. Отсутствие шефа он объяснял исключительной занятостью. И, хотя Георгию очень не терпелось узнать, почему же все-таки забрали дело (ради этого мог бы даже зайти к шефу домой), он решил потерпеть до завтра. И строго по окончании рабочего дня покинул управление.

По пути домой Георгий не переставал искать причины: зачем же все-таки расследование отдали в чужие руки? Он вручил Яковлеву оригиналы всех документов, у себя оставил только вторые копии, но шеф отчего-то не затребовал их, и такая забывчивость его тоже казалась странной.

Конечно, Георгий не имел ни малейшего представления о том, как обсуждалась предоставленная им информация в высших звеньях управления, но в одном не сомневался: Яковлев, как начальник отдела, а кроме него руководители более высокого ранга — все они имеют какие-то свои суждения об этих непонятных происшествиях. Можно только догадываться, какие выводы они сделали, что намерены предпринять. Но уж если решено передать расследование гостям из Москвы, значит, на то были веские причины. Единственное, на что уповал Георгий, — чтобы в список этих причин не входила его служебная несостоятельность.

Ужин был типичным холостяцким: жареная картошка с тушенкой. Ни на что другое, даже порезать и добавить подсыхающий на пустой полке холодильника кусок сала, фантазии уставшего Георгия не хватило. Готовя еду, он продолжал терзать себя вопросами и предположениями. Он-то думал, что столичные гости проводят в управлении плановую работу, но теперь оказывается, что приехали они именно к Яковлеву, о чем и говорил старик Васильев. И не просто так пожаловали — а забрать материалы по следствию, вести которое шеф перепоручил своему молодому сотруднику.

Другой бы, наверное, радовался, что у него забрали столь запутанное, туманное дело. Как, например, тот лейтенант Филиппов — вспомнил Георгий милиционера со стройки.

«Но тогда почему, если дело это такое важное, шеф не занялся им лично, а отдал мне?»

Георгий пытался что-то придумать в ответ, но сознание его уплывало в другую сторону — он так вжился в это следствие, что ни о чем ином, кроме странных подробностей и нестыковок, думать не мог. Знакомство с Лазаренко казалось ему важной вехой — он чуял, что с помощью старика выйдет на нужный след. Еще во время разговора с заведующим решил, что нужно будет обязательно подшить к делу комментарий. Но теперь, после того как расследование уплыло из рук, даже не стоит мараться. Следователи из «центра» наверняка будут чего-то выспрашивать, допытываться. Но хрен им с маслом.

«Пусть роют с нуля, как я», — зло подумал Георгий и, открыв дверцу холодильника, посмотрел на поллитровку, которую давно собирался раздавить, да никак не выходило.

Нет уж, как-нибудь в другой раз. По хорошему поводу…

Он захлопнул холодильник и без особого аппетита принялся за горячую, еще дымящуюся картошку, насаживая ее вилкой и дуя, чтобы не обжечься. Всеми мыслями он находился где угодно: на стройке, в управлении, в машине рядом с Васильевым, в холодных мрачных склепах моргов, — но только не в своей маленькой кухоньке.

Глава 4

Учетно-архивный отдел КГБ СССР

Дело № 75-09-2345-14 (2-Б). Совершенно секретно

Из рапортов по результатам расследования причин ЧП на полигоне 2-Б

«…я поставил подлинный контроль все происшествия за последние несколько дней и обнаружил, что 22 сентября 1977 г. (т. е на второй день после ЧП на полигоне), неподалеку от г. Карельска, на Чернушкином броде, был найден автомобиль марки „москвич“ и в нем двое погибших. Предположительная причина смерти — утопление. Я сфотографировал лица погибших. Голубев и Прохоренко подтвердили тот факт, что эти двое — Фирсов и тот неизвестный, которого с Фирсовым видели на полигоне перед ЧП. Сегодня же я снова побывал в Петрозаводске и посетил тот морг, из которого 19 сентября, как я сообщал ранее, пропали тела Фирсова и неизвестного. Работники морга также опознали оба тела по фотоснимкам.

В центральной районной больнице г. Карельска, где в данный момент находятся эти тела, их вскрытием занимался патологоанатом Чиркин В. С. С его слов, по некоторым биологическим параметрам есть основания предполагать, что смерть Фирсова произошла не 22 сентября, а как минимум на несколько дней раньше. Это наводит на мысль об уже называвшейся дате смерти Фирсова (14 сентября?). Также Чиркин утверждает, что им обнаружены особенности весьма необычного характера. Речь идет о следах дорогостоящих операций, для проведения которых на территории СССР в настоящее время не имеется необходимого оборудования и технологий. Все это может свидетельствовать об иностранном следе. Целиком полагаясь на опыт и умение гражданина Чиркина, к своему рапорту прилагаю отчет, составленный им по результатам вскрытия…»

Предоставил: агент «Аякс».

25 сентября 1977 г.

МО СССР. Из сообщений по отделу внешней безопасности спецпроекта «Отражение» (исходящие).

Сентябрь 1977 г. Совершенно секретно

«…B части наблюдательности и оперативности, умения сопоставлять факты агент „Аякс“ превзошел все наши ожидания. В связи с тем, что план „Чужая воля“ требует привлечения особо ценных и по-настоящему профессиональных сотрудников, необходимо проработать варианты вербовки агента „Аякса“ для работы на Министерство обороны…»

25 сентября 1977 г.

20 сентября 1979 г. Четверг

Утром Георгий только собирался выйти из дома, как с порога его заставил вернуться телефонный звонок.

— Георгий Ефимович, вы просили позвонить в случае чего, — услышал он голос Лазаренко. — Я вчера просмотрел свои записи…

— Да-да, помню, — торопливо прервал его Георгий. — Давайте не сейчас. Я вам перезвоню…

Положив трубку, Георгий представил себе обескураженное лицо заведующего. Все изменилось, и теперь лучше избегать лишних разговоров по домашнему телефону.

Никогда Георгий Волков не позволял себе бунта. Он всегда слушался Яковлева, во всем доверял ему, честно исполнял любое поручение, ощущая себя маленьким, но важным стержнем в огромной структуре госбезопасности. Но сейчас душа его восстала против такого неожиданного исхода. Пусть он не может открыто воспротивиться решению передать дело в чужие руки, но и отказаться от расследования тоже не в силах — настолько это дело казалось ему необычным, интересным, преисполненным странных загадок и вопросов.

На этом деле можно сорвать банк — в плане карьерном и моральном, естественно, тоже. И еще вчера перед сном он понял, что не намерен просто так лишать себя удовольствия связать концы с концами, когда все так лихо закручивается. Соблазн продолжить расследование был так велик, что Георгий готов был тратить все свободное время, лишь бы найти разгадку.

Выйдя из дома, он пешком дошел до следующей автобусной остановки, где стояла будка телефона-автомата. В чем Георгий был точно уверен, так это в том, что его домашний номер обязательно прослушивается. Поэтому и собирался перезвонить в морг с уличного телефона. Взял трубку Лазаренко.

— Михал Исакич, извините, не мог говорить, — вместо приветствия сказал Георгий.

— Ничего, я понимаю… Так вот… — Старик замолчал, собираясь с мыслями. — Вы знаете, есть два совпадения. У одного сотрудника дежурства приходились на два случая из тех трех, когда случились пропажи. Правда, он у нас сейчас не работает. Уволился. Знаете, такой довольно строптивый молодой человек. И что странное, у него были очень неприязненные отношения с Любой… Ну помните, я вам говорил о наших модницах.

— Да-да. У вас есть его адрес?

— Сейчас найду…

Пока Лазаренко рылся в своих записях, Георгий снова задумался об игре, в которую вступил. Лазаренко — пока единственный его козырь. Но если он вышел на заведующего, то же могут сделать и московские конкуренты. Но, впрочем, еще есть возможность сыграть на равных, а там и в дамки выйти. И уж в любом случае делиться информацией он ни с кем не собирается. Если же вдруг всплывет наружу, что он пытался что-то утаить от коллег, всегда можно будет отбрехаться.

— Вы знаете, — услышал он расстроенный голос Лазаренко. — Не могу найти. Может быть, попозже? В крайнем случае, я визуально помню дом, где он живет.

— Да, конечно, — сказал Георгий.

Ему было бы достаточно имени и фамилии бывшего работника, чтобы установить адрес его места жительства, но в действительности Георгию нужен был старик. Сейчас главное, чтобы незваные гости не успели его выловить. Он решил надавить на Лазаренко:

— Михал Исакич, дело очень серьезное, гораздо более серьезное, чем вы можете себе представить. К вам никто другой не приходил, кроме меня?..

— Нет… — Стариковский голос прозвучал испуганно.

— Мы могли бы вечером вместе прогуляться к этому вашему бывшему сотруднику. Вы ведь знаете его в лицо, а я нет. Но уйти с работы вам нужно прямо сейчас.

— Но как я уйду? — растерялся старик.

— Скажитесь больным, найдите где отсидеться до вечера. Я подъеду. Есть у вас такое место?

— Я могу у дочери побыть. Она одна живет. Это за вокзалом, на той стороне. Путейская улица, дом шесть. Но вы действительно считаете, что мне стоит так поступить? Я ведь, знаете, вроде как преступления не совершал…

— Да, я так считаю! — твердо ответил Георгий. О том, что он ведет свою игру, Лазаренко лучше не знать. Если заведующий согласится, тогда в запасе есть как минимум день. Вполне хватит, чтобы ответить хотя бы на некоторые вопросы.

— Хорошо, если вы так настаиваете, — голос Лазаренко уже не казался испуганным, скорее озадаченным. — До завтра меня никто не хватится. Но вот завтра…

— Михал Исакич, давайте доживем до завтра! — намеренно запугивая, надавил Волков. — Запритесь в доме дочери и никому не открывайте. Никому! Там есть звонок? Я позвоню четыре раза. Короткий, длинный, два коротких. Буква «Л» в азбуке Морзе. Лу-наа-ти-ки… Лу-наа-ти-ки…

Подумав, как бы Лазаренко не посчитал его за сумасшедшего, Георгий положил трубку и взглянул на часы. Опять опаздывает. Интересно, шеф сегодня тоже ничего не скажет по этому поводу?

Но торопиться на службу он и не думал. Побрел по улице, засматриваясь на полупустые витрины магазинов, читая развешанные повсюду плакаты, славящие партию и мудрость решений съездов. Купил «Советский спорт», но, чтобы не таскать газету в руках, сунул во внутренний карман. Немного задержался у здания кинотеатра, где на щите красовался плакат фильма «Синьор Робинзон» и суетились явно не торопящиеся в школу подростки, бурно обсуждавшие, как прорваться на вечерний сеанс, если ясно написано, что «до шестнадцати» не разрешается. Масла в огонь подливали те, кому уже повезло увидеть запретный фильм, и, сами корчась от смеха, показывали запомнившиеся сценки.

От кинотеатра Георгий направился дальше, через сквер, мимо художественной школы, где в окнах, выходящих на улицу, были выставлены на обозрение прохожих детские рисунки. Ничуть не испытывая угрызений совести, он долго и старательно изучал ребячье творчество, пришел к выводу, что страна неиссякаемо богата талантами, и поделился этим замечанием со случайным прохожим, которому тоже оказалась не чужда тяга к прекрасному. Ничуть не зная друг друга, они еще минут десять поболтали о погоде и прочих малозначительных вещах, пожали руки и разошлись, каждый в свою сторону.

В управление он зашел с опозданием почти на час. Встретился взглядом с дежурным, тот как-то странно посмотрел на него.

— Никак шеф меня потерял? — спросил Георгий, в ответ получив кивок.

Они не были в приятельских отношениях, но Георгий и с дежурным перекинулся парой слов, хотя внутри что-то начинало гореть. Похоже, он зашел слишком далеко.

По лестнице поднимался с тяжелым чувством. Открыл дверь в предбанник. Услышал голоса в кабинете шефа. Притворил за собой так, чтобы не раздался скрип, и чуть не на цыпочках двинулся к себе. Но пока возился с замком, Яковлев был уже тут как тут. Шеф негромко кашлянул за спиной, а Георгию показалось, что раздался орудийный залп.

Иван Сергеевич хмуро оглядел Волкова с головы до ног.

— Заходи, — сказал он и широко открыл свою дверь.

Очутившись в кабинете шефа, Георгий увидел троих. Вот они — гости… Все, как водится, в гражданском. Георгий был слишком мелкой сошкой, чтобы они сами доложили ему о своих званиях, но чувствовалось, что чином каждый из этой троицы был не ниже подполковника.

— Товарищей из Москвы очень интересует начатое нами расследование, они хотят поговорить с тобой, — произнес Яковлев и, желая, видимо, подбодрить, похлопал Георгия по плечу. — Ну я пока оставлю вас.

Это было похоже на предательство. Как будто шеф оставлял подчиненного наедине с голодными крокодилами. Этакая маленькая месть за опоздание.

«Ну что ж, — подумал Георгий, — мы еще поглядим, кто кого проглотит…»

Когда дверь за шефом закрылась, приглашения присесть, разумеется, не последовало, и, переминаясь с ноги на ногу, Волков напряженно разглядывал гостей. Из троицы он выделил одного, который по статусу казался явно выше прочих, его Георгий окрестил «генералом» — тип с характерным начальственным рылом: широкий подбородок, маленькие поросячьи глазки, в которых не прочтешь ничего личного, кроме самодовольства во взгляде. Следом Георгий отметил «полковника» — весьма изящного, если не сказать интеллигентного вида. Красивым лицом и статью он здорово напоминал Германа Титова, вот только, в отличие от второго космонавта страны, глаза этого типа отличались слишком хищным взглядом, и никаким обаянием не пахло. В третьем госте, красномордом (от пьянства?), нетрудно было определить самого младшего из троих по званию — едва ли какой высокий начальник позволит себе неопрятное отношение к одежде (на лацкане серого пиджака хорошо заметно пятно). Даже и то, с каким высокомерием этот «вождь краснокожих» смотрел на Волкова — словно на пустое место, — ничего не меняло. Потому Георгий и назвал его мысленно «майором», намеренно перескочив на одно звание ниже и заочно отказывая в уважении.

Все трое были ему не приятны. В понимании Георгия, они относились к тому же сорту, что и Васильев, — скорее шакалы, чем государевы люди. Но первый и третий — особенно.

Краснолицый «майор» начал первым — оправдывая догадку Волкова, он сначала вопросительно посмотрел на «полковника», потом на «генерала», словно спрашивая разрешения, и, обратив взгляд снова на Георгия, задал вопрос:

— Георгий Ефимович, какие у вас соображения по поводу всех этих историй? Мы изучили дело, которое вы вели, но хотелось бы знать ваше личное мнение, какие-то замечания, не вписанные в протокол.

Как странно он говорит, подумал Георгий. Будто я должен излагать собственное мнение человеку, которого вижу в первый раз, — где он такое видел? Да будь вы мне хоть трижды начальство. Есть у меня Яковлев — ему я изложу. А вам — извините… Есть у вас свои аналитики — вот пускай и разбираются.

Нет, тут дело не чистое. Они как будто сами прекрасно знают, насколько нелепые разворачиваются события. Вполне возможно, сталкивались с чем-то подобным. «Но почему они прицепились ко мне?» — не переставал удивляться он.

Требовалось выбрать тактику поведения. Такую, чтобы отстали как можно скорее.

Интуиция была его сильной стороной. За свою не слишком длинную жизнь Волков уже не раз попадал в ситуации, когда давало о себе знать шестое чувство. Особенно в армии, на границе, где это имело особенное значение. Именно там он впервые ощутил себя Вольфрамом, как метко окрестил его один офицер. Даже тонкий волосок из этого металла не сгорает при высокой температуре, когда плавится все вокруг. Иногда Георгий задумывался насчет происхождения этой внутренней силы, но видел в ней только материальное начало — никогда не верил в случайность, равно как и в существование судьбы или одного всесильного вершителя, который может вести человека по жизни. Все зависит только от самого человека — так считал Волков.

Но за прошедшие сутки его вера в свои силы подломилась — в такой ситуации сложнее сделать интуитивно правильный выбор. Как бы не обломаться…

— Ну что же вы молчите, товарищ Волков? Да вы присаживайтесь, — произнес интеллигентный «полковник».

Георгий послушно взял стул и сел напротив.

— Вас смущает, что к делу привлекли старших коллег? — «Полковник» улыбнулся.

Его кичливое «старших коллег» звучало как приговор навеки «младшему».

— Что молчишь? — неожиданно гаркнул «майор», очевидно не привыкший сдерживаться в разговорах с подчиненными. — Может быть, тебя что-то странное привлекло в расследовании? Какие-то необычности?

Его резкое «ты» после «Георгия Ефимовича» раскрывало сущность краснорожего ничуть не хуже, чем тон, с каким это было произнесено.

«Необычности, говоришь?..»

Прислушиваясь к подсознанию, Георгий вспомнил, о чем вчера говорил с Лазаренко: трупы в одеждах, имитация смерти — все это похоже на действия душевнобольного человека. Эту мысль и нужно толкать. Единственное, не стоит даже упоминать о том, откуда взялись эти тела. Хорошо, вчера он и Яковлеву не стал говорить, что отыскал патологоанатома, прекрасно знающего ответ на этот вопрос. Понятно, до всего можно докопаться, но эти трое сейчас, видимо, уповают на него. Что ж, получите!

— Мне кажется, мы имеем дело с ненормальным убийцей, — осторожно начал Георгий и убедился, что все трое его внимательно слушают.

Он поерзал на стуле, показывая, что очень взволнован, общаясь с такими важными шишками. Все больше поглядывал на красную будку «майора», как бы давая понять, что именно в нем разглядел главного.

— Не хочу разбрасываться словами, но очень похоже на маниакальные склонности, — продолжил и в запальчивости воскликнул: — Да этот преступник просто извращенец! Сначала убивает человека, потом держит где-то его тело, пока не начнет разлагаться, а затем притаскивает, чтобы все заметили. Как будто насмехается над всеми нами, над милицией, над законом! Таких подонков еще немало ходит по нашей земле. Прячутся под личинами!..

— Верно подмечено, товарищ Волков! Но вы не горячитесь, — умиротворяющим голосом произнес доселе молчавший «генерал». — Не горячитесь!

Все трое переглянулись. На миг Георгию показалось, что они крайне удовлетворены его ответом. Причем удовлетворены так, словно боялись, что некто (а в данном случае он, Волков Георгий Ефимович) мог прийти в результате расследования к совсем иным выводам.

«Выходит, я ошибся?» Им все известно! И не нужно им от меня ничего! Только хотят знать, что именно я нарыл.

Да что же такое представляли собой эти убийства, если аж из самой Москвы прибыли три жлоба и рады тому, если следствие в Карельске пойдет по ложному пути? Ведь факт — эти трое знают об истинных причинах случившегося больше, чем кто-либо.

— Ну что ж, Георгий Ефимович. Мы очень благодарны вам! — «Генерал» поднялся и пожал ему руку. — Всегда приятно знать, что на страже Родины стоят такие бравые ребята. Горячность — это хорошо! Но еще нужен и холодный ум, верно?

— Так точно! — Георгий вскочил со стула и залыбился, как дурак. Картинно гаркнул: — Рад стараться!

«Не переигрывай, идиот!» — тут же заругал себя.

— Если у вас будут какие-то соображения, смело обращайтесь к нам, — предложил красивый «полковник». — Мы здесь пробудем несколько дней. Иван Сергеевич знает, где нас найти…

Когда они оставили его в кабинете одного, улыбка сползла с лица.

Как же теперь вести себя с Яковлевым? Георгию казалось, что Иван Сергеевич поступил непорядочно. Предупредил бы сперва, объяснил, а потом уж сдавал его этим химерам. Но ведь ни слова не сказал! Надеялся, что сам выкручусь? Ну точно — отомстил. И что мне теперь — потолковать с ним или пусть все идет как есть?

Но интуиция молчала. Видимо, он здорово вымотался за эти несколько минут.

Георгий решил спуститься во внутренний дворик. В теплый период, иногда до конца сентября, из столовой открывался выход во двор, под уличный навес, где располагались столики и можно было посидеть на свежем воздухе, пообедать при желании или выпить чашечку кофе. Георгий так и поступил. Только обед у него сегодня выдался скромным — кофе с молоком да слоеная булочка. Не было аппетита. Он готов был сдаться и пойти каяться к Яковлеву, невзирая на то что шеф чуть не скормил его гостям, якорь им в душу…

Внезапно под навесом Георгий заметил Валеру Исаева — того самого сотрудника, которому поручил обойти соседние со стройкой дома, выяснить про собаку породы сеттер. Исаев тоже увидел Волкова и подмигнул, как бы давая понять, что сейчас присоединится к нему. Вскоре явился с подносом, полным всякой снеди — щи, еще дымящаяся пшенка с жирной котлетой, два салата, колбасная нарезка, стакан сметаны и чай.

— Вижу, у тебя с аппетитом полный порядок, — невесело подметил Георгий.

— Не жалуюсь! К тому же есть о чем поговорить!

Георгий заинтересовался, но торопить Исаева не стал. Наблюдал, как тот строго по порядку расставляет еду — первое, второе, третье. Наконец, сел.

— Как бы ты меня самого за сумасшедшего не принял! — усмехнулся Валера и отхлебнул щей. — Короче, обошел я все дома и узнал, что один мужичок выводил гулять собаку поздно ночью. Порода — ирландский сеттер. По описанию — рыжая, чуть волнистая шерсть. Ты точно подметил! Ни с какой другой собакой не спутаешь.

Исаев снова отхлебнул щей, отправил в рот ломоть хлеба, следом впихал кусок колбасы. Пока он жевал, Георгий прихлебывал остатки кофе. Его так и подмывало спросить Исаева: не пронесет ли от жадности? А еще предложить, чтобы со своими докладами обращался к московским субъектам.

— Мужика зовут Фалеев Егор, — продолжил Валера, не до конца прожевав. — Работает на теплоцентрали. Во вторник он поздно ночью вернулся домой и захотел прогулять собаку… Они в новых домах живут, там еще не все квартиры в подъезде заселены. Так вот сосед с девятого этажа плохо спал и вышел покурить на площадку. Говорит, что слышал, как Фалеев с собакой спускался по лестнице… Извини…

— Ты ешь, ешь, — махнул рукой Георгий, глядя, как Валера снова набивает рот.

У него вдруг тоже разыгрался аппетит.

— И я, пожалуй, супчика возьму.

Георгий отправился за порцией, а когда вернулся, Исаев уже успел подмести большую часть своего обеда и теперь спокойно мог докладывать:

— Так вот, этот сосед. Ему всю ночь не спалось, и он слышал, как у Фалеевых в квартире была ругань, после чего он вышел покурить — сосед в смысле — и услышал, как Фалеев повел собаку во двор. А вернулся домой только под самое утро. Снова какой-то шум у них был, после чего Фалеев окончательно ушел из дома. Когда сосед утром просто ради любопытства спросил у его жены, куда среди ночи сбежал муж, та сначала испугалась, потом сказала, что уехал на охоту. Ну, естественно, мне это показалось подозрительным, и я поднял всех своих ребят. Нашли мы Фалеева за городом — на даче у друга. Пьяный был до безумия!

Исаев нелепо заозирался по сторонам, после чего заговорил совсем тихо:

— Я знаю, что расследование у вас с Яковлевым забрали… Слухом земля полнится, — объяснил он в ответ на вопросительный взгляд Георгия. — Так вот, я решил не торопиться и с тобой посоветоваться. А то вдруг они меня за психа посчитают. По Фалееву дурка плачет, а не тюрьма. Тип вроде не такой уж опасный. Как считаешь?

— А что с ним? — с затаенным ожиданием спросил Георгий. Он нутром чуял, что Исаев сейчас расскажет что-то важное.

— Когда я начал ему говорить про стройку, у него аж пена ртом пошла, кричал, что всех нас поубивает! В общем, психбригаду за ним пришлось вызывать. Мы его в профилакторий доставили. Пока везли, он такой бред нес!.. Представляешь, утверждал, что тот мужик хотел съесть его собаку. Живьем! Ну там его уже доктора успокоили.

— Какой мужик? — Взволнованный рассказом коллеги, Георгий все еще не мог поверить в то, что Исаев не кому-то чужому, а именно ему рассказывает особо ценную информацию.

— Ну тот труп, который мы нашли! Фалеев утверждает, что это был живой человек, хотя от него и несло мертвечиной! Представляешь, живой покойник хотел съесть его собаку или кровь у нее высосать!.. Ну вот, я тоже не поверил! — сказал Валера, глядя в широко раскрытые глаза Георгия.

Выдохнув, Исаев залпом выпил сметану, вытер губы салфеткой и поспешил досказать историю:

— Я тебе точно говорю, у мужика крыша поехала! Врачи сказали, к нему уже пару раз приходила «белочка»! Постоянный клиент! Видимо, и в тот день… Сам же изуродовал голову покойника кирпичом, а теперь сказками кормит да на упырей сваливает! Надо же, у собаки кровь высосать!

— Да уж, прямо какая-то «Семья вурдалака» получается, — вспомнил Георгий читанный в детстве рассказ, однажды произведший незабываемое впечатление.

— Чья семья? — переспросил Исаев.

Волков часто ругал себя за то, что демонстрировал перед сослуживцами свой интеллект. Исаев, как он знал, едва ли прочел в своей жизни книгу толще букваря.

— Писатель такой был. Толстой Алексей Константинович.

— А, знаю-знаю, «Буратину» написал!

— Молодец, — не стал разубеждать Волков. — Ты вот что. Все, что ты рассказал, безумно интересно, но это уже не ко мне, сам понимаешь. Мне теперь до лампочки. Если хочешь, можешь доложиться москвичам.

Георгий был уверен, что Исаев ни словом не обмолвится кому-либо. Уж очень Валера дорожил своей репутацией трезвомыслящего и ответственного работника.

— Да ну их! — отмахнулся коллега. — Еще самого в психушку определят. Им надо, пусть и копаются. А у меня с понедельника отпуск.

Он быстро допил чай.

— Чао!

Волков кивнул.

Ну что же — это становится интересным! Надо бы перетолковать с этим Фалеевым.

Наскоро дожевав, Георгий позвонил от дежурного Яковлеву — сказать, что ему нужно отлучиться. Но шефа на месте снова не оказалось. Все это было очень странно. Однако, с другой стороны, Георгий теперь был полностью в собственном распоряжении и никто не мог бы упрекнуть его.

Брать машину Волков не стал, отправился в профилакторий на автобусе. Заведение это предназначалось для исправления и лечения алкоголиков и тунеядцев разных мастей, а часть его была выделена для содержания психически больных. По случайному, а может счастливому, совпадению, директором профилактория работала мать Светланы. В обычной ситуации Георгий ни за что не стал бы к ней обращаться с какими-либо просьбами — была между ними какая-то напряженка. С отцом Светланы, полковником Полевым, начальником военной части по соседству с Карельском, у Георгия были хорошие отношения, а вот мать его подруги словно чувствовала внутренний настрой претендента на руку дочери и остерегалась за ее судьбу. Но сегодня Волков мог себе позволить переступить через гордость. После короткого разговора и настоятельной просьбы, чтобы о его встрече с больным никто не распространялся («сами понимаете почему…»), Георгия отвели в небольшую комнатку, предназначавшуюся для общения пациентов с родственниками. На стенах висели плакаты, где сообщалось о правилах содержания «больных»; красноречивые агитки, взывавшие к строгому соблюдению моральных принципов советского общества; под самым потолком краской и большими буквами было выведено «Говори тихо!», предназначавшееся, видимо, в качестве предупреждения любителям шумных свиданий.

Ввели Фалеева. Он оказался мужчиной высоким, но чересчур худым, с угловатыми плечами и злым, угрюмым, подозрительным взглядом. С виду — типичный хиляга, но, как предупредили санитары, с дурным взрывным характером. Лицо — как у пропойцы, и очень было странно, что этот человек где-то служит начальником, пусть и мелким. По всему видно было, что, будучи в нетрезвом виде, Фалеев должен оставлять по себе крайне отвратительное впечатление. Неудивительно, что Исаев решил доставить его именно в психушку, а не в вытрезвитель.

— Проходите, — указал Георгий на ближайший стол, по две стороны которого торчали деревянные табуреты.

Фалеев хотел отодвинуть один, на что Волков заметил, что здесь вся мебель привинчена к полу.

— Боитесь, гады… — зло шепнул Фалеев. Возможно, это высказывание не предназначалось для ушей Волкова, но в тишине все было отлично слышно. Он проглотил оскорбление.

— Товарищ Фалеев, вы, наверное, догадываетесь, по какому поводу я с вами собрался поговорить? — мягко начал Георгий.

— Ничего не знаю. Ничего не помню. Я в загуле был, — сразу пошел в отказ «пациент».

— Меня, собственно, интересует только один момент…

— Ничего не знаю, не помню, — как заведенный повторял Фалеев, глядя куда-то в пол.

— …что вы делали на стройке по соседству с вашим домом в ночь с понедельника на вторник?

— На какой еще стройке?! — поднял глаза Фалеев. Его удивление прозвучало довольно убедительно.

Георгий не выдержал и рявкнул:

— На стройке, где нашли тело человека со следами насильственной смерти!

Фалеев смотрел на него как на пустое место. Такого криком не прошибешь. Тут надо по-другому. Георгий несколько раз глубоко и медленно вздохнул, успокаивая себя, затем придвинулся к Фалееву и доверительно улыбнулся:

— Понимаете, в чем дело, Егор Матвеевич. В милиции даже не догадываются о том, что вы были на стройке. Весь грех ваш сводится к буйству в пьяном виде, который вы устроили в отношении наших сотрудников. Они и я, как вы понимаете, не из милиции. И если я пойму, что вы готовы сотрудничать, никакого дела против вас не будет.

Взгляд собеседника чуть оживился — достаточно, чтобы заметить.

— Ситуация непростая, — продолжал Георгий. — Из морга пропадают тела. Потом их находят изуродованными в разных частях района. Кто-то похищает их, после чего всячески удовлетворяет свое маниакальное безумство. В последний раз это случилось поблизости от вашего дома. И так получается, что по времени это гнусное происшествие четко связано с вашей ночной прогулкой. Есть свидетели, которые утверждают, что видели, как вы отправились гулять с собакой и пошли по направлению к стройке.

На миг Георгию показалось, что ресницы Фалеева дрогнули. Он, вне сомнений, заинтересован сказанным.

— Так вот, лично мне кажется, что вы не причастны к хищению трупов из морга и надругательству над ними. Почему-то я так считаю. Однако нам ничего не стоит обвинить именно вас в этих деяниях и предоставить милиции необходимые улики. Например, собачью шерсть. Собака ведь у вас породы ирландский сеттер, верно? Далее. Кирпичная крошка и строительная пыль наверняка попали на рукава вашей одежды, которая лежит здесь, в хранилище. Сохранилась грязь на обуви. Следы битума. Если мы сейчас все это отправим на экспертизу…

Он не договорил. Неожиданно Фалеев схватился за голову.

— Я ничего не делал! — воскликнул он. — Вернее, я защищался! Я не хотел!

— Чего вы не хотели?

— Убивать его!

Георгий хотел психануть. Что за идиот перед ним!

— Но ведь он был уже мертв! — давя в себе раздражение, произнес он.

— Это вы так считаете! — осклабился Фалеев. — А он был живехонький! Вот как мы с вами. А еще хотел собаку мою сожрать! Кровь высосать! — провыл он. — Это вы хотели узнать, товарищ ищейка?! Он Графа схватить собирался, а я сзади стоял и все видел…

— Хватит! — Георгий ударил кулаком по столу. — Хватит мне тут сказки плести! Если видел, что кто-то принес тело, так и скажи. Да или нет! Кто они, эти люди? Чем запугали тебя?! Или ты с ними заодно был?!

— Я кирпичом его, кирпичом!.. — закричал Фалеев и стал бить себя по лицу кулаком.

Георгию пришлось выбраться из-за стола и с силой встряхнуть его. Замахнулся, едва сдержав себя, чтобы не ударить. Фалеев приник и затих. Похоже, совсем тронулся, подумал Георгий. Нет толку расспрашивать. Будет правильнее оставить его. Или заняться им позже. А пока действительно взять соско-бы с ботинок, с одежды.

— От него трупом перло! — провыл вдруг Фалеев. — Но он живой был… живой!..

— Заткнись, а, — устало произнес Георгий, продолжая держать психа за шкирку.

— Я бы его еще раз убил! — теперь со злостью, но совсем тихонько произнес Фалеев, поняв, что бить не будут.

Когда Волков отпустил его, он стукнул сам себя еще пару раз и успокоился.

Георгий позвал дежурных. Сопроводил психопата взглядом. Косит или нет? Дурачком прикидывается?

С другой стороны, к чему человеку на себя наговаривать?

«А зачем нести заведомый бред?»

Голова грозила распухнуть от этих вопросов.

Вернувшись в управление, Георгий решил заняться чем-нибудь полезным — прибраться в кабинете, очистить стол от лишних бумаг. Увлекшись этой работой, он совсем забыл про Яковлева и про свою обиду. Не заметил, как вернулся шеф и неожиданно возник в проеме открытой двери.

— Они на тебя не слишком напирали?

Выйдя из задумчивости (он только что наткнулся на подборку газетных вырезок и не мог вспомнить, когда и зачем они ему понадобились), Георгий даже не сразу понял, о чем речь.

— Нет, не напирали, — ответил он.

Шеф кивнул и ничего не добавил к сказанному. Ушел к себе и заперся. Больше они не разговаривали. От такого отношения веяло каким-то неприятным заговором. Создавалось впечатление, что Яковлев тоже что-то скрывает. И от москвичей, и от Георгия. Но хоть переживает за своего подчиненного — и то хлеб…

В шестом часу Георгий вышел из управления и направился к железнодорожной станции. На полпути понял, что за ним следят…

«Николая Николаевича», то есть агента «эн-эн» (наружного наблюдения) он распознал, когда проходил мимо газетного киоска, в отражении витрины которого поймал взглядом худощавого мужчину вроде бы самой неприметной внешности, если не считать усиков, однако сомнений не было — тип шел за ним от самого управления.

На первый взгляд, это казалось забавным — кто-то следит за сотрудником могущественной организации. Причем весьма умело. Но для ведения наружного наблюдения должны быть веские и достаточно неприятные основания, и первое из них — недоверие. Но чье недоверие и что за причины?

Разумеется, в управлении полно сотрудников ни к чему не годных, кроме бумажной волокиты. Но Волков был не из их числа. Годы, проведенные в погранвойсках, учеба на спецкурсах и оперативная работа не прошли даром — он был достаточно опытен, чтобы распознавать опасность и уметь принимать решения, если того требуется, — молниеносные. Хотя никогда не выпячивал свой профессионализм. В управлении только Яковлев хорошо знал, на что способен Георгий, но нарочно не раскрывал своего сотрудника. Шеф неоднократно заявлял Волкову, какого придерживается принципа, — лучше показать себя с отличной стороны, когда никто от тебя этого не ждет. Вот сейчас и пригодилось одно из умений.

«Этот кадр что — считает, в Карельске одни болваны стоеросовые?» — подумал Георгий и, сделав вид, что обернулся на прошедшую мимо женщину в короткой юбке (одновременно подметив, что ножки у нее и правда — ничего), боковым зрением выцепил шагающего позади типа.

«Дернуть бы вас за усики, сударь, и выяснить, настоящие оне или не настоящие…»

Подойдя к «стекляшке», Георгий, недолго думая, занял очередь в пивной ларек. Это вполне нормально, что после тяжелого трудового дня сотрудник хочет расслабиться. Не запрещено никакими правилами. Пусть даже несколько портит образ идеального чекиста — сейчас это скорее плюс.

Мужики трепались, рассказывали анекдоты. Появление молодого мужчины в строгом костюме никого особо не удивило, и не таких пижонистых здесь видали, так что, ничуть не прервав разговоры, Георгий влился в очередь и осторожно наблюдал за усатым. Тот расположился в сторонке, делая вид, что изучает доску объявлений.

Прямо как в кино, где разоблачают шпионов.

«Значит, я — шпион?»

Георгий посмотрел на часы — время поджимало. Он оставил очередь и направился к магазину. На пол пути остановился, оглянулся на толпу у ларька, чтобы со стороны казалось, будто он рассуждает: заскочить в продуктовый или дождаться, пока не подойдет очередь? Все-таки «предпочел» магазин.

Главное, чтобы все это видел томящийся в ожидании усатый. Георгий надеялся, что тип этот — не местный. Потому что жители окрестных кварталов хорошо знали, что продуктовая «стекляшка» имеет два входа. Один центральный, другой — черный, мимо склада. Открыты были всегда оба, чтобы покупателям не приходилось лишний раз огибать длинное здание.

Неторопливо Георгий поднялся по крыльцу, изображая, что пересчитывает деньги, нужные для покупки. Постоял недолго у дверей, как бы в задумчивости, снова обернулся на ларек, «решая» — правильно ли поступил, что бросил очередь.

Убедившись, что усатый не просто наблюдает за ним, а уже готов направиться к магазину, Георгий, наконец, потянулся к ручке двери.

Едва очутившись за порогом, он молнией побежал к заднему выходу, толкая покупателей. Едва не сбил кого-то с ног. Под возмущенные возгласы промчался через весь длинный зал, пронзив две густых очереди в молочном и мясном отделах, нарушив строгие ряды страждущих получить свой кусок выброшенного на прилавки товара. Оставив после себя ругань и крики, нырнул в складской коридор, откуда пулей вылетел на крыльцо черного входа. Кинул взгляд вправо-влево. Поблизости никого и ничего подозрительного.

В разрывах густого тенистого сквера мелькнул автобус — он как раз подъехал к остановке, и пассажиры только начали выходить. Георгий рванул вперед. Он успел впрыгнуть в салон в тот самый момент, когда зашипели, собираясь захлопнуться, двери.

Автобус набирал ход. Георгий протиснулся вперед и через плечи соседей посмотрел на магазин. За углом скверика мелькнул проезд к грузовой площадке, и на мгновение Георгий увидел заднее крылечко «стекляшки» и застывшего на нем усатого. Из магазина к нему подбежал еще один мужчина, толком разглядеть лицо которого не получилось. Но, судя по тому, как он яро жестикулировал, что-то выговаривая усатому, выходило, что оба заодно.

Это небольшое приключение заставило Георгия поволноваться и не сулило ничего хорошего. Кто бы ни были эти люди, от своей затеи они просто так не откажутся. И хотя он перехитрил их, еще неизвестно, чем это все кончится. А потом, ему очень хотелось все-таки знать, кто и зачем выставил за ним наружное наблюдение.

Пока автобус ехал в нужном направлении, Георгий вспоминал — не было ли чего подозрительного вчера, сегодня утром или когда он ездил к Фалееву. Постепенно пришел к выводу, что обязательно заметил бы слежку. Оставалось надеяться, что это не самоуверенность. И все же теперь приходилось быть вдвойне осторожным.

Он вышел, не доезжая одной остановки до конечной. Здесь был частный сектор, дома стояли едва ли не друг на друге. До Путейской улицы — с километр. Но Георгию пришлось идти несколько дольше — он намеренно скривил путь, чтобы смотреть по сторонам, не вызывая подозрений. Улицы в этом районе были, по обыкновению, малолюдны, и, похоже, никому он здесь не интересен.

Дом номер шесть по Путейской оказался разделенным на две семьи, о чем Лазаренко не предупредил. Подходя к древней, но крепкой избе, рубленной из лафета, и слыша яростный лай хозяйских собак, Георгий решал, какая половина ему нужна. По аккуратным свежевыкрашенным ставням на окнах справа, по добротным воротам для машины и подогнанным одна к другой заборным доскам можно было судить о зажиточном и рачительном хозяине, но Лазаренко сказал, что дочь его живет одна, — трудно ожидать, что у одинокой женщины есть своя машина, а ее половина дома будет выглядеть как на картинке. Поэтому Георгий направился к обшарпанной калитке, что была слева, — через густую траву к ней вела узенькая тропиночка.

Он нажал на кнопку звонка. Как договаривались — четыре раза. За стеклом углового окна дрогнула занавеска. Вскоре во дворе скрипнула дверь, раздались шаги. Звякнула щеколда и в открывшемся проеме возникла дородная стариковская фигура. Георгий с удовлетворением отметил, что не ошибся в рассуждениях насчет половин дома.

— А я уже волноваться начал — придете или нет! — проворчал старик. — Забыл сказать, что здесь две квартиры!

— Ничего, нашел же, — ответил Волков, заглядывая во двор через тучную фигуру заведующего. — Дочь дома?

— Нет. Она в детском саду работает, воспитателем. Вернется после семи.

— Как вы ей объяснили, что вам нужно побыть здесь? — Из-за надрывающейся собаки Георгию пришлось говорить громко.

— Да угомонись ты! — прикрикнул старик на собаку, но та не унималась. — Я с ней еще не виделся сегодня.

— Может быть, вам сегодня и не придется с ней общаться. Мы уходим.

Лазаренко сощурил взгляд:

— Я никуда не пойду, пока вы не объясните мне, что задумали. Постойте… — Его лицо вдруг озарилось улыбкой. — Я догадался. Вы в чем-то подозреваете меня, верно?

Старик обернулся, и Волков понял, что он, вероятно, смотрит на собаку и решает: не спустить ли с цепи?

Да, серьезный мужик — подумал он. Сейчас Михаил Исаакович выглядел взволнованным, но не испуганным. Это показалось Георгию хорошим признаком — всегда приятно иметь дело с уверенным в себе человеком.

— Михал Исакич, ни в чем я вас не подозреваю. Мы оба хотим знать, как похищают эти тела. Поэтому мы будем действовать заодно. Такого объяснения для вас достаточно?

— Не совсем, — с вызовом произнес Лазаренко, — К чему эта таинственность? Почему я должен был уйти с работы и целый день провести на нервах? Я, знаете, никого не похищал, ничего плохого не делал. Я даже сам в милицию обращался, когда у нас тела пропали! И сейчас готов! Вам не в чем меня обвинять или упрекать!..

— Успокойтесь, Михал Исакич. Не нужно привлекать внимание соседей, поверьте! — мягко произнес Георгий.

Похоже, в отношении к Лазаренко он избрал неверную тактику. Таким людям подавай правду, какой бы она ни была.

— У меня есть основания считать, что я поступил правильно, когда предложил вам уйти с работы. Причины серьезные, и посвящать вас в них я не имею права, — Георгий говорил с нажимом. — Но о моих планах в отношении вас вы, конечно, должны знать. Сейчас мы отправимся к вашему бывшему сотруднику. Кстати, как его зовут?

— Коля Чубасов.

— Отлично. Мы посетим Чубасова, поговорим с ним и выясним, причастен он к похищениям или нет, — словно ребенку втолковывал Георгий.

— Да, — устало согласился Лазаренко.

— Отлично. Вот только…

Георгий отошел от калитки, посмотрел по сторонам. Ему почудилось, что на перекрестке справа мелькнула фигура преследователя. Но оказалось, что это даже вовсе не мужчина, а высокая худощавая женщина в брюках. Он понял, что воображение чересчур разыгралось, надо успокоиться.

Он вернулся к старику.

— Знаете, я передумал идти прямо сейчас. Давайте попьем чайку перед уходом.

— А если дочь придет? — Заведующий был явно обескуражен.

— Что такого, ну придет, разве я против? Она же хозяйка. Представите меня как своего знакомого, скажете, что пришли к ней, по пути встретили коллегу, вот и решили пригласить в гости.

— Не нужны мне ваши подсказки! Я сам могу придумать. Может быть, вы не доверяете мне?! — закипел Лазаренко. — Хотите удостовериться, что я ничего не сказал ей? Будете намекать или сразу спросите?

— Откуда такая мнительность, Михал Исакич? — заулыбался Георгий. — И вообще, разве вы знаете мои методы?

— Да. Я знаю ваши методы!

«Интересно, на кого этим „вы“ товарищ Лазаренко хочет бросить тень — на меня или на наши органы?» — зло усмехнулся про себя Георгий. Ему было досадно еще и оттого, что собака окончательно разошлась и гавкала уже с подвыванием. Прислушиваясь к ее истеричному лаю, Георгий подумал, что, наверное, все соседи, какие сидят сейчас по домам, давно наблюдают за ними из своих окошек. Тоже мне, конспиратор хренов.

— Вы еще очень молоды, но очень далеко пойдете! — гудел старик, неверно истолковав неосторожную ухмылку Волкова и заведясь еще больше. — В действительности вам плевать на меня и на прочих людей! — продолжал возмущаться он. — Лишь бы только делать так, чтобы вас боялись. А вот я, знаете, не боюсь! Так и знайте!.. И вот что…

Он вдруг пошел на Георгия — толстый, решительный. Ни дать ни взять — рассерженный бык.

— Можете убираться, откуда пришли. И возвращайтесь с ордером. Или что у вас там. Так просто сюда я вас не пущу!

— Прекратите истерику! — коротко и резко бросил Волков, разумно посчитав, что только так можно остановить психоз Лазаренко. — Я не сторонник лозунга «кто не с нами, тот против нас», но в данную минуту вам лучше помолчать. Ясно?!

Да, старик оказался крепким орешком. На такого можно положиться. Хоть и несколько неуравновешен.

«А ты как бы отреагировал на подобную бесцеремонность?»

Лазаренко вдруг тяжело задышал, как в прошлый раз. Полез за ингалятором, но, видимо, забыл его в доме. Георгий испуганно потянулся к старику. Впервые с минуты их знакомства он почувствовал себя мерзко.

— Михал… Михаил Исаакович, — поправился он. — Простите. Я виноват, что вывел вас из себя.

Заведующий не ответил. Все еще тяжело дыша, но не позволяя себе сорваться в кашель, он помаячил рукой, мотнул головой и отступил, впустив, наконец, Георгия во двор. Сам заспешил в дом. Георгий последовал за ним, беспокойно глядя в спину старика и не обращая внимания на собаку, которая надрывалась до хрипа. Но тут же смолкла, едва за хозяином и гостем захлопнулась дверь.

Лазаренко нашел, наконец, свой ингалятор. Лицо его к тому моменту стало багровым, он все-таки не удержался от душащего кашля, и, чтобы восстановить дыхание, в этот раз понадобилось больше времени, чем тогда, в больнице.

— Простите, — обрел он, наконец, дар речи. — Иногда бывают такие приступы, если переволнуешься. Я сейчас…

Пока Лазаренко разливал чай, Георгий украдкой наблюдал за ним. Интересно, как бы отреагировал старик, узнай он, что стычка во дворе — намеренная провокация. Это была одна из возможностей получить как можно больше информации о человеке, о его психологическом характере, и Георгий охотно ею пользовался. Но сейчас едва человека до смерти не довел.

Он вспомнил попавшее вчера в его руки досье на заведующего, что имелось в распоряжении органов… Родился… учился… в пионерах и комсомоле не состоял (как сын врага народа), работал там-сям, в таком-то году женился, взял фамилию супруги, остался вдовцом, дети уже давно взрослые, живет один, на последней работе характеризуется положительно, хотя временами вспыльчив… Вот именно…

Георгий подошел к шкафчику, где между стеклами были вставлены фотографии дочери Лазаренко, в том числе и семейные, старые детские, с родителями. Молодой Михаил Исаакович выглядел довольно симпатичным дядькой, рядом с которым жена — очень красивая женщина, неудивительно, что Лазаренко так и остался вдовцом. Их курчавоволосые дети — прямо сущие ангелы. И дочка у него красавица, хоть сейчас на большой экран, — а вот, поди ж ты, одна…

— Еще раз извините, Михаил Исаакович, — покаянным голосом сказал Георгий. — Уж очень вы разозлили меня своими обвинениями. К тем методам, на которые вы намекнули, я не имею никакого отношения.

— А как же пресловутое хладнокровие? — пока еще с желчью в голосе спросил Лазаренко.

— Прямо в точку сказано! И все же, думаю, вы меня простите.

— Откуда такая уверенность?

— Интуиция, Михаил Исаакович. Интуиция. Она же инстинкт, оно же чутье, нюх, проницательность, шестое чувство. Как много определений чувству, существование которого трудно доказать, но все уверены, что оно реально.

— Я, знаете, думаю, что тот человек, у которого и в самом деле особенный нюх на будущее, не стал бы распространяться на этот счет абы с кем.

— И тут вы правы, Михаил Исаакович. Вопрос лишь в том, кого считать абы кем. Впрочем, не будем отвлекаться. Пьем чай и за дело…

Небольшой четырехэтажный дом, где жил Коля Чубасов, состоял из частично расселенных коммуналок — готовили под снос. Одноэтажные избушки по соседству уже были снесены. О том, что и этому строению скоро придет естественный конец, даже если его не сносить, красноречиво свидетельствовала огромная трещина, протянувшаяся по диагонали между нижним углом и верхним этажом второго подъезда. В соседнем, первом, подъезде еще жили люди, и большая пятикомнатная квартира, где обитал Коля Чубасов, была целиком в его распоряжении — так сказала дворничиха, знавшая здесь практически каждого.

— Кольки дома нет, я его час назад видела, как ушел, — сказала тетка и показала сначала на окна последнего этажа, потом в ту сторону, куда подался Чубасов. — Он на автобазе работает слесарем.

— Что ж он образование-то губит? — расстроился Лазаренко. — А мне сказал, что в аэропортовскую медсанчасть устроился. Врал, значит…

— Так он трепло и есть, — сказала тетка. — Мне трешку уже месяц должен, все никак отдать не может. Одними отговорками кормит.

После этих слов она как будто более придирчиво посмотрела на Волкова и Лазаренко.

— А зачем интересуетесь Колькой?

Георгий с неохотой полез за удостоверением.

— A-а, так вы небось из-за его братца здесь?

— Какого братца? — спросил Георгий.

— Да ходит тут к нему один. Ночует в квартире. Сперва я забоялась, как бы дом не сожгли. Сносить будут, а все равно жалко. Домоуправу пожаловалась, он вроде разговаривал с Колькой — тот сказал, что это брат его. Я сама только один раз его издали мельком видела вместе с Колькой. Какой-то он странный, братец у него. Больной, что ли. Росточком невысокий, лицо вечно прячет, будто уголовник беглый. Но ничего плохого пока не сделал. Ну, думаю, брат так брат. Может, болел в детстве, уродством Бог наказал несчастного. Пущай ходит. Колька, вообще-то, парень всегда бойкий был, шебутной. А как этот родственник объявился — тише воды стал. Значит, на пользу пошло. Ну я и не встреваю боле. Да я здесь теперь и не каждый день бываю. У меня вон тама, — она показала на стоявшие в удалении новостройки, — работы теперь полно.

Таинственный братец, уголовник он там или не уголовник, — вполне приемлемая кандидатура на то, чтобы надоумить Колю Чубасова на какие-нибудь скверные дела. А то и сам… Кто-то же воткнул нож в живот тому мертвецу, которого нашли дачники.

— И что, брат этот часто у него ночует? — пока для общей информации поинтересовался Георгий.

— Да почитай что каждый день. Он и сейчас там, наверное.

«Оп-па!»

Тетка попалась говорливая, и голос у нее оказался уж больно громкий. Как бы этот братец не услышал их из окна.

— И давно он у Чубасова прижился? — тихим голосом спросил Георгий и дал знак дворничихе, чтобы не орала как оглашенная.

— Почитай, недели две живет, — она заговорила сипло, но все равно громко, совершенно не умея шептать.

Пока все сходилось — первая жертва непонятного изуверства подходила по времени.

— Спасибо, — сказал Георгий и повернулся к заведующему: — Михаил Исаакович, вы вдвоем здесь постойте, ладно. А я поднимусь пока.

Тетка встревоженно посмотрела на Волкова, потом на Лазаренко, как будто прицениваясь к старику: сможет ли он в случае чего дать отпор преступнику?

— Вы его поймать хотите, да? Может, за участковым сбегать? — предложила она.

— Ни в коем случае!..

Деревянные полы и лестница неухоженного подъезда были сплошь усыпаны обвалившимися кусками штукатурки. Когда-то беленые углы стен чернели от копоти и паутины. Жизнь, если и скрывалась за дверями, то была не слышна. Зато каждый шаг Георгия, сопровождаемый тяжелым поскрипыванием, отчетливо разносился по пролетам.

Дойдя до верхнего этажа, где дверь в квартиру Чубасова была первой на площадке, Георгий остановился, прижался ухом к двери, прислушался. Внутри ни звука. Он толкнул дверь — заперто. Нажал кнопку звонка, затем второй раз и не отпускал секунд пять. Снова прислонился ухом к растрескавшемуся филенчатому полотну — ни звука.

Георгий понимал, что со своей неудержимой тягой к расследованию уже зашел далеко, и теперь находился перед выбором — либо отказаться от своих намерений, оставить все как есть, либо вторгнуться в чужое жилище, не имея на то никакого права. Первый вариант позволял избежать лишних проблем, но не устраивал своей бесперспективностью. Да он просто уважать себя перестанет!

Вариант второй давал возможность приблизиться к разгадке и докопаться все-таки до правды, хотя и сулил неприятности. Но ради цели своей Георгий сейчас готов был наплевать на любые условности. Тем более что дверь необязательно взламывать. Все можно сделать очень культурно. Как говорит старик Васильев, зря, что ли, на спецкурсах ваньку валял?

Без особого труда справившись с замком с помощью скрепки и швейцарского ножа, Георгий отворил дверь. В ноздри ударил несильный, но чувствительный застойный запах, царивший в квартире. Странный запах, немного напоминающий мертвятину. Так пахнут цветы в вазе, когда некому сменить воду и стебли обволакивает желеобразная дурно воняющая слизь. Если бы Коля Чубасов до сих пор трудился на своем поприще, можно было подумать, что паренек таскает работу на дом и препарирует тела на собственной кухне.

«Уж и вправду — не превратил ли Коля обезлюдевшую квартиру в прибежище каких-нибудь маньяков, изуверов-трупоедов?»

Георгий прокрался к ближайшей комнате — через открытую дверь виднелись голые стены и валявшиеся на полу вещи, брошенные съехавшими отсюда жильцами: сломанная табуретка, тряпки, куски проводов, пустая рама от фотографии или картины, еще разная мелочь. Такое же запустение он нашел и в двух соседних клетушках, двери которых были открыты настежь. Георгий с досадой подумал, что забыл уточнить у дворничихи, в какой из комнат живет Коля.

Заглянул в кухню — про утварь напоминали только отчетливые светлые пятна на грязных стенах и квадратные следы на полу, где когда-то стояли шкафы. И лишь ничейная старая газовая плита и раковина, покрытая ржавчиной, делили стену справа.

Впереди еще оставались туалет и две дальние комнаты вымершей коммуналки. Запах в конце коридора становился гуще, и Георгий подумал, что это прет из туалета, и, может, зря он грешит на парня. Но в уборной пахло гораздо тише, здесь преобладал вполне соответствующий характерный дух грязного унитаза, не похожий на тот, что заполонял собою коридор.

Георгий вернулся в коридор.

Слева и справа остались две комнаты — окна одной выходили во двор, и дверь в эту комнату была закрыта. Георгий подошел, надавил — похоже, заперто на ключ. На эту комнату, вероятно, и показывала старуха, говоря, где живет Чубасов, но Георгий решил заняться ею позже. Его теперь интересовала комната слева, дверь в которую оказалась приотворена.

Сквозь небольшую щель видно было, что, в отличие от предыдущих комнат, в этой окна задернуты, и внутри царит полумрак. По виду дверь тяжелая — если приложить силу, несмазанные петли наверняка огласят квартиру скрипом.

«Я слишком много значения придаю звукам. Если там кто-то есть, он давно уже услышал меня!» — подумал Георгий.

Он подтолкнул дверь (та открывалась внутрь), и петли заскрежетали, но не так сильно, как ожидал. Сразу бросилось в глаза огромное зеркало, висевшее от входа напротив: с подленьким холодком внутри Георгий увидел перед собой дверной проем и силуэт, в котором узнал себя.

Удивленный тем, что такой ценный в хозяйстве предмет жильцы не забрали с собой, он шагнул за порог и заметил, что зеркало треснуто, и части его держатся в раме на честном слове. Георгий уставился в ту часть зеркала, где должны были отражаться предметы, скрывавшиеся за дверью, в углу комнаты, погруженной в сумрак, и пока не доступные его взгляду. Пусть не четко, из кусков отражений, он разглядел кровать и два сложенных друг на друга матраца, а сверху — что-то черное.

В комнате определенно кто-то был. И запах казался сильнее, чем в коридоре. Судя по продавленным складкам на матрацах, этот кто-то лежал в кровати. Может, спал, а может, ждал момента напасть.

Георгию почудилось, что черная фигура на матрацах зашевелилась.

«Нет, показалось!»

Пот, щекоча, сбежал между лопатками. Чувство опасности не унималось. Теперь уже не было смысла пренебрегать оружием — Георгий вытащил пистолет, клацнул предохранителем. Он молниеносно скользнул в комнату и за дверью развернулся, направив пистолет сначала на кровать, затем под нее. Матрацы действительно были продавлены, но ни под койкой, ни на ней никого не было. Фигура, которую он вначале принял за человеческую, оказалась всего лишь плащом, брошенным сверху.

Георгий разочарованно вздохнул. Неужели чувства подвели его?

Он вдруг ощутил затылком ледяной холод. И в тот самый момент понял свою ошибку: ведь он увидел в зеркале только часть комнаты — эту злополучную кровать с матрацами, — на ней и зациклился. А все остальное пространство так и осталось для его сознания сплошным темным фоном. Он пожалел, что не посветил в комнату фонарем, который лежал, позабытый, в кармане.

По-прежнему держа на изготовку пистолет, Георгий развернулся — и вовремя: от угла между зеркалом и стеной неожиданно отделилась черная тень. Только что она казалась закопченным пятном на голой стене, как в одно мгновение превратилась в огромную лысую голову с глубокими впавшими в череп глазницами. Вдруг нахлынул тот сильный мерзкий запах. Он ударил, казалось, не только в ноздри, но и прямиком в мозг. Испугавшись и не в силах ничего поделать с собой, Георгий машинально нажал на спуск.

Выстрела он не услышал, однако уверен был, что пистолет сработал безотказно: руки почувствовали отдачу — но почему-то очень слабую. Показалось, что вспыхнул кончик ствола. Вспыхнул и не погас, а начал затухать медленно-медленно. И невероятно тихо стало в комнате. Вся картинка перед глазами всколыхнулась, как будто кто-то бросил камушек в водную гладь. И Георгий вдруг понял, что случилось невозможное — время затормозило свой ход. А вспышка — это и есть выстрел. На небольшом расстоянии от ствола пистолета он увидел изящный вытянутый предмет, словно обернутый в красноватое свечение. И догадался, что это пуля. Она двигалась так медленно, как будто лениво, и можно было разглядеть царапины на ее блестевшей в свечении поверхности. Казалось — ничего не стоит протянуть руку и схватить кусок свинца пальцами. Но руки онемели, как и все тело.

Выстрел растянулся на минуты, сознание Георгия будто жило в другом измерении, отдельно от рассудка. Меж тем чужак двигался по-прежнему быстро и уверенно. Пуля еще не преодолела середину расстояния, что разделяло Георгия от того места, где только что находился урод, а его страшное большое лицо со впалыми глазами уже очутилось сбоку. Но даже сдвинуть взгляд, чтобы разглядеть незнакомца лучше, Георгий не мог. Он только заметил, что тот невысок — его рост, должно быть, не доходил даже до середины груди Волкова. Единственное, что Георгий сумел уловить боковым зрением, — это какой-то предмет в руке уродливого недомерка.

…Сейчас обойдет и ударит сзади!..

Но бледная голова исчезла, и ничего не произошло. Мгновение спустя стал восстанавливаться миропорядок — послышался шум в голове, он хоть и был похож на грохочущий водопад, но все же лучше мертвой тишины. Пришла в движение пуля и стала на глазах набирать скорость, направляясь в стену, где висело зеркало.

Снова колыхнулось все перед глазами. Оцепенение сошло, и Георгий увидел, как стекло брызнуло крошками. Пряча глаза, он зажмурился, но, по счастью, не задело.

Не отпуская пистолета, Георгий рванулся в коридор. Увидел, что входная дверь распахнута.

…Не уйдешь!..

В несколько прыжков он преодолел расстояние до порога. Выскочил в подъезд, помчался вниз и едва не столкнул с лестницы Лазаренко.

— Где он?! — проорал Георгий, схватившись за старика, а затем за перила, чтобы не рухнуть вдвоем. Пистолет выскользнул из его рук и покатился по ступеням.

Лазаренко, бледный как его покойники, смотрел на Георгия очумелым взглядом и не мог произнести ни слова.

— Он как…

— Что, что?!.. — Позабыв об оружии, Волков затряс Лазаренко за плечи.

— Как… как привидение… — только и смог вытолкнуть из себя старик, хватая воздух ртом.

Оставив его, Георгий сбежал до следующего пролета, подобрал выпавший пистолет и, чуть не в несколько прыжков перемахнув оставшиеся этажи, выскочил из подъезда.

Улица встретила его оглушительным гомоном птиц. Тетки-дворничихи тоже не было. Интересно, слышала она звук выстрела? Позвала милицию или нет? Это было бы нежелательно. И еще… черт!.. Придется отчитываться за патрон.

— Черт!.. Черт!.. — Передернувшись, Георгий зло и во весь голос, не сдерживая себя, выпустил несколько крепких словечек, чего за ним обычно не водилось.

Волков обежал дом и вернулся к подъезду. Незнакомца и след простыл, хотя спрятаться вокруг было попросту негде, даже пигмею с мерзкой рожей. Сарай, где хранили дрова, был раздавлен строительной техникой. А вход в нежилой подъезд и окна нижнего этажа были заколочены досками.

Когда Георгий собрался войти обратно в дом, пережитая нервная встряска сменилась немощью. Теперь он едва передвигал ногами.

В сознание не укладывалась чудовищная невозможность, невероятность произошедшего. Как могло быть такое, чтобы время замедлило ход? Чтобы пуля, обладающая скоростью в сотни метров в секунду, двигалась медленнее улитки. Или это так воспринял его возбужденный страхом рассудок? Он знал, что в минуту опасности люди успевают вспомнить всю свою жизнь, но здесь нечто другое, как будто само время вышло из берегов, — почему-то именно такое сравнение пришло ему в голову.

Поднявшись, он увидел, что Михаил Исаакович сидит на лестнице и плечом подпирает стену.

— Как вы?

Лазаренко вяло улыбнулся. В руках его был баллончик-ингалятор. Георгий вспомнил, что у старика слабое дыхание, но тот, похоже, был в относительном порядке.

— А мне показалось, что смерть пришла… — Старик протяжно вздохнул, как после хорошей нагрузки.

— Вы его хорошо разглядели?

— Как вас сейчас. Мне показалось, он макрокефал. Голова непропорционально велика телу. Между прочим, надежная примета. И рост невысокий.

Георгий сел с ним рядом.

— Примета хорошая, да только… — Он замолчал. Не хотелось признаваться, что он бы и рад сообщить об этом типе куда следует, но, увы, не может.

— Я внизу стоял, — начал рассказывать старик. — Дворничиха-то ушла, сказала, что ей некогда, а мне одному вдруг стало как-то жутковато, вот я и пошел за вами. Вдруг слышу, будто кто-то в дверь ударил, а потом он появился… Я посреди лестницы стоял. Он мне навстречу. Думал, мы столкнемся. Я испугался, но даже отшатнуться не успел. И, знаете, как будто вдруг замерло все внутри, под сердцем… А он — все равно как молния! Мелькнул и исчез. Мне даже показалось, что время изменило ход…

И Лазаренко описал примерно те же ощущения, что испытал Георгий.

— А вы ничего такого не почувствовали?

— Нет, — соврал Георгий. Ему стыдно было признаться, что его умение стрелять и выдержка дали осечку, не сработали. Но верить в непостижимое и необъяснимое не хотелось. Если постараться, все можно истолковать доступно и понятно. Правда, именно сейчас отчего-то не хотелось думать.

— Что делать будем? — поинтересовался Лазаренко, пряча обратно свой ингалятор.

— Ждать Чубасова. Может быть, объявится. Вы как себя чувствуете?

— Было скверно, — признался старик. — Сейчас получше.

— Посидите тут, я сейчас.

Георгий снова вышел во двор. Было тихо. Никто так и не явился — ни дворничиха, ни участковый. Оно и к лучшему. Хорошо, хоть дом на отшибе и никто не слышал выстрела.

Он вернулся к Лазаренко, помог встать. Вдвоем они поднялись к распахнутой двери. Георгий ввел старика в коридор, запер дверь и велел оставаться на месте, а сам осмотрел квартиру. Еще раз зашел в ту комнату, где застал незнакомца.

Сначала задержался на пороге, будто не решаясь войти. Пережитая сцена вновь встала перед глазами. Георгий отчетливо запомнил каждую подробность — и замершую на месте пулю, и свое бессилие, и оказавшиеся рядом черные глаза на белой как луна физиономии. Как брызнуло зеркало, когда после минутной паузы снова все пришло в движение… Слишком фантастично это было, чтобы считать правдой.

«Да нет, я просто здорово испугался его рожи, — не мог врать сам себе Георгий. — Таких уродов еще поискать!»

Хрустя ногами по осколкам, он подошел к окну и раздернул шторы. Теперь, при свете, комната выглядела гораздо дружелюбнее, и больше не казались живыми пятна на стенах, где содраны были обои. Он подошел к кровати. На матрацах раскинулся черный плащ. Георгий взял его в руки. Тонкая, как будто невесомая ткань на ощупь показалась необычно гладкой, не мнущейся. Явно заграничная штучка! Пальцы вдруг нащупали что-то влажное. Георгий передернулся, когда заметил, что это слизь.

«Прыткий, а сопливый!..»

Он свернул плащ и, выйдя из комнаты, положил на пол. Из внутреннего кармана достал так и не прочитанную газету и завернул в нее плащ. Зашел в туалет, вымыл руки. Осталось заглянуть в последнюю запертую комнату. Замок поддался без труда, стоило только крепко взяться за ручку и умело надавить плечом.

Уюта в этой комнате не было нисколько, но сразу бросилось в глаза, что кто-то в ней живет, и, судя по всему, Коля Чубасов. Мебель в его комнате, возможно, когда-то составляла единый гарнитур, но сейчас производила удручающее впечатление. Под кроватью вместо отломанной ножки стопка книг, постель измята, не заправлена. Отвалившиеся от платяного шкафа дверки прислонены к нему по бокам, внутри нет полок, и грудой валяется одежда. По углам, напротив спальной части комнаты, — два старых кресла с протертой до дыр обивкой, меж ними покосившийся секретер, внутри которого, сверху и под ним стопками лежали старые журналы, хорошо запылившиеся: очевидно, Коля Чубасов держал их в качестве макулатуры. На подоконнике и в остальных свободных местах комнаты плотными зарослями высились груды пустых водочных и пивных бутылок.

Осмотрев комнату, Георгий склонился и заглянул под кровать, хоть и понимал, что в таком узком пространстве вряд ли кого-то обнаружит. Открыв секретер, наткнулся на паспорт Чубасова, внимательно изучил фотографию парня. Сунув документ обратно, вернулся в коридор к Лазаренко.

— Может, вам лучше пойти домой? — спросил он.

— Нет, я останусь, — твердо решил старик.

— Только обещайте мне, что из той комнаты не будете высовываться ни при каких обстоятельствах!

— Хорошо.

В комнате Коли Михаил Исаакович занял кресло у окна. Волков присел на кровать, чтобы видеть коридор: лысый незнакомец все не выходил из головы. Не верилось, конечно, что он вернется, но так было спокойнее.

— Михаил Исаакович, — позвал Георгий.

— Да, — старик внимательно смотрел на него.

— Я соврал вам.

И он рассказал о своих ощущениях.

— Кто бы это мог быть? Гипнотизер? Наш ответ Ури Геллеру… или Вольф Мессинг собственной персоной?..

Лазаренко задумался.

— Если так ставить вопрос, то вполне вероятно, что гипнотизер или телепат, — сказал он. — Первоклассный мастер, к примеру, может заставить человека не только пережить иную реальность, но и поверить в нее так, что не переубедишь. Известный науке факт, знаете.

— Наверное, вы правы. А то мне уже тут разный бред в голову лезет, — ответил Георгий. — Но как здорово этот гад все провернул!..

Лазаренко кивнул, взял из стопки журнал, сдул с него пыль и с интересом принялся листать.

«Странно, что старика уже отпустило, — глядя на него, позавидовал Волков, — а я так до сих пор не могу прийти в себя».

Последовав его примеру, он тоже потянулся за журналом. Это оказался «Юный техник». Пролист-нул несколько страниц. Наткнулся на статью про орбитальную станцию «Салют-6», прочел с интересом, затем снова перелистал страницы, нашел фантастический рассказ, начало зацепило его, и Георгий не заметил, как дочитал до конца. Посмотрел на старика. Тот, держа на коленях журнал, дремал, опустив голову на спинку кресла.

«Все-таки надо было его домой отправить…» — пожалел старика Георгий.

Оставив его одного, он вышел в коридор и вывернул все лампочки, притащил из комнаты Чубасова настольную лампу, воткнул шнур в коридорную розетку. Сам принес из комнаты шатающийся табурет, приставил его в угол у входной двери и занял позицию, чутко прислушиваясь к звукам в подъезде.

Постепенно дом немного ожил — его редкие обитатели пришли с работы, слышны были детские голоса. Где-то на втором или третьем этаже голосом Муслима Магомаева надрывался магнитофон:

…Надежда, мой компас земной.

А удача — награда за сме-е-лость!..

Мурлыча приятную мелодию, Георгий вернулся в комнату Чубасова, посмотрел на спящего Лазаренко и, убедившись, что старик нормально дышит, отправился обратно к входной двери, где снова и не без удовольствия внимал доносящимся снизу звукам музыки. Сменяющие одна другую известные песни совершенно не напрягали, голоса исполнителей были слышны почти отчетливо. Взволнованно пел Яак Йоала, его сменила Анна Герман, следом эстафету принял Валерий Ободзинский:

…Где же ты?

И где искать твои следы?

Как тебя зовут — никто не может мне подсказать… —

доносился чарующий голос певца любви.

«Вот именно — кто ты и где?» — вдруг с досадой подумал про исчезнувшего незнакомца Георгий.

Но вот в подъезд снова вошли и стали подниматься вверх. Второй, третий этаж. Крепко сжимая рукоять пистолета, Волков напряженно вслушивался. Хлопнула дверь внизу, и подъезд снова умолк. Внезапно и магнитофон заткнулся на полуслове, хотя Волков готов был слушать музыку бесконечно — она будто подпитывала его силы.

И сразу из подъезда полезли в квартиру недобрая пустота и неуютность. Чтобы поднять настроение, Георгий принялся напевать себе под нос запомнившиеся слова: «Всё вокруг как прежде // и только нет тебя. // Всего лишь один день прошедшего лета!..» — но это уже было не то…

Коля Чубасов заявился в свою конуру часов около восьми. К тому времени уже начало темнеть.

Когда снизу опять послышались шаги — твердая, но бодрая походка — и поднялись наверх, Георгий подумал, что это вполне может быть припозднившийся жилец. Но к этим шагам вдруг присоединились другие — дробные, мелкие. Если это Коля, то не один…

Неужели гость решил вернуться?

Георгий на миг почувствовал страх. Но лишь на миг — желание отплатить за поражение оказалось сильнее…

Едва провернулся ключ в двери, и та приоткрылась, осветив треугольником часть коридора, он спрятался в черноте кухни, готовый к любым действиям.

Тень из подъезда проскользнула в коридор и зашуршала по стене. Коля (а это наверняка был он) мог сколько угодно щелкать выключателем.

— Нет, ну что за на хер?! — В возмущении Чубасова послышалась обида.

— Что случилось? — раздался женский голосок.

Георгий напрягся. Этого еще не хватало.

— Света нет. Да ты заходи, не боись!.. Темнота — друг молодежи! Сейчас разберемся.

Девица смущенно хихикнула. Парень закрыл за ней дверь и повел к себе в комнату.

— Фу, как у тебя тут воняет!

— Не ври. Подумаешь, попахивает чуть-чуть. Наверно, туалет засорился… Ничего, скоро новую квартиру дадут. Погуляем!..

Когда они прошли мимо кухни, Георгий ступил в коридор и, нащупав выключатель настольной лампы, зажег свет. Плафон, заблаговременно направленный в нужную сторону, влепил яркий луч парню и девице в затылок, а когда они обернулись — прямиком в глаза.

— Что это?! Кто?! — боязливо вскрикнула девица.

— Тихо! — рявкнул Георгий.

— Что за шутки, бляха-муха?! — подал голос парень.

— Коля Чубасов?

— Ну да…

Парень оказался не рослый, но на вид нехилый, вполне мог учудить.

Георгий немного отвернул лампу. Встал так, чтобы Коля и его подружка могли его немного разглядеть. Цивильный костюм, рост и — главное — оружие возымели свое действие. Коля беспокойно смотрел на Георгия. Его девица сжалась от страха.

Симпатичная — подметил Волков. На Светку похожа…

— Может, вы объясните?.. — Оказавшись смелее молчавшего Коли, девица нервно затеребила пальцами воланы блузки.

— Документы есть?!

— Нет… — тоненько пискнула она в ответ.

«На кой она здесь вообще нужна?» — подумал Георгий.

Он подманил ее. Девушка боязливо приблизилась.

— Имя, фамилия.

— Крошева Вера, — еле слышно произнесла она.

Георгий теперь мог лучше разглядеть ее лицо. Нет, на Светку не похожа, хоть и миловидная. Вульгарная косметика сильно портила девицу. Вдобавок слишком молода. Может, только недавно школу закончила. Георгий взглянул на Колю — лицом тот отнюдь не походил на романтичного героя девичьих грез, да и ума в глазах — не больше, чем у орангутанга. И чего она нашла в этом хмыре?

— Идите домой, Вера, — добродушно произнес Георгий. — Нам с Колей пообщаться надо.

— А если я откажусь?

Тоже мне, жена декабриста…

— Не уходи, свидетелем будешь… — подал, наконец, голос Коля. — Я ничего не делал! — Хоть и было это сказано с вызовом, от Георгия не ускользнуло, что Чубасову приходится бороться со страхом.

Девицей прикрываешься?.. Георгий уже начинал ненавидеть Колю. Типичный трутень, годящийся лишь на то, чтобы совать свой подлючий болт в женскую теплоту. «Наше дело не рожать…» — вспомнил он поговорку. Тут думаешь, думаешь — как судьбу свою скроить и девушке, что тебя любит, не давать пустой надежды и жизнь ей не ломать. А такие, как этот… Мало того что живет не по чести, так еще и в преступлениях редкостной мерзости стал участником. А то и организатором…

— Идите! — на фоне этих мыслей зло выдавил Георгий, обращаясь к Вере. — У Коли большие неприятности. Он слишком много гадостей сделал, за которые придется отвечать.

— Кто вам дал право? — возмутился Коля, но не особо настойчиво.

— Я знаю, о чем говорю. Я тебя насквозь вижу.

Эти слова подействовали на девушку. Она с сомнением посмотрела на Колю, посторонилась и, повинуясь жестам Волкова, направилась к выходу. Он открыл дверь и выпустил в подъезд.

В квартире стало напряженно тихо. Лазаренко, как ему было велено, сидел в комнате и не высовывался.

— Я что, арестован? — захлюздил Коля. В отсутствие девушки он теперь мог быть самим собой.

— Пока нет. Но есть много вопросов.

Георгий махнул стволом, приглашая Колю пройти в собственную комнату.

— Ты ведь раньше работал у Михаила Исааковича? Он кивнул на Лазаренко, который поднялся с кресла, едва они вошли, и зажмурился от яркого света, когда Георгий зажег верхний свет.

Чубасов покосился на старика, видно было, сразу узнал его и, казалось, еще больше испугался.

— Здрасте… — едва пробормотал он.

Георгий заставил Колю сесть в свободное кресло.

— Что за человек живет в той комнате? — Он показал рукой на дверь напротив.

— Так вы из-за него?! — подскочил Коля.

— Сидеть! Кто он такой?

Чубасов молчал. Он нервно тряс коленями и смотрел в пол.

Волков заиграл желваками.

— Я бы на твоем месте не скрытничал.

Парень вдруг взорвался:

— Он уверял, что ничего плохого мне не сделает! Просто поживет здесь! Я его почти и не замечал!..

— Кто он такой? — повторил Георгий.

— Понятия не имею! — Зажав руки между коленями, он теперь дрожал всем телом.

— А в домоуправлении сказали, что он брат тебе.

Коля поднял взгляд и нагло уставился в глаза Волкова. Дрожь прекратилась. Он усмехался.

— А вы его видели? — И Коля хитро прищурился, словно ожидая, что ему на это ответят.

— Видел, — сказал Георгий после небольшой паузы.

— Ну и как он вам? — Усмешка Коли стала издевательской. — Хотели бы вы такого братца иметь?

На этот раз Георгий не знал, что ответить.

— То-то же… Ему заставить в штаны накласть — раз плюнуть! Ведь правда? Раз вы его видели?.. — как бы мстя за предыдущее унижение, допытывался Коля.

Георгию хотелось спросить в ответ — почему Коля Чубасов связался с этим типом, почему не сбежал, не заявил о незнакомце, если тот ему не понравился. Но парень сам начал рассказывать:

— Я его когда первый раз увидел, чуть и правда в штаны не наложил. Он же страшный, как дьявол. Да что говорить, сами видели небось… Возле моего дома стоял. Я прошел мимо. А тут вдруг как шмякнет что-то в голову, будто дрель воткнули, просверлили дырку и какую-то штуку радиоуправляемую вставили. Хочу уйти — не могу. Руки-ноги не слушаются. А он, этот урод, в голове моей будто копается, за ниточки вытягивает: кто я да где работаю, где живу. Потом вдруг отпустило, и я понял — он хочет, чтобы я в дом пошел, а сам за мной направился… Я к себе, а он в соседней комнате устроился. Я когда в ту ночь спать лег, мне все казалось, что он зайдет ко мне и задушит на фиг… Потом уснул, правда. А утром его не оказалось. Я вообще подумал, что мне все это лишь причудилось… Вечером прихожу — он снова тут. Я с порога хотел в ментовку побежать — так, едва подумал об этом, нехорошо стало. Верите-нет, это он опять на меня свою силу навел…

Коля качнул головой.

— Дар у него плохой! — сказал он. — Про зомби читали? Так вот я как зомби был. Хотя это он больше на зомби похож. Урод…

Он немного помолчал и продолжил:

— В ту ночь я снова не спал, а потом он стал появляться здесь только на день. Уходит вечером, чаще когда меня еще дома нет. И возвращается поздно — я уже сплю. Я все удивлялся, как он без ключей ходит. Но вору ключи не нужны… Он ведь вор?..

От этого рассказа в голове Георгия все смешалось, и он даже не разобрал вопрос.

— …А потом он стал приносить бухло, — Коля снова усмехнулся и показал на груды бутылок. — Как будто знал, что мне понравится…

Чубасов жалобно вздохнул.

— А дальше я привык. Иногда и замечать его переставал. Даже к прежней жизни охота появилась. Вот с Веркой хотел покуролесить. Понимаете?.. — Ища поддержки, с улыбкой он воззрился на Георгия.

Перед тем как задать следующий вопрос, Волков задумался — не слишком ли грубо будет подловить Чубасова на провокации? И все же решился.

— Это была твоя идея переодеть труп в женскую одежду или этот тип надоумил? — спросил Георгий.

— Не понимаю… — Чубасов удивленно вытянул челюсть.

Георгий угрожающе приблизился.

— Подождите, подождите… — взмолился Коля и загородился ладонями, должно быть решив, что его будут бить. — Я думал, это мне просто приснилось. Как кошмар!..

— Что приснилось?! — навис над ним Георгий.

— Будто я пришел на старую работу и… этой паскуде Любке пакость устроил! — Коля вдруг засмеялся. — Всю жизнь мечтал… Кха-хаха!.. Так это было на самом деле?! Кхе-кхе-хе!..

Теперь он смеялся уже безостановочно, визгливо и противно.

Георгий схватил его, встряхнул за шиворот.

— Все-все! Молчу!.. — отдышался от смеха Чубасов и вытер слезы. — Мне и до этого снилось… Или не снилось?..

— Что тебе снилось?! — заорал Георгий.

— Ну что мы с ним… ну с этим… на бывшую работу ко мне пробирались, и я покойников помогал ему наряжать… А они потом оживали, вставали и уходили…

Коля вдруг схватился за голову.

— Господи! Это же кошмар!.. Этого не могло быть! Наваждение!.. Скажите, что все это мне приснилось!..

Минуту спустя Коля Чубасов бился в истерике. Не замечая никого и ничего вокруг, он то начинал хихикать, то раскачиваться взад-вперед, продолжая повторять: «Приснилось, приснилось!»

Георгий не выдержал, ударил его по уху, хотел еще, но Лазаренко остановил:

— Зачем вы?!

Перехватив стариковский взгляд — тот смотрел на Волкова даже с какой-то жалостью, — Георгий вскипел:

— Да он же издевается над нами!!! Порет всякую чушь и думает, что ему это с рук сойдет?! Дурку включил. Видел я таких!

— Георгий Ефимович, вызывайте «скорую»! — вдруг толкнул его Лазаренко.

На лице старика отразился испуг. Волков с сомнением повернулся к Коле и увидел, что у парня закатились глаза и вывалился язык…

Георгий впервые ощущал себя в преглупейшем положении.

За тем, как Колю Чубасова грузят в «скорую», они наблюдали издали — прячась за старыми кленами, чудом уцелевшими в хаосе снесенных частных построек.

— Как тати… — ворчал в темноте Лазаренко.

— Так надо, — бормотал в ответ Волков, сам прекрасно понимая, что все идет вовсе не так.

После того как с Колей случился припадок, единственный работающий телефон в доме Георгий нашел по проводу, висевшему в подъезде, — тот привел его к дверям квартиры на втором этаже. Дверь открыла напуганная женщина. Не представившись, Волков попросил вызвать врачей, назвал номер квартиры Чубасова. Когда он вернулся наверх, заведующему удалось немного вернуть парня в чувства. И все же они оставили его одного дожидаться помощи. Как ни сопротивлялся Михаил Исаакович, Георгий спешил убраться и увел заведующего с собой.

Теперь он лихорадочно обдумывал свои следующие шаги. Коля теперь никуда не убежит, а вот незнакомец… В принципе, еще не поздно и можно попробовать найти его с розыскной собакой.

Когда «скорая» уехала, он сказал об этом старику и был очень удивлен, узнав, что даже сейчас, после случившегося, Лазаренко готов быть рядом.

— Вам же не нравятся мои методы!

— Я, знаете, так же как и вы, хочу докопаться до правды.

— Ладно… Скажите тогда, как часто у вас в морге моют полы?

Лазаренко удивился вопросу:

— Должны каждый день, но… на самом деле у нас сейчас постоянной уборщицы нет. Так что только в прозекторской моют ежедневно. Наши девушки сами. А почему вы спрашиваете?

— Да вот, — Георгий показал сверток, который захватил с собой во время бегства. — Нужна розыскная собака. Я тут захватил кое-какие вещи Чубасова и плащ. Он принадлежит тому уроду, который так напугал нас с вами. Факир он там, гипнотизер или кто, неважно… Если этот тип или Коля причастны к пропажам тел, мы это узнаем. Так что продолжим с морга, пожалуй…

Через десять минут они ехали в «жигулях» частника, отважившегося ночью подвезти двух мужчин — естественно, не задаром. Назвав адрес питомника и встретив торгующееся сопротивление, Георгий посулил ему трешку. Он мог бы сунуть водиле под нос удостоверение и сослаться на оперативную необходимость, но предпочел оставаться инкогнито.

Машина была новенькая, в салоне царил приятный своей неуловимой особенностью автомобильный запах. Удобно развалившись на переднем сиденье, Михаил Исаакович через плечо восторженно шепнул сидящему позади Волкову, что давно мечтал обзавестись собственными колесами, но теперь уже, видно, не судьба. Возраст не тот.

— А что, папаша, учиться разве поздно? — встрял водила.

Но Лазаренко не ответил. Только погрустнел. Вполне можно было ожидать подобной реакции от человека преклонного возраста. Глядя на него и слыша, как вздыхает старик, Георгий подумал о том, что и сам когда-нибудь неизбежно скатится к этому состоянию, когда дни мелькают один за другим, не оставляя никакой надежды зацепиться за этот мир. И с возрастом это, наверное, должно ощущаться с каждым годом сильнее.

Ничуть не осознавая свою бестактность, водила решил поддержать разговор:

— Слыхали, говорят, на мясо и молоко скоро могут талоны ввести? — трепанул он.

Лазаренко обернулся на Волкова.

— Что, правда? А я не слышал, — сказал Георгий, придвинувшись к водителю. Собственно, про слухи эти он и сам прекрасно знал, поскольку в системе с давних пор было принято подготавливать население к самым неожиданным решениям местных и высочайших властей. На информацию и дезинформацию работали целые отделы, к примеру прощупывающие реакцию населения на повышение цен, если оно планировалось, или на другие непопулярные в народе меры.

— А вообще, мне по барабану. Я и так на рынке у бабулек отовариваюсь! — заявил водитель.

— Ну если у бабулек, то оно конечно, — понимающе ответил Георгий.

— У меня есть одна постоянная, только у нее беру все: молоко, сметану, яйца. Недавно хотела на молоко цену поднять — на три копейки, представляете? Мне, милок, говорит, невыгодно стало торговать, — голос его стал похожим на старушечий. — Я ей в ответ: бабка, не выдумывай, копейку добавлю, не больше. Уболтал. Вот хитрое племя. Натри копейки, представляешь? Еще бы на пятак!

— Да, пятак это много, — откликнулся Лазаренко, но водитель иронии не понял.

— Вот и я о чем! Давно этих куркулей снова раскулачивать надо. Она мне, значит, давай объяснять, что раньше корову на дальний луг водили, а теперь боятся, дескать, нехорошие на Заячьем Лугу стали места, вроде того, что леший там балует. Да только мне-то по фигу. Я че, должен свою личную копейку за их проблемы выкладывать?..

Волкова резануло упоминание Заячьего Луга, и он отвлекся, потерял нить разговора. Когда сознание его вернулось в прежнее русло, частник и Лазаренко говорили о чем-то совсем другом.

— …что правда? — услышал он, как смеется хрипло водитель. — А у меня дочка старшая хотела в медицинский поступать. Я ей говорю — там вас будут учить трупы вскрывать! Сразу расхотела! Ха-ха! Хотя, сейчас думаю, надо было ее на стоматолога отправить учиться. Вон у родственника сынок по коронкам большой мастер, хорошую деньгу зашибает!

Водила заерзал на сиденье, видно было, что ему стало особенно интересно, когда он узнал профессию своего пассажира.

— Значит, говоришь, прозектором работаешь… Папаша, а расскажи какую-нибудь байку. Говорят, с вами там разные истории происходят?

— Да ничего особенного, выдумывают все, — ответил старик.

Георгий заметил, что Лазаренко утомлен разговором, и даже если бы захотел поведать какой-нибудь любопытный анекдот из жизни, то отнюдь не водителю.

По счастью для Михаила Исааковича, они почти приехали. Машина остановилась рядом с питомником. Георгий поспешил выскочить первым, чтобы помочь полнотелому Лазаренко выбраться из салона.

— Только долго не задерживайтесь, — недовольно пробурчал мужик. — Поздно уже.

Он ревниво удержал дверь, когда Лазаренко хотел ее захлопнуть, и сделал это сам — аккуратно, строго дозируя усилие. Уже идя к питомнику и обернувшись, оба заметили, как любовно водила попинывает машину по колесам.

— Уедет, и поди поймай машину потом, — побеспокоился Лазаренко.

— Не уедет. Из-за денег удавится, — не согласился Георгий.

— Вот так и появляется в людях жадность и чувство собственничества, — подметил старик. — А ведь давно ли вырвался из среды себе подобных?

— Мне кажется, оно не появляется, Михаил Исаакович. Оно либо есть, либо его нет. И с этим ничего не поделаешь.

— А вы сами никогда не хотели стать автовладельцем? Ведь это удобно.

— Не думаю.

— Не зарекайтесь, Георгий Ефимович. Поверьте, скоро жизнь станет такой динамичной, что без машины трудно будет себя представить. Возможно, я еще дотяну до этого времени. Хотя, черт возьми, это будет не самый лучший час человечества. Представляете — сколько людей, столько машин. Что будет!..

Так непринужденно разговаривали они, подходя к дверям небольшого деревянного строения, огороженного высоким забором, за которым, слыша их голоса и шаги, передаивались собаки. У входа, освещенного ярким фонарем, их встретил дежурный милиционер. Поскольку Георгий не раз бывал здесь, дежурный ничуть не удивился позднему визиту. Он узнал Волкова и козырнул. Видимо, парень только что вышел покурить, но спичек у него не оказалось: держа папиросу в руке, милиционер попросил огонька.

— Извини, бросил, — ответил ему Георгий. С досадой: ощущение было такое, что события последних дней вполне могли заставить его вернуться к дурной привычке.

А вот у Лазаренко нашлась зажигалка.

— Разве вы курите? — удивился Георгий.

— Нет, но всегда ношу с собой. На всякий случай. Когда-то дымил напропалую, а привычка осталась.

— Вот это я понимаю! — обрадовался дежурный. — А вы, очевидно, за Лаймой? — спросил он Георгия.

— За ней самой.

Когда они перешли во внутренний двор питомника, Лазаренко признался, что с детства побаивается крупных служебных собак.

— У вашей дочери собака тоже не маленькая.

— Она только на цепи рвет и мечет. А стоит и вправду сорваться — сама тут же в угол жмется.

— Да я это сразу понял. Так что вам бы не удалось ее на меня спустить, как хотели. Ведь хотели?

Лазаренко потупился, улыбнулся виновато:

— А вы, значит, и с собаками умеете обращаться?

— Так еще в армии на границе служить довелось. Наряд на страже Родины, видали такие фотки в газетах?

Старик показал на решетчатые ограждения, за которыми сверкали клыками лающие морды:

— Дальше не пойду. Что-то в них, знаете, есть такое чересчур грозное. Я уж лучше тут подожду.

— Не переживайте, Михаил Исаакович, Лайма вам понравится. Она еще никого не оставляла равнодушным.

Вскоре Георгий вернулся с собакой. На удивление Лазаренко, она и впрямь оказалась редкостно красивой, в чем он поспешил признаться: немецкая овчарка небольшого росточка, с огромными высокими ушами и необыкновенно смышлеными глазами, смотрящими из-под остро очерченных, как будто «все знающих» бровей. Она одарила старика рассудительным взглядом, обнюхала колени и туфли, вежливо вильнула хвостом и, проявив свой добродушный характер, дала себя погладить.

— Знаете, у нее в глазах больше человеческого, чем у многих людей, с которыми я знаком, — улыбаясь, как ребенок, заявил старик.

— Я же говорил. Она редкостная умница. Да, Лайма?

И собака, негромко тявкнув, радостно потянула Георгия к выходу. Видно было, что ей не терпится скорее заняться делом.

Когда они подходили к машине, водила буквально выпрыгнул из своей двери навстречу:

— О собаке мы не договаривались! У меня чехлы!

— Ничего с твоей машиной не будет! — сказал Георгий. — Она сука интеллигентная. Ей даже маникюр регулярно делают. Когти подрезают.

Водила усмехнулся. Поняв, что перед ним люди не простые, он сдался.

— Ладно, уговорил. А вообще, это неплохо сказано — сука интеллигентная… Надо запомнить.

Едва Волков открыл дверь, как Лайма прыгнула в салон и заняла не сиденье, а устроилась на полу, строго посмотрела на водителя, словно говоря: мол, не о чем беспокоиться.

— Смотри ты, какая умница! — подивился мужик.

Подойдя к больничному скверу, они прошли через ворота, сутки напролет открытые нараспашку. Чтобы ни с кем не объясняться на вахте за поздний визит, Лазаренко повел Волкова к отдельному входу, от которого у него были ключи. Оттуда они вошли в полуподвальный коридор. Сейчас здесь было необычно тихо — Георгий помнил, каким шумом он был наполнен вчера днем. А теперь отчетливо слышны были даже негромкие звуки — например, как тянет воздух носом принюхивающаяся Лайма.

— Давай, девочка, нужно постараться. Ты у нас лучшая, покажи класс, — говорил с ней Волков, ожидая, пока Лазаренко откроет дверь покойницкой.

— Сегодня никто не дежурит, — сказал старик.

В зале отделения было темно, и, после того как Михаил Исаакович исчез в этой темноте и, слышно было, щелкнул выключателем, свет зажегся не сразу. Но Георгия поразило, что Лайма содрогнулась всем телом, едва только открылась дверь. Как полагалось бывшему инструктору, он хорошо разбирался в собачьих повадках, а Лайму и вовсе знал лучше прочих розыскных собак, с какими ему приходилось общаться. Обычно, если где-нибудь поблизости прятался чужак, которого Лайма могла учуять, она тоже дрожала всем корпусом, но скорее в нетерпении, готовая в любую же секунду по команде кинуться вперед и превратиться из добродушного существа в опасную фурию. Но сейчас она была встревожена. Сильнее, чем когда-либо. Не испугана, однако близка к тому.

— Лайма, ты чего? — спросил Волков.

Постепенно зажглись все лампы, и стало видно, что в большом квадратном зале-коридоре, двери из которого вели в другие помещения, кроме Лазаренко никого нет. Да и не могло быть.

— Что-то случилось? — спросил заведующий.

— Михаил Исаакович, вы уверены, что здесь никто не остался из сотрудников?

— Едва ли, — немного задумавшись, но все же уверенно произнес Лазаренко. — Обычно, когда кто-нибудь остается, на два замка не запирают.

Меж тем Лайма осторожно просочилась через порог — только такую аналогию мог провести Георгий, наблюдая за ней. Собака принюхивалась к каждому стоявшему в зале предмету, но казалось, осторожничает и не решается подойти близко.

— Успокойся, девочка, — сказал Волков и погладил овчарку по голове. От его прикосновения она опять вздрогнула.

— Разволновалась, — тоже подметил Лазаренко.

Он провел их поочередно по всем комнатам. Георгий заставлял Лайму тщательно обследовать каждый угол, как будто кто-то незримый мог прятаться за стеллажами, на стеклянных или железных шкафах и под ними. Вошли в прозекторскую. К тому моменту Лайма постепенно успокоилась, словно убедившись, что бояться нечего. Теперь можно было переходить к делу. Волков достал из пакета оба свертка. Из одного вытащил кед, принадлежащий Коле Чубасову. Дал понюхать собаке. Натасканная на рефлексах, псина тотчас встрепенулась. К ней сразу вернулась живость. Она покрутилась по комнате, встала возле окна и гавкнула.

— Ну что ж, — обрадовался Георгий. — Мы можем с полным основанием считать, что Коля Чубасов был здесь не так давно, а значит, уже после своего увольнения.

Георгий развернул второй сверток. Это был плащ лысого незнакомца. Георгий еще не успел подать его Лайме, как овчарка снова отреагировала с беспокойством. Отступая от протянутой ей вещи, поджала хвост, заскулила точно так же, как в первый момент пребывания здесь.

— Что ты? — Георгий присел с ней рядом и погладил. Лайма поджала уши и прижалась к нему, норовя спрятать нос под мышку человеку.

— Говорят, собаки обладают сверхъестественным чутьем, — за спиной Георгия произнес Лазаренко. — Я слышал, у каких-то северных народов есть поверье, мол, если посмотреть между ушей собаки, можно увидеть лесных духов. Ну что-то в таком роде.

Георгий через плечо метнул на него строгий взгляд.

— Михаил Исаакович, давайте без этих штучек обойдемся. Тоже мне, выдумали. И ты не ной! — приказал он Лайме. — Ищи!

Подчинившись, Лайма нехотя покрутилась по комнате. Встала у окна и завыла. Георгий зажать ей пасть.

— Тихо, дурочка. Не шуми, покойников разбудишь, — засмеялся он, глядя на встревоженное лицо Лазаренко. — Что и требовалось доказать! Они оба были здесь, Коля и наш с вами злой гений. А тела выносили через окно.

— Почему она так реагирует? — волнующимся голосом спросил старик, не сводя взгляда с овчарки.

— Собака. Темное существо, что с нее взять? — ответил Георгий, но неуверенность Лазаренко теперь частично передалась и ему. Избавиться от нее можно было, только отдавшись делу и самому себе доказав, что ничем сверхъестественным тут не пахнет.

Он встал у подоконника и осмотрел раму. Одна створка не заперта на щеколды, а лишь притворена.

— Это окно всегда открыто?

Лазаренко неуверенно мотнул головой.

Георгий еще раз осмотрел раму. Окно стандартное и открывается внутрь, но рама, разбухшая от влаги, иначе бы распахнулась от ветра, и это обязательно кто-нибудь бы заметил. А вот если надавить снаружи, можно открыть и проникнуть сюда — без шума, без пыли. Он осторожно потянул за ручку и открыл окно. Неплохо бы снять отпечатки, проверить — но всем этим заниматься некогда, а официально — даже и речи быть не может.

Он достал фонарик и перегнулся через подоконник. Выхваченная из полумрака трава под окнами, если и была когда-то примятой, то сейчас ничто об этом не говорило. Прошло много времени, дождь был. Едва ли Лайма возьмет след. И все же стоит попробовать взять след с улицы. Георгий собирался уже полезть обратно, как вдруг пальцы его нащупали на металлическом козырьке что-то скользкое. Он посветил — край козырька отогнулся, образовав острую как нож кромку На этой кромке он увидел субстанцию серебристого цвета, похожую на густую слизь. Как еще дождем не смыло. Но она была жирноватая на ощупь, потому, видимо, и выдержала непогоду.

Георгий понюхал пальцы — и передернулся от неприятного запаха. Сразу вспомнил о плаще чужака — на нем была такая же на ощупь склизкая субстанция, похожая на сопли. На странный цвет ее тогда он не обратил внимания, слишком был перевозбужден столкновением с чужаком. Но сейчас припоминал — кажется, у «соплей», размазанных теперь по ткани, тоже был серебристый оттенок.

— Михаил Исаакович, — позвал он, — не наши ли покойники тут наследили?

Он показал руку, направляя ее к свету потолочных ламп.

— Не знаю, — сощурился Лазаренко, разглядывая слизистое пятно на коже. — Цвет уж больно непонятный.

— На серебрянку похоже, — хмыкнул Георгий. — Только это не краска.

— Давайте я под микроскопом взгляну, — предложил старик.

В руках его, как давеча зажигалка, откуда-то появился коробок со спичами, прямо как у фокусника. Он извлек одну и, сделав соскоб с пальцев Георгия, удалился. Пока старик занимался исследованием, Георгий нашел раковину, вымыл руки и осмотрел кожу на пальцах. Все-таки хорошо, что о козырек не порезался, запросто мог. Не хватало еще заразу какую подцепить. Еще бы чуть-чуть…

Вытерев руки о полотенце, Георгий хотел обнять Лайму, но та шарахнулась от него, едва он приблизился, протянув к ней ладони.

— Ты чего, дурочка? — Георгий спрятал руки за спину, дозволил собаке снова приблизиться и, не показывая ладоней, погладил ее правой рукой за ушами.

Видимо, ей не по душе был оставшийся на коже запах. Все-таки у собак чутье не в пример человеческому. Он сам обнюхал подушечки пальцев: да, вонь настолько въедливая, что просто так от нее не избавишься.

Старик вскоре вернулся.

— Ну что там?

— Все это странно. Похоже на колонию бактерий. Первый раз вижу, чтобы так много и все живые. Как будто свежий посев…

— Ладно, я в этом все равно не разбираюсь. Давайте выйдем на улицу.

Когда они очутились на больничном дворе и крадучись обошли здание, Лайма, как Георгий и предполагал, не смогла взять след, смытый дождем. Он давал ей по очереди то кед Чубасова, то плащ странного чужака. Оба раза собака обегала кругом небольшой пятачок, возвращалась к стене, пытаясь дотянуться до окна, где еще оставался запах, и все время поскуливала.

— Ладно, одно мы определили. Они здесь побывали. Теперь давайте попробуем взять след незнакомца от дома Чубасова, — предложил Георгий. — Куда-то ведь этот тип убежал.

Грузный Лазаренко тяжело сопел, еле поспевая за Георгием, которому, в свою очередь, приходилось сдерживать собаку. Поводок натянулся, и к Волкову, как всегда в такие минуты, вернулись воспоминания, связанные с армейской службой. Романтика, чувство риска, азарт преследования — все воедино. Он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы идти за Лаймой куда угодно, хоть по пересеченной местности. Однако сейчас обузой был старик. Вряд ли он выдержит такой темп.

— Михаил Исаакович, вы можете остаться, — предложил он, остановившись.

— Нет, я с вами! — продышался тот и упрямо мотнул головой. — Я сегодня себя хорошо чувствую.

Правда, зачем-то достал ингалятор и вдохнул дозу.

— Это на всякий случай, — поспешил он развеять сомнения Георгия.

Через пятнадцать минут ходьбы по улицам, залитым тусклым искусственным светом, они оказались на месте. Расселенный наполовину дом спал. И казалось, особенно зловеще чернеют окна в квартире Чубасова.

— Как думаете, он мог вернуться? — зашептал старик, глядя вверх.

Георгий тоже думал об этом.

— Сейчас проверим.

Лайма поначалу было заартачилась, учуяв след незнакомца возле подъезда, но, когда Георгий шикнул на нее, успокоилась быстро, из чего он заключил, что, скорее всего, уродливый тип сюда не возвращался. Но на всякий случай все же поднялся наверх. Дверь в квартиру Коли была не заперта. Это понятно — вряд ли Чубасов, когда его увозили на «скорой», вспомнил о ключах. Георгий вошел, помня, что свет в коридоре включить нельзя. Собака жалась к нему, пока они шли вдоль комнат, пугающих своей чернотой, и Волков, держа на изготовку пистолет, а в другой руке — фонарь, согласен был с Лаймой в том, что ему так же жутко здесь, как и ей.

Убедившись, что квартира пуста, направился к выходу. Лайма вдруг кинулась на площадку. Зарычала. Раздался женский крик. Георгий выбежал и увидел тетку в шлепанцах и накинутом поверх ночной рубашки халате.

— Назад! — крикнул он Лайме, которая, впрочем, не делала попыток кинуться на женщину.

— Вы кто? — спросил он вжавшуюся в стену тетку. Это была другая соседка, не та, из квартиры которой он звонил в «скорую».

— Я внизу живу, — дрожащим голосом ответила она. — А вы кто?

Георгий достал удостоверение. Показал издали.

— Да-да, Клавдия говорила про вас. Простите. Я услышала, кто-то ходит. Ну и хотела посмотреть. А что он натворил-то? — спросила она.

— Спокойной ночи, — учтиво сказал Георгий, не ответив на ее вопрос.

Выйдя из подъезда, Георгий позвал старика. Михаил Исаакович вышел к нему из-за семейки кленов, где они недавно прятались вдвоем.

— Там никого, — сказал ему Георгий.

— Я уже понял, — ответил старик. Он немного дрожал: то ли от холода, то ли от волнения.

— Ну что, продолжим?

Георгий снова дал собаке понюхать плащ. Лайма, видать, уже немного привыкла к запаху и в этот раз пошла без принуждения, но в то же время и без особой охоты. Обычно, когда входила в раж, частенько забывала о правилах и рвалась с поводка. А сейчас нет — значит, трусит. Георгию это не нравилось, но он не мог отказать себе в удовольствии изловить загадочного незнакомца.

Когда они в быстром темпе прошли квартал, где преобладали такие же старые дома, как тот, в котором жил Чубасов, Георгий приказал Лайме стоять, чтобы дать отдышаться Лазаренко. Собака охотно послушалась.

Он подождал, пока дыхание старика не успокоится:

— Пора, Михаил Исаакович. Я буду так же сдерживать Лайму, как сейчас. Но вы все еще можете отказаться.

— Конечно, хорошо бы помедленнее, — сказал Лазаренко. Судя по голосу, он был не совсем в порядке и снова полез за баллончиком. — Но я потерплю.

— Точно не останетесь? — на всякий случай переспросил Георгий, давая старику последний шанс.

— Нет. Пока силы есть, буду с вами.

Они уже приближались к частному сектору, откуда до границы города — рукой подать. Казалось, что Лайма просто ошиблась: взяла чужой след и ведет их в ложном направлении. Вдоль частных домов они шли под невыносимый лай дворовых псов и шавок, учуявших присутствие чужой собаки и грозящих переполошить все окраинные кварталы. Еще немного — и очутились на улице, плавно переходящей в загородное шоссе. Немного не дойдя до городской черты, Лайма потеряла след. Завертелась на обочине, посмотрела на Волкова, как бы говоря виновато: «Извини, я сделала все, что могла!»

Георгий осмотрелся. Самые ближние усадьбы находились в двухстах метрах отсюда. Ночь сгустилась, и окошки домов казались солнечными квадратиками, прорезанными в густой черноте. Он задумался. Можно попробовать опросить жителей, не видел ли кто-нибудь чего странного. Но это уже не сегодня.

Пошли обратно. Лазаренко все еще тяжело дышал. Георгию захотелось похвалить старика:

— А вы молодец, Михаил Исаакович. Не ожидал.

— Просто мне хочется, знаете, докопаться до истины.

— Докопаемся, — сказал Георгий, но не очень уверенно.

— Вы теперь куда, домой? Или Лайму вернете в питомник?

— Теперь, наверное, до утра оставлю у себя. Устал очень, — честно признался он.

— Я удивляюсь тому, как вы отдаете себя целиком работе. А ваша жена недовольства не проявляет? И как она примет собаку?

Лазаренко был на удивление словоохотлив. Как будто он радовался тому, что преследование окончилось, что больше не нужно ни за кем бежать. И все равно Георгий снова заметил про себя, что старик молодец — в его возрасте выдержать такую пробежку!

— Я не женат, — ответил он. — На меня некому ворчать.

— А знаете, что один мудрец сказал насчет женитьбы или не женитьбы? — поинтересовался Лазаренко.

— Знаю. Какой бы выбор я ни сделал, все равно буду жалеть о нем. Не далее как вчера я думал об этом… Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Знаете, что меня беспокоит?

— Что?

— Помните фотографии, которые я вам показывал? Так вот, один тип утверждает, что избил до смерти человека. Мол, тот найденный на стройке труп был жив, когда он его бил кирпичом… Как вам это нравится?

И Георгий решил вкратце рассказать о Фалееве. Лазаренко выслушал его внимательно, ни разу не перебил.

— …При этом эксперты утверждают, что человек умер отнюдь не в тот день, когда его обнаружили. И вот я встречаю вас и узнаю, что это тело со стройки, оказывается, пропало из морга, и совсем недавно. Хотя у меня нет оснований вам не верить, возникает вопрос — то ли самое это тело? И можно ли это определить наверняка? Все бы ничего, как вдруг неожиданным образом я теряю доступ к этому телу… И к делу тоже…

Он мог бы рассказать и о гостях-москвичах, но зачем старику знать лишнее.

— Так что у меня голова кругом идет! Ни единого факта, на который я мог бы опереться. А еще… Вот как вы думаете, зачем нашему уродливому злому гению и Коле Чубасову мертвые тела? Хотя Коля Чубасов здесь не главная фигура — он запросто мог действовать по указке лысого недомерка. Зато Коля мог точно знать, какие из трупов не востребуют родственники, и потому они выбирали безродных. А если этот недомерок — ловкий гипнотизер, то он и Фалеева запросто мог загипнотизировать и заставить поверить, что тот убил человека. Ради хохмы? Что вы на это скажете?

Он ждал ответа, но Лазаренко молчал. Шуршала под их ногами гравийная крошка, где-то на соседней улице протарахтел и мелькнул фарами мотоцикл, забрехали ему вслед собаки.

— Я бы еще понял, — продолжил Георгий, — если бы Коля и его страшный товарищ оказались современными Авиценнами и похищали тела, чтобы препарировать их ради интересов науки. У меня просто в голове не укладывается, зачем эти уроды издеваются над мертвецами? Что же вы молчите, Михаил Исаакович?

— Вы будете смеяться, — с осторожностью произнес старик. — Мне кажется… он что-то сделал с нашими покойниками, что они ушли сами.

Георгий даже остановился. Чего он не ожидал, так это того, что у Лазаренко, как недавно у Коли Чубасова, а до того у Фалеева, тоже поедет крыша.

— Кто — тот человек?

— Вы знаете, о ком я говорю.

Они смотрели друг на друга. Сейчас в полумраке старик очень походил на театрального Мефистофеля — глаза блестели, седая бородка посверкивала в отсвете ближнего фонаря на последнем (или первом, если с их стороны) столбе городской осветительной линии. Верхушки деревьев, выхваченные из темноты этим фонарем и торчавшие над головой заведующего, выглядели рожками. В другую минуту это показалось бы смешным, но не сейчас. Георгий вдруг вспомнил свою поездку к Фалееву. И как тот кричал в безумии: «Он живой был… живой!..»

— Хотите сказать, что мы имеем дело с ожившими покойниками? — с недоверчивой усмешкой произнес он. — Случай летаргического сна?

— Не совсем. Конечно, это звучит нелепо, даже дико, но это было бы очень логично. Когда я делал предварительный анализ того пятна, я ввел вас в заблуждение, потому что сам испугался того, что увидел. Не знаю, как вы отнесетесь к моим словам…

— Говорите, ну!

— Я только назвал их бактериями, потому что ничего другого на ум не пришло. Возможно, они образовались в похищенном теле. И выделились после пореза о карниз. Но это какие-то странные клетки, которых я не знаю. Ни разу не видел таких. В общем, это не похоже ни на какие мне известные микроорганизмы.

— Вы уверены?!

— Абсолютно. Уж мне, знаете, вы можете доверять. Я не страдаю склонностью к мистификациям.

— Я тоже не намерен превращать дело в фарс. Но ладно, допустим, вы правы. И хотите сказать, что ваш покойничек сам встал у окна, забрался на подоконник, открыл окно и полез на улицу? Да вот беда! — язвительно повысил тон Георгий. — Наследил… Так, что ли?!

— Не знаю. Я рассуждаю иначе. Помните, Коля Чубасов упомянул про зомби. Вы ведь про них тоже слышали истории — и про зомби, и про гаитянских колдунов.

— Так вы считаете, к нам на гастроли прибыл заезжий гаитянский колдун?

— Вы зря смеетесь. Кто-то считает, что это полная ерунда, другие согласны, что в этом что-то есть. Мы не только слишком мало знаем о жизни, мы еще почти ничего не знаем о смерти. Вы помните историю о воскрешении Лазаря?

— Нет, — сказал Волков. — Хотя…

Впрочем, он соврал. На курсах заставляли штудировать не рекомендованную к широкому распространению литературу.

— Ну да, странно было бы вас об этом спрашивать, — не ведая о его мыслях, сказал старик. — Ведь в Бога вы не верите, а в школах такое не преподают. Если у вас найдется под рукой Библия, почитайте. Там, что ни страница — чудеса, исцеления, воскрешение.

— Вы всерьез думаете, что воскрешение возможно? — разозлился Георгий на тон Лазаренко, показавшийся ему высокомерным. — Это противоречит науке. И никаких сверхъестественных сил, способных как даровать жизнь, так и отнимать ее, не существует. На все есть случайность и человеческая воля. Кирпич на голову упал или разбойник с ножом выскочил из подворотни — либо случайность, либо человеческая воля. И ничего другого!

Лазаренко только что казался спокойным, как, по обыкновению своему, вдруг рассердился.

— Да идите вы к черту со своей случайностью!.выпалил он. — А то, что солнце светит и дарует жизнь, — это, по-вашему, тоже случайность или человеческая воля? Погасить-то его мы, наверное, сможем, при желании, если сумеем создать атомную бомбу нужных размеров, а вот зажечь? Надо же, материя первична! — язвительно сказал он, как будто передразнивая кого-то. — А откуда тогда, по вашему мнению, берется душа? Или вы из тех, кто ни при каких обстоятельствах не верит в ее существование?

Поповские бредни, подумал Георгий. Так вот откуда у вас эта «сомнительная, не советская внешность и меньшевистская бородка» (вспомнил он, как однажды выразился старый кадровик Васильев о каком-то человеке). У вас, гражданин Лазаренко, отец часом не священником был? Георгий знал, что это действительно так, и его буквально подмывало задать этот ехидный вопрос вслух. Впрочем, то было секундное чувство. Он быстро справился с ним, тем более что не испытывал никакой антипатии к старику. Его радовало, что Лазаренко не так прост.

А старик тем временем разошелся:

— Независимая от нас реальность — вот что требует познания, если мы, человечество, хотим развиваться! Превратить субъективное в объективное! — заявил он. — С этим я абсолютно согласен. Но при этом не отрицать духовное, а понять законы, по которым существует мироздание. Познать мир! Именно к этому призывали, знаете, все мыслители древности, а вовсе не к тому, чтобы начисто отрицать нравственные начала, щипать Бога за бороду и раздувать мировой пожар революции. Если философы дозволяли себе критиковать религию, то я лично считаю, что они делали это исключительно потому, что представители церкви, имеющие тогда колоссальное влияние на общество, не желали меняться сообразно времени. А ведь, между прочим, нынешних священников, которые прекрасно знают, что не Солнце вертится вокруг Земли, а совсем наоборот, давно бы сожгли на кострах инквизиции, если бы они только в те годы попробовали ляпнуть подобное. Нынче смеются над попами, которые когда-то верили, что небо — твердь. А мы-то, современные люди, чем лучше? Нам проще отрицать возможное, чем согласиться с тем, что идет вразрез с нашими привычными понятиями.

Под суровое молчание Георгия Лазаренко продолжал свой монолог:

— Когда-то верили, что Бог — это симпатичный, но серьезный, а подчас и суровый дедок, парящий на облаках и смотрящий сверху вниз на нас, грешных. Сегодня космические станции летают к Юпитеру и Венере, а ни один из космонавтов не видел на небе ни ангелов, ни Бога. Говорят, набожные старушки задавали им вопросы — не видел ли ты, сынок, там Отца нашего Небесного? Нет, не видел, отвечает. Темные люди, что поделаешь. Но так что же — значит ли это, что Бога нет? Отнюдь. Ведь, как вы, Георгий, выразились, кирпичи, как падали на головы, так и падают, а разбойники, как выскакивали, так и выскакивают с ножами из подворотен. Разве что-то изменилось в этом мире с древних времен? Тридцать лет ученые пытаются расшифровать генетический код, кое-какие закономерности уже установлены. И они обязательно это сделают, пускай даже уйдет еще полвека или сотня лет. Для чего это им нужно? Чтобы изменить человеческую природу. Но ведь ничего не изменится! Кирпичи будут падать и падать, и черт с ними! Но ведь разбойники — будут резать и резать! Их можно подвергать лоботомии, отрезать руки и ноги, а когда наука дойдет до того, чтобы научиться менять гены — будут делать и это.

Но ведь и такое вмешательство ничего не изменит! Не перестанут рождаться на свет новые и новые разбойники, поверьте мне! Кстати, чем политик, по своему усмотрению распоряжающийся судьбами миллионов, лучше разбойника? Так что не надо, знаете, противопоставлять материальное духовному. Потому мы и живем так по-дурацки, что большинство из нас не хочет верить в жизнь после смерти. Так проще — живу сегодняшним днем, и ладно. Выпил, украл, бросил родных детей, убил — так ведь никто там за это не спросит, если этого «там» не существует. Мы боремся с Богом на небе, раздвигая границы познания, расширяя собственный кругозор и таким образом избавляя себя от суеверий, — это все правильно. Но отрицать мораль и нравственность, бороться с тем Богом, который внутри нас, — это чудовищно и преступно! Если мы забудем об этом — попросту уничтожим сами себя!

Последнюю фразу своего сумбурного и очень эмоционального выступления Михаил Исаакович выкрикнул с надрывом и на минуту смолк. Слышно было его усталое дыхание.

— Душа, Бог, разум — разве эти понятия не связаны воедино? Сегодня многие одержимы поиском братьев по разуму. А разве их нет среди нас? Мы отказываем в нем животным. Но скажите, Георгий, разве вы считаете, что у Лаймы, к примеру, совсем нет разума? Неужели откажете ей в этом?

Лайма, до сего момента не произнесшая ни звука, вдруг тявкнула, словно своим собачим умом, каким-то образом поняв настроение старика, подытожила его речь.

— Извините, — устало произнес Лазаренко, — с возрастом все больше мыслей вертится в голове, а поговорить не с кем.

«А ведь старик совсем не прост. Вот с кем, наверное, было бы приятно общаться вечерами», — подумал неожиданно Георгий. Сам по себе эпатажный выпад, пространный монолог, неоднозначные фразы и полное пренебрежение той опасностью, которую может представлять человек, служащий в органах, — все это заставляло его пересмотреть отношение к Лазаренко. Силен старик.

— Михаил Исаакович, дались вам эти кирпичи и разбойники, отцы небесные, — примирительным тоном произнес Георгий. — Все это вы, конечно, мощно ввернули, хотя насчет мирового пожара революции — это вы зря. Будем считать, что я этого не слышал. Да и вообще, черт с этими философствованиями, давайте вернемся к главному. Значит, вы считаете, что воскрешение возможно? — сказал он и первым снова двинулся к остановке.

После его слов Лазаренко вновь оживился:

— Опять же вопрос в том, что считать воскрешением? Если просто возвращение рефлексов — это одно. Лягушачья лапка дергается под напряжением даже будучи отсеченной от тела лягушки. А вот когда человек страдает атеросклерозом с нарушением мозгового кровообращения и фактически превратился в растение, что это означает — душа покинула его, или она еще теплится где-то внутри? Или, может быть, снаружи? Или взять, к примеру, коматозное состояние — почему одни после комы возвращаются к жизни, а другие нет? Только не думайте отрицать существование души — не разочаровывайте меня окончательно…

Георгий ничего на это не сказал — это был слишком щекотливый момент даже для него, всю жизнь прожившего в среде атеистов.

— Так вот, опять же про этих зомби, — продолжал Лазаренко. — Если они действительно существуют, то нельзя ли предположить, что нечто энергетическое, назовем это душой, вместо того чтобы покинуть тело, вынуждено подчиниться колдуну? До некоего предела, за которым нет возврата назад, и оживший на время человек все равно обречен. Если подвести итог, то я, знаете, считаю, теоретически вполне возможно заставить мертвое тело двигаться, это лишь дело научного подхода и проблема врачебной, если хотите, человеческой этики. Но тут ведь на самом деле очень щепетильный вопрос. Если наука найдет способ возвращать умерших людей к жизни уже после того, как болезнь сделала свое черное дело, — будут ли это именно те люди, которых мы помнили?..

Незаметно они очутились возле конечной остановки автобуса. Несколько человек стояли под навесом. Георгий спросил — ждали последний рейс.

Стоя в сторонке, Волков и Лазаренко уже не разговаривали. Георгию было любопытно, о чем думает старик. Интересно, часто ли он так откровенничает с другими? Неужели не понимает, что некоторые мысли лучше держать при себе?

Послышался рокот двигателя, а вскоре из-за поворота вынырнул автобус и резанул фарами собравшихся на остановке людей.

— Михаил Исаакович, вы вот что… Если что, звоните, мой телефон у вас есть, — вместо прощания сказал Георгий.

Когда автобус раскрыл двери, он пропустил старика вперед. Сам же с Лаймой зашел последним и остался на задней площадке.

Заканчивая маршрут, автобус постепенно наполнялся пассажирами, засидевшимися в гостях или едущими на работу в ночную смену. В салоне стоял гул голосов. Не привыкшая к такому количеству людей Лайма жалась к ногам Волкова. Перед своей остановкой Георгий поискал взглядом фигуру Лазаренко, желая махнуть ему рукой, но старик уже нашел место возле окна и глядел в темноту, думая о чем-то своем.

Георгий шел по пустынным тротуарам. Лайму он снял с поводка, и она семенила рядом. В окнах горел свет, навевая мысли о домашнем уюте. Он подумал о Светлане: нужно ли идти к ней на день рождения или все-таки придумать какую-нибудь отговорку?..

Когда он вышел на улицу, по которой до его дома оставалось идти не больше получаса — прямо и никуда не сворачивать, — как вспомнил вдруг, что здесь рядом живет Яковлев.

— А что, Лайма, не желаешь заглянуть к одному важному человеку? Пойдем сходим в гости, — и он, разглядев дом с нужным номером, свернул в арку.

Яковлев был удивлен появлению сотрудника: без предупреждения, да еще с собакой. Явившись перед подчиненным в домашней одежде — трико и майке, — шеф выглядел поразительно контрастно в сравнении с тем подчеркнуто деловым видом, к которому привык Волков.

— Георгий, ты с ума сошел?! Который час, знаешь? — Взгляд Яковлева еще раз скользнул на Лайму. — Ты что, по ночам подрабатываешь частным сыском?

— Счастливые часов не наблюдают, Иван Сергеевич. А у хорошего чекиста всегда найдется время для работы.

— Вижу, у тебя хорошее настроение! Чего хотел? — Яковлев вышел в подъезд и притворил дверь квартиры.

— Мне бы поговорить… Вы меня уважаете?

— Ты пьян?! — спросил шеф, но тут же сам качнул головой: это была почти невозможная версия.

— Назрела куча вопросов, Иван Сергеевич, они требуют немедленного разрешения.

Георгий старался выбрать такой тон, чтобы шеф понял: он максимально доверяет ему и тоже рассчитывает на откровенность.

— Хорошо, — сказал Яковлев. — Сейчас, только подожди немного.

Он вернулся в квартиру, закрыл за собой дверь. Слышен был недовольный голос жены. Через десять минут Иван Сергеевич вышел одетым достаточно тепло для ночной прогулки:

— Пойдем во двор.

Дом, где жил Яковлев, был обычным типовым, многоподъездным. Георгий знал, что со своим послужным списком шеф давно созрел, чтобы жить в одном из шикарных особняков с огромными квартирами, предназначавшимися для разного уровня номенклатуры Карельска. Однако в управлении Яковлев оказался единственным из начальства, кто отказался от такой привилегии и жил в обычном панельном доме в самом обыкновенном районе. Когда друзья и знакомые спрашивали о причинах такого аскетизма, ссылался на то, что не хочет менять насиженного гнезда. Но Георгий знал и другую причину — шеф никогда не выпячивался и не возвышался над другими, ему это просто претило. И в этом он воспринимался настоящим мужиком, человеком, достойным почтения. Уж кто не будет юлить и врать, так это Яковлев. Он лучше промолчит, чем выдаст откровенную ложь.

Во дворе они зашли в детский городок и устроились в крохотном срубе на бревнах-ножках, изображавшем, видимо, домик Бабы Яги. Начиная разговор, Георгий не стал заходить издалека:

— Иван Сергеевич, сегодня после работы я обнаружил, что за мной по пятам ходят какие-то люди. Вы что-нибудь знаете об этом?

Зажглась спичка, на несколько секунд осветив непроницаемое лицо Яковлева — шеф по обыкновению дымил как паровоз. Почувствовав запах дыма, Георгий с тоской подумал, что тоже хочет затянуться и сдерживать желание нет больше ни сил, ни терпения. Слишком много навалилось в последнее время.

— Дайте мне тоже.

— Ты же вроде бросил? — в такт движению губ затрясся в темноте красный огонек.

— Бросишь тут.

Рукой Георгий нащупал протянутую Яковлевым сигарету. Подкурил от огонька, затянулся теплым дымом и неожиданно закашлялся, но дыхание быстро успокоилось, а вскоре организм постепенно стал наполняться уверенностью, словно вспомнил, как спокойно и хорошо было раньше, до всей этой истории. Георгий понимал, что это обманчивое состояние, но ничего не мог поделать с собой.

Глаза вроде постепенно привыкали к темноте — фигура Лаймы, настороженно водящей ушами, была отчетливо видна в проеме на фоне подъездных светильников. Казалось, стало светлее и внутри избушки. Георгий уже мог разобрать силуэт Яковлева, разве что выражения лица нельзя было увидеть по-прежнему.

— Что же вы молчите, Иван Сергеевич?

— Думаю, — ответил Яковлев.

Георгий затянулся, дожидаясь продолжения разговора.

— Как ты определил, что за тобой следят?

— Наблюдательность у меня хорошая. Вы сами это говорили.

— И что ты хочешь услышать от меня?

— Правду. Ничего больше.

— Возможно, у тебя свое понимание правды, — вздохнул Яковлев. — К тому же мне не нравится то, каким ты угрюмым и скрытным стал в последние дни. Я не знаю, что у тебя на уме.

«Это я-то скрытный?» — подумал Георгий, радуясь тому, что его усмешка не видна в темноте.

— Надеюсь, ты понимаешь, что не всякая информация доступна. Поэтому давай договоримся. Ты задаешь мне вопросы, а я либо отвечаю, либо нет.

— Хорошо, тогда вопрос первый. Что происходит? Нет, не так. Это звучит абстрактно. Лучше иначе — что я такого сделал или не сделал, чтобы за мной была установлена слежка?

— О слежке я ничего не знаю, Георгий. Надеюсь, ты мне веришь.

— Я верю вам, Иван Сергеевич. Но почему за мной следят? Какие причины? Мне нужно ваше мнение.

— Отсюда встречный вопрос — на кого ты грешишь? На кого-нибудь из нашего управления или на кого-то пришлого?

— Хорошо, что вы намекнули. За мной никогда до этого не следили. Я грешу на наших гостей из Москвы. Это возможно?

— Думаю, вполне. Насколько я в курсе, их прибыла сюда большая группа.

— Тогда скажите, зачем им это нужно?

— Спроси это у них. А лучше… анализируй…

Георгий понял, что наткнулся на сопротивление.

Яковлев определенно что-то знает или догадывается о причинах. Но сказать не хочет.

— Хорошо, Иван Сергеевич. Тогда ответьте, может ли это иметь какое-то отношение к тем загадочным преступлениям, которыми я занимался?

Казалось, Яковлев откусил язык, пока докуривал свою сигарету — так долго затянулась пауза. Наконец, шеф сделал последнюю затяжку и, не зная, куда деть окурок, загасил его об пол и зажал в кулак.

— Самым непосредственным образом, — спокойно сказал он.

Тут Георгий не выдержал. Свой окурок он выбросил в окно, заговорил громко и резко:

— Ведь вы знаете! Все знаете! Неужели трудно сказать мне?!

— Если ты хочешь, чтобы карьера твоя сложилась как ты хочешь, поверь мне, не задавай лишних вопросов, — все так же безмятежно отвечал Яковлев. — Надо будет, узнаешь. Не надо будет — только хуже себе сделаешь.

— А я хочу знать! Если на то пошло, у меня скоро крыша поедет! Вы ведь хорошо знакомы с моими отчетами и знаете, сколько в них странностей. А я, между прочим, пытаюсь найти им объяснение.

— Значит, до сих пор пытаешься?! И это несмотря на то, что нас отстранили от расследования?!

— Да, я продолжаю! И не понимаю, где ваша профессиональная гордость? Почему какие-то шишки из Москвы могут диктовать, чем нам заниматься, а чем нет?!

— Ну и что ты накопал, Шерлок Холмс?! — обозленно произнес Яковлев. — Гляди, накопаешь достаточно, чтобы вырыть себе могилу!!!

Похоже, шутки кончены, шеф порядком рассердился.

— Вы мне угрожаете?

— Бог с тобой, Георгий! Ты сам напросился на резкость. Я до сих пор только и заботился о том, чтобы ты не вляпался в какое-нибудь дерьмо!

— Ай, спасибо, Иван Сергеевич! Может, просветите человека, о каком дерьме речь?

— Ничего я тебе не расскажу! — отрезал шеф. — Потому что, в отличие от тебя, четко понимаю границы дозволенного. Лишних вопросов не задаю и лишнюю информацию не распространяю. А потом, я просто поражаюсь — что тебя так беспокоит, чтобы прибегать ко мне среди ночи и играть на нервах?! За тобой следят? Какая жалость! Подойди к ним и скажи прямо, что обнаружил наружку и подашь рапорт! Вот и все!

— Спасибо за подсказку! — зло ответил Георгий. — Но дело вовсе не в том, что за мной следят. Точнее, не только в этом. Есть еще одно обстоятельство…

Он намеренно сделал передышку и попросил еще одну сигарету. Может, Яковлев проявит интерес и поторопит его с рассказом? Но нет, шеф казался непрошибаемым — впрочем, можно не удивляться — это всегда так.

«Да, Вольфрам, — подумал про себя Георгий, — признайся честно, на тугоплавкий металл ты еще недотягиваешь! Тебе еще у него учиться и учиться».

— Есть еще одно обстоятельство, — наконец, повторил он. — Я знаю, откуда взялись эти тела и как объяснить их сильное разложение. Они действительно были давно мертвы на момент их обнаружения. Но есть одно невероятное предположение, которому вы можете не поверить, но которое единственное все объясняет!..

Он не успел договорить.

Ответ Яковлева не то чтобы поразил Георгия — он выбил его напрочь из состояния равновесия. После таких ответов не просто сохранить симпатию к собеседнику.

— Может, еще скажешь, что они сбежали из морга? — засмеялся вдруг шеф. — Я догадался? Ха-ха!

Ну уморил ты меня, брат! Ох, не могу!.. И для этого ты ко мне приперся за полночь, чтобы рассказать такую чушь?!

Но ведь это и была часть той необъяснимой правды, которую Георгий пытался донести до Яковлева. Может, надо было сказать как-то по-другому?!

Впервые в жизни Георгию вдруг захотелось выкрикнуть что-нибудь возмутительное, неподобающее в разговоре между подчиненным и начальником. Выматериться, грубо послать Яковлева по известному адресу. Заорать, а может быть, и пустить в ход кулаки, если шеф рискнет применить в ответ физическую силу.

Внутри бушевала не буря — а торнадо, циклон, морской шквал, землетрясение и цунами вместе взятые. Чтобы не наделать глупостей, Георгий вскочил, собираясь уйти, но совершенно забыл о том, что в избушке низкий потолок. Он шибанулся головой о потолок, и острая боль в секунду отрезвила.

— Лайма, идем! — скомандовал он и, прижимая ладонь к ноющему затылку, едва не скатился по лесенке вниз. Куда-то в траву выронил окурок.

— Да погоди ты! — услышал он за спиной. — Георгий, обиделся, что ли?! Ну с кем не бывает!

Шатаясь, он ускорил шаг, но Иван Сергеевич не отставал.

— А ну стой! — вдруг приказал шеф, и Волков вынужден был подчиниться.

Яковлев дернул его за плечо, заставив развернуться, и затряс рукой, словно обличая:

— Ты вот что, прекрати истерику. Ведешь себя как баба!

Этот выкрик напомнил Георгию, как он сегодня точно так же повел себя по отношению к Лазаренко. Получил свое?!

— Давай соберись, не будь тряпкой! — слышал он голос Яковлева, стараясь не смотреть ему в лицо. — Завтра можешь снова опоздать. Разрешаю. Выспись хорошенько. Если вновь заметишь каких-нибудь подозрительных типов, сразу ко мне. Разберемся. А все свои бредни выкинь из головы, понял?! И анализируй!!! — по привычке добавил шеф свое любимое словцо.

«Нет, вы ничего не понимаете, Иван Сергеевич!» — хотелось крикнуть Георгию.

Он молча обогнул шефа и быстрым шагом пошел прочь. Лайма тенью последовала за ним.

Георгий не ожидал от Яковлева такой твердолобости и неспособности поговорить начистоту. Он, можно сказать, душу готов был вывернуть наизнанку, рассказать обо всем, чем занимался в эти дни, о своих мыслях. А шеф… Чего-то боится, что ли?

Внезапно Георгий остановился. Он вспомнил, как Васильев упомянул, что два года назад Яковлев получил от начальства взбучку и даже был отстранен от какого-то расследования. Может, поэтому и перестраховывается?..

Георгий не помнил этого момента. Два года назад он учился на курсах. Что-то, наверное, произошло серьезное, если об этом никто старается не упоминать, кроме Васильева, которому чужие неудачи, вероятно, в радость.

Подумав так, Георгий готов был простить шефа. Ему вдруг захотелось вернуться и сделать еще одну попытку поговорить по душам, найти другой подход к Яковлеву.

Но уже было поздно. Возвращаться — плохая примета. А кроме того, он честно боялся опять дать промашку. Нет, поговорить надо будет обязательно, только выбрать для этого более подходящий день.

Глава 5

Учетно-архивный отдел КГБ СССР

Дело № 75-09-2345-14 (2-Б). Совершенно секретно

Из рапортов по результатам расследования причин ЧП на полигоне 2-Б

«…До сих пор не выяснено, кому принадлежит найденный на Чернушкином броде автомобиль „москвич“. Номера на кузове и двигателе автомобиля не соответствуют заводским данным. Речь идет о высокопрофессиональной подделке, полностью соответствующей заводской маркировке. Меж тем установлено, что с 19 по 21 сентября эту автомашину не единожды видели на трассе, которая соединяет г. Петрозаводск с Карельском и проходит мимо населенного пункта Заячий Луг. В частности, работники пригородной автозаправочной станции подтверждают, что автомобилем управлял человек, похожий на Фирсова…

…Из всего многообразия предположений одной из наиболее вероятных считаю версию о вербовке Фирсова иностранными спецслужбами. А сердечный приступ 14 сентября инсценированным. Возможно, врача „скорой помощи“ принудили к сотрудничеству — это предстоит выяснить. Цель определенна и ясна — Фирсов мог установить на территории полигона маяки для наведения новейшего высокоточного оружия стран НАТО. Единственное, чего нельзя объяснить, — к чему такие сложности с инсценировкой смерти?

А также почему, согласно утверждению Чиркина, есть биологические противоречия в дате смерти обоих тел? Над этими фактами я работаю в данный момент и намерен еще раз опросить Чиркина…»

Предоставил: агент «Аякс».

26 сентября 1977 г.

МО СССР. Из сообщений по отделу внешней безопасности спецпроекта «Отражение» (входящие).

Сентябрь 1977 г. Совершенно секретно

«…по информации наших источников следует, что рапорты агента „Аякса“ его непосредственным начальством рассматриваются скептически, ему предписано не выходить за рамки отведенных полномочий…»

26 сентября 1977 г.

21 сентября 1979 г. Пятница

Утром одно радовало — что завтра наконец выходной. Во всем остальном никакой радости. После того как вчера приложился головой о потолок в детском городке, затылок болел невыносимо. Еще и не выспался — Лайме что-то снилось всю ночь, и она периодически повизгивала, несколько раз будила Георгия, а уснуть подолгу не удавалось.

В седьмом часу он уже был в питомнике, где сдал собаку и поговорил немного с дежурным (тем же самым пареньком, что был и вчера), чтобы скоротать время. Стояли они перед входом, улицу заполонил сильный туман, и странно было видеть торчавшие из белой густоты одинокие ветви деревьев, стволы которых спрятались в густой пелене. Видеть, как исчезают в «нигде» провода. Как два голубя вылетели из-за стены здания, и тут же их не стало.

Вот так и сознание, думал Георгий. Нам все кажется ясным только в пределах прямой видимости. То, к чему можно прикоснуться, пощупать, попробовать на вкус и цвет. Все остальное — иллюзорно. Или даже вообще не существует — так нам легче считать. Он вспомнил слова Лазаренко о том, что отрицать возможное всегда проще, чем допустить невероятное…

Выпросив у дежурного сигарету и несколькими торопливыми затяжками выкурив ее, не чувствуя ни грамма сожаления по этому поводу, Георгий попрощался. Он направился к остановке, по памяти выбирая дорогу сквозь туман. Казалось, он стал еще гуще. Зато отчетливо слышны были звуки, где-то в нескольких шагах впереди покашливал мужчина, громыхая тяжелыми сапогами. Вскоре Георгий увидел попутчика, немолодого усатого дядьку в форме путейца. Они пошли рядом — Георгий чуть позади. С противоположного тротуара доносился стук женских каблуков, переместился за спину, перейдя на эту сторону улицы. Какое-то шуршание и скрип раздались впереди. Георгий не сразу распознал источник этого звука, как вдруг кто-то вынырнул из ватной пелены — оказалось, велосипедист. С напуганным лицом, он разъехался с мужиком и едва не налетел на Волкова, благо тот успел отскочить в сторону. Позади в тумане раздался женский вскрик.

— Извините! — донесся крик велосипедиста. Теперь он, осознав свою ошибку, мелодично оглашал округу звонком.

— Идиот! — выругался мужик и посмотрел на Волкова, словно искал согласия.

Георгий усмехнулся. Он был рад тому, что этот маленький инцидент не заставил его отреагировать таким же образом. Обычно гнев исходит из глубины души, его трудно контролировать, еще труднее — заставить себя вообще не реагировать на мелкие раздражители. Хорошо, если что-то начинает меняться, и он возвращается в свое обычное состояние.

Когда Волков добрался до управления, поднялся ветерок и начал рвать туман в клочья, разнося их в стороны. Некоторые улицы проглядывались теперь хоть и не насквозь, но вполне достаточно, чтобы разглядеть обе стороны, с домами и деревьями. Уже подходя к месту, на противоположной от управления обочине дороги Георгий увидел «копейку», в которой рядом с пустующим водительским креслом сидел мужчина, очень похожий на типа, от кого пришлось убегать вчера в магазине, — тот самый усатый, только теперь, естественно, без усов.

Вспомнив о том, что говорил Яковлев, и ничуть не сомневаясь, Георгий перешел через дорогу. Видно было, что «усатый» заметил его и занервничал, повернул голову, глянув на тротуар сбоку машины, думая, очевидно, что Волков просто увидел там кого-то знакомого. Убедившись, что возле машины никого нет, вчерашний тип вернулся в прежнее положение и принял невозмутимый вид, притом что уже с головой выдал себя.

— Здравствуйте! — сказал Георгий, подойдя к дверце, и даже приподнял кепку в приветственном жесте. Он мог бы и шляпу снять церемонно, если бы носил.

— Здравствуйте! — ответил «усатый», словно недоумевая. — Мы знакомы?!

— Лично еще нет, — улыбнулся Георгий. — Но, похоже, вы обо мне знаете больше, чем я о вас.

— Не понимаю, — «усатый» тоже попытался изобразить улыбку, но она не удалась.

Георгий обернулся, и вовремя. Из двери соседнего дома, где находилась дежурная булочная, только что вышел второй тип. О том что он и «усатый» заодно, нетрудно было догадаться, даже не видя их вчера вместе: оба слишком легко одеты — в рубашке с коротким рукавом не очень-то должно быть комфортно по утрам, а в машине — самое то.

Второй тип, увидев Георгия рядом с «копейкой», затормозил, спустился с крыльца, но к машине подходить не стал. Достал папиросы и закурил, делая вид, что только за этим и стоит здесь.

— Скажите вашему товарищу, чтобы шел сюда, — попросил Георгий.

— С чего вы взяли, что это мой товарищ? — Тип за рулем теперь уже заметно нервничал, и голос его звучал неуверенно.

Волков махнул второму рукой. Тот посмотрел на него, но и сейчас сделал вид, что это к нему не относится.

— Ну как хотите.

Георгий хотел заявить «усатому», как учил Яковлев, что подаст рапорт, но решил, что нет смысла заявлять об этом «шестеркам». Лучше сразу пойти к начальнику управления.

— Как в Москве-то, хорошее было лето? — совершенно искренне полюбопытствовал он, перед тем как уйти. — А то у нас не очень. А вот осень — просто загляденье!

«Усатый» напряженно молчал.

— Ладно, вижу я, вы не склонны к дружеской беседе.

— Слушай, иди… — Тип зло нахмурился.

— Уже, — ответил Георгий и направился к булочной.

Подойдя к курящему, который и теперь всячески давал понять, что никакого интереса к нему не проявляет, Георгий сказал ему:

— Вы бы лучше к товарищу в машину сели, а то еще простудитесь. Прохладно нынче по утрам. Кстати, передайте вашему товарищу, что усы ему не идут совершенно.

И у этого лицо приняло злое выражение. Но смотрел он не на Волкова, а на своего коллегу в «жигулях» — так, словно желая испепелить взглядом и машину, и того, кто в ней сидит. Понятно было отчего — такой явный прокол для «топтунов» — работников слежки — с рук не сойдет. Какой-то провинциальный нахал сломал все планы.

Как и собирался, первым делом Георгий поднялся в кабинет к начальнику управления. Он хотел пробиться к главному, пусть даже через препоны, однако заместитель его в ответ на просьбу не стал противиться. Велел подождать в приемной и скрылся в кабинете. Не прошло и минуты, как его пригласили пройти.

Оказавшись в просторном светлом кабинете, в центре которого стоял огромный овальный стол, Георгий растерялся — среди присутствующих он узнал тех троих из Москвы. И только потом заметил Яковлева. Ну и «сам», конечно, восседал за столом лицом к могучим дверям, так чтобы видеть каждого входящего.

— Проходите, Волков! — сказал главный.

Имя его было — Владлен Генрихович Корсунский. Генерал Корсунский. Несмотря на свою начальственную сущность, он считался самым незаметным человеком в управлении. О нем ходили больше слухи, подтвердить или опровергнуть которые мог только сам Владлен Генрихович. Мало кому из сотрудников доводилось с ним общаться, такого права он удостаивал только руководителей отделов, да и то лишь тех, разговор с кем был остро необходим для дела. И если уж Волков с такой легкостью попал на аудиенцию, да еще в присутствии своего начальника и пришлых гостей, значит, дела и вправду нечисты. И вряд ли можно рассчитывать на объяснения. Скорее наоборот, как бы не стали пытать его самого.

Идя к указанному месту, Георгий посмотрел на Яковлева, надеясь, что шеф хотя бы жестом или мимикой все-таки подскажет, как правильно вести себя. По напряженному взгляду Ивана Сергеевича он понял, что совсем недавно, аккурат до его прихода, здесь развернулась острая дискуссия, которая, без сомнений, касалась его персоны самым непосредственным образом. Так что он вовремя попал.

— Мы как раз о вас говорили, — подтвердил его догадку Корсунский.

Когда Георгий устроился за столом, Владлен Генрихович окинул взглядом присутствующих. — Наверно, вы уже знакомы с товарищами из Москвы?

Перекинувшись взглядами со знакомой троицей и чувствуя холодок по спине, Волков кивнул.

— Не будем ходить вокруг да около, перейдем сразу к существу, — начал Корсунский. — Мне стало известно, что за моими сотрудниками ведется слежка.

Георгий удивился, но сумел не выдать себя. Похоже, Иван Сергеевич успел пожаловаться раньше него…

— Не слежка, Владлен Генрихович, — воспротивился краснорожий «майор». — Наблюдение.

— А мне насрать, как ты это называешь! — Похоже, Корсунский не любил лезть за словом в карман.

Он смотрел на «майора» тяжелым взглядом. Челюсть генерала немного выдалась вперед, как у рассвирепевшего бульдога.

— Я не для того тебя в Москву отправлял, чтобы ты сейчас из себя большую шишку строил! — загромыхал он. — Думаешь, пригрелся там, а старый хрен в Карельске ничего тебе уже не сделает? Ошибаешься. Я еще много чего могу сделать!..

И без того красная шея «майора» приняла свекольный оттенок. Лоб вспотел. Георгий утайкой посмотрел на «полковника» и «генерала» — те хмуро отмалчивались. По всему видно, что Корсунский мог бы и по ним пройтись с таким же успехом, будь они хоть на десять званий старше. Это несколько приободрило Георгия. Хорошо иметь такую надежную защиту.

Корсунский ослабил галстук, расстегнул ворот рубашки, вышел из-за стола и открыл форточку. Закурил, глядя в окно и выпуская дым вверх, но ничем не показывал, что и другим можно последовать его примеру. О повадках главного Георгий имел лишь самые поверхностные соображения и потому не знал — в манере ли Корсунского так затягивать собрание, или он делает это специально. Меж тем собравшиеся поглядывали друг на друга, бросали взгляды на спину начальника. Вынув платок, «майор» промокнул шею и лоб. Интеллигентный «полковник», возбужденный дымом, тоже достал сигареты, хотел извлечь одну, но быстро передумал и спрятал обратно. Тот, которого Георгий окрестил «генералом», заметно нервничал, легонько постукивая пальцами по лакированной столешнице. Один только Яковлев сидел спокойно и смотрел на каждого из троицы немного иронично, на Георгия — покровительственно, как бы говоря, что все будет нормально.

— Что молчите-то? — спросил вдруг Корсунский, все так же смотря в окно.

Троица переглянулась меж собой.

— Вы кому это сказали сейчас, Владлен Генрихович? — вкрадчиво полюбопытствовал «майор».

Корсунский обернулся к нему.

— Вам, вам, — сказал он сердито. — Ведь это у вас претензии к моему сотруднику! — И генерал поглядел на Георгия.

Волков не знал, как правильно поступить — отвести глаза или продолжать смотреть. Все-таки не так уж он суров — этот взгляд, о котором так много говорят. Но все же благоразумно решил не рисковать, опустил голову.

— Я хочу знать, — прогудел Корсунский, — насколько эти претензии обоснованны! А потом и Волкова послушаем.

Вот это Георгию не понравилось. Неужели разговор пойдет о том, что он продолжает расследование?

Он посмотрел на шефа, но тот, в свою очередь, глядел на Корсунского.

Первым начал «генерал» из Москвы. Он крякнул в кулак, взглядом обратился за поддержкой к своим и заговорил:

— У нас есть основания полагать, что Георгий Волков скрывает некоторые факты по тем происшествиям, о которых мы рассказывали вам, товарищ Корсунский. Да, представленные им отчеты достаточно полны, однако, согласно нашим инструкциям, мы обязаны были установить наблюдение за любым из тех, кто причастен к расследованию.

— Вашим инструкциям? — прищурился Корсунский.

— Да, — кивнул «генерал». — Инструкции сверху.

Это хоть и немного, но произвело впечатление на начальника.

— Почему вы мне не сказали, что у вас особые инструкции.

— На это не было санкций нашего начальства, — ответил «генерал». — Мы стараемся посвятить как можно меньшее количество людей. Таков приказ.

Он старался говорить мягко, чтобы не вызвать гнев Корсунского.

— Вот как, — разочарованно произнес тот.

Георгий заметил, что Яковлев, слыша этот диалог, нахмурился.

— Ну пусть он что-нибудь расскажет! — снова поднял голос Корсунский. — А будет артачиться, поднажмем! А, Яковлев! Это ведь твой протеже!

— Если ему есть что сказать, он скажет. Ведь так? — И Яковлев посмотрел на Георгия.

«Не вздумай!» — прочел Георгий в его глазах. То же самое говорил и жест шефа — у них давно была отработана своя система телодвижений, непонятных для сторонних наблюдателей. В данном случае Яковлев откинулся на стуле, оставив ладони на столе: на каждой видны только четыре пальца, большие оказались внизу под столешницей. Это означало «нет». Почти сразу шеф сменил позу.

Ну что же, значит, надо врать. Впрочем, не совсем верно — придется утаить правду.

То открытие, что шеф толкает его на преступление, ничуть не огорчило Георгия. Это означало лишь одно — они по-прежнему в команде. И он отнюдь не безразличен Яковлеву. В противном случае тот не стал бы использовать кодовые жесты. Сейчас важно не наговорить лишнего, чтобы не подставить Ивана Сергеевича, который фактически несет ответственность за своего подчиненного.

Георгий осмотрел собравшихся. Гости из Москвы и Корсунский выжидающе смотрели на него.

— Я все изложил в отчетах, — сказал он.

— И тебе нечего добавить? — спросил Корсунский.

Георгий мотнул головой. Он заметил, что Владлен Генрихович посмотрел на Яковлева, кажется, заинтересованно, как будто догадывался, что дело здесь нечисто, но готов был сохранить это в тайне, лишь бы как-нибудь досадить своим гостям.

— Пусть он скажет, где был вчера после работы, начиная с шести вечера! — неожиданно встрял «майор».

После его слов Корсунский долго не сводил с Георгия глаз. Смотрел, казалось, с надеждой.

— Гулял по городу, — ответил Георгий. Это совершенно не противоречило правде.

— Просто гулял? — усмехнулся красивый «полковник», впервые подавший голос, и переглянулся со своими. Все трое заулыбались.

— У вас есть другая информация? — дерзко, но спокойно, без ехидства спросил Георгий.

Улыбки мгновенно исчезли.

— Есть? — обратился к троице Корсунский.

— Нет, — с досадой ответил за всех «майор». — Но пусть тогда скажет, зачем ездил вчера в профилакторий?

— Там работает мать моей подруги, — повел плечами Георгий. — Я заехал к ней по личному делу.

Корсунский достал из портсигара новую папиросу, сдавил пальцами твердую гильзу и отправил в рот, зажал между губами, но поджигать не стал.

— Тебе есть что скрывать, сынок? — хитро прищурился он в ожидании ответа.

По внутреннему убеждению, Георгий всегда был противником лжи. Отчасти это граничило с суеверием. Врать он разрешал себе только в самом крайнем случае, когда положение безвыходно. А если есть возможность, лучше обойтись недосказанностью. Вот и сейчас надо как-то выкрутиться, ответить на вопрос так, чтобы его слова одновременно и не являлись ответом, а вопрос больше не повторился.

— Не каждому понравится, когда за ним следует кто-то по пятам, — сказал он. — У меня есть своя личная жизнь! — произнес он, теперь с вызовом глядя на «майора» и прочих. — И когда два типа следуют за тобой неотступно, то кому это понравится?!

Корсунский вдруг вытащил так и не зажженную папиросу и расхохотался:

— Ведь он обвел ваших вокруг пальца, а! Молодец! Смотри, Яковлев, подрастет парень, на твое место метить будет!

А Яковлев улыбался во весь рот.

Георгий смотрел сначала на «полковника», потом на «генерала», на «майора», настоящих званий и фамилий которых не знал. Читал злость и раздражение в их взглядах и думал только об одном — чтобы никто из них не произнес: «А все-таки, Владлен Генрихович, он не ответил на ваш вопрос! Ему есть что скрывать!!!»

Он даже вспотел от напряжения, хоть и понимал, что в случае лжи никакие молнии с неба не упадут, и землетрясение не случится.

Но все обошлось.

Корсунский еще посмеялся немного и велел всем убираться. Гости задержались в приемной, о чем-то заговорщицки перешептываясь, а Георгий и Яковлев отправились к себе.

«Здесь так много всего переплетено, и шеф что-то знает», — не сомневался Волков, смотря на спину шагающего впереди Яковлева. Он многое бы отдал, чтобы вникнуть хоть немного в суть происходящего. Тут ведется какая-то непонятная игра, в которую он включился по своей воле, но совершенно не отдавая себе отчет, во что влезает.

«Спасибо Яковлеву, конечно, за моральную поддержку, но как же до него достучаться? По какой причине он не желает делиться информацией? Считает, что я недостоин?»

Неудивительно, что, когда Яковлев заговорил с ним — они уже зашли в свой предбанник, — Георгий не скрывал раздражения.

— А ты правда молодец, хорошо держался! — сказал Иван Сергеевич.

— Имеет ли это значение?! — огрызнулся Георгий, проходя за шефом в его кабинет.

— А чего ты хотел?

— Будто вы не знаете, — и он криво усмехнулся.

— Иногда лучше вообще не знать. Поверь мне, — сказал Яковлев.

— Дайте мне другое задание, — не тая обиды в голосе, сказал Георгий.

— Сегодня пятница. Давай доживем до понедельника, — даже не глянув на него, ответил шеф.

Лицо его стало серьезным и непроницаемым. Он словно потерял интерес к Георгию и с явно преувеличенной педантичностью занялся документами. Пришлось демонстративно развернуться и уйти к себе.

Так, опять в натянутом молчании прошел рабочий день. Постепенно Георгий все больше погружался в состояние, близкое к равнодушию. Уходя с работы, он не поехал к Лазаренко в больницу, как хотел этого еще утром. А ведь еще собирался во внерабочее время съездить за город, исследовать место, где Лайма потеряла след, поговорить с людьми. Но апатия окончательно овладела им, и Георгий отправился домой. По дороге ему показалось, что снова кто-то следует за ним, на этот раз более удачно: никак не удавалось выявить источник беспокойства, быть может, оттого, что Георгий не мог сконцентрировать внимание.

Наплюнув на все, он спешил поскорее добраться до квартиры, задраиться внутри, отключить телефон и долго-долго, как тот Премудрый пискарь, оставаться в полном одиночестве.

Глава б

Учетно-архивный отдел КГБ СССР

Дело № 75-09-2345-14 (2-Б). Совершенно секретно

Внутрислужебная переписка

Источник: агент «Аякс»

«…Все обвинения в мой адрес — в мистицизме и намеренном искажении данных, а также в нагнетании страстей и „построении теорий мирового заговора“ — считаю безосновательными. Есть факты, и я лишь пытаюсь выяснить истину. Как все происходило на самом деле. Факт смерти одного человека и появление его странного двойника на секретном полигоне перед ЧП имели место быть, как и многие другие необъяснимые пока события. На мой взгляд, все может быть объяснено логически. Необходима лишь правильная интерпретация событий, чего я и хочу достичь. Надеюсь на понимание…»

Пометка: оставлено без ответа

27 сентября 1977 г.

МО СССР. Из сообщений по отделу внешней безопасности спецпроекта «Отражение» (входящие).

Сентябрь 1977 г. Совершенно секретно

«…наши источники в КГБ сообщают, что агент „Аякс“ отстранен от дальнейшего расследования по ЧП на полигоне. Ему настоятельно рекомендован внеочередной отпуск. Настроение агента „Аякса“ расценивается как подавленное. Учитывая это состояние, вербовка потребует более тщательной проработки. Необходимо также уточнить вопрос о базовом уровне доступа агента „Аякса“ к информации по проекту „Отражение“. По объективным данным, агент „Аякс“ удовлетворяет требованиям третьего или даже четвертого уровня доступа…»

27 сентября 1977 г.

22 сентября 1979 г. Суббота

Почти все утро, по обычаю проснувшись от бравурной музыки в старухиной квартире, Георгий провалялся в кровати. Он думал о завтрашнем дне рождения Светланы. Идти или не идти? Возможно, это единственный и последний шанс изменить свое будущее и стать «как все». Вчерашний схлест с гостями из Москвы в кабинете Корсунского и та атмосфера, которая возникла в общении, довольно серьезно потрясли Георгия. Впервые он столкнулся с тем, что его профессия может быть отнюдь не столь романтичной. Непросто принять, что частью и сутью его работы могут быть едва ли не дворцовые интриги, присущие, как он считал, только романам Дюма и иже с ним. Быть винтиком и пешкой в сложном механизме — это нормально, однако ровно до той поры, пока тебя не готовы растереть в пыль. А о том, что такой исход возможен, Георгий никогда не задумывался. Вплоть до вчерашнего дня.

Внутренне он всегда настраивал себя, что служебная дорога рано или поздно выведет его на более высокий уровень: не только чувствовал свое призвание, но еще и умел предугадывать, как будут развиваться события! Своему прирожденному чутью он нашел применение именно в органах. Но сейчас оно глухо молчало.

Ну что же, в таком случае, Вольфрам, хреновый из тебя выйдет чекист, если мелочь может выбить тебя из колеи!

— Но разве это мелочь?! — сам с собой вслух заспорил Георгий.

Доверие к сотрудникам не может быть мелочью. Да, я нарушил принцип субординации, стал продолжать расследование, никому ничего не сказав. Но только лишь потому, что нутром чую — это важно! И малейшая ошибка недопустима. Я готов был рыть и рвать, копать до любой глубины, насколько это в моих силах. Но никто не захотел, никому не нужным оказалось мое стремление быть максимально полезным. Искреннее стремление…

Георгию вдруг нестерпимо захотелось выпить. Не водки — пива. Так, чтобы насосаться постепенно и не до полной отключки.

Чтобы не слишком выделяться в толпе праздношатающихся горожан, он отыскал старые, подштопанные в двух местах брюки и застиранную рубашку, нашел разношенные кеды и в таком наряде вышел на улицу. С первых шагов Георгий ощутил на себе взгляды любопытных старушек, извечно торчавших у подъезда. Наверняка и сейчас обсуждали его. Что ж, он был с ними согласен — давно никто не видел его в таком облике.

В соседнем от дома гастрономе с пивом было глухо. Мужики подсказали, что свежую бочку еще ранним утром подкатили к «стекляшке» — той самой, где он позавчера ушел от преследования. Сейчас та история напомнила о себе малочувствительным уколом, как будто уже не имела отношения к действительности. Георгий неторопливым шагом отправился туда, куда уже подтягивались из дворов страждущие пиво-любы.

Издали он увидел очередь, довольно приличную по меркам выходного дня. Из мужиков некоторые были с емкой тарой наизготове, другие — налегке, желающие, видимо, просто испить свежего пивка прямо сейчас, пока еще не разгорелся полдень, чтобы к вечеру дойти до нужной кондиции. Георгий встал в хвост, ощущая сопричастность с этой пока еще хмурой, но сосредоточенно ждущей своего куска счастья толпой. Когда подошла его очередь, он заказал две кружки. Отказался от неважного вида якобы вяленой, а на деле мокрой рыбы, предложенной на редкость добродушной киоскершей.

Под открытым небом стояли небольшие круглые столики — теплые дни заканчивались, и скоро этот последний приют разберут. Ну а пока можно расслабиться в прекрасном сочетании солнца, свежего ветерка и холодного пива.

Он отошел к столикам и занял место у входа.

Группа парней в дальнем углу над чем-то громко захохотала. Георгий посмотрел в их сторону — смеялись над мужичком в возрасте, откровенно ханыжного вида. Правда, мужичок старался еще сохранить остатки приличия в одежде и облике: на нем был костюм, мятый, но все же, и выцветший галстук в горошек. Мужичок что-то заговорил обиженно, а парни засмеялись еще пуще. Наконец, он махнул на них рукой и решил сменить стол. Сперва с надеждой сунулся к двум угрюмым типам, на столике которых помимо груды пивных кружек была разложена рясная гроздь сушеной рыбы — явно не из ларька. Но к появлению мужичка типы отнеслись с открытой неприязнью, погнали его. Тот попытался занять еще один столик, за которым стоял лишь один любитель пива, но из очереди к нему набежали трое и оттеснили мужичка. Так, мыкаясь и галсируя от столика к столику, он в конце концов очутился возле Георгия.

— Разрешите прилуниться?

Волков кивнул.

— Благодарствую, — несказанно обрадовался мужичок.

С минуту они молча наслаждались пивом, от нечего делать разглядывая друг друга. Волков успел убедиться, что сосед его относится к категории спившихся интеллигентов, страдающих любовью к пустопорожней беседе на самые разные темы.

Парни в дальнем углу снова над чем-то смеялись. Минуту назад никто из них даже не проводил взглядом мужичка, возможно, они и не заметили, куда он делся. Но тот, видно, был настолько обижен их обращением, что, едва заслышав с их стороны смех, пригнулся, после чего, убедившись, что смеются не над ним, заговорил:

— Гогочут… молодежь… А над чем смеются — спроси, и ведь толком ничего не скажут. Просто ржут как кони. В наши годы неприлично было громко хохотать на людях…

Он отпил пива, глянул на кружку, словно только сейчас заметил, сколь много поубавилось, и взгляд его совсем погрустнел.

— А чего ржали? Будто я что-то смешное рассказывал. Вот вы, вроде молодой, но степенный. Прежде, верно, подумаете, стоит ли насмехаться над пожилым человеком, да? А эти… Я, между прочим, рассказывал про инопланетные цивилизации. Вы верите в существование иных миров?

Начинается, подумал Георгий. Сейчас про Тау Кита заплетет, про марсиан…

— Я намедни шар летающий видел в лесу. Вот такой здоровенный! — И мужичок описал руками круг, долженствующий описать размеры увиденного шара.

Снова донесся дружный смех. Вжав голову в плечи, мужичок снова обернулся. Ему невдомек было, что парни и сейчас смеялись не над ним, а по какой-то другой причине. Когда до него дошло, он опять заговорил, но гораздо тише:

— На Заячьем Лугу дачи знаете? Там лес за старой дорогой…

После упоминания названия дачного поселка в мозгу Георгия опять сработал звонок, как во время поездки на частнике, который тоже упоминал о Заячьем Луге. А ведь там нашли одно из тел. Впрочем, какое это имеет отношение к бредням выпивохи?

— Я там грибы собирал, — рассказывал ханыга. — Грибов море, до заката провозился. А вдруг как сверкнет! И шар большой из-за деревьев выплыл. Знаете, такой багровый, как при закате на непогоду. Я два года назад точно такие же шары в том месте видел! И тож в сентябре. Помните, в газетах еще писали: возле Петрозаводска светящиеся шары видели. НЛО, говорят. Так я тож такие же в точности видел!..

Теперь уже убедившись, что Волков, в отличие от прочих, слушает его внимательно и не пошлет по всем известному адресу, мужичок подвел итог:

— Думаю, это инопланетный корабль был. И в семьдесят седьмом годе. Там же база военная неподалеку. Вот они и решили высадиться. Ищут контакта, наверное.

— С тобой, что ли, Матвеич? — раздался сбоку насмешливый голос.

Георгий повернулся. Это был один из тех типов, стол которых был усыпан доброй рыбешкой.

— Не со мной, а с правительством! — рассерженно парировал мужичок.

— Да вы не обращайте на него внимания, — сказал сосед Георгию. — Он уже второй день всем лапшу на уши вешает про своих инопланетян.

Волков кивнул ему и, не допив даже первую кружку, собрался на выход.

— Ты хоть знаешь, кто это?.. — услышал он за спиной громкий шепот. — Он же в сороковом доме живет, гэбист. Дурила ты и трепло, Матвеич. Давай присоединяйся, что ли…

Георгий уже шел по дорожке, когда вдруг передумал и вернулся. Троица посмотрела на него настороженно, даже с испугом. Он заметил, что со столика, за которым он только что находился, исчезли обе кружки, даже недопитая, и перекочевали на соседний, поближе к мужичку.

— Это правда, — обратился Георгий к нему, — что возле Заячьего Луга грибов много?

— Тьма! — откликнулся мужичок с великой радостью, что представителя такой всесильной организации интересует сущий пустяк, а не его персона.

Не заходя домой, Георгий набрал из автомата номер Лазаренко.

— Георгий Ефимович? — послышался в трубке голос заведующего в ответ на приветствие, немного виноватый. — Я вам вчера звонил, но телефон молчал. Как у вас дела?

— Нормально. А у вас? Что-нибудь стряслось?

— Нет, я просто звонил.

— Михаил Исаакович, вы вот что… — Георгий замялся. — Вы грибы собирать любите?

От долгого молчания понятно было, что Лазаренко даже растерялся.

— Что-то меня в последнее время тошнит от работы. Развеяться хочется, — пояснил Георгий.

— Да ведь время-то уже — не утро, — откликнулся, наконец, заведующий.

— Вас это смущает?

— Нет. Я вообще-то даже с охотой. А вы места знаете?..

— На Заячьем Лугу.

— Да, верно, там в хороший год можно неплохо пособирать.

— Ну так я вас буду ждать…

Уже через час они тряслись в набитом людьми «пазике», направлявшемся в сторону Заячьего Луга. В автобусе было еще несколько человек таких же «тихих охотников», желающих воспользоваться удачей перед концом грибного сезона, — те группой вышли у леса, сразу после дачных поселков. Лазаренко предложил выйти вместе с ними, но Георгий помнил, что мужичок в пивной рассказывал про старую дорогу, брошенную после строительства асфальтированного шоссе. Проехав еще с десяток километров, у ее начала они и вышли.

Лазаренко вместо ведер, с какими обычно ходили грибники, захватил из дома две настоящие огромные корзины. Сразу возле дороги они срезали с растущей неподалеку от обочины ивы пару толстых ветвей, чтобы раздвигать мох и опавшую листву, и теперь выглядели как должно путным грибникам.

— Сто лет не был в лесу, — сказал Георгий, вдыхая чистый влажный воздух. — Чтобы просто так, отдохнуть.

— Да, хорошо-то как! И воздух просто обалденно пахнет! — согласился с ним Лазаренко. — Вам спасибо, вытащили!

Немного пройдя по грунтовке, они сошли с дороги и побрели по склону, выискивая места повлажнее.

Собственно, лугами здесь и не пахло, а сам Заячий Луг оставался в стороне. Здесь же преобладала неровная каменистая местность, густо поросшая лесом. В таких местах, где ветру негде разгуляться, хорошо сохранялась влага, да и усеянные камнями склоны и полянки дольше хранили подаренное солнцем тепло. Так что вскоре понемногу начали встречаться грибы — все больше грузди и рыжики, попадалось много старых, но дальше стали попадаться и молодые, чистенькие, как на подбор.

— Не обманул мужичок! — по-детски радовался Лазаренко, склонившись с большим кухонным ножом над целой семейкой.

Через полсотни метров пошла густая трава, и они снова зашагали быстрее, выбирая новое место.

Вскоре увидели небольшое чистое озеро с крутым каменистым берегом, каких полно в этих местах. На водной поверхности, слегка подернутой рябью, отражалось небо и растущие по берегам деревья.

— Красиво-то как! — теперь не удержался Георгий.

— Да, места, сколь шикарные, столь же и загадочные. И вообще, Русский Север — сплошное собрание тайн. Эти петроглифы на скалах. Я читал, у них возраст не меньше шести тысяч лет. Так это получается — еще до египетских пирамид. А эти «вавилоны», каменные лабиринты? Никто так и не может сказать, для чего они. Что-то не верю я в эту ерунду про макеты рыбацких ловушек. А древние ритуалы погребения…

— Михаил Исаакович, вам нравится ваша работа? — к месту полюбопытствовал Георгий.

— Если вы насчет трупов, то я привык давно. Мы их трупами на самом деле обычно не называем — неуважительно как-то. Конечно, поначалу неприятно было возиться в мертвых телах. Даже снились иногда. Не все покойники красивы, как вы сами понимаете. А так, работа спокойная. Подсиживать некому — не больно кому охота ковыряться в чужих кишках.

— Вы не обидитесь? Я, признаться, думал, что все прозекторы сплошь и рядом пьяницы. Пока вас не встретил.

— Это от человека зависит. Даже мой коллега покойный, Василий Чиркин, был хоть и любитель выпить, но не пьяница. Может быть, знали такого? Нет? Он ведь моим учеником был. Позапрошлым летом сердце отказало. Молодой совсем. Почему-то все так и считают, что от стресса у нас, мол, только два спасения и есть — черный юмор да водка. Вот как тот водитель, помните, все просил какую-нибудь историю рассказать? Я тогда связываться с ним не стал, чтобы не поссориться. А обычно так говорю — смеяться над умершими себе дороже. Мы ведь, товарищ Волков, как-никак служители смерти. Служители! — многозначительно повторил он.

Георгий кивнул.

— Вообще, среди нашего брата суеверий и примет раньше было хоть отбавляй. Мой учитель, помню, у каждого умершего состригал маленькую прядку волос. Вроде как в дар принимал от покойника. Если же забывал случайно, покойник к нему обязательно во сне приходил и ругался: мол, брезгуешь, что ли? А с чего повелось, он даже сам не помнил. А я вот, к примеру, не люблю, если на дежурство выпадает нечетное количество тел. Значит, жди наплыва покойников. Вам смешно, быть может, да только ведь смерть — это тоже своего рода часть жизни, и никуда от этого не денешься. Сейчас, правда, молодежь к смерти чересчур просто относится. Веры-то нету. Все больше так рассуждают: мол, все там будем, а раз так, то чего беспокоиться. Опять же цинизм профессии. Могут и позавтракать на покойнике, и за бороду, за нос ради смеха пощипать. Или еще чего учудить.

Лазаренко вдруг рассмеялся.

— Мертвецы, видать, тоже поспокойнее пошли. Раньше за такое отношение к себе обязательно бы устроили какую-нибудь пакость. Поверите-нет, со мной была одна история. Нам же регулярно приходится подготавливать умерших для похорон. Так вот, это лет тридцать назад было, вскоре после войны. Одна старушка мне попалась непослушная, говорили, травница известная. Мне все никак подготовить ее не удавалось как положено — то одно, то другое, будто не хочет на кладбище уходить. Ну я возьми да и раскричись на нее с психу. Так после этого у меня все те два дня, что она у нас пролежала, из рук все валилось. Вот будто кто невидимый специально подпихнет или подтолкнет. Работать невозможно просто. Ну и пришлось мне к бабке этой с повинной идти. Представляете, постоял я перед ней, прям как Хома Брут перед панночкой, вспомнил какую-то молитву, прочел. И все как рукой сняло. Вот что это? Самовнушение, скажете? А я вот не уверен.

Георгий смотрел на Лазаренко, с воодушевлением рассказывающего свою историю, и старался не улыбаться, чтобы не рассердить старика.

— Я Васе Чиркину рассказывал, он понимал меня. Молодой, а ведь, в отличие от других, не позволял себе к умершим даже маленькой насмешки. Хороший человек был.

Лазаренко остановился.

— Надо же, а ведь, знаете, почти ровно два года прошло! — с удивлением вспомнил он. — Васька-то как раз в сентябре помер. После того случая, когда на Чернушкином броде «москвич» с утопленниками нашли. Помните такое?

— Да, кажется, я что-то слышал. Но я в то время на стажировке был.

— О-о, об этом тогда полгорода трепалось!

Георгий действительно немного знал о той истории. Ситуация была глупая. Гибель людей объяснили тем, что перед самым бродом у них заглохла машина, и водитель попросил проезжавшего мимо тракториста (его потом посадили) перетащить их через реку. А тот был навеселе и затянул «москвич» в самый омут, где и утопил мужиков. После чего, испугавшись, переволок легковушку на мелкое место и сбежал. За то и судили.

Он вспомнил это, и сразу что-то раззуделось в голове, какие-то связки воспоминаний.

— Странная история, знаете, — вдруг произнес Лазаренко.

— А что в ней странного? — с интересом, что можно отвлечься от мыслей, откликнулся Георгий.

Михаил Исаакович как раз нашел вроде бы красивый гриб и завороженно смотрел, как шевелятся на его срезе черноголовые червячки. Отбросил гриб в сторону. Все это время Волков оставался в нетерпении.

— Их тела у нас недолго лежали, — сказал старик. — Почти сразу их забрали. Приезжали какие-то люди из Москвы.

— Из Москвы? — повторил за ним Георгий.

— Да, из Москвы. Представляете?.. — Лазаренко нахмурил брови. — Вот именно!.. Как я мог забыть! Тут вот что удивительно — у них тоже обнаружились признаки быстрого разложения! Странно, как это у меня из памяти выпало!

— Так же как в наших случаях?

— Ну да! — кивнул Лазаренко. — Вот… А Вася Чиркин вскоре помер. Кстати, это он проводил вскрытие тех умерших.

«Два года назад, два года…» — лихорадочно соображал Георгий. Он уже припоминал на днях, что в позапрошлом сентябре в управлении была какая-то заварушка, может быть и похлеще нынешней, — та, после которой досталось Яковлеву. Даже кто-то из сотрудников погиб при выполнении опасного задания. Но именно в сентябре, в те самые дни, Георгия направили на долгосрочные курсы…

На время позабыв о грибах, он догнал ушедшего вперед Лазаренко. Старик сегодня был в ударе — ни разу не закашлялся.

— Михаил Исаакович, вы считаете, что между тем вскрытием и гибелью Чиркина может быть связь?

— Не знаю. Но очень на то похоже. А кстати, вы ведь говорили, что одно тело на Заячьем Лугу нашли.

— Да, но не здесь. — Георгий махнул рукой на запад. — В той стороне. У самых дач.

Таким вот образом разговор все равно свелся к делу. «Видимо, не убежать от этого», — думал Георгий, заметив поодаль семейку рыжиков. Их ладный вид заставил его схватиться за нож.

«Нет уж! Хватит о работе — грибы собирать гораздо интереснее!»

Он тщательно осмотрел каждый срезанный грибок и отправил в корзину только самые целые. Уже набралось больше половины.

Когда поднялся, Лазаренко рядом не оказалось.

— Михаил Исаакович! — позвал он.

Тишина.

И все-таки какое-то легкое движение ветвей и листьев он заметил неподалеку. Там кто-то был — на каменистом выступе над оврагом, краешек которого виднелся за молодым и густым ольшаником.

Георгий не успел шагнуть в ту сторону, как неожиданно раздался окрик.

— Стой!

Он повернулся и посмотрел вверх. Увидел солдата, стоявшего на большом валуне. Тот держал в руках направленный в сторону Волкова автомат. В хмуром и немного туповатом лице рядового застыла решительность — такой, если надо, выстрелит не раздумывая. А из-за ольшаника показался другой солдат. Он вел сюда Лазаренко и держал в руке кухонный нож старика.

— Что случилось, ребята? — невозмутимым голосом спросил Георгий.

— Сюда нельзя! — сказал второй солдат, отдал Лазаренко нож и разрешил приблизиться к Георгию. — Вам лучше возвращаться к дороге.

Он махнул рукой, указывая направление.

— Мы должны доставить их капитану! — хмуро произнес первый.

— Тебе охота тащиться?

— Документы проверь, — не унимался первый.

— Какие документы, Шурик… Да что с них взять?! Грибники, не лазутчики ведь.

— Мы должны… — уже вяло, но все еще сопротивлялся первый.

— Что ты заладил… Тебе надо — ты и веди.

Хмурый солдат молчал. Видно было, что и ему не очень-то хочется тащиться с двумя «шпионами» через лес, но и нарушать воинский долг он не привык.

— Ребят, грибочков не хотите? — быстро сообразил Георгий. — Вот рыжики, к примеру, их даже варить не надо. На веточку наколете — можно на огне запечь или на углях. Солью посыплете — и готово!

— Пожалуй, можно, — обрадовался второй рядовой. — А, Шурик? Ты как?

— Ладно, Малеев, согласен, — оттаял и первый.

— Да вы угощайтесь, ребятушки, — поддержал идею Лазаренко. Старик достал из кармана припасенный на всякий случай полиэтиленовый пакет и насыпал туда грибов от души. — Мы еще наберем!

Он, видимо, разволновался и все-таки закашлялся. Достал баллончик, пшикнул. Георгий заметил, что его действия окончательно разжалобили солдат.

— Спасибо. Только вы громко не кашляйте. И не разговаривайте, — предупредил Малеев. — Нас в оцепление поставили. Там за бугром наш прапорщик. Если услышит, точно к капитану отведет.

— Понятно, — произнес Георгий. — А что, учения какие-то?

— Нет, не учения, — снова проявил словоохотливость второй рядовой. — Нам толком ничего не сказали. Просто участок охраняем.

Первый нахмурился, озабоченный его болтовней.

— Ну ладно, вы лучше идите. А то вдруг проверка нагрянет.

Георгий схватил Лазаренко под руку, и они пошли, насколько можно было скоро идти через усеянную камнями чащу, стараясь быстрее удалиться от запретного места.

— Надо же, — делился впечатлениями старик. — Я, знаете, так напугался, когда из-за камней на меня солдаты вышли. Только что про покойников рассказывал, а тут они — снова, как призраки! А когда вы крикнули, они мне молчать велели…

Слушая его, Георгий рассеянно улыбался. Все это было ему знакомо — оружие, лазутчики, лес… Он пришел в возбуждение от произошедшего и испытывал душевный подъем. Казалось, что после вчерашнего утерянное настроение спешит вернуться к нему.

Сместившись в сторону от прежнего пути, они еще насобирали грибов, с лихвой восполнив отданное, — уже через час здоровенные корзины были переполнены. Кое-как добрались до шоссе, рискуя растерять по пути часть добытого. В автобусе Георгий к удовольствию своему ловил завистливые взгляды ленивых дачников.

По возвращении в город он проводил старика до дому и отдал свои грибы.

— Мне просто хотелось сменить обстановку. Я их и солить-то не умею. Ну, может, на жареху возьму немножко.

— Нет-нет. Так нельзя! — воспротивился Лазаренко. — Впрочем, вот что! Я их заготовлю, а потом вам принесу. Знаете, как хороши грибочки под Новый год, да под водочку!

— Хороши, — согласился Георгий.

— Тогда помогите мне. А то я до квартиры не донесу. Заодно и в гости зайдете.

Почему бы и нет? И Георгий с интересом отнесся к предложению Лазаренко. Было бы неплохо взглянуть, как живут простые советские прозекторы.

Квартира старика поразила его своей библиотекой. Такого множества забитых книгами полок, стеллажей, шкафов с надставленными антресолями он никогда не встречал. Разве что в кино, когда по сюжету надо было показать жилище какого-нибудь ученого или аристократа. Половину богатства составляла художественная литература, но, судя по надписям на переплетах, было много профессиональных, научных изданий — по биологии, географии, исторических, медицинских, философских трудов, попадались фолианты со старинными шрифтами на корешках, много иностранных.

— Надо же, какое великолепие! — не переставал удивляться Георгий.

— Да, практически все деньги, которые я зарабатываю, трачу на книги. Это моя страсть.

Георгия так и подмывало спросить, куда денутся все эти книги после смерти Лазаренко. Перейдут дочери — можно только позавидовать такому наследству. Но стоит ли оно того, чтобы отказывать себе во всем? Но, видимо, для старика они действительно были так дороги, что иного существования тот себе не представлял. Практически все книги на полках находились за самодельно вставленными стеклами — видно, что изготовлено с любовью, а там, где стекла отсутствовали, обыкновенной в таких случаях пыли не было, значит, за книгами ухаживали.

Взяв с полки первый попавшийся, изрядно потертый экземпляр, Георгий прочел на обложке: «Евг. Замятин. Герберт Уэллс, „Эпоха“», «Петербург, 1922 год».

— Замятин… Евгений Замятин… — вспоминал он это слышанное однажды имя. — Не тот ли, который эмигрировал в Англию в тридцатых? Он там еще антисоветский роман написал?

— Тот самый. Только роман свой он написал в двадцатом году, — спокойно поправил его Лазаренко. — А издан он был еще до того, как советское правительство отпустило Замятина на Запад, — добавил заведующий. — Сегодня его можно найти только в списках самиздата.

— А у вас он есть?

Лазаренко развел руки:

— К сожалению. Правда, однажды я держал в руках эмигрантский журнал «Воля России», где отрывки из этого романа впервые вышли на русском языке. Но тогда я еще не был таким страстным коллекционером…

«Для приличия мог бы испугаться моего интереса», — подумал Волков.

Он подержал книгу в руке, словно взвешивая ее.

— Если бы это была хотя бы одна страничка того самого романа, о котором вы сейчас намекнули, на срок бы потянула. — Георгий вздохнул. — Я бы на вашем месте именами бы не раскидывался. Не афишировал.

Лазаренко улыбнулся:

— Я и не афиширую. Но не сжигать же книги. Это мы уже, знаете, проходили…

— Да, Михаил Исаакович, сложная вы фигура, скажу я вам. — Он поставил книгу на место. — Вроде бы и советский гражданин, ответственный человек, а есть в вас что-то неподдающееся. Закалка, что ли, какая-то старая. Вы, кстати, в каком году родились?

— В девятьсот пятом.

— Вот как?! Так вы ровесник первой революции!

Георгий смотрел на смущенно улыбающегося Лазаренко.

«А я ведь могу прямо отсюда отправить его на допрос к следователю. Раз, и все!» — подумал он. Но старик смотрел на него так спокойно, что Георгий почувствовал укол совести.

— Я не грубо с вами разговариваю? Простите…

— Ничего. Я ведь с вами тоже не слишком вежливо обошелся, когда мы только познакомились. Хотя мне неловко слышать от вас эти слова. Вспоминается прошлое. Моего отца, знаете…

— Знаю, — виновато произнес Георгий. — Не обижайтесь, но я много о вас знаю.

— Я понимаю, служба. А представьте, каково жить и знать, что тот человек, который приложил руку к его смерти, прекрасно здравствует? Он ведь тогда молокосос еще был — но ретивый очень. Подонок…

Сказано это было с болью и с ненавистью, неожиданной для того Лазаренко, которого Георгий успел изучить.

— Между прочим, у вас до сих пор работает.

— Да ну? — искренне удивился Георгий.

— Васильев Терентий Павлович, знаете такого?

Перед лицом Георгия всплыла крысиная рожа старого кадровика — как не знать. Вот уж тесен мир…

— Небось еще и счастливым себя ощущает, — произнес Лазаренко. Он вот-вот готов был тяжело раздышаться, но приступ быстро прошел.

Георгий хотел успокоить старика и сказать ему, что не таким уж счастливым. Нет у Васильева ни жены, ни детей, одна работа. И сгниет он, когда уйдет на пенсию, — никто не заметит. Но вдруг подумал, что и о нем можно будет сказать то же самое. Правда, при одном смягчающем условии — если он не станет работать на благо людям. На настоящее благо, а не выдуманное кем-то, как это делал молодой и ретивый Васильев.

«Да, вот так вот поведешься с неподдающимся и сам превратишься в антисоветчика…»

Чтобы прогнать эти мысли, Волков продолжил разглядывать полки. Здесь было много фантастической литературы.

— Увлекаетесь? — достал он с полки очередную книгу. Это был сборник Артура Кларка «Космическая одиссея 2001 года». Дефицитнейшее издание. По центру обложки — космический аппарат будущего, кольцевой формы, а внизу два человека друг против друга застыли в задумчивости, будто их гложет серьезный философский вопрос…

— Да, это мое хобби, если можно так сказать, — откликнулся Михаил Исаакович. — В мире литературы, как мне кажется, нет другого более серьезного жанра, чем фантастика, хоть это, знаете, может быть, и странно звучит. Многие этого не понимают, особенно в вашем ведомстве. А может, и наоборот, прекрасно понимают ее возможности…

Лазаренко как-то странно посмотрел на Георгия, понимая, что вновь допустил непозволительный выпад. Но Волков уже смирился с такими эскападами старика. Тот невольно, однако будто специально, провоцировал его, будто пробуждал в нем все те сомнения, какие только накопились в душе Волкова за его пока еще недолгую карьеру гэбиста. Он и сам считал непозволительно глупыми нынешние гонения на жанр, который всеми стараниями насильно загоняли в прокрустово ложе чьих-то дурацких понятий. Что же плохого в том, чтобы давать людям возможность думать — для чего, собственно, и служит фантастика.

— Я к этому не имею никакого отношения. Я, признаться, тоже люблю фантастику, правда, не всякую, — как будто в чем-то винясь, ответил он. — Только не всегда есть время почитать…

— Не всякую… — задумчиво повторил старик. — А какая фантастика вам нравится больше? — спросил он.

Георгий ненадолго задумался:

— Про наше будущее, про общество, какой Земля будет. Сценариев так много, что всех не перечесть. Но какой вариант окажется самым точным, никто не может сказать. Это всегда интересно.

— И какой же вариант вам больше всего по душе?

— Разумеется, оптимистический. Хотя…

И Георгий, не боясь разоткровенничаться, принялся делиться со стариком наблюдениями своей жизни:

— Вроде бы я еще молод, чтобы в уныние впадать, но вот что-то оптимизма в плане будущего мне иногда явно не хватает. Видимо, работа накладывает свой отпечаток. Сами знаете, какой контингент у нас. Хапуги, воры, жулики всех мастей, взяточники, извращенцы. Столько всего насмотришься…

Он перехватил сочувственно-внимательный взгляд Лазаренко.

— А ведь вы мне душу разбередили, Михаил Исаакиевич. Почему-то считается, раз человек на службе, значит, не может иметь своего мнения. Мне ведь иногда самому противно от того, что в газетах и по радио, телевизору, в лекциях провозглашают одно, а с жизнью это совершенно никак не согласуется. Вот наши фантасты про будущее пишут. Про светлое, красивое общество, в котором прямо так и хочется жить. Тот самый коммунизм, о котором мы все мечтаем, да никак построить не можем. А разве его построишь? С кем строить-то? С теми, кто все подряд тащит, лишь бы украсть, что плохо лежит? С теми, кто под прилавком вещи держит, а потом втридорога налево продает? А вспомните, сегодня мы из автобуса вышли — кучи мусора у дороги видели? Так это дачники стараются. Но ведь мусорный бак им поставь, завтра же украдут. Что делать-то, а? Вот, к примеру, фантасты дают прожекты на сто лет вперед, где все люди умны, целеустремленны, все любят работать, учиться, и все вокруг них так красиво. Я прекрасно понимаю — это все здорово, интересно написано. Но почему они не объяснят, как эти люди пришли к такому будущему? Что должно произойти? Откуда они взяли всех этих прекраснодушных ангелов? А куда дели тех, кто не подходит для этого будущего, кто привык гадить и творить вокруг себя одно только зло? Вот этот вопрос они как-то стыдливо обходят стороной.

— А что же вы предлагаете? — когда он замолчал, тихо спросил Лазаренко. — Надеюсь, не карательные меры?

Георгий нахмурился:

— Вы, конечно, не думаете, что я провоцирую вас этим разговором? Сейчас мне меньше всего хочется, чтобы вы считали так. А про карательные меры… Знаете, как о них мечтают многие? Они бы с радостью начали вешать и расстреливать направо-налево за малейшую провинность. Разумеется, с тем только условием, чтобы сами случайно не попали под раздел.

— Ну а если бы у вас появилась такая возможность сделать то, что нужно. С чего бы вы начали?

— Я знаю только, что слова не должны расходиться с делом. А хорошие поступки люди должны совершать вовсе не из страха быть наказанными. Только тот и человек, кто соблюдает эти два принципа.

— Еще было бы неплохо знать, какие поступки хороши, а какие нет, — не то возразил, не то просто добавил свою реплику Лазаренко.

— Ну а вы-то как считаете? Что можно сделать, чтобы всем нам жилось хорошо?

Старик огладил бороду, улыбнулся. Он показался Георгию хитрым старым джинном, на все знающим ответ, но покуда желающим сохранить его в тайне.

— В том-то и дело, что нет рецепта. Точнее, есть один, и давно известный, но ныне всеми отвергнутый. Других, кроме него, пожалуй что и не существует. А если и о нем забыть, то, значит, финита ля комедия.

— Какой же?

— По совести жить. Два ваших принципа с этим прекрасно согласуются.

— Но ведь и творящие зло тоже могут считать, что они живут по совести, — возразил Георгий.

— Это очень легко проверить. Две тысячи лет назад один человек сказал вполне ясно: «По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы?»

Слушая его, Георгий подумал, что еще два-три дня назад обязательно бы попенял на очередные поповские бредни, но сейчас что-то не давало думать так. Многое изменилось с того времени, как он познакомился с Лазаренко. И впервые у него появился собеседник, с которым он мог поделиться тем, что всерьез волновало.

— И потом, — продолжал старик, — совесть предполагает наличие ее угрызений, если что-то сделано не так. Сомневаться и критически смотреть на себя — твердые признаки того, что человек имеет право себя называть таковым.

— Совесть — это, конечно, хорошо. Но как пробудить ее в каждом?

Лазаренко развел руками:

— Дорогой мой, на это понадобятся столетия. Но, с другой стороны, если этого не произойдет, то и человечества не будет.

— Вы прямо такой мрачный прогноз рисуете.

— Чистая логика. Посудите сами. В руках человека появилось столько опасных игрушек, что мы, образно говоря все человечество, стали напоминать обезьяну с гранатой. И знаете, сколько таких обезьян, только поменьше, среди нас? Вот я недавно говорил, что автомобилей скоро будет столько же, сколько людей. И знаете, как остро встанет тогда проблема совести? О! Чрезвычайно остро! Не каждый ведь понимает, что автомобиль — это не только чудо инженерной мысли, но и орудие убийства одновременно. А что уж говорить о настоящем оружии, в котором мы теперь знаем толк.

— Так, значит, вы не верите в светлое будущее?

— Очень верю. Но человечеству предстоит к нему тернистый путь.

Уже вечерело. Они сидели в большой комнате, и из открытой балконной двери начало тянуть прохладой. Георгий спросил разрешения выйти на балкон, ему снова хотелось закурить, он с трудом сдержал этот позыв. Лазаренко вышел вместе с ним и уставился в небо, где слабо дрожали первые крохотные искорки.

— Вы никогда не задумывались над тем, от чего нас всегда тянет к звездам? — вдруг спросил старик. — Сразу вспоминаю Тютчева… «Небесный свод, горящий славой звездной, // таинственно глядит из глубины, //и мы плывем, пылающею бездной //со всех сторон окружены», — зачитал он, и Георгий — в который раз — подивился начитанности и эрудированности старика.

Лазаренко весь подался вперед, тяжело нависнув над перилами, так что Георгий даже испугался.

— Я верю в то, что там есть другая жизнь.

— А я вот сомневаюсь, — произнес Георгий. — Если и есть там жизнь, то примитивнее, чем наша.

— Ага. Но, значит, вы все-таки не отрицаете существование иной жизни!

Волков перехватил радостный взгляд старика, будто тот нарочно подловил его.

— Вот фантастику про инопланетян я, кстати, как-то не очень жалую, — сказал он. — Почитать, конечно, интересно, но вряд ли там есть разумные существа. Если есть, то что же тогда не идут с нами на контакт? Уж сколько их пытаются вызвать! Радиотелескопов понастроили.

Старик поджал губы:

— А может быть, мы им не слишком интересны?

— Все это домыслы. Я вот как рассуждаю — если бы там были другие цивилизации, то воинственные давно завоевали бы нас. А высококультурные и нравственные обязательно научили бы, как жить правильно. Вряд ли они стали бы морщить носы от того, что люди злые и тупые. Ведь не такие уж мы дурные, наверное.

— Это с какой стороны посмотреть.

Лазаренко вновь посмотрел на небо, и странная улыбка появилась на его лице, когда он повернулся к Волкову.

— А хотите, я вам расскажу, что происходит на самом деле? — спросил он. — У меня есть своя теория.

Георгий тоже посмотрел на звезды, как будто хотел увидеть там то, что вызвало у старика такое желание.

Михаил Исаакович взволнованно задышал:

— Если бы они существовали, а я верю, что они существуют и очень высокоразвиты, они бы надежно отгородились от нас. У них там, вероятно, своих проблем хватает, а тут мы со своей начавшейся космической экспансией. Они попросту обложили нас флажками, как волков…

Лазаренко смущенно поморщился, но Георгий махнул рукой, он к таким склонениям своей фамилии давно привык.

— Так вот, они ни за что не позволят нам делать в космосе что заблагорассудится. Но наблюдают за нами и пристально изучают. С древнейших времен. А то и каждый шаг контролируют. Про НЛО сейчас разве что ленивые не говорят. Между прочим, в наших районах тоже постоянно наблюдают разные феноменальные явления в небе. Уж это вы оспаривать не будете?

— Так и ведь северное сияние — тоже своего рода феноменальное явление.

— Какой же вы все-таки непрошибаемый. Вот, например, два знаменитых феномена, о которых вы просто обязаны знать. Один был давнишний — осенью двадцать восьмого года в Ведлозеро рухнул непонятный цилиндрический объект. Тогда о нем ходили только слухи, хотя свидетелями были десятки жителей соседних деревень. Второй произошел совсем недавно — возле Петрозаводска. Да вы не могли не слышать о нем. Об этом даже в центральных газетах писали. Ну помните, два года назад, в сентябре…

«Тьфу, опять эти два года! Прямо мистика какая-то», — в душе чертыхнулся Георгий, прекрасно знавший, о чем говорит старик. Да, были такие сообщения, и он читал их. Но ведь не все природные явления изучены, если постараться, всему можно найти объяснение и обойтись без всяких там мистических и фантастических предположений.

— Кстати, ведлозерский феномен тоже случился осенью, — уточнил Лазаренко. — На следующий год после падения странного объекта специальная группа НКВД изучала район, полагая, что взорвалась какая-нибудь тайная бомба империалистов.

Его слова напомнили Георгию о том, что и такая история была, о ней в управлении рассказывали со слов давно почивших в бозе сотрудников. Кто знает, может, в ту группу входил и старик Васильев? Сколько лет ему тогда могло быть? Молодой, да ретивый.

— Таинственный объект после падения лежал в озере на небольшой глубине, — говорил, словно докладывал, старик. — И даже деревенские мальчишки ходили по нему. Естественно, позже ничего там не нашли!

«Да потому что и не было там ничего!» — с сомнением покачал головой Георгий, но спорить не стал.

Но старик продолжал говорить, и с таким воодушевлением, будто сам был свидетелем тех необычных событий, о которых торопился поведать Волкову:

— Зато рядом с озером начали происходить разные необычные явления! Например, гуманоид появлялся — худой головастый карлик. Его местные жители не раз видели. Думаете, если это был пришелец, кто-нибудь о контакте думал? Да его камнями забрасывали, чтобы сгинул поскорее. Потом стали световые явления разные происходить. Я, кстати, одного человека лично знал, который мне рассказывал о необычных разноцветных кругах на воде. Это еще до войны было… Нет, рассказывал он после войны, а явления происходили в тридцатых годах. Сами знаете, какое время, люди старались лишний раз языком не чесать. Но, думаю, он ничего не выдумал, не из тех был. Но самое странное — это «студень», который однажды нашли на берегу после дождя. Тот же мужик мне рассказывал, что местные этот «студень» собирали в бутылочки и залечивали им раны, причем хранился он долго, его даже в военные годы использовали как народное средство. Ну так вот что вы на это скажете?

— Это все можно легко оспорить.

— Хотите поспорить, давайте.

— Ну, положим, все эти разноцветные круги на воде — может оказаться и мазут разлитый. А всякие «студни»… Вон с неба порой лягушки падают, почему же медузы, к примеру, не могут после шторма попасть в небо, а потом выпасть с дождем? Похоже на студень? Очень даже похоже!

Не желая сдаваться, старик выдвинул новый аргумент:

— А цилиндрическое тело на дне? А пришелец?

— Так ведь не нашли ничего и никого. А одним словам верить глупо.

— Какой же вы, — качнул головой Лазаренко. — А еще говорите, любите фантастику.

— Я доказательства люблю, — отбил укор Георгий.

— Какие же доказательства вам нужны?

— Осязаемые!

— Ну да, конечно, — хмыкнул старик. — Знаете, в Америке сейчас очень популярно подвергать сомнению лунную программу «Аполлонов». Еще в семидесятом году один их известный математик выдвинул целую кучу аргументов, оспаривающих реальность высадки. Мол, уровень технического развития не позволяет сделать все это на самом деле, и звезд не видно на фотографиях. Вроде того, что флаг не может развеваться в вакууме. И кучу еще всяких сомнений. Там целая истерика вдет. Кричат: «Это инсценировка! Фальшивка!» Даже книги об этом публикуют. Я не понимаю, это что, мода такая — все поливать грязью? Но для чего?

— Ну вы нас не равняйте. У них — мир чистогана. Ради дешевой сенсации и маму родную не жалко.

— Так я не понял, вы тоже не верите, что мы были на Луне?

— Это они были на Луне, — уточнил Георгий. — Мы, к сожалению, нет.

— А разве это важно, кто именно? Важно, что человек ступил на другую планету. И не один.

— Очень даже важно, кто именно. А если они захотят там военную базу построить?

— А мы — разве не захотим?

— Но вот почему-то не строим. И я знаю почему, — нам это не нужно.

— А вы не спрашивали себя, почему американцы закрыли лунную программу? Посудите сами. Мы — я имею в виду человечество — вышли в космос в шестьдесят первом году. И уже через восемь лет на Луне! И несколько экспедиций подряд! И вдруг — р-раз! Как одним росчерком пера — баста! Уже почти восемь лет тишина. А мы — наши советские станции совершили столько облетов Луны, были высадки луноходов. И тоже — тишина! И даже никаких серьезных разговоров о грядущих межпланетных полетах!

— Да потому что дорого все это!

— Это самый распространенный и ошибочный аргумент. Когда технологии освоены, а корабли выпускаются чуть ли не серийно, это уже не дорого. Это вам любой производственник скажет. Да и наука шагает вперед семимильными шагами — новые знания, новые изобретения. Это все во сто крат оправдывает затраченные средства! Так почему остановили? Может быть, потому, что запретили?!

Георгий протяжно вздохнул:

— Михаил Исаакович, охота вам эти заговоры придумывать. Вы прямо наивный человек. Американцы весь этот проект и затеяли только ради того, чтобы догнать и перегнать нас в космосе. А нам ничего доказывать не нужно. Мы и без того впереди планеты всей!

— Так впереди, что в магазинах шаром покати?! — возмущенно выкрикнул старик.

Поняв, что зарвался, Лазаренко внезапно осел и в растерянности уставился на Волкова.

— Михаил Исаакович, — медленно выговорил Георгий. — При всем уважении к вам, давайте забудем о том, что вы сейчас произнесли. И потом, вы противоречите сами себе. По-вашему — в космос мы летать можем, а страну накормить нет — так, что ли?

Лазаренко совсем притих. Георгию бы радоваться, что поставил старика на место, но он, напротив, испытывал смущение. Несмотря на этот досадный инцидент, ему не хотелось обрывать разговор вот так.

— И вообще, надо сменить тему. Раз уж мы начали о феноменах, то давайте к ним и вернемся…

В разговорах до разделки грибов, а уж тем более до засолки, дело так и не дошло. В конце концов, когда Георгий вспомнил о добыче, Лазаренко пришлось свалить грибы в ванну и залить холодной водой.

Домой Георгий ушел только ближе к полуночи. И не с пустыми руками — с двумя подаренными книжками. Одна была тем самым замятинским очерком об Уэллсе. Вторая — так заинтересовавший его сборник Кларка.

Глава 7

Учетно-архивный отдел КГБ СССР

Дело № 75-09-2345-14 (2-Б). Совершенно секретно

Внутрислужебная переписка.

Источник: агент «Аякс»

«…Прошу объяснить причины моего отстранения от расследования ЧП на полигоне 2-Б».

Пометка: «оставлено без ответа».

28 сентября 1977 г.

МО СССР. Из сообщений по отделу внешней безопасности спецпроекта «Отражение» (входящие).

Сентябрь 1977 г. Совершенно секретно

«…при контакте с агентом „Аяксом“ разрешен четвертый уровень доступа к информации…»

«..Сегодня днем в районной больнице г. Карельска на своем служебном месте скончался патологоанатом Чиркин В. С. Официально объясняется, что причина смерти — инфаркт. Наши источники в Комитете утверждают, что это убийство…

…Существует большая доля вероятности утечки информации по проекту „Отражение“. Возможно, речь идет о законспирированной в КГБ группе влияния, которая, минуя Министерство обороны СССР, пытается выйти на прямой контакт со Смотрителями, а также любыми способами вмешаться в политику МО СССР в космической сфере, используя для этого все доступные методы противодействия.

Смерть Чиркина и отстранение агента „Аякса“ от расследования ЧП на полигоне 2-Б являются звеньями этой цепи. Перед своим начальством чрезмерно активный агент „Аякс“ намеренно был выставлен в невыгодном свете, хотя вся предоставленная им информация изучалась группой влияния самым тщательным образом. Что касается смерти Чиркина, то, по всей вероятности, к нему пытались применить методы психофизического воздействия с последующей ликвидацией нежелательного свидетеля…»

28 сентября 1977 г.

23 сентября 1979 г. Воскресенье

Проснулся Георгий в шестом часу, и, как ни пытался уснуть снова, не давали беспокойные мысли. Он зажег лампу и, достав со стола подаренную книгу про Уэллса, открыл наугад страницу и наткнулся на первый же попавшийся абзац:

«…И кто знает, может быть, еще через тридцать лет — через десять — через пять — мы так же равнодушно будем смотреть на машину, отправляющуюся на Луну, как теперь смотрим на аэроплан, чернеющий в небе чуть заметной точкой…»

Фраза ударила его силой той одержимой уверенности, которой подчинялся автор, написавший эти строки. Как странно — пятьдесят лет назад люди верили, что космические путешествия станут обыденностью. Считали, что на других планетах обязательно есть жизнь. И ведь, когда был запущен первый спутник, — все было именно так: колоссальный энтузиазм, всеобщее ликование. А потом — настоящие полеты. Один за другим! И невозможное казалось возможным. Он хорошо помнил все это — воодушевленные разговоры родителей и соседей. И как однажды его выволокли во двор, где собралась толпа людей, и все смотрели в усеянное звездами небо. И как взрослые кричали: «Летит! Летит!» Он был еще тогда малышом — всего четыре года — и не помнил, видел ли на самом деле крохотную движущуюся по небосводу звездочку, но какое-то волнующее чувство, возникшее от сплава эмоций людей вокруг и собственного любопытства и заставляющее сердце биться сильнее, даже сейчас напоминало о себе, через двадцать лет после той ночи.

«А что, если нас заставляют верить, что в космосе нечего искать? Принуждают думать, что там — лишь пустота и одиночество?»

Может ли быть такое, что космонавты открыли там нечто запретное?

Да не… Ерунда. Если Лазаренко так хочется — пусть выдумывает свои теории. Но ты-то, Георгий, не поддавайся…

И он в буквальном смысле заставил себя вынырнуть из этого омута. Встал и пошел на кухню, где включил радио. Да погромче — чтобы старуха за стенкой тоже послушала жизнерадостные голоса из репродуктора о том, как у нас все замечательно. И остальные соседи тоже! И чтобы самому себе доказать: нет никаких других теорий, кроме одной-единственной, верной и направляющей. А все остальное — чушь и фантасмагория!

Но червь сомнения никак не хотел покидать выгрызенное в памяти уютное местечко. Вдобавок вспомнилось унижение со слежкой. И эти полунасмешливые, полупрезрительные экивоки, странные комбинации шефа, который ничего не желает объяснять, — ударили с новой силой.

— Так что же, порвать со всем? Совсем? — спросил он себя под оглушающие звуки марша энтузиастов.

«…Нам нет преград, ни в море, ни на суше!..»

Он раздраженно вырубил радио.

Вернулся в комнату, включил телевизор. Снова посмотрел на армейскую фотографию. И вдруг подумал о Светлане — а ведь ее большой фотографии у него так до сих пор нет. Что же мешало обзавестись?

Он убеждал себя, что это всего лишь ничего не значащее упущение. У него есть фото в бумажнике, получается, он носит его почти рядом с сердцем. Разве этого недостаточно?

«Вполне!» — ответил он сам себе.

Действительно, почему бы, наконец, не стать обычным нормальным человеком, обзавестись семьей? Создать еще одну здоровую, крепкую ячейку общества. Или хотя бы из героя переквалифицироваться в управдомы…

Разумная мысль, но она не вызывала восторга. Вообще, в душе было пусто и мерзопакостно.

Так идти или не идти на день рождения?

А Светка будет ждать… М-да, все-таки надо. Если испытываешь сомнения — нужно только сделать первый шаг, а дальше само пойдет — и будь что будет. Кривая выведет, как говаривали в старину…

Георгий приготовил себе завтрак, не спеша поел, пялясь в телеящик. Выгладил костюм, достал запыленные лакированные туфли, протер. Чистой белой рубашки в шкафу не нашлось — пришлось срочно стирать и повесить сушиться. Вот и еще один аргумент полезности семейной жизни — не без уныния подметил Георгий. Если, конечно, он не потерял и этот шанс — у Светланы от навязчивых поклонников отбоя нет, и то, что она тратит свою гордость именно на него, не может продолжаться бесконечно. Может быть, сейчас встретиться с ней? Однако он вспомнил, что выходные ее семья проводила за городом, и сейчас девушка с родителями наверняка уже на даче.

По телику диктор объявлял список передач на сегодня, дошел до «Очевидного-невероятного», одним упоминанием названия программы едва не вызвав у Георгия приступ нервного смеха.

— …расскажет о том, какие интересные факты связаны с удивительным явле…

Но Георгий выдернул шнур из розетки, не дав диктору даже закончить предложение и рассказать, какие же темы сегодня озвучит академик Капица на широкую аудиторию любителей загадок и тайн.

В квартире стало необыкновенно тихо.

Георгий начал готовиться к выходу.

Запоздало вспомнил о подарке — да где его теперь найдешь! — и уже почти раздумал идти, но вспомнил вдруг, что в шкафу где-то завалялась статуэтка в виде собаки.

Бросился к шкафу и начал выволакивать его содержимое на пол. Радиодетали, банки с шурупами, инструмент, куча разного хлама. Наконец, добыл искомое. Фигурка оказалась на самом дне, бережно завернутая в тряпку.

Лежащий пойнтер — она так и называлась. В качестве пресс-папье ее подарили Георгию сослуживцы как почитателю собак (только статуэтка оказалась почему-то охотничьей породы — другой, видимо, не нашлось), и он о ней совсем забыл.

Разглядывая фигурку, он вспомнил, что Светка на самом деле не очень любит собак. Но то живых. А к чугунной статуэтке каслинского литья, вероятно, отнесется благосклонно.

«Самое то!» — с уверенностью решил Волков, прикидывая на вес будущий подарок больше двадцати сантиметров длиной. Тяжелый, с килограмм точно будет. Таким и убить можно. Впрочем, ничего лучше не придумаешь…

В автобусе Георгий один привлекал к себе внимание всего салона. Все дачники как дачники — один он в строгом костюме, при галстуке, да еще со статуэткой в руках, которую даже не догадался завернуть в бумагу. Одной рукой он держался за верхний поручень, статуэтку сунул под мышку, крепко сжимая, чтобы не зацепить кого-нибудь ненароком. На кочках автобус трясло, и непослушный пойнтер так и норовил выскользнуть. Какая-то бабка, сидевшая напротив, сжалилась и забрала у Волкова подарок, сунула внучке лет семи, сидевшей у нее на коленях. Девочка и без того с любопытством разглядывала собаку, а как та оказалась в ее руках, живо отреагировала — радостно облапила пойнтера. Георгий с тоской наблюдал за тем, как девочка принялась гладить неживого пса, согревая чугун своими наверняка горячими ладошками.

— Осторожно, смотри, чтобы из рук не выпал, он тяжелый!

— Ничего, — откликнулась девочка. — Зато красивый.

— Тогда забирай! — предложил он вдруг.

Малышка с сомнением посмотрела на странного взрослого, который разбрасывается такими подарками. Бабка — с еще большей подозрительностью.

— Нам чужого не надо.

— Забирай-забирай, — сказал Волков девочке. — На всю жизнь память будет.

— Спасибо! — Она улыбнулась милым ротиком с недавно выпавшими резцами. — А вы как же?

— А я обойдусь…

Подходя к даче Полевых, Георгий увидел пока только один автомобиль — личную машину отца Светланы. Но в том, что гостей будет много и почти все на машинах, можно не сомневаться. Полевой служил в соседней военной части полковником и метил в генералы — он любил шумное общество, и деньги на празднества тратил с размахом.

Оказавшись у калитки, Георгий загадал, что, если Света окажется первой, кого он увидит, тогда, значит, ему следует переменить жизнь. Однако, взявшись за ручку засова, подумал, что это глупость — с каких это пор он вверяет себя жребию? Но когда Георгий уже очутился во дворе, то действительно первое, что услышал, — голос Светланы. Он доносился из приоткрытой входной двери — девушка стояла за порогом.

— Да, мама, слышу! — крикнула она в глубину дома. — Я сейчас, только на секундочку!

Дверь открылась шире, сквозь щель показался край алого платья. Георгий на миг подумал — ведь так оно и получилось, что первой он увидит ее. Внутри что-то всколыхнулось — он не знал, радоваться этому или нет.

Однако доносящийся из глубины дома неразборчивый голос матери заставил Светлану вернуться. А минуту спустя, когда дверь снова открылась, на крыльце появился ее старший брат — вечный студент Савелий, нестриженый тип с лоснящимися кудрями.

— А, Гриня! Здорово! — обрадовался он, увидев Георгия.

«Значит, не судьба…» — подумал Георгий.

Савелий сбежал по ступеням, схватил его за руку.

— Чего такой невеселый? Что ли, со Светкой поругались? Она о тебе за два дня ни слова.

Георгий пожал плечами:

— Как она?

— А я ее еще сегодня не видел, — Савелий подмигнул. — И меня еще никто не видел.

Он оглянулся на крыльцо, прислушиваясь к шагам в доме. Георгий заметил, что Савелий с похмелья.

— А, их, баб, не поймешь, — и Савелий заговорщицким тоном спросил: — Выпить не хочешь? А то у меня со вчерашнего трубы горят. Пока они еще за стол сядут… а я припас, только одному как-то несолидно.

— Нет, спасибо. Пойду поздороваюсь!

— Ну смотри, — Савелий хлопнул его по плечу и направился к зарослям черемухи, за которой пряталась беседка. Послышалось тихое звяканье стекла.

Георгий поднялся на крыльцо. Он уже пожалел, что пришел слишком рано.

«Может, перегадать?»

Но и теперь удача не улыбнулась ему. Вторым человеком, кому он попался на глаза, оказался Борис Андреевич — глава семейства. Полковник Полевой стоял под лестницей, придирчиво осматривая пустые, приготовленные для приглашенных, вешалки в прихожей. Он ужасно любил гостей и, увидев Георгия, чуть не смял его в своих могучих объятиях. Не обошлось без поцелуев — ими Борис Андреевич в обязательном порядке награждал гостей.

— Георгий, долго жить будешь! Не поверишь, только что о тебе подумал! — громыхал он густым, хрипловатым, тренированным от извечного командирского тона басом.

Со второго этажа послышался голос супруги:

— Боря, кто там?

— Это Георгий! — крикнул он и похлопал Волкова по плечу, подталкивая к гостиной: — Старик, потом, потом поговорим!..

Он как-то хитро улыбнулся, словно хотел еще что-то сказать.

А вскоре в прихожую вышла и сама хозяйка, Виктория Павловна.

Она снисходительно улыбнулась Георгию. Заметно было, удивилась, что в его руках нет подарка. В отличие от Полевого, Виктория Павловна относилась к Георгию скорее снисходительно, чем доброжелательно.

— Здравствуйте. Сейчас Светочка выйдет.

Раздались шаги, но и снова Георгий увидел не Светлану, а ее подругу или родственницу, которая была вхожа в семью Полевых. Но тут же куда-то все исчезли, и он остался один.

Стоя в задумчивости, даже не заметил, как на лестнице появилась, наконец, Светлана.

— Привет!

Он повернулся на голос. Она была как всегда прекрасна — красное приталенное платье с открытыми плечами, волосы подобраны в пучок. Девушка медленно сошла вниз, улыбнулась, но как-то сдержанно и почему-то глядела наверх, давая кому-то знаки. По ее глазам и жестам Георгий понял вдруг, что все уже переиграно. В подтверждение его мыслям заскрипели ступени лестницы, и в прихожую спустился молодой человек. Незнакомый парень — но, кажется, он его видел на днях среди студентов. В руке его были книжки.

— Знакомься, это Игорь, — сказала Светлана.

— Игорь, — смущенно улыбнулся парень и, переложив книжки из правой руки в левую, протянул руку.

«Так вот зачем я был так нужен?» — подумал Георгий.

Ладонь у студента оказалась крепкой.

Он заметил, что Светлана ласково посмотрела на сокурсника, потом с натужной улыбкой на него. И в ту же секунду необычайное спокойствие воцарилось в душе Георгия Ефимовича Волкова, лейтенанта КГБ. Как он страстно желал, чтобы его девушка справилась со своими чувствами и нашла себе другого, так и произошло. Подумал, что, может быть, лучше уйти прямо сейчас, но тогда Светлана расценит это как обиду. Хотя на самом деле он счастлив был от того, что все так разрешилось. Можно не размениваться на досужие размышления, как устраивать свою жизнь. Только работа — и отныне ничего кроме.

Георгий не знал, нравится ли его спокойствие Светлане, наверняка специально устроившей эту сцену. Теперь понятно, для чего она так уговаривала приехать. Ему было немного грустно, но вовсе не из-за отставки, а потому что стало невыразимо скучно.

Как в полусне, он провел эти несколько часов. Почти сразу, едва только Светлана познакомила его с Игорем, нагрянули гости. Один за другим, и было их так много, что Георгий так и не смог никого запомнить толком, а из тех, кого видел и знал, совершенно не помнил имен. Только Борис Андреевич да Савелий существовали для него в качестве реальных людей. С ними он больше и общался. Причем старший брат Светланы как будто понял настроение Георгия и тоже радовался его, как он выразился, «избавлению от бабьих чар». Выпивали тоже вдвоем, поскольку сели рядом, и Георгий уже не торопился домой. А когда наступило время гостям расходиться, отец и брат несостоявшейся невесты затащили его в ту самую беседку, окруженную черемуховыми кустами, чтобы продолжить возлияния.

В тот миг ничего не существовало для Георгия за пределами этого маленького пятачка под дощатой крышей и с маленьким столиком посредине, заваленным остатками выпивки и закуски.

— Георгий, ты меня уважаешь? — задал вдруг полковник извечный русский вопрос.

— Батя, ты сомневаешься? — ответил за Георгия Савелий.

— Нет, ты погоди, — остановил тот сына. — Просто Георгий не тот человек, который юлить и подлизываться будет. Эх, жаль, что Светка тебя продина-мила. Но это бабьи дела, я в них не лезу. Так ты меня уважаешь?

— Конечно, уважаю, Борис Андреевич, — сказал Георгий и стукнул своей рюмкой по рюмке, протянутой ему полковником. Присоединился Савелий. Все трое залпом выпили.

— Мне выговориться надо, понимаешь? — произнес вдруг Полевой. — Тут такая штука произошла…

Он замолчал на миг, а Савелий вдруг пихнул Георгия незаметно ногой. На лице его возникла ухмылка, он подмигнул, как будто предупреждая, что отец в таком виде способен нести всякую околесицу и чтобы, мол, Георгий не удивлялся и уши не распускал.

Георгий улыбался — просто лыбился без всякого повода, как это часто делают хорошо подвыпившие люди, настроение которых неожиданно достигает особенной гармонии. Ты чист и открыт, вокруг тебя прекрасные люди. Ты любишь весь белый свет и, кажется, начинаешь понимать реальный, а не выдуманный кем-то смысл своего существования. Что-то такое нащупывается — медленно, по чуть-чуть, и важно не оборвать это состояние, и тогда, наверное, ты окажешься первым из людей, кто действительно понял, в чем суть этой долбаной жизни…

— Ты веришь в инопланетян? — как гром, раздался голос Полевого. Сдавленный голос, как будто он желал, чтобы, кроме сына и Георгия, их никто не услышал.

Улыбка сползла с лица Георгия. Гармония была разрушена.

«И этот туда же…»

— Борис Андреевич, вы это серьезно спрашиваете?

— Уж куда серьезнее. Ты вот к оперативной работе имеешь отношение и наверняка с разными странностями сталкиваешься, с которыми приходится разбираться основательно и докапываться до каждой сути, верно?

Георгию нелегко было возвращаться в реальность.

— В самую точку, — вздохнул он. — Уж странностей у меня бывает выше крыши.

— Так вот, ты же знаешь, что по соседству с моей частью находится группа ракетных войск стратегического назначения. И вот они в начале той недели подбили американский самолет-шпион. Прямо…

— Я ничего об этом не слышал, — прервал вдруг отца Савелий. Он уже не был так критически настроен.

— Ты что, дурак? — повернулся к сыну Полевой. — Ты узнаешь об этом тогда, когда тебе будет дозволено. И не перебивай! Так вот о чем я… Ну да, подбили самолет! По крайней мере так меня уверяли наши штабные крысы из командования округа — что это был именно самолет. А упал он возле нашей части. Возле МОЕЙ части! Но спецы из РВСН (с трудом выговорил он эту аббревиатуру) никому не разрешили даже близко сунуться. Такое ощущение было, что они уже знали, где эта бандура упадет.

Полевой замолк и посмотрел на Георгия, как будто желал убедиться, что его слушают очень внимательно.

— Я в ту ночь в части был и не спал. Не слышал никакого грохота. Да и никто не слышал. Все произошло так тихо, будто не самолет упал, а куль с ватой. Наши часовые с пятого склада — они первые видели. Говорили, что небо вспыхнуло, как от ракетницы. Они и подумали, что это горящая ракетница и что упадет прямо рядом с ними. Но оказалось, что эта бандура — огромных размеров. Она упала за территорией и на самом деле почти в десяти километрах. Вот как! Парни тревогу подняли, минут восемь мы потратили на сборы, чтобы послать за ворота две машины с бойцами. А когда приехали, там уже было оцепление, и нас не пустили…

Георгий слушал его и поражался — выходит, вчерашний рассказ мужичка в пивной мог оказаться правдой. Когда среди ночи тихо падает с неба какой-то объект, едва ли найдется много людей, которые смогли бы его увидеть. От силы несколько человек, среди которых оказался пьяный ханыжка из пивнушки.

Поражало и другое. Заячий Луг и тот лесок, о котором рассказывал Полевой, — они находятся как раз рядом с тем местом, где их вчера с Лазаренко задержали солдаты. Ничего себе совпаденьице…

— Я бы всех этих гребаных особистов и штабных крыс перестрелял к чертям собачьим! — с досадой гудел Полевой. — Мне так хочется узнать, что же там такое упало, что жуть берет! Два года назад такая же история была…

«Опять — два года!..» — и это с досадой отметил про себя Георгий.

— …тоже что-то грохнулось, и все скрывали, что именно. И вот на тебе — снова! В этот раз я уже все попередумал. Ты можешь считать меня старым придурком, но одна только мысль сейчас осталась — никакой это не американский шпион. А летающая тарелка, мать ее! Мы все привыкли считать вероятным противником америкосов! Но это не америкосы, мать-перемать. Это инопланетяне. Вот кто — наш вероятный противник!

— Батя, ну ты уж завернул! — возгласил Савелий. И едва не получил затрещину, благо вовремя увернулся.

— Не суйся не в свое дело! Если хочешь слушать, помалкивай! А нет, так проваливай!

— Ладно, я молчу, — и под одобрительный взгляд отца Савелий разлил еще понемногу. В последней бутылке оставалось на донышке, и приходилось растягивать удовольствие.

— Уже вторая неделя на исходе, а оцепление так и не снимают! — продолжал Полевой, подсев к Георгию поближе. — Уже чего-то даже понастроили.

Он завозил указательным пальцем по столешнице, как бы рисуя, видимо, чтобы Георгию стало понятнее.

— Кругом часовые, колючая проволока. Кордоны выставили. А у меня в части есть толковые ребята. С ними хоть сейчас в разведку. Если попрошу, они мне любого языка добудут. Так вот я хочу тихонечко изучить местность. Ведь ты в погранвойсках служил и в наряды ходил, рубишь в этом, верно?

— Зачем вы мне это говорите, Борис Андреевич? — спросил Георгий, еще не совсем понимая, к чему клонит Полевой.

— А затем, что хочу, чтобы ты для меня кое-что сделал. Я понимаю, в родственники мы с тобой уже не катим, но просто как хорошего человека прошу. Сходи туда, посмотри, что там и к чему. Ведь у вас в управлении наверняка и фототехника есть хорошая, и фотопленки не чета нашим. А я тебе приборы ночного видения дам, обмундирование такое, какого ни у кого не сыщешь. И человека дам классного!

Георгий задумался. А что, если здесь и правда какая-то связь обнаружится? И этот разговор с Полевым — отнюдь не случайность. И вчерашняя вылазка по грибы, когда их с Лазаренко задержали солдаты, не оставила его равнодушным — там что-то есть, в этом лесу!

С этой минуты он понимал, что уже не сможет думать ни о чем другом. И потому согласился без колебаний. Они договорились с Полевым, что Георгий завтра же, в понедельник, не раньше трех прибудет к нему в часть. Крайне желательно, чтобы никто не знал, куда он направляется, — оно и понятно.

После трапезы к ним подошла Светлана объявить, что уезжает в город — вместе с Игорем. И опять будто специально, словно этой правдой хотела еще в очередной раз досадить Георгию. Пришлось еще задержаться, чтобы самому себе, а больше — остальным доказать, что никакой такой досады он не испытывает.

Домой Волков добирался на попутках. Полевой хоть и предлагал остаться на ночь, но для Георгия это казалось немыслимо.

Глава 8

Учетно-архивный отдел КГБ СССР

Внутрислужебная переписка

«Нами установлено, что агент „Аякс“, с сегодняшнего дня официально находясь в отпуске, продолжает вести собственное расследование. Установлено, что сегодня он посещал населенный пункт Заячий Луг и соседний лес. Был также замечен возле старой автодороги».

29 сентября 1977 г.

МО СССР. Из сообщений по отделу внешней безопасности спецпроекта «Отражение» (исходящие).

Сентябрь 1977 г. Совершенно секретно

«…B связи с особыми обстоятельствами и учитывая внешнее давление, план „Чужая воля“ входит в завершающую фазу. Операция „Контакт“ в рамках плана „Чужая воля“ состоится завтра, 30 сентября. Коллегиальное решение: мы готовы пойти на любые условия, которые выдвинут эмиссары Смотрителей…

…Необходимо принять все меры о недопущении нахождения посторонних в районе старой дороги н. п. Заячий Луг, где состоится высадка эмиссара Смотрителей….

…Вербовку агента „Аякса“ исключить из плана действий…

…Внедренным агентам предписано активизировать работу по дезинформации и физическому устранению наиболее активных сил в известной нам группе влияния… необходимо также предусмотреть вариант по устранению всех нежелательных свидетелей…»

29 сентября 1977 г.

24 сентября 1979 г. Понедельник

Еще с утра Георгий задумывал какой-нибудь предлог, чтобы сорваться с работы. Но ему повезло — получил от Яковлева какое-то пустячное поручение, а сам отправился на вокзал.

Пока все складывалось в определенную картину: все следы ведут именно на Заячий Луг. Во-первых, неподалеку от дач нашли два тела: одно в лесу, другое возле станции. Во-вторых, когда Лайма взяла след, она привела их с Лазаренко к загородному шоссе, которое ведет именно к Заячьему Лугу. В-третьих, упоминал это название тот частник-хапуга. В-четвертых, эта странная история с таинственным летающим объектом, о котором рассказали два человека — мужичок в пивной и Полевой. Есть и в-пятых: оцепление в лесу.

…Блин, столько изовпадений и ни одного хотя бы мало-мал ьского объяснения!..

Что уж там такое находится и не проводят ли военные какие-нибудь эксперименты — об этом Волков пока старался не думать. Сейчас ему нужно было попасть к местному участковому и расспросить о каких-нибудь странностях последних дней.

Георгий вышел с электрички на остановке между дачами и той деревенькой, которая и дала название местности — Заячий Луг. Сама деревенька давно захирела, но частенько попадала в районные криминальные сводки — местные ненавидели дачников и корень своих бед видели в них. Правда, в последние годы бесконечные драки стали сходить на нет — молодежь предпочитала сбегать в город, а затем, немного поостепенившись, обзаведясь семьями и подзаработав деньжат, бывшие деревенские строили дачи по соседству с малой родиной. Сегодня в Заячьем Лугу оставались в основном старики, а дачный поселок медленно, с годами незаметно, подкрался к деревеньке с ее крохотными, полусгнившими избами. И контраст был разителен. Особенно в хорошую солнечную погоду, как сегодня. Если идти от остановки, то по левую руку от дороги стояли веселые разноцветные домишки, а по правую, чуть в удалении, были сплошь черные срубы с позеленелыми от мха дощатыми крышами, стыдливо прятавшимися под огромными старыми березами и тополями.

Георгий запоздал, и участкового дома не оказалось. Его соседка как раз подходила к своим воротам, неся в руках авоську с пустыми стеклянными банками (хорошо хоть не ведрами!), когда увидела, как Георгий стучится в окна участкового. По виду тетка была из тех деревенских баб, которые все знают и все слышат. Для любого следователя — просто находка.

— А Сан Саныч поехал на дачи! — сказала она. — Говорят, там самогонщик завелся. Но он скоро приедет. Хотите кваску? У меня свой, домашний. Не то что городской.

— Можно, пожалуй, — согласился Георгий.

Баба, видимо, запоздало подумала, что сразу пригласить в дом незнакомца было несколько неосторожно с ее стороны:

— А вы к нему по какому вопросу? И кто будете?

Он представился. Полез за удостоверением, но баба замахала руками — мол, и его слова достаточно.

— То-то я смотрю, к нашему Сан Санычу какой-то важный мужчина стучится. А тут вон оно как. А меня Настасьей Егоровной звать. Тетя Тася. Меня здесь все знают. Я молоко летом дачникам торгую. Только скоро уже начнут разъезжаться, еще неделька-другая — и все клиенты в город повозвращаются!

— А ваш участковый давно здесь работает? — прервал ее Георгий.

— Да нет, он молодой совсем. С армии недавно. Это мы его для смеха Сан Санычем зовем. А так — Санька он и есть. У него мотоцикл. Тарахтит жуть как, сразу услышите! — говорила она, ведя его к себе во двор. — Я ему все говорю, наладь свою тарахтелку, никакого спокойствия с тобой нет! У меня когда-нибудь куры нестись перестанут…

За калиткой Георгия встретила, очевидно, самая добродушная собака на свете — крохотная дворняжка, она и до того не лаяла, а потявкивала, слыша голос хозяйки. Увидев же незнакомца, ничуть не переменилась — завиляла хвостом так, будто давно знала Георгия. Из ее будки выскочил щенок и стал ластиться. Георгий не удержался и склонился погладить. Угадав его намерения, щенок завалился на спину, охотно подставив живот, а его мамка не проявляла ни малейшего желания кинуться на защиту потомства.

— Проходите! — уже из сеней позвала Георгия тетка.

Она ввела его в кухню, которая одновременно служила гостиной. Цветной телевизор стоял на столике в углу. Прикрытый, как и положено, салфеточкой. Сверху — радиоприемник VEF последней модели. И даже югославская электрическая плита, за которыми охотились городские хозяйки, стояла по соседству с русской печью. Обеденный стол, заставленный перевернутыми кверху дном банками с соленьями, явно был старым, саморубленым и когда-то рассчитанным на огромную семью. В целом видно было, что хозяйство небедное. Но сгорбленная спина хозяйки, ее грубые почти мужицкие руки говорили о том, что все, что здесь есть, досталось тяжелым трудом. И ни одного намека на то, что в доме живет кто-то из молодых. Только с виду мужскую одежду на вешалках да кирзовые сапоги большого размера Георгий увидел в углу, когда вошел. Видимо, мужнины.

В доме царила странная смесь запахов свежеиспеченного хлеба и потягивавшего через открытую форточку навоза — от сарайчика, где обитала животина. В Карельске было полно частных домов, но жители их практически не держали домашний скот, в домах, как правило, было паровое отопление — местные власти об этом давно позаботились, и обитатели «деревяшек», по сути, ничем не отличались от тех, кто жил в многоэтажках. Так же по утрам спешат на работу, засиживаются вечерами у телевизора.

Здесь же все было иначе. Георгий как будто попал в иную реальность. Если убрать черты современности — плиту, радиоприемник, — то все будет как встарь. Он вспомнил, как говорил Лазаренко о будущем, — для любого горожанина время станет бежать еще быстрее. А здесь, скорее всего, ничего не изменится — все также будут печь хлеб, ухаживать за скотом, готовить соленья-варенья. Или, может быть, все запустеет, захиреет, и пропасть между городом и деревней станет еще глубже.

Хозяйка зашла за печь, погромыхала посудой и вынесла кружку, полную игристого напитка. Георгий сделал глоток. Квас оказался и впрямь хорош — в меру пузыристый, не сладкий, но и не кислый.

— Ну как? — улыбнулась тетка.

— Отлично!

— Я же говорила. Да вы садитесь, — спохватилась она.

Выдвинула из-под стола табурет. Снова вернулась к печи и принесла ему кусок хлеба.

— Может, покушать хотите? Я быстро помидорки порежу. Яишенку могу пожарить.

— Нет, спасибо, — поблагодарил Георгий. — Анастасия Егоровна, раз вы здесь всех знаете, то, может, разговаривали с кем-нибудь… Не появлялись ли здесь или на дачах какие-нибудь незнакомцы, которые могли бы показаться кому-нибудь странными? Или явными чужаками?

Женщина посмотрела на него с сомнением, будто что-то хотела сказать, но сдержалась.

— Это вам к Саньке лучше. Он все про всех знает. Я слышала только, что нашли недавно убитого возле станции… Жуть-то какая!

Она перекрестилась.

— Так ведь и не нашли кто убил. Господи, и не страшно людям грех такой на себя брать… — Она вздохнула.

Снова предложила отобедать, но на этот раз Георгию отказаться не удалось — она не стала уговаривать, а начала собирать на стол. По правде, он сегодня не завтракал, и немного подкрепиться не помешало бы.

Он пытался разговорить хозяйку, все спрашивал насчет хозяйства да как коровы доятся, но тетка осторожничала, отвечала немногословно.

Вскоре после окончания трапезы приехал участковый. Как тетка и предупреждала, сначала послышался громкий треск. Первым делом Георгий подумал, что кто-то во дворе ломает доски, но уж больно непрерывный был звук. По мере приближения он дошел до такого грохота, что задребезжали стекла. Если это был мотоцикл, то явно без глушителя.

— Санька приехал! — как будто с облегчением объявила хозяйка. — Вот бы вы ему сказали, чтобы не гремел так!

Они вышли на улицу.

Сержант Сан Саныч оказался совсем молодым человеком, форма на нем была новенькая и немного великоватая по размеру. Он как раз вкатывал мотоцикл в калитку, когда Анастасия Егоровна, схватив его за рукав, начала совестить.

— Тетя Тася, да сделаю я! — виновато улыбаясь, оправдывался он. — Еще сегодня собирался, но времени нет.

Он заметил Георгия.

— А это к тебе. Из города, — доложила соседка. — Ну ладно, я пойду. Только помни, что насчет мотоцикла — обещал!..

— Хорошо-хорошо, — проводил ее взглядом участковый и, когда тетка скрылась в калитке, вспомнил о Волкове. Повернулся: — Александр, — сержант поправил фуражку.

— Георгий, — Волков протянул ему удостоверение.

Паренек нахмурился, протер потной ладонью запыленные лоб и щеки — на них остались грязные разводы, отчего лицо участкового стало смешным, совсем несерьезным. Сержант мялся, ожидая, что гость сам начнет разговор. Поэтому Георгий не стал подходить издалека и задал в точности тот же вопрос, что и соседке.

— Незнакомцы, говорите? — задумался сержант. — Что-то необычное?..

Он покачал головой:

— Странно, что вы спрашиваете… Нет, ничего такого. А что, серьезное что-то? Может, я чего недоглядел?

— Да нет, — ответил Георгий. — Просто есть кое-какие непонятки.

«Видно, зря приехал», — подумал он.

— Вы теперь в город? — поинтересовался сержант, когда Георгий собрался уходить.

— Нет, еще на дачи загляну.

— А я вам нужен буду? — Это было сказано с надеждой, видимо, сержанту не хотелось никуда идти.

Лучше одному, чем с таким. И, словно подтверждая свою несостоятельность, сержант пожаловался:

— Вам хорошо. Вы профессионал. И, наверное, работу свою любите. А я после армии кинулся туда-сюда, никуда поступить не успел. Пошел в милицию. Старый участковый в город перевелся, пока я на его месте. Предлагают — оставайся навсегда. А я еще не решил. Наверное, на будущий год снова поступать буду…

Сержант вздохнул.

— Ну раз я не нужен, займусь мотоциклом, пожалуй. А то правда тетка Тася еще напишет начальству жалобу.

Он козырнул и скрылся в калитке.

Георгий решил, что тетка и этот недоделанный участковый что-то недоговаривают. Но не щипцами же вытягивать. Решил — надо найти каких-нибудь стариков, с утра до вечера сидящих на скамеечках и лузгающих семечки, — с ними пообщаться. Он направился вдоль по улице, как вдруг его окликнула Анастасия Егоровна. Тетка стояла возле соседского дома в густой тени дерева, потому он ее и не заметил.

— Товарищ Волков, ну как, узнали что-нибудь?

Георгий мотнул головой.

— Я так и знала, — она разочарованно взмахнула рукой, — Сан Саныч наш — человек непутевый, только мнит из себя серьезного. Вот вы давеча спрашивали про что-нибудь странное. Я говорить не стала, боялась, засмеете…

Она подозвала его поближе, чтобы не кричать громко.

— У нас тут есть бабенка одна, Захаровна. Полудурочная немножко, но добрая очень. Позавчера она приходила к Саньке, а он ее выгнал взашей. Ну она и правда немножко с приветом… От него обиженная ко мне пришла. Говорила, смерть в лесу видела. С коровой ходила на дальний луг и чего-то там увидела такое, что напугало ее. А коровы у некоторых соседей и правда доиться хуже стали. Люди бают, леший завелся…

Заметив, что Георгий довольно спокойно отреагировал на ее слова, Анастасия Егоровна продолжила:

— Вы у Саньки все-таки спросите. Захаровна у него долго была. Пока он ее с криком не выгнал. Я уж вам сразу говорить не стала, думала, сами узнаете.

Вновь подойдя к калитке участкового, Георгий обернулся на тетку. Та, словно благословляя его на разговор, добродушно улыбнулась и махнула рукой. Слыша доносящееся со двора позвякивание, Георгий громко постучал в калитку и услышал в ответ недовольное бухтение. Когда сержант, успевший переодеться в грязный комбинезон, выглянул на улицу, на лице его было написано чрезвычайное неудовольствие. Заметив, что это Волков, он с еще большей досадой нахмурился:

— Вы?.. Все-таки я нужен?

— Нет. Просто расскажите мне про разговор с вашей односельчанкой Захаровной. Что за лешего она видела в лесу?

Участковый скривился. Взглянул через плечо Георгия на Анастасию Егоровну, понимающе усмехнулся:

— И вы туда же…

— Все же прошу рассказать.

Сержант посмотрел на Георгия так, словно усомнился в психическом здравии городского гостя.

— Ну раз уж вы настаиваете… — Выйдя на улицу, он пригласил Волкова присесть на завалинку. Когда тот отказался, уселся один, с недовольством снова глянул на соседку и пробурчал: — Чесать языком — не кули ворочать… Ладно, есть тут одна тетка. С прибабахом. Захаровна. На днях ко мне приперлась, давай всякую чушь нести. Мол, тот леший, на которого все в деревне жалуются, вовсе не леший, а сама смерть. Смерть ей в лесу повстречалась, понимаете? Только, мол, она не баба, как все думают, а мужик. И косы, дескать, никакой нет… Захаровна от меня требовала облаву устроить, иначе смерть всю деревню изведет… Короче, такую лапшу мне на уши навешала, что я не выдержал, выгнал ее.

Участковый засмеялся.

— Она вообще-то и раньше была с приветом. Я ей говорю — ты, Захаровна, сначала с соседями общий язык найди, потом байками трепись. Сотню кошек во дворе держит. Ну куда это годится? Хоть и не город, а соседи жалуются.

Он поморщился, словно Волков поймал его на вранье.

— Ну не сотню, но кошек двадцать будет, — и, словно в оправдание себе, спросил у Георгия: — Вот скажите, как с такими людьми дело иметь? Ей-то все равно, что соседи говорят. А я, значит, каждому ее слову буду верить? Сама наорала на меня еще. Думает, я не могу в ответ, коли она чокнутая… Ну не сдержался…

— Это все? — спросил Георгий.

— Все, кажись…

— Где она живет?

Сердито поглядывая на соседку, участковый объяснил, как пройти.

— Вы лучше не с ней, а с ее дочкой поговорите! — крикнул он вслед. — Она с дочкой живет…

Воспользовавшись подсказкой, Георгий быстро отыскал дом Захаровны. Во дворе и вправду оказалось больше десятка кошек разных мастей. И ни одной собаки. Пока Волков объяснял дочери хозяйки — высокорослой худющей и некрасивой девице — зачем пришел, любопытные и настороженные морды то и дело высовывались отовсюду, чтобы посмотреть на чужака и снова спрятаться. Откуда-то слышно было многоголосое мяуканье котят. Георгий представил, в какой хор превращается эта орава по ночам.

Хозяйкина дочь велела подождать. Сквозь приоткрытую калитку, ведущую в огород, он слышал, как дочка громко докладывала матери, что к ней пожаловал следователь из города. В ответ слышны были вполне логичные и справедливые жалобы Захаровны на то, что с ней обращаются как с умалишенной, меж тем как она готова отдать последнее ближнему, и неважно кому именно — человеку или четвероногой твари. И слава богу, что в городе люди поумнее водятся, чем некоторые завшивленные мотоциклисты… В свою очередь, дочь Захаровны шумела насчет того, что ей стыдно на улице показываться и что не менее важно не плевать в душу соседям. Ругань продолжалась несколько минут, в результате чего разобиженная мать наотрез отказалась встречаться с гостем. Наконец, дочь вернулась и, краснея, доложила, что разговора не будет. Георгий велел ей передать матери только одну фразу:

— Спросите у нее, пожалуйста… Тот человек, которого она видела в лесу, был невысок ростом, черные впалые глаза и очень бледное лицо как будто без носа?

— Я спрошу, конечно… — неуверенно ответила девица.

Вскоре она вернулась. Не одна — с матерью.

Одного взгляда на Захаровну было достаточно, чтобы понять — на счет ее умственной неполноценности у сельчан сложилось не совсем справедливое мнение. Видимо, из-за того, что кое-кому ее кошки были поперек горла. На деле это оказалась вполне разумная на первый взгляд женщина, с приятным лицом и голосом, не без самодовольства, конечно, — от осознания своей исключительности прежде всего. Вероятно, после того как сержант обошелся с ней весьма несправедливо, это чувство — вдвойне или даже втройне уязвленной гордости — не позволило ей снизойти до нормального разговора с Георгием. Сама она почти ничего не рассказывала, в основном отвечала на вопросы, да еще с нескрываемым высокомерием.

Георгию удалось узнать, что «леший», которого Захаровна видела в лесу, был весьма похож на уродливого жильца Коли Чубасова. Поняв, что гость ничуть не склонен к насмешкам, Захаровна немного оттаяла и рассказала о некоторых подробностях неприятной встречи. С ее слов выходило, что с того момента, как она увидела этого странного человека, друг против друга они простояли долго — вполне достаточно, чтобы хорошо его рассмотреть. Она даже хотела замахнуться на незнакомца палкой за то, что напугал ее, но, против своего желания, не могла и пошевелить рукой.

— Кажный суставчик словно застыл. Даже шею повернуть невмочь…

Слушая, как она рассказывает об этом, Георгий испытал дурное и хорошо знакомое ощущение холода между лопатками…

— А что, батюшка? Никак это сумасшедший какой колдун из этих… как их бают, экстрасенксов по лесу бродит или вправду смерть за всеми нами пришла? — допытывалась Захаровна, на что Георгий предпочел ответить уклончиво: «Разберемся!»

Вернувшись на остановку, он долго сидел в одиночестве, ожидая следующего по расписанию электропоезда, который должен был прибыть еще не скоро. Время позволяло погрузиться в размышления.

На память пришел разговор с Лазаренко. Обо всяких необычных явлениях и достопримечательностях, которыми изобилуют родные места. Особенно про НЛО, которые, мол, часто появляются над Онегой, над Ладогой и выше по Белому морю. Правда, сам Георгий ни разу ничего подобного не наблюдал.

«Нет уж, вы меня не собьете с пути, товарищ Лазаренко. Фантастика фантастикой, но и трезвую голову на плечах тоже иметь надо…»

Во второй половине дня он прибыл в часть к Полевому. Зайдя на КПП, попросил связаться с полковником, и вскоре явился посланец Бориса Андреевича — невысокого роста, загорелый чуть не до черноты малый в чине капитана, с очень серьезным выражением лица и не менее строгой выправкой. Капитан сухо представился:

— Сиротин, — и велел следовать за ним.

За все то время, что они шли к Полевому, Георгий пытался вызвать спутника на разговор, но капитан упорно хранил молчание. Когда вошли к полковнику, Сиротин козырнул и удалился.

— Рад тебя видеть, — Полевой двумя руками схватил протянутую ладонь Георгия. Предложил сесть. Достал из стола сигареты, предложил закурить, но Георгий отказался.

— Ну как тебе мой Сиротин?

— Капитан? — Георгий вопросительно кивнул в сторону двери. — Очень приятный собеседник. Откуда он такой загорелый? Прям как из Африки.

Полевой усмехнулся.

— Это, брат, такой боец, какого еще поискать! Не побоюсь сказать лучший, каких я знал, — хвастливо произнес он. — С ним ты и пойдешь в разведку.

— Еще кто-нибудь будет?

— Только вы двое. Чем меньше народу, тем тише, согласен?

— Согласен.

Настало время на практике вспомнить все, что когда-то связывало Георгия с армейской службой. Полевой отдал Георгия в распоряжение капитана. Сиротин, как это Георгий уже понял, словоохотливостью не страдал, и невозможно, казалось, было пробиться сквозь нежелание (а скорее даже неумение) капитана говорить попусту. Слова он предпочитал делу. Для начала Сиротин подобрал ему соответствующую экипировку, благодаря которой они могли бы пройти незамеченными. Серьезно удивил маскировочными костюмами, мастерски сработанными собственными руками и совершенно не похожими на те, которыми обычно пользовались бойцы в обычных частях. В этих костюмах было полно карманов, и в каждый можно положить что-нибудь необходимое из того, что Сиротин приготовил заранее: капитан предусмотрел каждую мелочь. Все это произвело на Георгия впечатление — теперь он совершенно ясно понял, что его спутник отнюдь не прост и имеет за плечами опыт куда больший, чем просто служба. И молчаливость его происходила оттуда же — из особого опыта. Не иначе спецназовец, догадался Георгий.

— Автомат дадите? — спросил он, однако Сиротин посмотрел на него, как рублем одарил, так что отпала всякая охота шутить.

Затем капитан заставил его попотеть на тренировочной площадке. Все так же преимущественно помалкивая, Сиротин хмыкал, если у Георгия что-то не ладилось, и в его присутствии Волков ощущал себя пацаном, хотя он был примерно одного возраста с капитаном, а то и старше.

Когда Сиротин, наконец, удовлетворился испытанием, Георгий устало доложился полковнику.

— Вы там поосторожнее только. Не нравится мне их таинственность, — предупредил Полевой.

Перед отправкой Георгий занялся своим нехитрым оборудованием. Еще утром, подыскивая фотоаппарат из тех, что имелись в запаснике отдела, он остановил свой выбор на старой, еще, видимо, трофейной, хорошо потертой «лейке» с компактным объективом. Она легко помещалась за пазухой, была простой, без всяких новомодных штучек, и работала безупречно. Георгию не раз ею приходилось пользоваться. Сейчас оставалось лишь настроить ремешок, чтобы камера не давила на грудь и не лезла под мышки. Да еще раз проверил кассеты с пленками — все ли на месте и достаточно ли хорошо упакованы, чтобы не отсыреть, если, не дай бог, придется где-нибудь промокнуть.

В полковом «уазике» Полевой лично вывез обоих в лес. Дорога, по которой они ехали, была и без того труднопроходимой, а вскоре колея сменилась двумя огромными промоинами с пронзавшими их толстенными корнями берез и сосен.

— Ну, дальше я пас. Да и шуметь неохота, — Полевой остановил машину и заглушил двигатель.

Вслед за Сиротиным Георгий выбрался из машины. Полевой закурил, предложил Сиротину и Георгию. Капитан отказался, Георгий тоже последовал его примеру. Все-таки зря в эти дни расслабился. Если решил бросать — так уж проявляй волю…

— Давайте, ребятки. Жду вас завтра с известиями, — вместо напутственной речи сказал Полевой и выбросил окурок за окно. — Прощаться не будем.

Он завел двигатель и, ловко развернувшись, укатил обратно в часть.

— В какую сторону идем? — спросил Георгий.

Сиротин не ответил. Он посмотрел на небо, затем порыскал взглядом и нашел брошенный полковником окурок. Подрыл носком ботинка ямку и спрятал в ней улику, присыпав сверху землей и нападавшими листьями. После чего, не обернувшись к Георгию, направился туда, где клонилось к закату солнце. Его действия были просты и логичны — пойдет дождь и, скорее, смоет следы машины, а целлюлозный окурок пролежит здесь нетронутым еще долго…

«Прямо как диверсанты», — подумал Георгий и последовал за Сиротиным.

Капитан двигался легко, будто порхал с кочки на кочку, с валуна на валун. Его гибкости и ловкости, с какой Сиротин пробрался через валежник, а потом миновал извилистый овраг, могли позавидовать циркачи. Теорию же пришлось попотеть — он уже понял, что путешествие выдастся нелегким. И это притом, что он регулярно старался ходить в физкультурный зал!

Природа не баловала. К нужной цели Сиротин выбрал самое непроходимое направление. Изгрызенная камнями земля изобиловала мелкими озерками, полными холодной воды, каменистыми обломками, изломанными деревьями. Но постепенно стало легче. Тело как будто с радостью вспоминало утерянные навыки. Георгий уже мог позволить себе не так неуклюже преодолеть промоину или в одном прыжке перебраться по стволу какого-нибудь поваленного дерева через болотистый участок, какие попадались в изобилии. Иногда Георгий ловил на себе взгляд Сиротина, и казалось, что капитан им вполне удовлетворен.

Постепенно рельеф стал полегче, и вскоре они оказались перед небольшой сравнительно ровной поляной. Сиротин велел Георгию остановиться. На минуту замер, прислушиваясь, затем удовлетворенно кивнул Волкову и уселся, укрывшись за желто-ржавыми зарослями папоротника. Вытянул ноги. Видно было, что и он устал.

— Будем ждать, — еле слышно сказал Сиротин, посмотрев на часы. И было такое впечатление, что немой заговорил.

Георгий поискал взглядом какой-нибудь пенек, на который можно было опереться спиной. Такой нашелся в двух шагах — весь обросший опятами.

— Ни фига себе! Попался бы ты мне… — произнес Георгий, но, видимо, недостаточно тихо, потому что Сиротин сзади шикнул на него.

Осознав оплошность, Георгий прильнул к земле и стал смотреть на поляну еще напряженнее, чем Сиротин, но пока все было тихо. Меж тем капитан все чаще посматривал на часы, из чего Волков заключил, что тот уже все изучил здесь вдоль и поперек. И если кто-то из охранявших местность обходит посты, то должен появиться здесь с минуты на минуту.

И действительно, откуда-то справа послышался легкий треск сучьев. Прошла еще минута, и на поляну вышли два бойца. Одного из них Георгий узнал — это был тот самый солдат Малеев, на которого они с Лазаренко наткнулись в лесу, когда собирали грибы.

Георгий хотел сказать об этом Сиротину, но того уже не было рядом. Скрюченную фигуру капитана он увидел за двумя толстыми, сросшимися у корней березами, откуда было рукой подать до ничего не подозревающих бойцов. Что он удумал?

Но Сиротин даже не шелохнулся, когда два солдата спокойно прошагали мимо. Вскоре он махнул Георгию, подзывая к себе.

— Эти просто попугаи. Уверен, они даже не знают, ради чего топчут лес, — разговорился Сиротин. — Дальше еще два кордона. Там ребята посерьезнее. За ними еще один кордон и колючая проволока. Вопросы есть?

— А за проволокой что? — не выдержал Георгий.

— Еще не знаю, — усмехнулся Сиротин. — На-ка надень.

И он достал из-за пазухи сверток, оказавшийся парой легких накидок, — они так ловко были обшиты разными лоскутами и сосновыми иголками, что издали напоминали естественную для этого времени года лесную подстилку.

Добавив маскировки, оба зашагали в ту сторону, откуда появились бойцы.

Тропинка была ими натоптана изрядная — будто стадо оленей ходило здесь изо дня в день. Сиротин вскоре сместился влево. Он почти не останавливался, чтобы осмотреться. Двигался быстро, и Георгию оставалось только удивляться, как ловко тот подбирал места, где почти не было сухих веток, высокой стеблистой травы, которая могла бы производить шум. Лишь изредка Сиротин замирал, поднимая руку, и тогда Волков вставал как вкопанный, стараясь дышать потише (как ни хотелось втянуть полную грудь воздуха), давая капитану возможность прислушаться. А потом они снова шли дальше — пока еще быстро, но постепенно капитан стал сбавлять темп. Здесь камней почти не было, пошел сплошной сосняк, и лес, несмотря на подступавший сумрак, проглядывался довольно далеко. Вот только земля была щедро усеяна старыми шишками, так и норовившими предательски затрещать под ногами.

Когда Сиротин в очередной раз остановился и что-то сказал, Георгий не понял его и по привычке замер, стоя на ногах, но капитан вдруг грубо схватил его за руку и, ловко сделав подсечку, повалил на землю.

— Мудила… Не слышал, как я тебе велел лежать? — зашипел он, нависнув над Георгием.

— Не слышал, — честно признался Волков. — Задумался.

Капитан сполз с него, и Георгий смог перевернуться на живот.

— Задумался он… Туда смотри… тит твою мать… — зло прохрипел Сиротин.

В той стороне, куда он тыкал пальцем, Георгий разглядел две фигуры в камуфляже. Даже отсюда было видно, что эти — отнюдь не никчемные пехотинцы, вроде недавно повстречавшегося Малеева. Оба рослые, плечистые, на стриженых головах черные береты. Сиротин велел посмотреть влево — метрах в двухстах с другой стороны, на расстоянии прямой видимости показалась еще одна фигура.

— Сейчас один сюда пойдет! — сказал капитан.

И действительно, один боец остался на прежней позиции, второй же направился в их сторону.

«Ложись!» — скомандовал жестом Сиротин и прошептал:

— Только дернись!

Георгий послушно уткнулся лицом в пожухлую траву. Сосновые иголки больно впились в лоб и щеку, но он терпеливо ждал. Надеялся, что хитроумная защита Сиротина сделает их совершенно невидимыми.

Как разведчик прошел мимо, Георгий даже не услышал. Мешал стук собственного сердца. Он почувствовал только легкий тычок в бок.

— Тихонько ползем, — услышал голос Сиротина. — Я первый.

Дальше Волков действовал четко по указаниям Сиротина. К тому моменту, когда снова можно было выпрямиться, он весь взмок и ощущал дикую усталость.

— Еще один кордон? — осторожно спросил он Сиротина.

— С Божьей помощью уже оба миновали. А ты и не заметил? — Капитан добродушно улыбнулся, и со словами его Волкову будто влили порцию свежих сил.

Начало темнеть, и без приборов ночного видения трудно было что-либо подробно разглядеть. Георгий поделился с капитаном переживанием, что вряд ли даже с чувствительной пленкой сможет что-нибудь заснять. Но Сиротин успокоил его:

— Скоро ты увидишь такую иллюминацию, что будет светло как днем!

К колючей проволоке они подбирались уже по-пластунски, и с каждым пройденным метром действительно становилось светлее. Когда они влезли на неширокий, но высокий каменистый взгорок, Георгий ожидал увидеть лучи прожекторов, но казалось, что светится само небо над лесом. Отчетливо видны были пышные шапки ближайших сосен, за которыми вставала яркая белизна. Словно кто-то разлил молоко, а дальние деревья исчезали в этом молоке, как в тумане.

Георгий теперь и без подсказок Сиротина смог различить бойцов, которые в строгом порядке на расстоянии видимости были рассредоточены вдоль заграждения из колючей проволоки.

Спустились обратно, обогнули взгорок и после нескольких метров по прямой очутились перед колючкой. Капитан достал заранее припасенную рогатинку и, подняв нижний ряд, пропустил Георгия вперед. Преодолев препятствие, Георгий помог перебраться Сиротину. Теперь оставалась одна забота — преодолеть отлично проглядываемое пространство между заграждением и лесом.

— Если заметят, плохи наши дела, — сказал Сиротин, глядя на ближнего часового. — Хорошо, собак нет.

Георгий неожиданно подумал, что их желание узнать неведомое слишком далеко зашло — дураку ясно, что такую охрану поставили сюда отнюдь не цветочки нюхать. Понадобится — пристрелят. Значит, что-то важное находится здесь — за периметром.

Однако Сиротин, похоже, ничуть не сомневался в успехе операции. Велев Георгию соблюдать тридцатисекундную дистанцию, он первым пополз к лесу, двигаясь ровно между часовыми. Маскировка была блестящей — Георгий поначалу еле угадывал слившийся с травой силуэт капитана, а потом и вовсе потерял из вида.

Отсчитав тридцать секунд, он двинулся следом, но неожиданно с правой стороны раздался гул двигателя, мелькнули фары машины. Их свет, в отличие от молочного в лесу, был ярким, просвечивал сквозь каждую травинку. Когда фары полоснули по тому месту, где лежал Георгий, ему показалось, что его заметили. И он готов был уже услышать окрик, а затем, возможно, и выстрел. Но ничего этого не произошло, и Георгий лежал, уткнувшись мордой в землю, целую бесконечность, словно в полусне вдыхая прелый запах осенней травы.

Очнулся он, когда шум двигателя приблизился настолько, что из подсознания вынырнул страх — если маскировка Сиротина действительно сработана на отлично, то сейчас машина проедет не мимо, а раздавит его! Он повернул голову вбок и заметил, что фары и в самом деле не намерены сворачивать. Нужно было принимать решение — назад или вперед. Если отступить, то опять придется преодолевать лишние метры. Если вперед, то не исключено, что его заметят.

И все-таки он решил рвануть вперед. Когда медленно едущая машина взобралась на неровность, и свет фар скакнул вверх, Георгий что есть сил оттолкнулся ногами, доверившись рефлексам своего тела. «Членами землю пахать, суки!..» — как будто с неба донесся до его сознания далекий и давно позабытый голос инструктора, который нещадно карал за торчавшую пятую точку.

Он прополз и затих, решив — будь что будет, но по крайней мере под колесо попасть уже не должен. Урча мотором, автомобиль неспешно прокатил мимо, и Георгий уже смелее пополз дальше. Остановился только, когда больно ткнулся губами в торчавший из земли корень. Приподнял голову и осмотрелся. Вот он лес. И молочный свет, льющийся из-за деревьев — совсем рядом.

— Сиротин! — негромко позвал Георгий.

— Сюда! — отозвался капитан.

Оказалось, он лишь немного промахнулся. Увидел, как Сиротин маячит ему рукой.

— Ну что, вроде проползли?! — обрадовался ему капитан.

— Похоже на то.

— Я думал, тебя раздавят, — прохрипел Сиротин, будто давился от смеха. Да и Георгию самому вдруг стало смешно и необыкновенно легко одновременно. Это знакомое ощущение избавления от опасности было схоже с восторженным чувством полета. Пока отлеживались, Георгий размышлял о том, как удачно они идут до сих пор. Возможно, их успех отчасти закономерен — все-таки те, кто охраняет таинственный объект, не ждут, что сюда решат проникнуть лазутчики вроде них. Один Сиротин чего стоит — видать, бывалый парень. И капитанские погоны в его возрасте — не шутка. Где же он успел поднабраться опыта? Но бессмысленно расспрашивать, где именно и не из Африки ли, в самом деле, этот шоколадный загар. Об этом Сиротин, должно быть, и под пытками не скажет.

Георгий достал «лейку» и заснял молочный туман. Скорректировал экспозицию и сделал еще два снимка.

— Ну что, теперь туда? — спросил он, показывая на туман.

— Не думаю, — откликнулся Сиротин. Он показал на светящийся туман, а затем переместил палец немного правее: — Там, скорее всего, отряд наблюдающих за объектом. Машина как раз выехала оттуда. Мы можем, конечно, сходить на экскурсию к объекту сами, но думаю, что те, кто его изучает, лучше расскажут нам о нем.

— Расскажут?!

— А что, возьмем языка и все узнаем, — спокойно произнес капитан.

— Полевой дал такие указания?

Ничего не ответив, Сиротин пополз дальше. Георгий вздохнул и потянулся следом.

Сделав дугу, огибая свечение, они увидели четыре армейских «Урала». За ними палатки и еще какие-то машины. Мелькнула человеческая фигура и тут же исчезла.

— Будь здесь, а я разведаю, что там! — сказал Сиротин.

Оставшись один, Георгий снова достал фотокамеру и сделал несколько снимков автомобилей с палатками. С удовлетворением отметил, что сделал правильный выбор — затвор, хоть и пощелкивал, но негромко, а объектив давал широкий угол обзора.

Сиротин как провалился. Нет ничего хуже, чем ждать и догонять, — в этом Георгий был полностью согласен с поговоркой. И потому никак не мог избавиться от психологического напряжения. А еще его привлекало молочное сияние — очень хотелось узнать, что же находится там, за деревьями. Сначала Георгий лишь оборачивался, поглядывая на туман, но вскоре незаметно для самого себя вывернул шею полностью и неотрывно смотрел в центр этого свечения. Постепенно ему стало казаться, что молочный свет не сплошной — в нем будто угадываются какие-то очертания, буйство гладких искривленных линий складывается в непонятные образы. Это могла быть игра воображения, но чем дольше Георгий вглядывался в туман, тем сильнее ему хотелось пойти туда и подробно рассмотреть, что там находится. И в какой-то момент он понял, что больше не может противостоять этому желанию.

Сначала он пополз. Осторожно, пока еще отчасти владея ситуацией. Нельзя производить шум! Нельзя подниматься! Нельзя торопиться! Но с каждым шагом он поддавался действию какой-то необъяснимой силы, заставляющей отряхнуться, сбросить с себя оковы условностей. Был момент, когда Георгий подумал, что совершил ошибку, и решил, что надо срочно, пока еще не поздно, двигаться назад. Но едва он отвернулся, глядя на то место, где оставил его Сиротин, как вдруг желание дойти до тумана, окунуться в него стало еще сильнее.

И с этого момента ничего остального вокруг, казалось, не существовало. Одно только желание — пройти мимо деревьев и погрузиться в молочный свет, теперь казавшийся очень теплым, — полностью овладело им.

Георгий преодолел еще несколько метров по-пластунски, а затем поднялся на четвереньки, безразличный к опасности. Дальше он шел уже во весь рост, не обращая ни малейшего внимания на ветки, шишки, камни, кусты и траву под ногами. Он двигался уверенно, видя перед собой только светящийся туман. Сероватый по краям, белый свет становился особенно чистым и ярким в центре.

Шаг за шагом Волков двигался вперед, и вдруг какая-то сила, против воли, остановила его. Ноги и руки почти ничего не чувствовали, но что-то определенно мешало. Что именно — он не мог понять. И вдруг Георгий услышал слабые далекие голоса — сначала подумал, что они доносятся из тумана, но оказалось, что это не так. И чем громче становились голоса, тем явственнее он понимал, что кто-то находится рядом с ним. Кто-то, кого он не может сейчас видеть.

В глазах почернело. И вдруг все кончилось. Сила, влекущая его к свету, исчезла. Георгий в тот же момент вынырнул из забытья и вдруг услышал приглушенный голос:

— Давыдов, обыщите его!

Пока его не схватили за руки, Георгий дотянулся до лица и понял, что на глаза нацепили повязку. Хотел сдернуть, но кто-то чужой скрутил ему кисти. Успел только заметить, что стоит спиной к молочному сиянию. Постепенно здравомыслие возвращалось к нему.

— Что происходит? — спросил он, чувствуя, как чьи-то руки обшаривают его, стягивают с шеи «лейку».

— Это у тебя спросить надо! — раздался в ответ рассерженный и глухой голос. — Как ты здесь оказался?!

Георгий задрал голову и под краем повязки увидел офицера, почти целиком укрытого плащ-палаткой, почему-то в противогазе с темными светофильтрами на стеклах. Такой же противогаз со светофильтрами был и на рядовом, стоявшем рядом с офицером и державшим Волкова на мушке своего автомата.

Его крепко стукнули сзади, заставили склонить голову.

— Не вздумай бежать! Шагай!

Георгий не сопротивлялся. Его подтолкнули в спину, и он пошел вперед наугад, видя под повязкой только собственные ноги. Позже заметил колеса машин, значит, дошли до «Уралов». За ними оказалась палатка. Офицер отпихнул полог и, введя Георгия внутрь, сдернул с него, наконец, повязку.

В глаза ударил яркий искусственный свет — Волков не мог не заметить, насколько этот свет безжизненный в сравнении с той молочной белизной, теплота которой еще помнилась ему.

В палатке он увидел нескольких человек в форме. Они вначале показались безликими. Но один из присутствующих неожиданно выдвинулся вперед и удивленно воскликнул:

— Ба! Кого я вижу!

Это был краснорожий «майор». Только теперь на нем сидел китель полковника КГБ, и Георгий с неудовольствием подметил, что, когда раздавал гостям из Москвы клички, ошибся в звании. Н-да, если этот хряк с красной мордой — полковник, то кто же были тогда те двое, которые казались явно старше по званию? Неужто генералы, равные Корсунскому, сподобились снизойти до поездки в задрипанный Карельск?

— Волков. Георгий Ефимович, если не ошибаюсь? — с поганенькой улыбкой произнес красномордый «майор-полковник».

Георгий усмехнулся в ответ.

— Представьтесь, пожалуйста! — сказал он, придавая своему голосу легкую развязность.

— Ты мне пошути еще! — Улыбка краснорожего все так же не предвещала ничего хорошего.

— Протокол допроса вести будем? — спросил кто-то из офицеров.

— Да, под запись давайте! — согласился полковник.

Георгия провели в угол, где стоял складной походный столик, и усадили на табурет. Откуда-то приволокли магнитофон — заграничный, больше подходящий для компании какой-нибудь «золотой» молодежи. Георгий как-то видел такой у Савелия, который любил хвастаться импортными вещичками. Один из офицеров принес фотоаппарат, отнятый у Георгия во время обыска. Засветил пленку.

Полковник взял еще один табурет, грузно уселся напротив. Удостоверившись, что больше ничто не мешает правильному началу, он задал первый вопрос:

— С какой целью вы проникли на охраняемую территорию? — Улыбки на лице уже не было. Если полковник и оставался похожим на хряка, то очень серьезного — дикой кабаньей породы. С такими в самом деле не шутят.

Но Георгий заставил себя улыбнуться.

— Представьтесь, пожалуйста! — произнес он, прекрасно осознавая, что сейчас за этим последует.

— Ты, дерьмо, видно, не врубаешься!.. — недобро придвинулся полковник, но тут же отпрянул, понимая, что со своей комплекцией может запросто рухнуть вместе с пошатывающимся столом.

Поняв, что Георгий стал свидетелем его конфуза, полковник взвился коршуном и, обойдя стол, в одно мгновение очутился рядом.

— Я могу тебе объяснить, чем закончатся твои ужимки! — Он навис так близко, что на потном лбу можно было разглядеть вздувшиеся вены. — Ничем хорошим, поверь мне! Где твои сообщники?! Караульный говорит, что видел еще одного человека в камуфляже! Это так?!

— Представьтесь, пожалуйста! — все с прежней настойчивостью повторил Георгий.

На лице полковника снова появилась улыбка. Он нетерпеливо вздрогнул, словно хотел ударить Волкова прямо сейчас, но отшагнул, как будто передумал. И даже отвернулся, картинно изображая, насколько возмущен поведением допрашиваемого. Но Георгий уже почувствовал — все это фикция, одно лишь желание причинить жертве как можно больше унижения. Сейчас полковник развернется и ударит!

И это будет мощный удар (у полковника могучие руки) — с месивом крови и крошевом зубов.

Георгий внутренне собрался. Мешали только вязки на руках. Но он успел отклониться в сторону в миг, когда кулак полковника должен был въехать ему в зубы. Они оба завалились на пол — полковник от того, что потерял точку опоры, Георгий — под его немалым весом.

— Сука! Падла! — орал краснорожий, завалившийся на Волкова всем телом.

Теперь ничто не мешало полковнику отомстить. На Георгия обрушился град ударов — в ребра, плечи, в шею, в лицо. Он почувствовал, что губа его лопнула, и кровь брызнула на китель полковника. Тот замер на секунду, глядя на пятно, и уже, найдя новый повод, готов был продолжить, но в этот момент в палатку кто-то влетел с шумом.

«Неужели Сиротина поймали», — подумал Георгий.

Солдатик, чем-то напуганный, стянул противогаз и теперь, тяжело дыша, прижимал его к груди (и снова Георгий отметил темные фильтры на стеклах) — лицо взмокшее, взгляд метался, словно не различая лиц и званий. На мгновение рядовой уцепился за окровавленное лицо Волкова, испугался еще больше, с непониманием уставившись на офицеров.

— Что?! Что молчишь, твою мать?! Говори! — не выдержал полковник.

— Там!.. — Солдатик нервно вытянул руку, показывая на выход. — Там началось!..

И тут же люди в палатке пришли в движение. Все, кроме полковника. Георгий молча наблюдал за тем, как надвигается здоровенная туша, склоняясь над ним, а где-то за ней, на расплывчатом заднем фоне, мечутся по квадрату палатки офицеры, толпясь и подталкивая друг друга на выход.

— Твое счастье, — полковник грубо похлопал Георгия по щеке. — Но я скоро вернусь. Продолжим беседу!

Когда он вышел, в палатке Георгий остался не один — солдат с автоматом выдвинулся откуда-то из угла, едва он попытался встать. Щелкнул предохранителем.

— Сядь! — скомандовал и показал стволом на опрокинутый табурет.

— Как я, по-твоему, сяду? — с трудом двигая челюстью, сказал Георгий, чувствуя на губах привкус крови. — У меня руки связаны.

Солдат молча перевел «указку» на полковничий табурет, а сам переместился, дозволяя Георгию занять место.

Снаружи доносился топот и гвалт.

— Что там происходит? — изображая простоватую заинтересованность, спросил Георгий.

— Не знаю, — грубо ответил солдат, но по его тону стало ясно, что ему и самому не по себе и хочется понять, что же творится снаружи.

Наблюдая за нарастающим беспокойством охранника, Георгий сделал вывод — происходит что-то необычное. И нет никаких сомнений в том, что это связано с молочным туманом.

Палатка колыхнулась, но не от ветра. Солдат вскочил и, бросив на Георгия настороженный взгляд, держа автомат наготове, шагнул к выходу. Снова скосил осторожный взгляд на Волкова. И только он собрался вернуться на прежнюю позицию, как в палатку ворвался еще один солдат. Как и все, кто входил снаружи, — в противогазе. Сделав несколько шагов, он задержался на секунду, вяло схватился за корпус фильтра, намереваясь содрать с головы ненавистный намордник. И уже очутившись рядом с охранником… вдруг молниеносным движением руки ударил его в шею, а затем, когда солдат начал валиться, ловко перехватил автомат.

— Ну что, велел я тебе сидеть на месте?! — сквозь противогаз прогундосил недовольный голос.

Это был Сиротин.

— Ты?! — Георгий вскочил.

— Погоди, давай руки развяжу!

Сиротин помог ему избавиться от пут.

— Давай переодевайся живо! — пробубнил капитан и начал стягивать с солдата гимнастерку и сапоги. — Живее! Живее! Что ты возишься?

— Фотоаппарат ищу!

— Ну нашел?!

— Нет!

— И черт с ним!

Земля вдруг задрожала, и шум снаружи стал еще сильнее. Ярче стал и свет, пробивавшийся сквозь брезент. Теперь даже в углах палатки исчезли тени.

— Что там такое?! — спросил Георгий.

— Не думаю, что нам следует знать. Тикать надо!

Сиротин вытащил из подсумка солдата противогаз и дал переодевшемуся Георгию.

Оба они выскользнули наружу. Мимо пробежал офицер, подгонявший взвод солдат. Все в намордниках. Офицер пустил солдат бежать дальше, сам остановился и крикнул Сиротину с Волковым:

— Что вы здесь торчите, как дятлы? Бегом на пятый пост!

Где находится пятый пост, они не имели понятия, но в любом случае им требовалось совсем в другую сторону. Можно, конечно, было воспользоваться суетой, но офицер строго выжидал. Вдвоем они справились бы с ним без труда, но внезапно показалась еще одна группа солдат, и пришлось подчиниться.

Вопреки ожиданию, особой суматохи не было. Рядовые и офицеры перемещались по периметру целесообразно, без паники. Если бы они вдвоем попытались бежать, это тотчас бы заметили. Георгий вдруг подумал, что они с капитаном сейчас нисколько не отличаются от остальных солдат. По пути к ним присоединились еще несколько взводов. А вскоре Георгий понял, что потерял Сиротина из виду. Кругом были зеленоватые «слоники», похожие друг на друга как один. И создавалось ощущение, что невысоких ростом из них большинство.

Офицеры приказали солдатам выстроиться в линию, лицом к белому туману. Держать оружие на взводе. Заняв свое положение в ряду, Георгий понял, зачем нужны были светофильтры, — они не давали белизне становиться слишком яркой, чтобы чувствовать тепло, исходящее от тумана. Впрочем, сейчас сияние перестало быть теплым и приветливым. Все люди, выстроившиеся в одну тонкую линию, напряженно смотрели вперед. Свет определенно пульсировал, и если поначалу Георгию казалось, что пульсации совпадают со стуком собственного сердца, то затем вспышки стали гораздо отчетливее и ярче. Появился фон в ушах, похожий на свистящее завывание.

— А-а-а-а! Сейчас взорвется!!! — вдруг истошно закричал кто-то из рядовых и кинулся назад.

Этого единственного сумасшедшего вопля оказалось достаточно, чтобы после долгих четких всеобщих действий внезапно началась паника. Стройная цепь дрогнула, часть солдат бросились врассыпную. Офицеры пытались их остановить, кто-то даже выстрелил, заставляя вернуться, но Георгий не смотрел в ту сторону. Он напряженно вглядывался в туман.

В центре сияния он вновь стал различать линии — как тогда, когда решился пойти к этому теплому светящемуся образованию. Из линий складывались вычурные узоры, предоставляя волю воображению — оно могло лепить из них все что угодно.

Новое помешательство не заставило себя ждать. Очередной напуганный солдатик вдруг выпустил автоматную очередь — прямиком в центр сияния. А вслед за ним и еще несколько человек. Кто-то из офицеров закричал: «Отставить!» — но его голос утонул в грохоте выстрелов.

И тут пульсация прекратилась. Яркое пятно словно подобралось, как будто вбирало в себя обратно весь выпущенный за долгое время свет. Задул ветер. Нахлынывая со спины и устремляясь к пятну света, он обтекал фигуры людей, заставлял упираться ногами, чтобы не упасть. Слышался треск деревьев. Толстая ветвь пролетела мимо, едва не ударив Георгия в затылок, но задела плечо.

Волков глянул по сторонам. То, что, кроме него, никто не удержался на ногах, не показалось ему странным — он совершенно не думал об этом. Солдаты и офицеры валялись на траве, пытаясь подняться.

А он все продолжал стоять на ногах. Только теперь понял, что не сможет так долго держаться — сейчас что-то произойдет. Наверное, что-то страшное — то, что когда-нибудь ожидает каждого в этой жизни…

Возможно, то же самое ощутили и десятки людей вокруг, вперившие свои взгляды в яркое пятно. Георгий видел боковым зрением колыхающиеся фигуры бойцов, уже не пытавшихся встать во весь рост, едва ерзающих на четвереньках. Яркий свет стал настолько невыносимым, что не спасали даже фильтры. Георгий закрыл глаза. Его мысли сейчас были только об одном: для чего он жил, если на этом все закончится?

А потом ветер внезапно стих, и Георгий от неожиданности потерял равновесие, повалился лицом на землю. Он ощутил толчок падения и все-таки не выдержал — распахнул веки. Живой яркий свет ворвался в его мозг — он словно заставил человека впитывать себя, не дозволяя глазам закрыться и, напротив, заставляя смотреть на себя.

Теперь загадочный свет мог рисовать Георгию все что угодно. Ему чудилось, что из яркой пелены выплыли человекоподобные фигуры и, шагая между людей, заинтересованно рассматривали их распластавшиеся тела.

Все они были похожи на отвратительного незнакомца, которого Георгий увидел в квартире Коли Чубасова. Одна фигура приблизилась к нему вплотную, и показалось, что это и есть Коля Чубасов — хитрый и глумящийся над беспомощным Волковым своим рыкающим смехом. Подошел еще один — только теперь это был почему-то краснорожий полковник. Он что-то говорил Коле и тоже смеялся. А, может быть, это был не Коля. И не толстомордый хряк. А еще ему казалось, что световое пятно стало таким ярким, что упавшие люди просветились изнутри до самых скелетов. И было странно наблюдать, как эти скелеты ползают, подобно жучкам, не в силах подняться.

Сознание Георгия вдруг скукожилось и целиком отдалось во власть неведомой силы…

Глава 9

Учетно-архивный отдел КГБ СССР

Дело № 75-09-2345-14 (2-Б). Совершенно секретно

Из рапорта о боевом столкновении между опергруппой службы «А» КГБ СССР и подразделением в/ч особого назначения РВСН МО СССР (г. Карельск)

«…Вы и сами прекрасно знаете, что в недрах Министерства обороны зрел заговор особого свойства. Совершенно точно речь идет о попытках МО скрыть правду о существовании инопланетных сил, представляющих прямую угрозу не только для нашей страны, но, возможно, и для всего человечества…

…мы не имели права на промедление, особенно после того как заговорщики дали отмашку на физическое уничтожение некоторых наших сотрудников, очень близко подобравшихся к раскрытию тайны…

…после того как в лесу близ Заячьего Луга наша опергруппа обнаружила активные приготовления к тому, что в МО называют операцией „Контакт“, мы получили задание любыми средствами взять ситуацию под контроль 1-го главного управления КГБ СССР… Не оставалось иной возможности, кроме как пойти на вооруженное столкновение… Есть серьезные потери с обеих сторон. Невзирая на это, главным результатом конфликта я считаю срыв операции, запланированной МО. Вечером 30 сентября над лесом в районе в/ч было замечено сильное свечение и появление в небе нескольких неопознанных летающих объектов. Это заметили даже в населенном пункте Заячий Луг. Однако ни один из объектов не совершил планируемой посадки…»

Рапорт предоставил: источник засекречен.

Примечание к подшивке: направлено в Приемную председателя КГБ СССР Ю. В. Андропова.

МО СССР. Из сообщений по отделу внешней безопасности спецпроекта «Отражение» (входящие).

Октябрь 1977 г. Совершенно секретно

«Операция „Контакт“ сорвана по причине вмешательства представителей КГБ. Попытки выйти на повторный контакт с эмиссарами Смотрителей окончились неудачей. О том же сообщают дружественные нам источники в Министерстве обороны США и специальных отделах космической разведки NASA. Возможно, что Смотрители изменили свои планы, но прогнозировать их действия нет совершенно никакой возможности…

…Нами отмечена повышенная активность НЛО в окрестностях г. Карельска, однако любые наши попытки склонить объекты к контакту игнорируются…»

17 октября 1977 г.

Учетно-архивный отдел КГБ СССР

Дело № 75-09-2345-14 (2-Б). Совершенно секретно

Внутрислужебная переписка

Приказ: В связи с серьезными потерями личного состава следственной группы и за недостатком информации дело считать закрытым до особого распоряжения.

17 октября 1977 г.

25 сентября 1979 г. Вторник

…Яркая вспышка заставила зажмуриться. Одновременно Георгий испытал наслаждение: возможность спрятаться от непонятного жгучего света, защититься от него, закрыться пусть даже за слабой темновато-красной пеленой век показалась ему сладостной и долгожданной.

От света слезились глаза, слезы, стекая, щекотали кожу, а вялым языком он ощутил соленость крови на разбитых губах.

…Почему разбитых?.. Ах да!.. И он все вспомнил.

Волков был совершенно уверен, что по-прежнему стоит на ногах, но едва пошевелил руками, как пальцы ощутили под собой что-то упругое, волнистое и одновременно покалывающее. И сознание нарисовало ему траву и мох, усыпанные хвойными иголками.

«…Значит, я лежу…»

Георгий осторожно приоткрыл сначала один глаз, затем другой.

Был яркий день, и он действительно лежал в траве на спине, глядя в небо. Яркое солнце слепило, и приятное тепло ощущалось каждой частичкой тела.

Какой-то шорох раздался поблизости. Вывернув затекшую голову, Волков скосил взгляд, но из-за высокой травы ничего не увидел. Он перевернулся, приподнялся на локтях и увидел рядом солдата, шевелящегося метрах в пяти от него. Заметив, что тот без противогаза, Георгий сообразил, что и сам без защиты. Но, когда он успел снять противогаз и куда дел, не помнил. Он позвал солдата, но тот никак не отреагировал на его голос.

Поднявшись во весь рост, Георгий увидел, что кроме этого рядового вокруг полно людей в военной форме — все, кто был здесь ночью. Но только он единственный мог совершенно спокойно занять вертикальное положение. Остальные, подобно тому солдату, беспомощно барахтались в траве, как жуки, отравленные дустом. Они, конечно, предпринимали попытки встать, но терпели неудачу. С терпеливым пыхтением им удавалось приподняться, чтобы тут же снова завалиться на землю. И, что казалось чудовищным, — не было слышно ни единого недовольного возгласа, ни звука речи или ругательств, как это обычно бывает с людьми, потерявшими способность управлять своим телом, но еще сохранявшими достаточное количество разума, чтобы оценивать происходящее.

Георгий подошел к солдату, которого увидел первым, — тот оказался ближе остальных. Наклонился к нему, снова позвал. Ему показалось, что теперь-то солдат услышал его, раз повернулся лицом. Но то было, скорее, неосознанное движение. И на лице, случайно обратившемся к Георгию, застыл тупой безвольный взгляд.

То же было и с остальными солдатами и офицерами. Они не походили даже на пьяных — скорее на лишенных сознания людей, у которых еще остались какие-то позывы к телодвижениям.

Он стал искать Сиротина, а когда нашел его, принялся хлопать капитана по смуглым щекам, пытаясь вернуть к реальности. Но взгляд Сиротина, как был бездумным, смотрящим куда-то «сквозь», таким и остался.

Он силком усадил капитана, затем из-за спины обнял его, обхватил крепко и подтащил к ближайшему дереву, где привалил к стволу. Снова вмазал посильнее по щекам, но все тщетно.

— Что же мне делать с тобой? — заглядывая в стеклянные глаза Сиротина, спрашивал он скорее самого себя.

Снова поднял капитана. Схватил за руки, прижался к нему спиной, не позволяя упасть, и взвалил себе на горбушку. Капитан повис на нем, как тряпка. Тяжело дыша, Георгий побрел к видневшемуся вдали проволочному заграждению — туда, откуда они пришли.

Пока тащил капитана через лес, Георгий периодически отдыхал: обратный путь оказался ничуть не короче. И вот, когда он в очередной раз пристроился отдохнуть и опустил капитана на землю, вдруг заметил, что мелькнула тень между деревьями.

Волков увидел, что это солдат. Вооруженный боец мог представлять опасность. Но вскоре Георгий догадался, что рядовой слепо ломится через лес, очевидно не преследуя цели задержать беглецов. Пошатываясь, он выскочил на поляну, совершенно не замечая наблюдающего за ним Волкова, хотя их разделяло не больше десяти метров открытого пространства. Лицо его было разбито, в крови, как будто он не раз приложился мордой о деревья или камни. Сначала Георгий подумал, что это все тот же Малеев, которого он видел на первом кордоне во время похода за грибами, но это оказался незнакомый рядовой. Взгляд у него был ошалелый, но не настолько остекленевший, как у Сиротина и остальных, кого застигла в лесу белая вспышка. По крайней мере солдат еще был способен хоть что-то соображать. Потому что Георгий позвал, и тот вдруг застыл как вкопанный и принялся озираться по сторонам и щуриться, будто ослепший. И только когда Георгий махнул солдату, тот, наконец, смог сконцентрировать свое внимание.

— Това-арищ… — с надрывом произнес рядовой, и на этом его способность произносить членораздельные звуки закончилась.

Он вдруг замычал что-то, потом заплакал и без сил рухнул на колени.

Георгий подошел к нему и положил руку на плечо. Солдат вздрогнул и испуганно отполз.

— Успокойся, — произнес Георгий.

А солдат снова будто потерял его из вида (хотя Георгий стоял в двух шагах), стал вертеть головой и заметил Георгия, только когда тот шевельнулся.

Что-то было с его зрением.

«Кто он такой, из какой части?» — думал Георгий.

Уходить надо. Но и бросать его так нельзя.

— Ты сможешь пойти за мной? — Он помаячил рукой перед лицом паренька.

Тот закивал, продолжая лить слезы.

— Я сейчас понесу своего товарища, — Георгий показал на лежавшего в траве Сиротина, не надеясь, впрочем, что рядовой его разглядит. — А ты пойдешь за мной, и не отставай!

Было бы еще неплохо, если бы солдат помог ему взвалить капитана на плечи, но на это не стоило и рассчитывать — хорошо, если у рядового хватит соображаловки послушаться и пойти следом.

Не с первой попытки уставшему Георгию кое-как удалось взвалить капитана.

— Солдат! — позвал он. Но повернуться было тяжело. — Иди за мной!

Хорошо, что солнце светило в спину, и Георгий мог видеть тень бойца. Вроде рядом идет — часто дышит и хнычет.

Прошло больше часа, когда, преодолев кое-как лес и овраги, они вышли на дорогу.

Георгий не знал, где именно Сиротин договаривался с Полевым о встрече, но надеялся, что полковник выслал кого-нибудь, и их поджидают. Поэтому, увидев грузовик с брезентовым верхом, спрятавшийся в желтеющем березняке, не удивился. Остановился, опустил капитана. Посмотрел на солдата — тот тащился сзади.

Волков рассчитывал, что, увидев их, из машины выйдут на подмогу. Но никто не спешил.

— Уснули, что ли?

Георгий дождался, когда приблизится солдат, усадил его рядом с Сиротиным, вложив руку одного в ладонь другого, а сам направился к грузовику. Подойдя ближе, понял, что машина из другой части, — Полевой как-то хвастался, что для всей своей техники заказал новые брезентовые чехлы, причем на уточнении «для всей» был сделан упор. А у этого «зилка» брезентушка была довольно сильно потрепана, с заплатами. И вообще, зачем Полевому посылать за ними такую большую машину?

Георгий вскочил на подножку, заглянул в кабину — ему показалось, что два человека, скрючившиеся на сиденье, мертвы. Он открыл дверь и толкнул первого. Тот безвольно покачался, как студень, едва не повалившись на него, но никак не отреагировал. Видимо, они были в таком же состоянии, как и Сиротин.

— Что за на хер?! Здесь хоть кто-то остался в своем уме?

Он заглянул в кузов — там было пусто. Теперь уже некогда рассуждать — что это за машина, откуда взялась и по чью душу здесь. В замке зажигания торчал ключ, а на остальное плевать! Георгий сначала подумал о том, чтобы перетащить этих двоих в кузов, но уже не хватило бы никаких сил. Он придвинул бедолаг на пассажирскую сторону потеснее друг к другу. После отправился за Сиротиным и солдатом. Когда подошел к ним, ему показалось, что капитан начинает приходить в себя. Во всяком случае, пошевелился сам, без понуждения.

— Сиротин! — крикнул Георгий ему в ухо. — Ты меня слышишь?

Капитан вроде что-то промычал и даже отреагировал на тычки в бок. Не намереваясь ждать, пока тот окончательно придет в себя, Георгий вздохнул и потащил Сиротина к грузовику. Залез в кабину и кое-как втянул за собой капитана. Затем отправился за солдатом — тот не пошел за ними и как завороженный сидел на прежнем месте. Когда порядком уставший Георгий подвел и его к машине, солдат вдруг встрепенулся, как будто узнал грузовик.

— Товарищ… товарищ… — заталдычил он, показывая на «зилок».

— Твоя машина, что ли? — удивился Георгий. — И много вас было, интересно знать?..

Подведя к кабине, он долго и тщетно объяснял солдату, что надо залезть внутрь. Потом психанул, сорвал с его плеча автомат, забросил в кузов, сам же схватил рядового за ногу, за шкирку и в рывке последних сил впихал в салон. Теперь внутри стало так тесно, что он не представлял, как будет рулить.

Грузовик завелся без проблем, и уже через минуту Георгий вел его по грунтовке, направляясь к части Полевого, на малом ходу, чтобы успевать лавировать. Вскоре, правда, пришлось резко затормозить. Двое солдат пересекли дорогу, запинаясь о ветки. Они даже не посмотрели в сторону грузовика. Оба в полной боевой выкладке, как и тот, который теперь, подобно растению, сидел рядом с Георгием в кабине.

Волков хотел посигналить им, чтобы забрать с собой, но, видя переброшенные через плечи автоматы, подумал — стоит ли рисковать? А что, если в самый неожиданный момент к ним вернется сознание. Еще начнут стрелять сдуру.

— Ну вас! — Только дождавшись, когда они скроются в зарослях, он тронулся с места. Убедившись через боковое зеркало, что никто из леса не выскочил и преследовать не собирается, прибавил скорость.

Через час езды он выехал на знакомую гравийку, вскоре показался забор части. Воображение рисовало Георгию страшную картину всеобщего помешательства — возможно, произошло что-то необъяснимое, из-за чего все люди вокруг лишились воли и разума. Но каково же было его изумление, когда он понял, что здесь, по сравнению со вчерашним вечером ничего не переменилось. Все так же караульный болтался перед воротами КПП. На крыльце две женщины — возможно, жены военнослужащих — о чем-то мирно беседовали меж собой. На площадке перед воротами — несколько легковых машин. Не рискуя пока подъезжать, Георгий остановил грузовик поодаль.

Нужно было принимать решение. Стоит ли искать встречи с Полевым?

«А вдруг все изменилось и меня здесь только и поджидают, чтобы арестовать?»

Собственно, рассказать полковнику о том, что случилось, он мог в любой момент и наедине. А если кто-то сейчас невзначай проявит интерес к машине и находящимся в ней людям, тогда не миновать ненужных расспросов.

Вообще, это мне нужно?

Никакие идеи в голову не приходили, кроме одной — оставить грузовик у ворот части, а самому смыться.

Георгий усадил на свое место квелого Сиротина, который сразу уронил голову на руль. Завел двигатель. Вытянул до упора рычаг управления воздушной заслонки, чтобы двигатель мог работать и без педали газа. «Зилок» откликнулся, увеличив обороты, грубо зарокотал. Убедившись, что мотор теперь точно не заглохнет, Георгий включил пониженную передачу и сцепление, вывернул руль, направив машину на забор так, чтобы она вскользь зацепила его и сильно не ударилась. Не захлопывая двери, выскочил из кабины.

Никем не управляемый «зилок» медленно, на пониженной, пополз к забору, с легкостью преодолел бордюр, подмял под себя растущий вдоль газона кустарник.

— Стой, дурак! Пьяный, что ли?! — прорвались крики с КПП.

Георгий надеялся, что из-за грузовика его не видно. Что есть сил, он припустил вдоль стены к углу забора, а от него — к спасительной кромке сосновой рощи.

Когда за спиной раздался легкий скрежет, Волков уже был достаточно далеко, чтобы его не могли догнать…

…Сквозь шумящий душ он слышал, как надрывается телефонный звонок. Это мог быть кто угодно. Пусть трезвонят. Выходить из ванной не хотелось. Вода хоть и была холодной, но Георгий почти не ощущал этого — всего десять минут назад он ввалился в свою квартиру и, если бы сразу не принял душ, упал бы замертво. Вода подбодрила его, помогла собрать остатки сил.

Телефон надрывался, и не было никаких сомнений, что звонивший долго не успокоится. Наконец, умолк.

Георгий, не одеваясь и не вытираясь, вышел из ванной, свернул грязный камуфляж и засунул в шкаф на самое дно, после чего прошлепал мокрыми ногами через коридор на кухню. В холодильнике, он помнил, оставалась непочатая водка. Достав холодную бутыль, он откупорил ее и сделал несколько глотков прямо из горла. Жидкость одновременно холодила и обжигала, душила, но была необходима, чтобы сбросить подступавшую нервную дрожь. Отдышавшись, он хлебнул еще. И еще, пока не пошла мимо горла. Закашлялся до слез и лишь тогда успокоился. Отдышавшись, поставил бутылку на стол. Глянул — на дне осталось чуть больше стопки. Он с гневом оттолкнул бутылку, та опрокинулась и, прокатившись по столу, грохнулась об пол, но не разбилась, покатилась к плинтусу, где замерла, наконец, плеснув оставшейся водкой.

Георгий вернулся в коридор и замер у зеркала, разглядывая себя. Лицо распухло — на губе и на правой скуле огромные синяки — больно притрагиваться. Ломило все суставы, как будто разгрузил полный вагон чугуна. Голова начала кружиться от вбрасываемого в кровь алкоголя. Пройдя в комнату, Георгий упал на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Если недавно ему казалось, что усталость можно смыть душем, то сейчас она снова навалилась, да сильнее прежнего — одновременно с тем ныло и горело, как будто в жару, все тело. Казалось, и алкоголь не принес никакого облегчения.

Телефон зазвонил снова.

Георгий дотянулся и выдернул шнур из розетки.

Пусть весь мир катится к чертям. Спать! Надо спать!..

Сколько он провалялся, понять было невозможно. Разбудил его сильный грохот.

Георгий суматошно вскочил, ничего не понимая. Постепенно сообразил, что находится в своей квартире, лежит голый в постели, а грохот — это стук в дверь. Полевой? Решил узнать, что же такое необычное было в лесу? А может быть, Яковлев? Это вернее — только начальство может стучать так непозволительно грубо.

Но вдруг не Яковлев? Вдруг это люди, имеющие отношение к тому невероятному, что происходило в лесу. А может, и сам красномордый полковник заявился по его душу? Что, если он, как и Георгий, не поддался действию странной силы и не терял сознания.

Дверь грохотала под ударами кулаков.

— Волков! Открывай! — услышал он знакомый голос. — Я знаю, что ты дома. Соседи видели!

Все-таки Яковлев. Это лучше, чем кто-то незнакомый.

А если и Яковлев, то не по указке ли вышестоящего начальства он пришел, чтобы наказать своего подчиненного?

Можно сколь угодно гадать, но открыть все равно придется.

Георгий, сползя с кровати, подошел к шкафу, достал трусы и майку. Дверь все грохотала.

— Иду! — заорал он, натягивая белье.

Едва открыл замок, Яковлев ввалился в коридор — злой, какой-то весь растрепанный. Над вспотевшим лбом клоком торчали влажные седые волосы.

— Ты почему на работе не появился?! — возмущенно проревел он.

Георгий молчал.

Яковлев потянул ноздрями воздух.

— Ну-ка дыхни!

Георгий плотно сжал губы и мотнул головой.

— Ладно, и так чую, водку пил. А что у тебя с лицом? Кто это тебя так? Невестины ухажеры? Ты вот что, не думай, что я ничего не знаю!..

«Неужто знает?» — сквозь алкогольный шум в голове забеспокоился Георгий.

— Я понимаю, могут быть какие-то личные трагедии, — продолжал Яковлев, он уже выглядел не таким сердитым, — но в рабочее время надо заниматься работой.

«Ах, вон оно что. Он, видно, думает, что я из-за Светки решил уйти в запой? Оно и к лучшему».

— Собирайся! Машина ждет. Впрочем, тебя скоро кантовать придется?

— Ничего, Иван Сергеевич, я в порядке! — улыбнулся Георгий. — А куда собираться?

— Дело есть. Наши московские гости в беду попали…

И Яковлев рассказал ему вкратце, что столичные «мозголомы» (как он выразился) вместе с военными проводили какую-то операцию в лесу, после чего загадочным образом с ними со всеми случилось помешательство. Сейчас пострадавшими занимаются медики, а Яковлеву поручено отследить, что случилось сегодня утром у военной части, куда злоумышленник пригнал грузовик с несколькими такими же помешанными.

— Врезался в забор! Не иначе как диверсия? А? Ты как думаешь? — спросил шеф, словно ища поддержки.

Но было в его тоне нечто напоминающее насмешку. Будто он опять что-то знал наверняка. То, что не доступно пониманию Георгия.

«Ну конечно, смешно… — зло подумал он, — только и сейчас я вряд ли получу ответ».

— Не знаю, — вяло ответил он.

Появляться возле части было не с руки. Если увидят солдаты — могут узнать. К чему проблемы?

— Иван Сергеевич, а может, без меня обойдетесь? Мне и так хреново! — сказал Георгий, что, в общем-то, было недалеко от истины.

— Может, и обойдемся, — проворчал Яковлев.

Он прошел на кухню. Увидел валяющуюся под столом бутылку. Поднял, зачем-то понюхал. Наблюдая за ним, Георгий нутром чуял, что, опустошив почти целый пузырь, спас себя от большой неприятности. «Все-таки Яковлева на мякине не проведешь», — думал он, глядя на задумавшегося начальника.

— Давай так! — сказал Иван Сергеевич. — Остаешься дома и приводишь себя в порядок. А чтобы завтра мне как огурчик был! И очки черные напяль, чтобы людей не пугать. Понял?!

— Так точно! — выпалил Георгий.

Яковлев невесело хмыкнул.

— Позор… — пробурчал он, возвращаясь в коридор. — Закрывайся.

«Позор, Иван Сергеевич, чистейшей воды — позор!» — Георгию хотелось соглашаться с ним вслух.

Проводив шефа, он вернулся в кровать, но спокойный, безмятежный сон никак не приходил.

Так что же там все-таки было, в лесу? Летающая тарелка? «Нет, в это поверить вы меня не заставите», — думал он, хотя не мог бы назвать, кого именно он подразумевает.

Положим, это был какой-нибудь летательный аппарат. Например, американский… Это уже выглядит логичнее. Без всякой фантастичности.

«Но что это меняет в корне?»

Георгий подумал о краснорожем полковнике, который, придя в сознание, может вновь устроить допрос Волкова Георгия Ефимовича, естественно, с пристрастием. Впрочем, эта мысль отчего-то не доставляла ему сильного беспокойства. Почему-то он был уверен, что такого не случится, и гости из Москвы надолго вышли из игры. Из странной игры, правил которой он не знал.

Мысли Георгия снова вернулись к туману и непонятному беспамятству, в котором он пробыл всю ночь, и он не находил этому никаких объяснений.

Промучившись, он все же уснул. И снова его разбудил телефонный звонок. Только теперь в комнате было чернее черного — на улице уже стояла ночь.

— Георгий Ефимович? — послышался из трубки взволнованный шепчущий голос, который он сначала не узнал, а потом сообразил — это Лазаренко.

Ему казалось, что звонит гость из другого мира. Из того мира, где он еще не знал о существовании белого теплого Тумана. Именно так — с большой буквы.

— Что стряслось, Михаил Исаакович?

— Это снова происходит!

— Что происходит? — чувствуя, что ему не хочется думать и вспоминать, спросил Георгий.

— О-Ж-И-В-Л-Е-Н-И-Е! — старательно выговорили на другом конце провода. — Мне кажется, вам стоит на это посмотреть! Только поторопитесь, а то они уйдут!

— Они?

— Не могу говорить… Товарищ Волков, поспешите! Я буду ждать на улице.

Георгий мотнул головой, сбрасывая остатки сна. Встрепенулся.

— Хорошо. Я пулей!

Он бросил трубку и стал торопливо одеваться. В голове шумело, гудело, трещало, но сейчас ничто не заставило бы его остаться дома. Что бы ни происходило сейчас у Лазаренко в покойницкой, там ждет его хотя бы одна разгадка, и, чем быстрее он там окажется, тем лучше. Не запирая дверь, только захлопнув ее, Георгий сбежал по лестнице, выскочил из дома и помчался по улице бегом.

Через десять минут, почти протрезвевший от лихого кросса, он уже был у больницы. По памяти направился к запасному входу, где его встретил Михаил Иссаакович.

— Они и сейчас там! — доложил заведующий.

— Кто они?

— Один, по-моему, тот самый, которого мы видели у Коли Чубасова, — ответил Лазаренко, открывая дверь. — Только он вначале был один. А теперь не один — я думаю, что второй — это…

— Не частите, Михаил Исаакович, — прервал Георгий. — Где они?

— Похоже, в холодильной камере.

Вдвоем прошли в общий зал прозекторской, и Лазаренко показал рукой на дверь в хранилище. Фигура его была еле видна.

— Может, включить свет? — шепнул он.

— Не стоит. А вы сами-то здесь что делали?

— Ловил.

— Ловили?!

— Ну я подозревал, что это может повториться. И решил несколько ночей подежурить.

— Вас заметили?

— Не думаю.

Почувствовав жгучее желание разобраться с уродливым незнакомцем, Георгий вытащил пистолет, подошел к железной двери и прислушался. Вроде бы тихо. Он прислонился ухом и теперь явственно услышал шорохи. Отошел и взял дверь под прицел:

— Открывайте.

Лазаренко схватился за ручку, повернул щеколду и потянул дверь на себя. Со скрипом она отползла в сторону. В прозекторской было темно, и понять, кто или что находится внутри хранилища, невозможно. Звуки прекратились. Георгий подумал, что все-таки зря он не послушался старика, когда тот предлагал включить свет. Если бы хоть здесь, в общем зале, было светло, все легче заметить кого-нибудь внутри неосвещенной конуры.

— Михаил Исаакович, — зашептал он. — Вы меня слышите?

— Что?

— Надо все-таки включить свет, пожалуйста.

— Я попробую.

Вдоль коридорной стены Лазаренко направился к выключателю — Георгий слышал шорох его подошв. Сам же, напряженно сжимая рукоятку пистолета, не сводил взгляда с открытой двери холодильной камеры. Глаза вроде бы стали привыкать, и в чернеющем проеме заметны были прямые линии — полки, на которых должны лежать мертвецы…

…Должны лежать… Но один, по меньшей мере, не лежал…

Что-то мелькнуло внутри…

Георгий вдруг понял, что до сих пор не может поверить в идею Лазаренко о воскрешении. Как могут мертвецы оживать? И хотя за эту идею голосовали десятки фактов, она казалась полнейшим бредом.

Судя по звукам за спиной, Михаил Исаакович все еще искал выключатель. Георгий услышал перед собой тихие звуки и снова заметил в проеме движение, которое тут же прекратилось. Одно из двух — либо кто-то перешел с одной стороны хранилища на другую, потому и мелькнул в проеме, либо встал там, уже не двигаясь, и, возможно, готов прыгнуть сюда, в зал, в любую секунду. Что делать? Стрелять наугад? Неизвестно в кого?

Что же медлит Лазаренко?

Георгий весь был на взводе. На стрельбах ему иногда удавалось выбивать десять из десяти. И сейчас никакой осечки не должно быть! Он должен выстрелить прежде, чем страшный незнакомец сумеет применить свою силу внушения.

Он услышал, как тихо ругается Лазаренко — старик не может найти выключатель. «Видно, от страха ориентацию потерял. Впрочем, я неправ, старик достаточно смел — он ведь сам отважился выслеживать живых мертвецов…»

Георгий заметил, что от черного квадрата проема отделилось тощее пятно с невысокого человека ростом. И сразу же за ним — второе, повыше.

— Стоять! — скомандовал он.

Он все ждал, что опять произойдет невероятное — уродливый незнакомец снова использует свой трюк и время изменит ход. Но ничего не происходило — Георгий все еще мог управлять своим телом, хотя чувствовал проникающие в тело странные волны, которые, как ему казалось, исходили от низенькой фигуры впереди. Возможно, незнакомец пытался воздействовать на Георгия, но что-то у него не выходило.

— А ну стой! — снова крикнул Волков.

Но, оказавшись в зале, пятна непослушно двинулись в разные стороны. Первое, малорослое — к подоконнику. Второе, ростом повыше, — к Лазаренко, со стороны которого теперь почему-то не издавалось ни звука. Георгию казалось, будто та сила, что раньше сумела остановить их обоих в доме Чубасова, теперь действовала только на старика.

Времени на предупреждающий выстрел не было. В беспокойстве за старика, Георгий сначала шарахнул из пистолета во вторую фигуру, затем развернулся, чтобы прицелиться в первого. Но, вопреки его ожиданию, тот вовсе не собирался ломать окно и выпрыгивать. Хитрым маневром он обошел Волкова, и в тот самый миг, когда Георгий повернулся, маленькая черная фигура уже подскочила к нему, распространяя зловонное дыхание, от которого едва не выворачивало наизнанку.

Георгий слабо разглядел знакомый бледный овал безносого лица и черные впалые глаза. Какая-то сила заставила его пошатнуться, колени подогнулись сами собой. Фигура приблизилась вплотную и сразу что-то с невероятной силой втемяшило Георгию в голову, прямо в центр затылка. Ловя взглядом движущееся пятно, он сделал наугад несколько выстрелов. Грохот расплывался, видны были вспышки. Он понял, что время снова замедлило ход, хотя и не так катастрофически, как в момент первой встречи. Но ни одна пуля не достигла цели.

Вдруг тяжесть исчезла — урод отпрянул, намереваясь исчезнуть из поля зрения.

Георгий почувствовал, что пистолет все еще лежит в его руке, и всадил в чернеющую фигурку, вероятно, последнюю пулю в обойме.

Он вдруг почувствовал тошноту. Его вырвало от непроходящей боли в затылке, как после сотрясения мозга. Отдавшись рефлексу, на какой-то момент он потерял способность что-либо соображать. Вскоре, отдышавшись, сообразил, что в зале невероятно тихо. Поднял голову и заметил дрожащее мигание. Это вспыхнула лампа на потолке. За нею остальные. Но лампы были газонаполненные и, прежде чем зажглись все, ярко осветив зал, казалось, прошла целая вечность.

Волосы его были покрыты чем-то липким и зловонным. В голове звенело. Георгий ощутил новый приступ рвоты, теперь от мерзкого запаха. Отплевавшись, он отполз назад, подальше от склизкой лужи, в которую во время падения рюхнулся лицом. Встал на колени.

— Михаил Исаакович! — дико вращая залепленными вонючей жижей глазами, силясь хоть что-нибудь разглядеть, вскричал он.

— Я здесь, — услышал он слабый голос.

— Дайте мне воды. Где здесь кран?!

Георгий поднялся. Не сразу вспомнил об опасности.

— Они ушли?! — опомнился он.

— Один здесь. Рядом со мной, — услышал он голос Лазаренко и двинулся на него. — Кажется, вы застрелили его.

— Второй или первый?

— Я не знаю какой. Я счет не вел, — взволнованно откликнулся старик. — Вроде не шевелится.

Ощутив прикосновение, Георгий вздрогнул, потом сообразил, что это рука старика.

— Мне нужно умыть лицо. Я ничего не вижу.

— Оно измазано чем-то, — произнес Лазаренко.

«В блевотине?» Вот почему так воняет…

Видимо, эти слова он произнес вслух, потому что вновь услышал хриплый голос Лазаренко:

— Нет. Кажется, это похоже на то серебристое вещество, которое мы с вами видели. Запах уж больно специфический.

— Вы мне дадите воды или нет?! — нервно вскричал Георгий.

— Сейчас-сейчас, — суетливо откликнулся старик и потащил его к раковине. Скрипнул кран, зашумела вода. Георгий торопливо нащупал струю и склонился к ней, быстро черпая ладонями и старательно смывая с себя невыносимо липкую и вонючую слизь.

«Откуда ее столько?»

Тошнотный позыв снова проснулся, и с ним не удалось справиться. Отплевавшись, кое-как отмывшись, Георгий наспех отер лицо собственной рубашкой. Теперь он мог видеть. Первое, что возникло перед глазами, — это растерянное лицо Лазаренко.

— Извините, что я сразу не включил свет! Не мог найти выключатель. У меня было все то же самое — как будто все замерло. Я даже рукой пошевелить не мог…

Уже одно то, что старик жив, заставляло надеяться, что самое худшее позади.

Георгий посмотрелся в зеркало. Лицо теперь вроде чистое, но на одежде — на куртке, рубашке — все еще оставалась слизь того странного серебристого цвета. И на шее пятна слизи, а отвратный запах по-прежнему немилосердно бил в ноздри. Георгий вытер пятна, которые заметил, полотенцем.

Он вспомнил, наконец, о двух чудовищных фигурах, в которых стрелял. Обернулся. На полу, по направлению к раковине, тянулись грязные следы его пятерней. Чуть правее — отпечатки ног и размазанная серебристая лужица слизи по центру комнаты. С другой стороны, рядом с Лазаренко, лежал мертвец. Но это была не та маленькая фигура, а большая, которая двигалась к старику. Второго тела в зале не было.

— А где тот? Первый? Куда он ушел? Вы видели?

Старик беспокойно мотнул головой и дрожащей рукой показал на распахнутое окно.

— Похоже, убежал.

Георгий вдруг вспомнил об оружии и принялся искать на полу пистолет. Нашел, проверил обойму — нет, еще один патрон оставался. Но как отчитаться за остальные?

— Теперь меня точно повесят. Что я скажу?..

— А чего объясняться? — откликнулся Лазаренко. — Кто-то решил похитить покойника, вот вам и пришлось применить оружие. А здесь вы по моей убедительной просьбе. Я и заявление подавал. Правда, в милицию…

— А кто хотел похитить труп — такой же ходячий мертвец? Кто нам поверит?!

— Не мертвец, а «кто-то», — нашелся заведующий.

С опаской Георгий направился к телу, в которое всадил самую первую пулю. Обошел и, наклонившись, присмотрелся. И вдруг узнал лицо — это был разбившийся молодой парнишка, которого на днях, в его присутствии, доставили в морг. Прямо как в воду глядел, подозревая, что и он окажется вовлеченным в эту историю.

«Но я ведь не верил! — отшатнулся Георгий от тела. — Я же ни на каплю не верил, что такое возможно!»

С беспомощным взглядом он повернулся к заведующему.

— Михаил Исаакович, — позвал он. — Значит, ваша догадка верна… Но как? Как они оживают?!

— Лучше не спрашивайте. На этот вопрос у меня нет ответа. Я, знаете, могу лишь допускать…

Он закашлялся, достал ингалятор и тут же выронил из трясущихся рук. Георгий помог ему.

С улицы вдруг послышался вой милицейской сирены.

«Только этого еще не хватало!»

Лазаренко вроде пришел в себя.

— Мы тут, похоже, серьезно нашумели! — сказал Георгий и вдруг опомнился. — Михаил Исаакович! Вытирайте пол!

Пока Лазаренко возился с тряпкой, Волков подхватил труп паренька и подтащил к холодильнику.

— Георгий Ефимович, куда тряпку деть? — отчего-то засуетился Лазаренко.

— Да спрячьте ее куда-нибудь! Хоть за батарею!

Подчиняясь приказу Волкова, старик бросился в коридор, хотя проще было спрятать тряпку здесь же, в зале. Но он, видно, уже туго соображал. К тому же на него снова накатил приступ.

Слыша за спиной тяжелый хрип и пшиканье ингалятора, Георгий открыл дверь холодильника и на всякий случай заглянул внутрь, держа наготове пистолет. Тут все было чисто, никаких следов. Все покойники, что имелись, лежали в темноте спокойно и мирно. Он поднял мертвого паренька, чувствуя, что его неживое тело кажется не в пример тяжелее тех солдат, которых он перекантовывал вчера. Проходя мимо смирно лежавших покойников, Георгий испытал неприятное ощущение, что это лишь кажущаяся мнимость. Стоит повернуться к ним спиной — они предательски набросятся сзади. Это ощущение не отпускало его все время, пока он находился в холодной комнатушке.

«Не сметь паниковать!..» — ругал он себя, собираясь с мыслями.

Сейчас заявится наряд — а у него должна быть версия, достаточно убедительная, чтобы заставить их убраться, не устраивая шмон.

«Время! Время! Думай!..» — подгонял он себя, представляя, как милиционеры идут по коридорам. Где они сейчас находятся — наверное, уже давно прошли вахту и зашли в цоколь. Скоро заявятся.

Наконец, пристроив тело паренька на свободное место, он вернулся и осмотрел зал.

— Чисто! — доложился Михаил Исаакович. Голос его был не совсем бодрым.

Георгий оценивающе огляделся. Что-то не так здесь — в комнате!

Цепкий взгляд его скользил по полу, заглядывая в каждый угол. Неожиданно Георгий увидел нечто необычное. Какой-то предмет цилиндрической формы закатился под стеллаж. Издали он производил впечатление достаточно тяжелого. Не им ли его треснули по голове? Этот предмет во время схватки совершенно определенно мог выпасть из рук напавшего.

Заметно было, что предмет тоже испачкан мерзкой серебристой слизью (да сколько же ее здесь!), которую повсюду наоставляла эта уродливая гнида, но сейчас не до брезгливости. В любую секунду сюда может заявиться кем-то вызванный наряд, и, даже если все пойдет не по запланированному сценарию, Георгий не желал оставлять трофей кому-либо.

Он успел запихнуть предмет носком туфли подальше под стеллаж, когда в комнату ворвались несколько человек в милицейской форме. У одного из них в руке был пистолет.

— Стоять! Руки! — гаркнул он, и Георгий признал лейтенанта Филиппова. — Кто такие?! — Лейтенант поводил носом, принюхиваясь к своеобразному запаху, еще не выветрившемуся из помещения.

Глядя на него, Волков понял, что и сейчас удача не изменила ему. Руки он, естественно, поднимать не собирался.

— Следственный отдел КГБ, — ответил он. — Разрешите удостоверение достать, товарищ Филиппов?

Теперь и лейтенант узнал Волкова. Весь его боевой настрой в одночасье пропал.

— Нет, не нужно, — сказал он, убирая оружие.

Оглянулся на застывшего в сторонке заведующего.

— А вы кто? — спросил Филиппов.

— Лазаренко, заведующий моргом, — опустил руки старик.

В покойницкую заглянула старушка-вахтерша — она, видимо, и вызвала милицию. Взгляд ее метался по залу. С ее появлением поначалу сникший Филиппов как будто подменился, теперь смотрел требовательно и сурово.

«Наверно, вспоминает, как я его отбрил на стройке!» — усмехнулся про себя Георгий.

Ситуация еще не была скверной, но могла такой стать. Мало того что нужно спешно придумать подходящее объяснение своему нахождению здесь, так еще и лейтенант всем видом показывал, что никаких авторитетов для него сейчас не существует.

— Что здесь случилось? — спросил, наконец, Филиппов.

— Я занимаюсь тем, чем, по идее, должно было бы заниматься ваше ведомство, а возможно, и вы — лично! — грубо, с нажимом ответил Георгий. — Вот этот человек, Михаил Исаакович Лазаренко, — Георгий показал на заведующего, — дважды подавал заявление в милицию о пропаже тел из его морга. И что бы вы думали — все эти заявления просто похерили, и с этим еще нужно разобраться почему! Пользуясь нашим знакомством, Михаил Исаакович попросил меня лично заняться этим делом! И вот мы среди ночи пытаемся все выяснить, когда могли бы по-человечески спать в это позднее время, если бы эта проблема нормально, в строгом порядке, решалась нашей доблестной милицией!

Последнюю фразу Георгий проорал почти на одном дыхании, с наслаждением взирая, как меняется лицо Филиппова. С такими напористыми да строптивыми только так — ломать с ходу, не давать ни слова вставить.

— Я понимаю… конечно… мы ведь тоже не спим… дежурство… — снова забормотал лейтенант. — Нас вызвали! — нашелся, наконец, он. — Сказали, будто выстрелы слышали…

— Выстрелы?! — нарочито громко удивился Георгий.

Он строго посмотрел на вахтершу.

— Видать, бес попутал! — Она суетливо перекрестилась.

Лейтенант внимательно посмотрел на Георгия, как будто хотел еще что-нибудь спросить. Наверное: «А почему у вас, товарищ чекист, рожа подбитая и вид помятый?..» — или что-то в этом роде. Или потребовать показать личное оружие. «Понюхаем, что тут у вас. Недавно стреляли?..»

Но лейтенант не спросил.

Глава 10

МО СССР. Из сообщений по отделу внешней безопасности спецпроекта «Отражение» (входящие).

Сентябрь 1979 г. Совершенно секретно

«…Прошло два года с того дня, как сорван был план „Контакт“. Все это время продолжались наши активные попытки выйти на контакт со Смотрителями. Все они закончились неудачей.

…Есть предположения, что после достопамятного конфликта в 1977 г. Смотрители могли пойти на контакт с известной нам группой влияния в КГБ. С другой стороны, ни один из наших законспирированных источников в КГБ эту информацию не подтверждает.

…Наиболее вероятной считаю иную гипотезу, высказанную некоторыми нашими аналитиками. Вполне возможно, что Смотрители решили исключить прямой контакт с представителями государств Земли, а использовали для своих целей независимые группы людей, из которых, учитывая совершенные технологии Смотрителей, они вполне могли создать достаточно боеспособные и активные структуры, чья деятельность никак не контролируется государствами. Это предположение отчасти подтверждается участившейся в последние месяцы серией атак на наши и американские космические объекты, которая кажется невозможной без тщательной подготовки и сбора информации. При этом со стороны США в адрес космических сил СССР звучат обвинения в том, что мы пошли на контакт со Смотрителями, минуя их (США) интересы, и теперь всячески препятствуем развитию американской космической программы. Несмотря на все наши заверения в обратном, в США не намерены менять свою точку зрения. Это может привести к новому витку противостояния в холодной войне между нашими государствами…

…Судьба значительной серии научных космических проектов у нас и на Западе находится в подвешенном состоянии… И все же, несмотря на открыто звучащий в последнее время пессимизм, предложения о закрытии спецпроекта „Отражение“ считаю преждевременными…»

26 сентября 1979 г. Среда

Близился первый час ночи. Стоя у окна в коридоре (даже специально выключили свет), Георгий и Лазаренко наблюдали, как Филиппов и его дружина грузятся в автомобиль. После того как их «бобик» выкатил со двора больницы, вернулись в прозекторскую.

— А здорово вы с ними, — произнес Лазаренко.

— Устал я… — ответил Георгий. Этот спектакль окончательно выбил его из сил.

Лазаренко увидел его лицо и понял его слова по-своему, в физическом плане.

— Я могу оставить вас здесь до утра, отдохнете, — предложил он. — Тут есть где расположиться. Я сейчас! — И он ушел.

Воспользовавшись тем, что остался один, Георгий направился к стеллажу и сел перед ним на колени. Вытащил носовой платок и, обернув им ладонь, полез под стеллаж за предметом — схватил аккуратно, чтобы не испачкаться в слизи, — и вытащил на свет.

Предмет выглядел странно и в то же время слишком просто — как туба цилиндрической формы, без отверстий и следов наличия какого-либо колпачка, крышки или места соединения частей. Вопреки ожиданию, он оказался мягким. Если нажать, внутри чувствовалось что-то упругое, возможно та серебристая слизь. Но после нажатия ничего не выделялось, а когда Георгий отпускал пальцы, форма тубы восстанавливалась. Применять излишнюю силу он не решился.

«А чем же тогда урод шандарахнул меня?»

Он подумал, что, может быть, стоит рассказать старику о цилиндре? Ведь, если урод потерял его — наверняка захочет вернуться, вдруг это ценный для него предмет? И как после такого оставить Лазаренко одного?

«А я и не оставлю!»

Предложение заночевать теперь казалось Георгию очень соблазнительным. Пока дотащишься домой, пока уляжешься спать — так лучше и вправду здесь пристроиться. А если урод вернется — тут мы его и схватим!

Когда все утихло, он выглянул через окно на улицу и, светя фонариком, изучил следы под окном. Трава была подмята до самой тротуарной дорожки, но, куда исчез тщедушный уродливый незнакомец, было непонятно. От лужи невдалеке отходили свежие следы колес легковой машины. Как давно проехала здесь машина: десять минут назад или полчаса, был ли это экипаж Филиппова или какой-то другой автомобиль, определить невозможно.

Михаил Исаакович отвел его в соседнюю комнату. С двумя кушетками — для тех, кому приходилось коротать ночи.

— Ну вот здесь и устроимся. Ваше место там! — Лазаренко показал на дальнюю, одеяло с которой совсем сползло бы на пол, если бы не придавившая его огромная подушка без наволочки.

Георгий поймал себя на том, что ему хочется заглянуть под кушетку.

— Сойдет, — хмуро улыбнулся Георгий, возвращая одеяло на место, и, немного пригнувшись, все-таки глянул вниз.

Он выпрямился и осмотрел стены с потрескавшейся, местами отслоившейся краской.

— Славненько тут у вас.

— Простынкой прикроете, и чистенько будет, — заверил его Михаил Исаакович, совершенно не смотря в его сторону.

Георгий опустился на кушетку. Создалось впечатление, что уже не захочется встать, такая по телу растеклась слабость. А вот голова после удара уже не болела, хотя он помнил, что ночной гость приложился весьма чувствительно.

— Михаил Исаакович, гляньте, — попросил он, ощупывая лоб и затылок. — Он мне чуть череп не раскроил, когда я на колени упал.

Лазаренко усадил его поближе к свету.

— Ничего не вижу. А что?

— Как ничего?! — удивился Георгий.

Он хотел потрогать рукой то самое место, но теперь не мог даже определить его на ощупь.

— Зеркало есть?

Лазаренко поискал в столах, нашел старое, помутневшее. Георгий долго изучал отражение собственного лица, ему показалось, что и опухоль на губе — результат вчерашнего допроса — стала меньше. Он снова ощупал голову.

— Все это странно. Я думал, голова расколется, как он меня шандарахнул!

— Да нет ничего, — еще раз осмотрел его старик. — Так, царапины небольшие.

«Все это скверно» — подумал про себя Георгий, но вслух свои сомнения высказывать не стал.

— Ну и ладно, — Георгий вернул старику зеркало.

Он снял пиджак и устало развалился на кушетке.

С наслаждением вытянул ноги. Еще раз потрогал губу — нет, не почудилось. Опухоль действительно здорово уменьшилась. Но, может, оно и раньше так было, а он не придал значения?

Ему не хотелось поддаваться страху. Не хватало еще, чтобы в нем самом начали происходить такие же процессы, как в тех мертвецах, оживающих по чужой воле.

«Кто же ты такой, гад? — думал он о маленьком черном человеке с бледным безносым лицом. — Ну только попробуй сюда заявиться».

— А наш товарищ-то без Коли сегодня обошелся, — чтобы прогнать страх, посмеялся Георгий. Но Лазаренко не поддержал его шутку.

Помня о том, что спать нельзя, Георгий все же незаметно погрузился в сон. Связь с реальностью иногда восстанавливалась на миг, когда он слышал, как ерзает на своей кушетке Лазаренко и о чем-то говорит сам с собой. Ему показалось, что он видел, как старик поднялся и куда-то ушел. Наблюдая за ним, Георгий понимал, что это может быть опасно, однако ничего не мог поделать. Странное полусонное состояние, сдобренное апатией и бессилием, навалилось на него.

Прошло неизвестно сколько времени. Старик вернулся. Сквозь лениво приоткрытые глаза, не пытаясь бороться с полусном, Георгий видел, что Михаил Исаакович уселся за стол, придвинул к себе микроскоп и прильнул к окуляру.

«Беспокойный старик… Что ему, больше всех надо?..»

Ему хотелось подняться и посмотреть, что же там делает Лазаренко, но и сейчас он не мог заставить себя пошевелиться. Как будто опять попал в объятия чужой силы.

Проснулся от того, что кто-то подергал его за плечо:

— Георгий Ефимович…

Волков машинально сел, еще не понимая, зачем и кто его будит. Кажущаяся апатия прошла, словно и не бывало, будто она почудилась ему во сне. Хотя голова была мутная.

Он посмотрел на стол, за которым привиделся ему старик, и действительно увидел микроскоп, которого не было, когда они только зашли в комнату.

«Так почудилось или нет?!» — не понимал он.

— Подойдемте, я вам кое-что покажу! — потянул его за руку старик.

— Что такое? — сердито буркнул Георгий, с неохотой поднимаясь.

— Кое-что интересное.

На столе у Лазаренко помимо микроскопа стояли стеклянные чашки, пробирки, штатив с горелкой. Взятую из пробирки мутноватую жидкость он капнул на стеклышко и подсунул под микроскоп. Жестом пригласил Георгия посмотреть.

До этого момента Волкову ни разу не доводилось пользоваться этим прибором, и потому видеть пусть и плохо различимые, но живые клетки, казалось ему диковинным, если не чудесным событием. Улыбаясь, как ребенок, Георгий оторвал взгляд от окуляра и посмотрел на Лазаренко.

— Шевелятся, черти.

Сонливость его куда-то пропала. Он посмотрел еще раз:

— Шевелятся.

— Да, шевелятся, — тоже улыбаясь, подтвердил старик. — Правда, знаете, подкрашенными их было бы лучше видно.

— Так подкрасьте.

— Не могу, — ответил Лазаренко. — Они не дают.

Заведующий перестал улыбаться:

— Я уже пробовал. Они нейтрализуют состав, которым окрашивают мазки. Но и это ерунда, хлеще другое — перед покраской мазок должен быть предварительно высушен, а я и этого сделать не могу. Вот, смотрите…

Старик потянулся стеклышком к горелке, подержал над пламенем. Георгий увидел, что капля жидкости не просто высохла, а вздулась, от нее пошел легкий дымок. Запахло так, будто закоптили гниющие останки. Лазаренко снова сунул стекло под микроскоп.

— Гляньте.

Георгий прильнул к окуляру. Его взгляду предстала бурая бесформенная масса, как будто на недавно пышущий жизнью город сбросили мощнейший ядерный заряд, после чего от этой жизни остались одни намеки — лишь отчасти угадывались былые формы клеток. Георгий уже собирался оторваться от микроскопа, как вдруг его внимание привлекло маленькое пульсирующее пятнышко. Вскоре этих пятнышек уже было три, еще через пять секунд — больше десятка, а затем по всему полю зрения снова пульсировала жизнь — странная, загадочная, невероятная.

— Не может быть, — Георгий выпрямился и уставился на Лазаренко непонимающим взглядом.

— Вот и я о том же, — улыбаясь, произнес старик. — Я, знаете, думаю, это вообще невозможно!

Они повторили опыт.

— Я бы на вашем месте об этом сильно не распространялся, хотя это пахнет Нобелевской премией.

— Согласен. Я даже сомневался, стоит ли мне это и вам демонстрировать. Но все-таки в этом деле мы заодно.

Георгий ухмыльнулся на достойный ответ старика.

— А что это вообще такое? Где вы это взяли?

— Соскоб той серебристой слизи, от которой вы отмывались. Но есть одна странность — та жидкость, которая была на ваших волосах, уже высохла. Следы на полу — тоже. Эту я собрал с полотенца, которым вы вытирались. Вопрос — одна и та же ли это субстанция или разная? В общем, вопросов больше, чем ответов.

— Что вы хотите теперь с ней сделать? — Георгий показал на пробирки.

— Соберу всю, какую удастся, и попытаюсь спрятать понадежнее. Атам видно будет. Думаю, для науки это представляет очень большой интерес, но вопрос в том — в чьи руки это попадет?

«Вот именно!..» — Георгий снова вспомнил о непонятном цилиндрическом предмете, который лежит в его кармане. Лежит ли? Не подавая виду, он дотронулся до висевшего на стуле пиджака. Вроде на месте.

Значит, из этого предмета взялась слизь. Что-то вроде шприца или тюбика — теперь это ясно как божий день.

— И что же, выходит, именно эта слизь и заставляет тело оживать? — спросил он.

— Возможно, да, но до определенных условий. Ведь второе тело… умерло, когда вы в него выстрелили.

Слово «умерло» Михаил Исаакович произнес так, словно сомневался, уместно ли оно в данном случае.

— А могло быть так, — сказал Георгий, — что часть этой странной субстанции попала в кровь и восстановила повреждение кожи? Ведь я точно помню, что он меня ударил. После такого в любом случае рана должна быть серьезной.

Он в который раз ощупал голову:

— Но теперь-то ее нет. Вот что меня удивляет.

Георгий смотрел на молчавшего Лазаренко, на лице которого появилось странное выражение, как будто старик огорошит его сейчас каким-нибудь признанием.

— Что? Ну? — Нетерпеливым взглядом Волков уставился на старика.

Лазаренко замялся:

— Знаете, я видел там кровяные клетки. Эритроциты, лейкоциты, тромбоциты. Но сейчас их нет. Только вот эти непонятные микроорганизмы… — он показал на свой стол. — А что, если…

Лазаренко вдруг резко выдохнул и хлопнул себя по лбу:

— Ну конечно… Какая ерунда! И вас пугаю, и сам боюсь. Если немного вашей крови попало на полотенце вместе со слизью, она просто подчинила себе клетки и трансформировала их, переработала.

Георгий ощутил, что неприятно засвербевшее внутри чувство, похожее на страх, не отпускает.

— Михаил Исаакович, вы не умеете врать. Давайте без тайн, выкладывайте все, что думаете. Эта слизь все-таки попала в мою кровь?

— Что же, теперь я это вполне допускаю, — кивнул заведующий. — У меня такое ощущение… Я думаю, что надо понаблюдать за вами. Ну там, реакция на чужеродный белок, аллергические высыпания, заражение — не дай бог, конечно…

— Хотите, чтобы я добровольно отдался врачам на исследование?!

— Конечно, нет! Я не говорю про масштабное исследование. Если мы сейчас кому-нибудь обо всем этом расскажем, ни вы, ни я, свободными людьми уже не будем. Уж мне-то поверьте.

— Почему вы так считаете? — с сомнением уставился на него Георгий.

— Вы что же, до сих пор думаете, что мы за американским шпионом сейчас охотились?

«А за каким же?» — хотел спросить Георгий, но промолчал.

— А по-вашему, он кто?

Лазаренко многозначительно хмыкнул:

— Сомневаюсь, что человеческая наука дошла до такой возможности! — И он показал на микроскоп.

— Вы что же хотите сказать — мы имеем дело с зелеными человечками?

— А вам не кажется…

— И вы в это верите?! — перебил Георгий.

— Да, я верю! Я всегда верил, если хотите. Я не знаю, насколько опасно это существо, но у него какая-то своя логика, которая только кажется нам извращенной.

— Нет, вы серьезно?

— Я сейчас очень серьезен, — нахмурился Лазаренко. — И мне кажется, что вы сами верите в это, только не хотите признаться.

— Нет уж, давайте пока обойдемся без этого! — сердито качнул головой Георгий. — Конечно, я мало понимаю в том, что происходит вокруг. Слишком много необычного. Живые покойники бегают по городу, а потом их находят в самых разных местах снова мертвыми, и тайно забирают в Москву. Наверняка на исследование, потому что знают кое-что, чего не знаю я. А то взять хотя бы этот белый туман…

— Какой туман?

— Я вам разве не рассказывал?.. Ну да, не до того было. Помните, мы на солдат нарвались? Так вот, вчера я был в том лесу возле Заячьего Луга. Видел какой-то странный объект. Он излучал свет и был укрыт белым туманом. Военных там полно — и тоже непонятно, охраняли они этот объект или, наоборот, хотели уничтожить. А потом он будто взорвался. Хотя и взрывом не назовешь — ничего ведь не пострадало. Но люди как будто ополоумели!.. — Георгий хотел добавить, что ополоумели все, кроме него, но решил не уточнять. — А за два дня до этого я слышал, как несколько человек в городе болтали, что видели в небе над лесом неопознанные летающие объекты. Как раз у Заячьего Луга…

— Вот вы сами говорите про НЛО, а не верите, что нашим инкогнито может быть иноземное существо.

— Но это невозможно!

— Да почему же?! — не унимался Лазаренко, словно его дико возмущала упертость Георгия. — Вы можете считать меня выскочкой, но есть у Артура Кларка — наверное, слышали про такого? — три закона, первый из которых гласит, почти дословно: если заслуженный, но престарелый ученый говорит, что нечто возможно, он наверняка прав. Если же он говорит, что нечто невозможно, он почти наверняка ошибается. Надеюсь, вы не откажете считать меня заслуженным человеком, и в какой-то степени ученым? Пожилым, разумеется.

Георгий терпеливо смотрел на Лазаренко и чувствовал, что начинает закипать. Ему не нравился этот разговор и выводы, какие делал старик. Он открыл рот, но старик вдруг выпалил:

— Есть еще второй закон Кларка. Если хотите обнаружить пределы возможного — уйдите за эти пределы, в невозможное!

Волков хотел возразить на это чем-нибудь резким, но Лазаренко снова не дал:

— А существует еще и третий закон! Любая высокоразвитая технология ничем не отличима от магии! А это именно то, с чем мы имеем дело! Магия! Живые мертвецы, ходячие кадавры! И таинственные незнакомцы, которые ими управляют! Вспомните, я вам рассказывал про Ведлозеро и тамошние чудеса? Про «студень», который деревенские в банки собирали, помните? Чудесный эликсир, заживляющий раны. А то, что мы нашли, эта слизь?!.. А маленький головастый гуманоид?..

Георгий рассвирепел. И все же сорвался:

— Да ну вас! И вообще, пошел я домой!..

— Георгий, да постойте же! Я же беспокоюсь за вас! Да постойте же вы!..

Но Волков только отмахнулся. Он почти бежал по коридору и не намерен был возвращаться.

Он был невероятно зол на себя. Старик-то ведь прав до самых мелочей! Только почему-то не хочется открыто признать это. Потому что она — правда — ни в какие ворота не лезет!..

Георгий вроде бы шел домой, но поток хаотичных мыслей оплел его сознание, и он даже не понимал — где находится и куда идет. Как робот, он брел по тротуарам и улицам и не заметил, как оказался возле управления. Только увидев перед собой знакомое крыльцо, как сомнамбула, неожиданно удивился тому, куда пришел.

«Зачем я здесь?»

Он постоял некоторое время на улице, а потом зачем-то решил войти в здание. Поднялся на крыльцо, и странная идея неожиданно озарила его.

«А ведь нет более надежного места, где я могу спрятать эту штуку!»

Когда он вошел, дежурный поприветствовал его и не стал даже задавать вопросов. Не раз Георгий заявлялся на службу среди ночи, если того требовали дела и лично шеф.

Он поднялся в кабинет. Зайдя внутрь и не включая света, некоторое время постоял в тишине. Здесь было только одно место, которому он доверял, — и отнюдь не сейф. Он взялся за массивную ручку двери с бронзовыми наконечниками и выкрутил нижний, как гайку, просунул находку в образовавшееся отверстие. Как и предполагал, полая трубка оказалось точь в точь по размеру цилиндра. Завинтив наконечник обратно, Георгий постучал по ручке ладонью, убедившись, что предмет в полости никак не выдает себя. Конечно, физически не так надежно, как сейф, но с точки зрения логики — самое верное место. Надежнее, чем под семью замками.

«Даже если со мной что-нибудь случится, едва ли его найдут».

Включив, наконец, свет и отсидевшись в кабинете с полчаса, тупо перебирая какие-то бумаги и даже не глядя в них, Георгий думал о том, что в данный момент совершает серьезнейшее должностное преступление, — он просто обязан сообщить обо всем, что случилось, кому-нибудь из своего начальства. Яковлеву — в первую очередь. Но не только обида заставляла его отказаться от этого. Случай с московскими «гостями» явно показал, что его представления о собственной роли в органах и общем обустройстве системы оказались слишком романтичными и далекими от суровой правды. Винтик в системе, мнящий себя важным звеном, с легкостью может быть выдран и заменен другим в точности таким же. И решают это люди отнюдь не семи пядей во лбу — он вспомнил подлую красную рожу полковника, фамилию которого так и не узнал. Не лучше были и остальные двое. В свете случившегося даже Корсунский не казался ему человеком положительным. Корсунский… Да что там Корсунский — даже к Яковлеву у Георгия доверия теперь было меньше, чем когда-либо за всю историю их знакомства.

Хорошо, что старик Лазаренко ничуть не честолюбив, и упомянутая Нобелевская премия ему и даром не нужна. В том, что Михаил Исаакович будет помалкивать, Георгий не сомневался — этот человек достаточно обожжен жизнью, чтобы понимать, насколько опасным может стать собственный длинный язык. Хорошо бы все-таки еще и уничтожить всю эту слизь, которую намерен был сохранить Лазаренко.

И этот проклятый цилиндр!

— Уничтожить… — проговорил Георгий вслух.

Чудовищная мысль пришла ему в голову.

Урод обязательно вернется — не только за цилиндром, но и за человеческой жизнью. Нет лучшего способа сохранить в тайне свой секрет, чем избавиться от свидетелей.

«А я оставил его там одного!»

И Георгий поспешил покинуть управление. Поймав лихую ночную попутку, он сунул под нос водителю удостоверение и велел мчаться к больнице.

Сначала он нигде не мог найти старика. В беспокойстве обежал коридор, дергая подряд за ручки все двери. И, только обнаружив Лазаренко в закутке у старушки-вахтерши попивающего чай с вареньем, успокоенно вздохнул и подумал, что, наверное, в первый и последний раз в жизни привязался к одному человеку. И странно, что это оказался совершенно чужой ему старик, но добродушный и удивительно большого сердца человек.

— Я… я забыл попрощаться, — ляпнул Георгий, и ему показалось, что старик смотрит на него с благодарностью.

Вахтерша пригласила и его в свою каморку.

— Проходите, — сказала она. — У меня медок есть. Донниковый, очень хорошо от нервов помогает.

Георгий согласился — он уже решил точно не оставлять старика одного, пока ночь да пока не объяснится с ним толком обо всех своих переживаниях.

Казалось, старуха чувствовала себя виноватой за беспокойство с милицией. Она так ухаживала за Георгием, что ему стало стыдно перед этой совершенно беззащитной и невероятно доброй женщиной, над которой он попросту посмеялся… Старушка весело делилась своими впечатлениями от ночи, о том, как ужасно напугалась и как вызывала милицию. И все просила прощения. Если бы она знала, кто должен ощущать свою вину…

Попили чай, и Георгий дал знак Лазаренко, что пора выйти.

— Михаил Исаакович, я тут подумал, что мне не стоило оставлять вас одного. И впредь… будьте осторожны, — попросил он, когда они вышли на лестницу и начали спускаться в цоколь.

— Думаете, он захочет вернуться? — спросил Лазаренко.

— Не исключено.

Георгий остановился. Устало оперся на перила.

Лазаренко внимательно смотрел на него, как будто ждал, что Волков еще что-нибудь скажет. Но Георгий молчал. Он, наконец, оторвался от перил и первым спустился в коридор. Еще издали он увидел, что дверь в прозекторскую открыта, хотя недавно был здесь, когда искал старика, и все двери нашел запертыми. Он вопросительно посмотрел на Лазаренко.

— Я закрывал, — заволновался старик и проверил в кармане ключ.

Помня, что в пистолете еще остался патрон, Георгий достал оружие и двинулся вперед.

Дошли до двери. Георгий осмотрел замок — накладка на косяке выломана с корнем.

Он приоткрыл дверь — внутри горел оставленный включенным светильник и виден был царящий в комнате раздрай. Предметы со столов сброшены на пол, стекляшки разбиты, в комнате с кушетками такой же разгром, и микроскоп валяется на полу. Даже столы сдвинуты с места, и одна из кушеток лежала перевернутая, как будто побывавший здесь злодей решил досадить как можно больше.

Старик в растерянности остановился на пороге, глядя на руины:

— Баночка… Здесь должна быть баночка из темного стекла!

— Нету вашей банки, — уверенно сказал Георгий, даже не осмотрев толком комнату.

— Жаль. Я так и не успел кое-что изучить.

Лазаренко нагнулся и стал подбирать уцелевшие предметы.

— Нету больше этой слизи! — Волков произнес это будто с наслаждением.

— Что же теперь делать?

— Радоваться, что живы остались! — произнес он.

«Хорошо, что я вернулся, — подумал Георгий, — кто его знает, пришел бы старик от вахтерши сюда пораньше и попал бы под замес. Но урод все равно может вернуться. Ведь главного он не нашел!»

Георгий помог Лазаренко прибраться. Они смели осколки в кучу, вернули кушетку и столы на прежние места.

— Ну вот и все. Как будто и не было ничего, — вздохнул старик, окидывая взглядом комнату. И добавил: — Почти так.

Было заметно, что Михаил Исаакович только показывает вид, что не слишком-то удручен произошедшим.

— Что-то я, знаете, устал.

Старик улегся на кушетку. Георгию же спать совершенно не хотелось. Наоборот, он ощущал необычный прилив сил.

— Вы ложитесь, Михаил Исаакович, а я тут побуду, — сказал он. — Как вы себя чувствуете?

— Неважно, — не стал врать старик.

— Может быть, лекарства какие нужны?

— Нет, у меня есть.

Лазаренко вскоре уснул. Георгий тревожно наблюдал за его дыханием — оно казалось беспокойным и неровным. Хотелось взять старика за руку и проверить пульс, но он предпочел пока не беспокоить его и просто наблюдал.

Он сел на пол и, прислонившись к стене, держал пистолет на изготовку, намереваясь всадить последнюю пулю в любого непрошеного гостя, кто снова попытается войти в дверь, подпертую металлическим стулом. А там — будь что будет.

Время шло, и вскоре он стал ощущать странное покалывание в затылке. Сначала не обращал на него внимания — подумал, что все-таки это последствие удара. Но покалывание с головы переместилось на шею и сменилось легким онемением. Вскоре Георгий понял, что не может вращать головой. Он попытался сменить позу, но онемение теперь захватило и спину. Руки тоже плохо слушались.

Страха не было, только осознание того, что с тобой происходит что-то мерзкое. Как ни старался Георгий подняться, мышцы отказывались слушаться. Вскоре к покалыванию прибавился жар — он также начался с головы, перетек в шею, спину, конечности. Постепенно к Георгию пришло понимание, что он уже не управляет самим собой и превратился в комок мыслей, просто находящихся в оболочке, бывшей когда-то его телом.

Некоторое время жар еще усиливался, а потом вдруг схлынул в один миг, и появилось чувство оторванности от всего физического, что мешало в былом состоянии: не стало боли, усталость исчезла. Ко всему добавилось ощущение невероятной легкости. Георгий отлично видел все предметы в комнате. Даже те, которые в принципе не мог бы разглядеть, если бы находился в обычном состоянии. Ведь он прекрасно видел не только те углы комнаты, которые находились впереди и по бокам, но — потолок и выщербленный кусок стены за спиной и все, что лежало под кушетками. И это притом, что не мог даже повернуть голову.

Он вдруг подумал о старике, и тут же лицо Лазаренко появилось перед ним — умиротворенное лицо человека, позабывшего обо всех неприятностях и спящего сладким сном. Кажется, его не разбудишь даже пушечным выстрелом.

Георгий подумал, что как назло именно сейчас кто-то может снова войти в дверь — кто-то представляющий опасность. И он ничем не сможет помешать чужаку.

И тотчас на волне беспокойства Георгий увидел открытый проем двери, а за ним — пустынный коридор и погруженные в ночь больничные лестничные пролеты, где не было ни души.

Создавалось впечатление, что он покинул свое тело и витал в коридоре.

Сначала было страшно, затем он успокоился немного и все-таки одного не мог решить для себя — это происходит в реальности или он просто находится в забытьи? Нередко сны его, как, наверное, у каждого человека, казались настолько реальными, даже при всей своей фантастичности, что он готов был поверить в очевидность происходящего.

«Может быть, это смерть?» — без страха подумал Георгий. «Так, наверное, должно выглядеть отделение души от тела. Значит, есть она — душа?!»

Ему вдруг захотелось смеяться от радости.

«А я ведь еще в этом сомневался, был совершеннейшей глупости человеком. Но вот что происходит с ней потом? Даже не потом — сейчас? Что происходит со мной сейчас? Ведь я — это я. Или не я? Умер или нет?»

«Умер или нет?!» — после этого повторенного вопроса впервые возникло чувство боли, жажда поскорее забраться обратно в собственное тело, спрятаться в нем. И тотчас исчезло ощущение полета, а вместе с ним та невыразимая легкость. Боль стала еще сильнее — совсем как тот жар, только недавно еще заполонявший каждую частичку его организма.

Георгий застонал. То, что живой, откликающийся вибрацией голос исходил из собственного горла, порадовало его лишь на миг. Боль усиливалась и превращалась в бетонную оболочку, крепким панцирем сковывала его с головы до пят. Все так же нельзя было пошевелиться. Теперь все тело превратилось в боль. Что-то давило на ноги, жалило в грудь и руки. Все сильнее и сильнее. Когда боль стала уже невыносимой, Георгию захотелось кричать, но звуки утонули в груди под следующей порцией боли.

Он был на грани потери сознания, когда неуправляемый мышечный импульс заставил его с силой дернуться и вытянуть ноги на полу.

И, как только он это сделал, сразу вдруг отпустило — там внизу, в бедрах, коленях, ступнях, появилась приятная слабость. Боль еще оставалась выше пояса, но и она исчезла, после того как пришли в движение руки. Только движения эти были неуправляемыми и неосознанными.

По-настоящему дикий страх Георгий испытал, когда понял, что тело его живет своей жизнью. Он видел, что стоит посреди комнаты, намереваясь отодвинуть стул, подпиравший дверь, и выйти. Но едва попытался остановить себя, заставить тело подчиняться собственным приказам, делать «так, как я хочу», острая боль опять вонзилась в грудь, прямо в сердце, и через нутро пробила в голову — в самый мозг, заставив на миг ослепнуть. Но он даже не мог обнять голову ладонями, чтобы защититься от этой боли.

«Хорошо, хорошо, я не буду сопротивляться!..» — зашептал Георгий, обращаясь неизвестно к кому, кто управлял сейчас его телом — так ему казалось.

Сквозь слезы он видел, что ладони его тянутся к ручке двери, как открывают дверь, как он медленно выходит в коридор. Сейчас здесь гораздо светлее обычного — глаза хотят зажмуриться от света ламп, но не могут. Он боится споткнуться и упасть. Напрасно: ноги сами ведут его.

Георгий вышел на улицу, уже догадываясь, что его ждут. И кто его ждет…

Темная фигурка о двух ногах и с вытянувшимися по швам руками вышла из-за плотной стены кустарника. Георгий подошел ближе и послушно остановился, предчувствуя, что, если не подчинится, боль все равно заставит. Фигура приблизилась. Перед ним возникло лицо: совершенно безжизненное, подернутое ледяным равнодушием. Если раньше Георгий видел чужака лишь вскользь, то теперь мог рассмотреть лучше. Губы почти одного цвета с кожей и малозаметные. Почти неразличим нос, хотя отчетливо видны черные отверстия ноздрей. Никаких морщин и волос. Даже лоб без бровей и глаза без ресниц — мертвые и холодные, совершенно черные. Неудивительно, что этого урода можно принять за ходячий образ смерти.

Чужак издал хрип. Георгий сначала не понял, потом сообразил — что-то от него хочет. И сразу же в голове возник образ цилиндрического предмета.

«Не знаю», — мысленно ответил Георгий, не в силах пошевелить языком и заставляя себя думать о чем угодно, только не о цилиндре.

Ответ его не удовлетворил чужака. Снова послышался хрип, и снова в голове возникли образы — смесь воспоминаний недавней ночи, как будто быстро перематываемый из конца в начало красочный фильм, но совершенно без звука. Когда «в кадре» появились лейтенант Филиппов и его подчиненные, чужак теперь уже медленнее стал мотать «фильм», заставив Георгия вспомнить до подробностей о своих переживаниях из-за найденного под стеллажом странного предмета.

Хрип еще раз повторился. Георгий попытался расшифровать этот сигнал, но так ничего не понял. Одно только дошло до него — этот мерзавец каким-то способом влияет на его сознание. И требует вернуть предмет — свой вонючий цилиндр…

«А не пошел бы ты!..»

Стараясь не думать о боли, не подчиняться ей, стиснув зубы, преодолевая сопротивление собственных мышц, Георгий тянулся к пистолету, в котором, он помнил, осталась одна пуля.

«Вурдалак ты или нет — сейчас поглядим!»

Внезапная вспышка света полоснула в глаза. Через секунду, когда он нащупал пальцами рукоятку пистолета, но совершенно позабыл о том, что это за предмет и зачем ему нужен, Георгий вдруг понял другое: во двор заехал автомобиль и светит фарами.

Яркий свет испугал чужака. Он ушел в темноту, и, когда Георгий вновь посмотрел вперед, рядом его не оказалось.

Фары все еще светили. Придя в себя, Георгий повернулся к машине (вероятно, на «скорой» кого-то привезли), позабыв, что держит в руках оружие. Свет тут же погас. Он спрятал пистолет и представил, как, должно быть, напуган водитель. Но был благодарен ему за то, что это внезапное вмешательство спасло его от страшной неизвестности.

Какое-то время Георгий боялся пошевелиться. Но когда понял, что ничего не происходит, осмелел и для начала сделал шаг. Вроде отпустило. Хотя в голове все еще оставался какой-то зуд. Он двинулся наугад, намереваясь подальше уйти с этого места. Вскоре устал и опустился на пожухшие листья под каким-то деревом. Шевелиться не хотелось совершенно. Георгий обнял себя руками и задрожал. Зубы перестукивались друг с дружкой, по телу раскатился озноб. Лишь постепенно лихорадка прекратилась. Он просидел в этой позе неизвестно сколько времени, пока не вспомнил о Лазаренко.

Он пришел вовремя — старик хоть и похож был на сладко спящего человека, но пульс едва прослушивался. Георгий побежал в соседний корпус, где находились дежурные врачи…

— Все будет в порядке, вы не волнуйтесь, — заверил его вскоре немолодой врач экстренного отделения, упаковывая в свой чемоданчик стетоскоп и тонометр.

Прошло пять минут с того момента, как Георгий привел помощь. После укола Михаил Исаакович лежал на кушетке с открытыми глазами. Рукав рубашки был закатан, и через толстую иглу системы капля за каплей стекало лекарство. Врач «скорой» отрегулировал подачу и велел своей медсестре понаблюдать за пациентом.

— Спасибо, — чуть слышно прошептал Михаил Исаакович, когда Волков подошел попрощаться.

«Когда-нибудь эти приступы доконают его», — подумал Георгий, и его сердце сдавило от жалости.

Придя домой, он все еще слышал звенящий звук в голове. Стоило закрыть глаза, и ночное происшествие так явственно вставало перед ним, что одна реальность (квартира, где он находился) сменялась другой — ночным больничным парком, наполненным прохладой и запахом прелых листьев. Квартирой Коли Чубасова. Белым туманом в лесу. И во всех этих видениях фигура чужака рядом — только протяни руку…

Зуд и звон не проходили. Георгий пытался обжимать голову руками, намочил полотенце ледяной водой, обмотал им голову, насыпал в кружку несколько ложек растворимого кофе и долго глотал горькую жижу — ничего не помогало. Снова появилась знакомая болезненная тяжесть в теле — подступала к рукам и ногам.

«Вольфрам ты или шавка?! Дешевая тряпка или человек?!» — восклицая так, Георгий делал круги по квартире, не зная, как сломать импульс чужой воли, которой он должен подчиняться. Он вновь куда-то должен идти по чужому приказу. И Георгий даже знал куда…

В сознании его вдруг сложился образ цилиндрического предмета — он лежит внутри дверной ручки. Аручка — на двери. Адверь — в комнате… И так далее, как в детских страшилках…

— Ну уж нет! — зло закричал он, обращаясь неизвестно к кому. — Тебе надо, ты и доставай!

Он забегал по комнате, зная, что скоро уже не сможет сопротивляться. И никакие дверные замки, никакие оковы не помогут.

«Оковы!»

Георгий вспомнил о наручниках. Он заглядывал подряд во все шкафы, вытаскивал из них ящики целиком, переворачивая их и вываливая содержимое на пол. Наконец, нашел пару, не помня даже, как она оказалась в доме, знал только, что была где-то припрятана.

Он подбежал к чугунной батарее, сначала пристегнул одну руку, затем, извернувшись, вторую. О том, как будет освобождаться, даже не думал. Надеялся только на одно — кто-нибудь обязательно придет на помощь. Хотя бы тот же Яковлев, если забеспокоится о сотруднике.

Когда накатила новая волна боли, Георгий малодушно пожалел о том, что сделал. Боль становилась невыносимой. Ему хотелось выломать руки, вырвать кисти ладоней, перегрызть их зубами, превратить в кашу из мяса и костей, чтобы они могли выскользнуть из наручников. Он схватился зубами за плечо и что есть сил сдавил. Закричал и потерял сознание…

Нет, не потерял, с ужасом понял Георгий — перед глазами возникло восковое рыло чужака. Глупо было считать, что тот не сумеет проникнуть в квартиру.

Казалось, на лице у незваного гостя застыла гримаса неодобрения — едва заметные губы плотно сжаты, морщины на щеках, чуть покачивает головой.

Далее Георгий скорее догадывался, чем слышал то, что от него хотят: не было настоящего голоса, а только мысленный посыл. Странным образом, интуитивно, он сам подбирал нужные слова, заглядывая в черные глаза урода.

«Не сопротивляйся, зачем ты это делаешь? — Губы даже не шевельнулись. Если ты поможешь мне, я не дам тебе умереть…»

«Я не хочу помогать, когда заставляют…»

«Ты должен сделать!..»

«Я не хочу! И не буду…» — Георгий вогнал в эту мысль всю ненависть, какая была в нем.

«Тогда ты умрешь от боли!..» — Впервые в черных глазах чужака появился свет разума. Холодный, но отчетливый блеск.

Георгий почувствовал, что теперь ему хочется смеяться.

«Ну и к черту!.. К черту все!.. Я знаю, что за этим нет пустоты!..» — И он захохотал. Хотя понимал, что это ему только кажется. Он не может смеяться, если находится вне своего тела. Ведь настоящий живой смех — это всего лишь рефлекторные сокращения мышц, выталкивающих воздух из груди…

«…Какая глупость, рассуждать так… Я могу смеяться, когда хочу…»

Вдруг что-то щелкнуло, и рукам стало свободно. Георгий обеими руками вцепился в батарею. Он увидел, что чужак стоит к нему спиной, будто не сомневается, что Георгий последует за ним.

«Пойди! Выполни все, что он хочет!..» — вопила та часть сознания, которая безумно страшилась боли. Но другая заставила Георгия собрать силы и выплеснуть ярость — он ударил чужака ногами, но тот отошел слишком далеко.

Не достал. И руки расцепил. Лежа на полу, Георгий обернулся и поднял взгляд на плохо видневшуюся в темноте батарею — она теперь казалась невозможно далекой. Уже не дотянуться и не вцепиться обратно.

Он понял, что больше нет возможности сопротивляться чужой воле. И все же оставалась какая-то надежда. На то, что мир перевернется; на то, что земля, то есть пол, уйдет из-под ног их обоих. Что разверзнется потолок, и молния вонзится в мерзкую башку твари. Что вмешаются все-таки какие-нибудь силы, которые существуют — должны существовать, — но в которые он раньше не верил…

Нельзя так… невозможно… Я не хочу!!!..

Извиваясь на полу, подобно змее, он вдруг нащупал рукой бесполезные теперь наручники. И швырнул в чужака. Легкий звон их сочленений вдруг превратился в оглушающий грохот…

— Живой? — раздался в тишине чей-то чересчур громкий и знакомый голос и тут же обрадованно подтвердил: — Живой!

— Нам следовало догадаться, что когда-нибудь это может произойти, — вторил ему незнакомый голос.

Кто-то навис над Волковым. И этот кто-то бил его по щекам. Потом брызнул водой.

Георгий открыл глаза. Он лежал на боку, видя крашеные половицы, освещенные фонариком. Луч сместился и осветил чьи-то туфли. Человек отошел в сторону, чтобы включить настольную лампу. Георгий посмотрел на него. Это был не знакомый ему мужчина. Еще одна фигура шагнула к нему, и, повернув голову, Волков узнал Яковлева.

— Иван Сергеевич? Что вы здесь делаете? — Георгий с трудом шевелил губами.

Он вновь посмотрел на незнакомца. Этот человек был младше Яковлева, но с таким же строгим, даже как будто уставшим выражением лица.

— Ты сам с ним поговоришь или мне? — спросил незнакомец у Яковлева.

— Давай ты, — ответил Иван Сергеевич. — А я пока ему хоть чай сготовлю. Или кофе. У тебя есть кофе? — склонился Яковлев к Георгию.

«Зачем он так кричит?!»

— Кофе не надо, — он вспомнил вкус той жижи, которую глотал через силу, поморщился, — лучше чай…

Когда Яковлев ушел, незнакомец присел рядом с Волковым, помог приподняться:

— Больно?

Георгий, прижав колени к груди, рассматривал вздувшиеся на запястьях красные полосы. Посмотрел на незнакомца.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил он и усмехнулся, вспомнив, как те же самые слова говорил краснорожему майору. Усмехнулся, потому что и сейчас многое будет зависеть от того, как отнесется к его просьбе этот человек.

— Меня зовут Анисимов. Сергей Иванович, — ответил незнакомец. — Можно Сергей. У нас не слишком большая разница в возрасте.

«Сергей Иванович, Иван Сергеевич, Сергей Иванович… — Георгий тупо перебрасывался именами Яковлева и Анисимова, словно в пинг-понг. — …Иван Сергей… Забавно…»

— Вы как, в порядке? Или мне лучше подождать? — снова прогремел голос.

— Я в порядке! — уверенно произнес Георгий. Даже если это было не так.

Он потрогал волдыри на руках. Больно — но эта боль, как ни странно, показалась ему гораздо приятнее той, что он испытал в своем кошмаре. Щекочущая и не такая пронзительная.

Повернулся к Анисимову:

— Как вы здесь оказались?

— Об этом позже. Я рад, что вы свободны, в том числе и от чужой воли…

«Откуда он знает про чужую волю? Ах да, все же все знают. Кроме меня одного…»

— И вы вправе делать то, что считаете нужным, — продолжал Анисимов. — Например, послать меня и Ивана Сергеевича куда подальше. Однако я надеюсь, что вы этого не сделаете. Ведь вам хочется узнать, что происходит. Я прав?

Георгий чувствовал себя унизительно, как будто вымолил, наконец, объяснения.

— Ну так что же вы молчите?

Куча вопросов до недавних пор роилась в голове Георгия. А вот сейчас, когда Анисимов предложил их задать, — будто испарилась.

— Вам никогда не приходилось видеть неопознанные летающие объекты? — спросил гость.

Волков уже почти совсем пришел в себя, но не настолько, чтобы поддерживать глупые шутки.

— Это наводящий вопрос или розыгрыш?

Он усмехнулся и перевел взгляд на Анисимова — похоже, тот не склонен был к шуткам.

— Насчет НЛО? Нет, ни разу не видел, — честно ответил Георгий, хотя под тем туманом, что он видел в лесу, вполне мог скрываться какой-нибудь странный неизвестный объект. Сказать?

— Я видел яркий туман… На Заячьем Лугу, — произнес он. — Это то, о чем вы спрашиваете?

— Не только.

— Мне показалось, что туман притягивал меня к себе.

— И вам не было страшно?

— Нет, — улыбнулся Георгий, и его ответ почему-то понравился Анисимову. Тот кивнул и задал следующий вопрос:

— А уродливый незнакомец. Какое впечатление он произвел на вас?

«Уродливый» — значит, они тоже видели его. Какое впечатление? Если использовать печатные выражения — то кошмарное. Хотя это слово способно описать лишь незначительную часть тех эмоций, которые испытал Георгий.

Он молчал и смотрел на Анисимова, не зная, как ответить.

Вошел Яковлев и некоторое время наблюдал за немой сценой.

— Может, самое время ему пойти освежиться? — предложил он. — По-моему, лейтенант Волков пока еще плохо соображает.

— Я соображаю! — с вызовом произнес Георгий. — И не надо мной командовать! Достаточно уже.

— Тебе сказано, вот и делай. Или пинками погоним.

Георгий разглядел в его глазах хитрый блеск. И такой же — у Анисимова. Не просто так шеф требует, чтобы он пошел умыться. Что-то они опять скрывают от него. Хотят что-нибудь обсудить в его отсутствие. Посекретничать?

Все же он подчинился. Встал и направился в коридор. На пороге комнаты с недоверием обернулся. Оба молчали, повернувшись к нему спинами. Георгий вздохнул и пошел к ванной.

Что Анисимов, что Яковлев, они казались ему двумя сумасшедшими — только на словах желают объясниться, а сами несут какой-то бред.

Наверное, и правда стоит ополоснуться? Холодная вода отрезвит. А то, может, я чего-то не понимаю?

Он открыл дверь ванной и, включив свет, не сразу понял, что предстало его глазам. Сначала почувствовал запах. Знакомый — резковатый и тошнотворный. Затем увидел черное пятно на светло-голубом кафеле. По мере привыкания глаз пятно стало обретать человеческие формы. Под темным балахоном рельефно проступали очертания рук и ног, голова лежащего спрятана под капюшоном. Георгий наклонился. Он уже знал, что увидит, если сдернет капюшон: обезображенную голову без волос, пустой нос, как у сифилитика, синевато-бледную кожу. И глаза. Безобразно отталкивающие — впалые, как будто их и нет вовсе.

Он вдруг подумал — а что, если этот человек не мертв? И схватит его сейчас! Мурашки пробежали по руке, когда Георгий в нерешительности остановил ладонь и медленно выпрямился.

— Он мертв.

Георгий вздрогнул, услышав сзади голос Анисимова.

— Вы меня напугали, — повернулся он к нему.

Анисимов сам наклонился к телу и схватился за балахон, в который был облачен незнакомец. Дернул.

Под сорванной тканью Георгий увидел…

…Это был не человек…

Чтобы понять это, хватило даже беглого взгляда на внушающее отвращение голое тело. Ни пупка, ни сосков, абсолютная девственная гладкость между ногами… Георгий отшатнулся, его замутило.

— Думаю, ваш приятель Лазаренко пришел бы в крайнее возбуждение, если бы ему удалось препарировать это тело, — произнес Анисимов.

Георгию хотелось сказать, чтобы Анисимов не смел говорить о старике в таком насмешливом тоне. Но решил, что насмешка, пожалуй, ему показалась: Сергей Иванович и сейчас очень серьезен.

— Кто же это такой? — спросил Георгий, показывая на чудовищное тело.

— Вы так до сих пор и не поняли?

Анисимов молчал и смотрел на него по-прежнему строго, да еще и, как показалось Георгию, высокомерно — будто на какого-то тупицу. Не думая о том, что может заблуждаться, находя в чужом взгляде несуществующие эмоции, Георгий не выдержал.

— Может, хватит?! — вскричал он. — Я не хочу, чтобы вы мне лапшу на уши вешали. Или вы сейчас мне все рассказываете, или… или…

Он понял, что не может придумать достойной угрозы. И, понимая собственное бессилие, сдался:

— Значит, они существуют? — потухшим голосом спросил он.

— Если бы некоторые товарищи знали, насколько глупо это отрицать, — произнес Анисимов.

— Но почему никто не говорит об этом?

— Думаю, вы и сами понимаете почему.

Георгий прильнул к раковине и подставил лицо под воду. Ополоснувшись, вытерся ладонями и сел на унитаз.

В голове не укладывалось, что не человек лежал на полу его ванной. — а некое существо. И лицезреть его воочию, знать, что ты прямо или косвенно послужил причиной смерти этого существа, — отчего-то казалось теперь нелепостью и совершенно не укладывалось в голове.

В теле опять проснулась слабость. Сергей Иванович отвел его в комнату. Вдвоем с Яковлевым они уложили его на кровать. Анисимов сел рядом, шеф устроился в кресле напротив.

— Что он хотел от меня? — немного придя в себя, спросил Георгий, кивком показывая на ванную.

— Чтобы ты принес ему ту вещь, которую он потерял, — сказал шеф. — На блюдечке с голубой каемочкой. Но галес нарушил один из главных принципов соглашения, предусмотренного нашим уставом. Пришлось его ликвидировать.

Последние слова Яковлев произнес так, будто речь шла не об инопланетном госте, а о хулигане, по причине безнаказанности дошедшем до «мокрых» дел.

— Как, вы сказали, его зовут?

— Галес. Очень своеобразная раса.

— Что же в ней своеобразного? — зло спросил он. Опять накатило раздражение. — Вы его из-за меня убили?

— Да, — ответил Анисимов. — Опоздай мы немного, сейчас не разговаривали бы с тобой.

Георгий сел, растер ладонями лоб. Схватился пальцами за волосы и некоторое время сидел так, погрузившись в себя и переваривая сказанное.

— Бред… неужели все это правда? — поднимая взгляд на Яковлева, вполголоса сказал он.

— Если бы мне два года назад кто-нибудь рассказал то, что ты услышал сейчас, я бы тоже не поверил.

— Два года назад? Так что же было два года назад?

— Была создана Консультация.

— Какая еще консультация? — вяло спросил Георгий, уже совершенно не понимая, о чем идет речь.

— Служба, где мы работаем, — ответил Анисимов.

Он вынул из кармана очки и протянул Георгию.

Обыкновенные очки, похожие на солнечные.

— Наденьте.

Волков послушно нацепил их на нос. Вопреки ожиданию, стекло оказалось слишком темным, почти непрозрачным — фигуры Анисимова и Яковлева едва угадывались.

Внезапно Георгию показалось, что стекла засветились. А в этом свете возникли какие-то смутные расплывчатые пятна. Он подумал, что надо перестроить зрение, но изображение вдруг само по себе приняло нужную резкость…

Как в кино, перед ним предстал странный пейзаж — пустынная, ослепительно-белая поверхность, изрытая многочисленными кратерами, изуродованная чудовищными обрывами. Ослепительно-белая — настолько, что в черном небе совершенно не угадываются звезды. Странный пейзаж без полутеней — только черное и белое. И Георгий понял вдруг, что это не Земля, а какая-то безжизненная планета. И не просто планета — Луна…

В подтверждение этой догадки он увидел восходящий диск Земли, окутанной облаками и со знакомыми очертаниями континентов. Затем на «небе» зажглась яркая точка и поплыла к нему, вначале медленно, затем все быстрее. Но вот постепенно начала снижать скорость и села где-то далеко, отсюда не видать. Но в ту же секунду изображение колыхнулось, и Георгию почудилось, что он несется куда-то за горизонт с огромной скоростью. Мелькают под ним черные дыры кратеров. И вот он уже снова видит точку — на самом деле она еще не опустилась на поверхность — только собирается. И точка эта — космический аппарат. Из-под реактивных сопел корабля вздыбливается густая пыль. Когда она осела, стал виден спускаемый модуль, замерший на поверхности.

Изображение внезапно прокрутилось вперед и затормозилось, выхватив кадр, где возле корабля возникла человеческая фигура в отражающем черноту скафандре, на плече которого виден звездно-полосатый флаг.

А дальше — как при ускоренном прокручивании фильма. Один за другим перед глазами Георгия вспыхивали образы космических станций, спускаемых модулей, астронавтов-исследователей, наблюдательных зондов — американских и наших, советских… Георгий никогда не видел ничего подобного. Его поразила не столько реалистичность этих образов, сколько понимание того, что кто-то словно вел телерепортаж, наблюдая за всем этим со стороны.

«Со стороны!..» — поразило его.

Последний эпизод, перед тем как изображение исчезло, был съемкой высадки второго советского лунохода, за путешествием которого несколько лет назад с восторгом следила не только вся страна — весь мир. Сейчас аппарат медленно двигался по лунному грунту, старательно огибая каждую крупную кочку. И вдруг остановился перед необычным предметом. Это был камень — гигантский монолит, отчетливо выделявшийся на фоне прочих линий искореженной поверхности. Необычно гладкий, со стороны он был похож на могильную плиту или стелу, на которой полагалась памятная надпись. Но надписи не было. В природе таких длинных и совершенно прямых линий не бывает по определению — это Георгий знал прекрасно. И потому застывший перед этой плитой луноход, вперивший в нее свои прожекторы и камеры, производил жуткое впечатление. Вот оно — детище выдающихся сынов человечества, оказавшееся за сотни тысяч километров от родной планеты и передающее все, что видит, на Землю. А напротив — нечто, вне всяких сомнений созданное чьим-то разумом.

Изображение потухло, и Георгий не сразу сообразил, что сидит не в кинозале, а в собственной квартире. Он осторожно дотронулся до очков, снял их.

Яковлев и Анисимов напряженно смотрели на него, оценивая реакцию.

— Ничего себе! — всматриваясь в их лица, он смущенно улыбнулся.

Первым откликнулся Анисимов:

— Четырнадцатое февраля одна тысяча девятьсот семьдесят третьего года, — размеренно произнес он, забирая у Георгия очки. — День, когда человечество, само того не подозревая, дало знак о том, что достаточно созрело…

Георгий не выдержал:

— Э-э, постойте, кажется, у Кларка про это целый роман! «Космическая одиссея»! Точно! Черный монолит. Вы меня разыгрываете!..

Он потянулся к книжной полке, где лежала подаренная книга. Но Яковлев осадил его:

— Ты невозможен, Георгий!

Волков потупил взгляд. На самом деле он уже готов был поверить в то, что ему сказали и еще скажут Анисимов и Яковлев. Глупо считать, что они выдумали все это только для того, чтобы посмеяться над ним.

Он все понимал. Но по привычке сопротивлялся той информации, которая свалилась на него. Он противился всему необычному, пока вел расследование. Не верил, когда впервые столкнулся с чужаком. Не верил до последней минуты, даже когда появились спасители — Яковлев и Анисимов, чтобы уничтожить чужака, ворвавшегося посреди ночи в его дом. И даже мертвое странное существо с чужой планеты, валявшееся в ванной, не способно было до конца изгнать его скепсис.

Но он должен справиться с собой.

«Разве можно определить ту черту, по одну сторону которой реальность, а по другую — фантастика? Когда-то считали, что нельзя создать летающий аппарат тяжелее воздуха. Это противоречило известным на тот момент законам физики. Так что же меня смущает в том, что инопланетный разум все-таки существует?»

— Вы, кажется, хотели рассказать о том, что было два года назад? — тихо произнес Георгий.

Глядя на него, Анисимов нервно заерзал, явно радуясь, что Волков наконец-то проявил готовность слушать и внимать.

— Начну издалека, — сказал Анисимов. — Было бы наивно предполагать, что человечество со времен своих первых разумных шагов не находилось под наблюдением высшего разума. Нет смысла углубляться в историю, но можно привести сотни и тысячи примеров палеоконтакта. Так или иначе, все они отражены в древней мифологии и современных религиях. Но сейчас речь о другом. Наша наука развивается неслыханными темпами. Если нарисовать хронологическую шкалу изобретений и принять ее равной одному году, то окажется, что в последние минуты этой шкалы совершено столько открытий, сколько не было за все остальное время.

Анисимов сделал паузу, как будто желая удостовериться, что Волков его слушает достаточно внимательно. Продолжил:

— Наука действительно развивается, но сознание отстает — так считают некие очень могущественные силы, которые называют себя Смотрителями Галактики. Они, к сожалению, правы. Мы, насколько умны, настолько же и неразумны. Пускать нас в космос, пока мы не можем разобраться в своих земных делах, — верх глупости. И если раньше эти силы отводили себе роль скромных наблюдателей, то после того, как мы начали осваивать космическое пространство, они перешли к активным действиям. Успешные экспедиции американцев на Луну и две высадки наших луноходов вынудили их к тому, чтобы запретить нашим обитаемым кораблям летать дальше околоземной орбиты. Все, что нам отныне дозволено, — это отправлять всевозможные зонды и эксплуатировать орбитальные станции. Не будет больше никаких межпланетных экспедиций — по крайней мере на ближайшие десятилетия. А для того, чтобы это пожелание наших братьев по разуму, — Анисимов выделил эти слова, — не выглядело откровенным и грубым вмешательством, они убедили некоторых людей в необходимости создать наднациональную организацию, которая называется Консультация. Эта международная структура находится вне подчинения прочих земных правительств. И мы ее представители.

— Мировой заговор. Даже вселенский… — Георгий хотел бы усмехнуться, но не смел. Оба строго смотрели на него.

Продолжил Яковлев:

— Это случилось примерно десять лет назад. Мы и американцы почти одновременно разработали новейший принцип космического движителя. Его использование позволило бы сократить время полета до любой из планет Солнечной системы. Смотрители не могли этого допустить. Они использовали для контакта людей, в том числе и космонавтов, и дали понять властям, что человечеству пока не место в космосе. Естественно, что государственным мужам не понравилась игра, где правила устанавливаются не ими. Но, как бы там ни было, Смотрители начали воплощать свои планы в жизнь. Они не дали развиться нашей Лунной программе, выводили из строя корабли и станции, которые не укладывались в отведенную Земле роль. Наши и американцы пытались сопротивляться, но мы, люди, не смогли найти общий язык. У них разные ведомства плели такие интриги, что больше вредили друг другу, чем занимались настоящим делом. Не избежали этого и у нас в Союзе. Два года назад, в семьдесят седьмом, в Министерстве обороны разработали спецпроект «Отражение». Они надеялись вынудить Смотрителей пойти на условия Земли. Для этого наши военные хотели устроить провоцирующую атаку, использовать новое топливо в качестве оружия. Но вмешались конкурирующие спецслужбы. Наш доблестный Комитет Госбезопасности, где мы с тобой, Георгий, работаем. Помнишь тех троих? Они из спецгруппы при КГБ, которая два года назад сорвала планы Министерства обороны. Я тогда работал с ними…

— А как они, кстати, себя чувствуют? — перебил шефа Волков и машинально потрогал зажившую губу, которую разбил ему полковник с неизвестной фамилией.

Яковлев перехватил его движение:

— Так это кто-то из них тебя так разукрасил? Красномордый? — догадался он. — Не нужно было лезть куда не просят! Я ведь тебя предупреждал! — Яковлев нахмурился и переглянулся с Анисимовым.

— Вы и это знаете?

Иван Сергеевич рассердился:

— А кто же тебя, голубчик, привел в чувства, чтобы ты оттуда убрался вовремя? Хорошо, что увидели тебя там, пока с кораблем галесов разбирались. Не разговаривали бы мы с тобой сейчас! А сидел бы ты где-нибудь в застенках и давал показания этой тройке, которая рано или поздно очухалась бы! Полковник Алексеенко — это, брат, доложу тебе, та еще гнида. Знаешь, сколько людей они убрали тогда, два года назад? А меня не тронули — потому только, что я им нужен был здесь до поры до времени…

Яковлев заметил его потухший взгляд и смягчил тон:

— Ладно. Замяли. Я ведь тоже виноват, что до последнего испытывал твои нервы. Представляю, что ты обо мне думал… Так ведь я тоже должен был знать, потянешь ли ты… Ладно, — повторил Яковлев. — Вернемся к нашим… В общем, два года назад я работал на этих людей. Не знаю, какие намерения были у их заказчиков и кто именно из командования комитета их направил сюда, а только должны были они взять проект «Отражение» под свой контроль. Но в Министерстве обороны их заговор раскрыли. В общем, там такое было!.. И все рухнуло! Смотрители уничтожили базу оборонщиков, где разрабатывалось топливо, и ни на какой контакт, естественно, не вышли. Они решили больше не связываться с правительственными организациями. Это просто случайность, что именно я встал у истоков создания русской службы Консультации. Как я уже говорил, в тот год я занимался расследованием взрыва, уничтожившего базу Министерства обороны. Я был в лесу на Заячьем Лугу. И эмиссары Смотрителей похитили меня…

Георгий посмотрел на внезапно замолчавшего Яковлева ожидая каких-нибудь ужасающих подробностей.

— Ничего страшного не произошло, — улыбнулся Иван Сергеевич. — В тот год они похищали многих. Видимо, искали подходящих людей. Я даже не объясню, почему они, к примеру, выбрали меня. И они не объясняют. Отчитываться не намерены. Просто дали в наши руки особую миссию. Диктовать человечеству чужую волю. Их волю. В противном случае нас всех ждет катастрофа. Всех нас. Понимаешь?

Яковлев снова замолчал и полез во внутренний карман. Достал какой-то предмет, похожий на книжку или блокнот.

— Это ридер, — он кинул планшет Георгию, тот поймал его и осторожно повертел в руках.

Предмет оказался странным, весь цельный, без листков, как дощечка, и черный.

— Возможно, лет через пять — десять такие устройства повсюду будут, — сказал Яковлев. — Если, конечно, ничто не помешает нашим планам. Как им пользоваться, надеюсь, разберешься. Это несложно. На нем очень много информации и документации. Это тебе для общего сведения.

— Я? То есть…

Георгий запнулся. Он почувствовал, что за словами Яковлева, и вообще за всем, что происходит в эту минуту, стоит что-то очень важное.

Это вербовка — но отнюдь не из тех, пугающими историями о которых пичкали их на курсах. Здесь совсем другое.

Яковлев поднялся из кресла и, приблизившись, заставил подвинуться. По-отечески похлопал Волкова по плечу.

— И вы считаете, я достоин того, чтобы работать с вами? — Он выжидающе смотрел на шефа. — И не боитесь, что я вдруг захочу донести всю вашу правду до общественности?

Яковлев рассмеялся:

— Узнаю своего дорогого лейтенанта Волкова и понимаю желание противоречить. Доверяй, но проверяй, да? Ты же прекрасно знаешь, как отнесутся к твоему рассказу непосвященные люди — посчитают за сумасшедшего. А посвященные… С ними лучше вообще не связываться. Вспомни ту троицу. Так что оставь эти хохмы, Георгий Ефимович, для кого-нибудь другого. Мы здесь серьезные люди. Не в домино играть собрались.

— Хорошо, — Георгий выпрямил спину, расправил плечи. — Всерьез так всерьез. Тогда скажите — значит ли все это, что вы мне полностью доверяете?

— Да, — ответил Яковлев. — В тебе я никогда не сомневался.

После таких слов Волков готов был простить все свои прошлые обиды.

— А те гости из Москвы — они что-то знают об этой… о Консультации?

— Нет. До сих пор нам удавалось хранить ее существование в тайне. Надеюсь, что и впредь.

— Выходит, вы, Иван Сергеевич, засланный казачок? — Говоря это, Георгий снова усмехнулся против своего желания.

— Выходит.

— Да ладно, это я так шучу, не обращайте внимания, — заверил его Георгий.

Голова пухла от информации.

— Ему нужно побыть одному, — сказал Анисимов. — А нам еще надо бы заняться галесом.

— Нет, я не хочу оставаться один, — воспротивился Георгий. — Можно мне с вами? Ведь вы не для того посвятили меня, чтобы я оставался ни к чему не причастным.

— Да мы пока никуда и не уходим, — заверил его Яковлев. — Мы лишь упакуем его тело. А ты пока отдыхай.

Они ушли в ванную, а Георгий снова внимательно рассмотрел планшет. Заметил большую кнопку и нажал. Вздрогнул, когда внезапно черная поверхность вспыхнула и превратилась в экран, как на телевизоре, только с идеальным плоским изображением.

«Вас приветствует информационная система группы „Консультация“. Выберите локальное меню».

Появилось изображение руки и ряд мелких подписей, разбираться в которых Георгий решил не торопиться. Он снова нажал на большую кнопку. Экран погас. Что же, начало положено. Он взвесил планшет в руках, подивившись его маленьким размерам. Положил прибор на книжную полку и, пока Яковлев и Анисимов возились в ванной, отправился на кухню, чтобы заварить кофе. Чувствуя, что дико проголодался, достал из холодильника все, что было из запасов, — обрезок колбасы, три вареных яйца, банку кильки в томатном соусе. Подготовил стол. Даже если они откажутся есть, он сам сметет все это в один присест.

«Как это все нелепо…» — подумал он, глядя на стол. Килька в томате и мертвый инопланетянин.

За спиной хлопнула дверь ванной. Яковлев с Анисимовым вернулись.

— Тело упаковано и готово к отправке! — заявил Анисимов и, разглядев угощение, нетерпеливо потер ладони. — О! Это очень кстати!

Волков усадил их за стол.

— Ты можешь задавать вопросы, — предложил Яковлев, наливая кофе себе и Анисимову.

— Предупреждаю, их будет много, — ответил Георгий.

— Так и должно быть, — кивнул Анисимов. — Без этого нельзя. Ты не представляешь, сколько их было у меня, после того как Иван Сергеевич заявился ко мне домой…

Анисимов прихлебнул дымящийся напиток и зажмурился от удовольствия. Георгий смотрел на него и видел перед собой счастливого, очень спокойного и уверенного в себе человека. Ему тоже захотелось обрести такое же хладнокровие. Стать своим в команде. А для этого нужно обрести знание. Анисимов прав — нужно задавать вопросы, сколько бы их ни было.

Он знал — теперь получит все ответы.

— Иван Сергеевич, признайтесь, вы же нарочно спровоцировали меня, чтобы я продолжал вести это расследование? Вы не забрали вторые копии, хотя прекрасно знали, что я их сделал.

Яковлев кивнул:

— Надеюсь, ты меня простишь.

— Ладно. А по существу… Я тут подумал. Ведь раз вы убили этого Смотрителя, значит, можно сопротивляться!

— Не все так просто… — Яковлев развел руками. — И потом… То существо, это не Смотритель. По сравнению со Смотрителями галесы — просто никчемные создания.

— Понятно, — сказал Георгий и сам же улыбнулся над этим словом. — Вы говорили, эти галесы — своеобразная раса. Любители мертвечины?

— Не совсем. Для них мертвое тело представляет иную ценность.

— И вы туда же, — хмыкнул Георгий. — Еще про гаитянских колдунов скажите.

— А почему бы и нет, — оскорбительно удивился Анисимов.

Пока оба прихлебывали и прожевывали, Георгий нетерпеливо ждал ответа.

— Вы что-нибудь слышали о логических моделях цивилизаций? — спросил вдруг Анисимов.

— Чего-чего-чего? — Георгий расширил глаза.

— Не загружай ты его пока этими теориями, — сказал Яковлев.

— Но мне надо знать, насколько он подготовлен, чтобы понять наши действия и принять следующую информацию.

Георгий смотрел на них, чувствуя себя учеником, пропустившим все лекции в семестре и пришедшим на последнюю аккурат перед самым экзаменом. Он снова начал сердиться:

— Вы меня простите, но нельзя ли объяснить все по-русски. Так, мол, и так. И не крутить вокруг да около.

Яковлев усмехнулся:

— Что ж, попробуем.

Анисимов даже с каким-то насмешливым азартом посмотрел на Георгия.

— Извини, я опять начну издалека. Итак, вернемся к теории, — продолжил он. — Поясню вкратце, о чем речь. Когда встает вопрос о таких вещах, как логика, развитие культуры, принципы морали и нравственности, мы всегда рассматриваем человеческое общество. Согласитесь, едва мы захотим применить эти понятия к сообществам термитов, ос или муравьев, как нам придется отказаться от привычных стереотипов. Действия насекомых могут нам показаться совершенно нелогичными, а о культуре, морали и нравственности, о наличии или отсутствии культуры и искусства я вообще умолчу, хотя полностью отрицать существование этих категорий в данных примерах я бы все-таки не решился. Слишком они сложны…

— К чему вы клоните? — в нетерпении прервал его Георгий.

— Я говорю к тому, что многие категории определены нами, людьми. И поведение чужих нам существ, которые, несомненно, обладают разумом, может казаться совершенно необъяснимым, часто нелогичным и даже неразумным.

— Я похож на идиота? Нельзя ли проще?

Анисимов замолчал и дал знак Яковлеву. Тот вступил в разговор:

— Ты тут не выступай! Сиди и слушай, или мы с Сергеем сейчас развернемся и уйдем. А ты до самой пенсии будешь ломать голову — что же я такого не узнал? — поддразнил он, имитируя вредный голос. — Ведь будешь? Будто я тебя не знаю!..

Слова его и тон показались Георгию обидными, его так и распирало сказать какую-нибудь грубость.

Снова заговорил Анисимов:

— Георгий, задаю вопрос — зачем нужно похищать труп из морга и вводить в него вещество, способное частично вернуть к жизни некоторые функции уже мертвого организма?

— Так вот как это все происходит?! — Георгий вскочил в возмущении. — И вы все знали?

— Да погоди ты! — снова осадил его Яковлев.

— Так вот, — продолжил Анисимов, — я вновь задаю тебе вопрос. Зачем это нужно? Что можно сделать с мертвым телом, способным ходить и двигаться?

— Если вы знаете, то скажите, — найдя в себе силы ответить достаточно спокойно, произнес Георгий.

— Предположим, мы тебя спрашиваем, — устало сказал Яковлев.

Поняв, что отвертеться не получится, Георгий задумался.

— Ну… наверное, для того, чтобы управлять им… С какой-то целью.

Казалось, его ответ необычайно обрадовал Анисимова с Яковлевым. Они даже переглянулись, не скрывая улыбок. Георгий с досадой смотрел на них — издеваются!

— Это кажется логичным. Тогда встречный вопрос, — Анисимов даже привстал. — А почему для этой цели нельзя использовать живого человека? Ведь вам прекрасно известно о методах психофизического воздействия.

— А если нельзя использовать живого человека? — допустил Георгий.

Яковлев кивнул.

— Вот именно!.. — воскликнул Анисимов.

Георгий смотрел на него, как на безумного, и так и не мог понять, в чем здесь подвох?

— Согласитесь, здесь наблюдается некая казуистика, — снова заговорил Анисимов. — Почему? Не потому ли, что в нашем обществе есть табу на этот вопрос. Любой умерший человек должен быть похоронен, и любые действия над ним, не вкладывающиеся в нормы этики, считаются надругательством. Верно?

— Ну… верно, — с неохотой согласился Георгий. — Но это ведь и в самом деле неправильно.

— Заметь, ты употребил слово неправильно, — подчеркнул Яковлев. — Но ты не сказал невозможно. А если бы кто-то нашел способ возвращать к жизни умерших и посчитал, что имеет право управлять ими, как захочет.

— Хотите сказать, этот, как вы его назвали… галес управляет мертвецами?

— В этом и есть своеобразие их цивилизации. Мы зовем их иногда пожирателями разума. Это название весьма точно характеризует логику их действий. Они считают крайне неэтичным хоронить мертвые тела, умеют их воскрешать, при этом восстанавливая лишь некоторые мыслительными функции. У нас в Консультации, кстати, до сих пор идет спор, как они это делают. Одни наши специалисты считают, что этот разум — наведенный. Другие склоняются к тому, что действия галесов — прямое доказательство существования души. Энергетической субстанции, скажем так. Согласно поверьям, какое-то время она пребывает рядом с телом. Галес восстанавливает эту связь, но лишь частично, только для того, чтобы выполнить какую-то ему нужную задачу. Получается что-то вроде зомби. Или биологического робота, если тебе так больше нравится. Если хочешь знать, каждый галес имеет право на своего личного зомби. Или нескольких, если так пожелает. А если тело при жизни имело физические недостатки, они устраняются.

— Каким образом? — уже с интересом спросил Волков. — Ах да!.. — вспомнил он. — Вероятно, для этого и нужен тот странный предмет. Кстати, что это такое?

— По сути — обычный шприц, — ответил Яковлев. — А вот внутри необычное вещество. Мы называем его «божественной амальгамой». Амальгамой — за то, что похоже на ртуть или расплавленное серебро. Божественной, хоть она и мерзко воняет, — за то, что способна восстанавливать разрушенные структуры мертвого организма и добавлять новые. При этом воссоздаются даже нейронные связи, а тело превращается в дистанционно управляемый биологический организм. Я объясняю просто, на самом деле там все очень и очень сложно. Если у человека, к примеру, были поражены внутренние органы, например сердечные клапаны, амальгама создает аналогичный биометаллический протез. В ней содержатся микроскопические элементы, которые выполняют роль строительных материалов. Прочитывая генетическую информацию разрушенных клеток организма, они пытаются воссоздать нечто подобное.

«Так вот почему так удивлялся Лазаренко, когда не мог понять, какие перед ним странные клетки…»

— То есть вы хотите сказать, что эта вонючая жижа обладает чудодейственными свойствами?

— Фактически так.

— А если она попадет в организм живого человека?

— Насколько нам известно, амальгама является ядом для живых.

— И как быстро наступает смерть?

Яковлев нахмурился:

— Ты хочешь сказать, что она могла попасть тебе в кровь?

После его вопроса, произнесенного траурным голосом, на Георгия накатила безысходность.

— Как давно это случилось? — спросил Яковлев.

— Сегодня ночью. Когда я схватился с этим… — Он никак не решался произнести ключевое слово: «инопланетянином».

— Тебе было плохо?

— Не то слово, — вспомнил Георгий свои ощущения.

Яковлев и Анисимов переглянулись. Анисимов пожал плечами.

— Вероятно, какие-то генетические особенности, и организм оказался сильнее, — высказал он свою гипотезу.

— Один шанс на миллион, — шеф качнул головой. — С другой стороны, может, потому галес и привязался к нему. Посчитал, что товарищ Волков биологически — труп?..

— Не смешно, — отреагировал Георгий.

Яковлев усмехнулся:

— Можешь считать, тебе неслыханно повезло. Обычно не больше двух часов после контакта крови с веществом, и… крышка. Амальгама вообще штука жуткая. Полученные с ее помощью существа — повторяю, можешь называть их зомби — довольно опасны. Они живут частично восстановленным разумом, и, как побочное действие, у них проявляется неслыханная тяга к плотоядности. Вот почему одно из тел на дачах нашли с ножом в животе — вероятно, человек, которого мы не знаем, защищался от напавшего и ткнул его ножом. Но амальгама действует только один раз — и покойник снова умер, причем разрушение тела происходит ускоренными темпами. То же самое и с твоим происшествием на стройке — зомби захотел сожрать чужую собаку, вот Фалеев его и убил.

— Фалеев… Я ведь не делал по нему отчет. Значит, вы и вправду все знаете… Вы неотступно следили за мной? И за чужаком тоже?

— Как бы иначе мы тебя спасли?

— А там, возле больницы, на машине. Включенные фары — это тоже были вы?!

По их молчанию он понял, что прав.

— Но что мешало этому… черт бы его подрал… га-лесу… самому прокрасться в управление и забрать тот шприц?

— Так ты спрятал его в управлении? — Яковлев рассмеялся. — Ладно, это мы потом обсудим. А что касается галеса, то они физически очень уязвимы. Убить их — не трудное дело.

— Но ведь я и стрелял! Там в морге.

— Что же ты думаешь, он был один? Того мы подобрали. Пока милиционеры с вами разбирались.

— Значит, их было несколько?

— Четверо. Одного ты ухлопал, двое в тарелке были. С этим типом, — Яковлев показал в сторону ванной, — мы тоже разобрались, и это уже не наша проблема. Не хрен было привязываться к живым людям.

— Но раз их была команда, у них наверняка есть… друзья, коллеги, сослу… — Георгий усмехнулся. — Ну я не знаю. Кто-нибудь захочет отомстить?!

— Есть такой риск. Но это ведь пожиратели разума — мы уже говорили о своеобразии их логики. Мы отдадим им тела. Они их оживят, по-своему, и будут довольны. Но галесы — вовсе не те, кого мы должны опасаться. Смотрители — вот главная сила, которая имеет власть в космосе. У них не только власть. У них совершенные технологии. У них — такие возможности, против которых мы бессильны. У нас нет ничего, что мы могли бы противопоставить им. «Человек — царь природы!» Но скажи это представителю любой внеземной цивилизации, и, если они поймут, что ты подразумеваешь под этим, они поднимут тебя на смех. Ну а теперь скажи — можем ли мы им хоть что-нибудь противопоставить действенное? Смотрителям раз плюнуть — если мы будем артачиться, они могут дать волю этим галесам, и те превратят нашу Землю в ад. Представляешь, что начнется?! И никакая армия, никакое наше оружие не выташит нас из этого дерьма, если мы только в него вляпаемся.

— Это и есть то безвыходное положение?

Яковлев допил остывший кофе и, не ответив сразу, посмотрел на дно чашки, как будто желая погадать на гуще.

— То-то и оно! — ответил за него Анисимов. — Мы выполняем волю Смотрителей. Конечно, имеем некоторую степень свободы. Они оставили за нами право определять целесообразность действий — это записано в нашем уставе. Эти галесы — эмиссары Смотрителей. Они прилетели с инспекцией. Убедиться, что на базе в Заячьем Лугу не продолжаются работы над супертопливом. Чтобы не светиться самим, использовали мертвецов.

— Вот почему все следы вели на Заячий Луг, — кивнул Георгий. — Там находилась их цель?

— Ну да. Что-то там у них не срослось. Космическая капсула потерпела аварию и уже две недели торчала на Заячьем Лугу. Военные с ума сошли, не знали, как подступиться, пока мы с ними сами не разобрались.

— Два года назад галесы уже накуролесили здесь, — добавил Яковлев. — Так наследили, что в Министерстве обороны до сих пор на ушах стоят. Я уже говорил, как наши вояки мечтали о выходе на контакт со Смотрителями. Но потом началась такая каша, каждый тянул одеяло на себя. Сколько спецслужб, столько и желающих появилось. Всем хотелось получить власть. Ведь их технологии — не чета нашим. Когда Смотрители с помощью галесов пытались определить свою политику в отношении нас, они еще не поняли, что совершили ошибку. Где это видано — использовать в своих целях покойников? Ты не представляешь, что творится в американской прессе. Одни сплошные зомби. С одной стороны, хорошо — слухи способствуют дезинформации. Но для работы никуда не годится.

Яковлев решительно поднялся:

— Но с сегодняшнего дня мы готовы поставить ультиматум. Если сотрудничество с нами, Консультацией в представительстве людей, интересно Смотрителям — они примут его. Мы намерены отказаться от практики доверять инспекции чужим расам! Разберемся сами. Достаточно с нас и того, что всякие внеземные твари и без того шныряют по Земле, похищают людей, ставят над ними опыты — в наших газетах об этом не пишут, но в западных — предостаточно.

Его воодушевленный порыв быстро прошел.

— К сожалению, это единственное, в чем мы можем позволить себе проявить настойчивость. Во всем остальном мы должны продолжать выполнять чужую волю.

Яковлев натужно улыбнулся.

— И все же у нас есть надежда. Мы стоим у истоков создания организации, которая будет определять будущее нашей цивилизации. И это не просто громкие слова, Георгий. Нам придется идти по очень тонкой грани, по лезвию. Балансировать между унизительным бесправием нашей расы на право распоряжаться космосом и надеждой на то, что это когда-нибудь свершится. Мы будем совершать страшные поступки — мы будем отнимать знания, новые технологии. Но в то же время мы станем их копить, развивать, совершенствовать силами своей организации и тех ученых, кто станет сотрудничать с нами.

Он, наконец, замолчал.

— Георгий, вы мужественный человек, — сказал Анисимов. — Мы очень нуждаемся в таких людях, как вы.

И Волков понял, что все основное сказано. Теперь дело за ним.

Глава 11

Внутренняя документация группы «Консультация»

Из отчетов по оперативной работе группы «Консультация» за сентябрь 1979 года

«…Два года назад галесы, будучи эмиссарами Смотрителей, использовали тела мертвых землян в качестве объектов для внедрения. После того как на днях на Землю прибыл очередной эмиссар, эта ситуация повторилась. Однако сегодня такая политика входит вразрез с Уставом Группы „Консультация“, который запрещает неподобающие методы воздействия на представителей рас, чьи делегаты входят в Мировой Совет на правах наблюдателей. На основе этого права операция по инспекции бывшего полигона 2-Б была проведена сотрудниками „Консультации“. Впредь все земные дела будут решаться только силами землян. Это же правило необходимо предусмотреть при выдвижении наших условий по дальнейшему сотрудничеству со Смотрителями…»

Главный консул Русской Группы «Консультация» (РГК). Агент «Аякс».

«…Предлагается расширить Группу „Консультация“ мобильными отрядами, которые, помимо указанных инспекций, будут осуществлять прикрытие от вторжения инопланетных сил, не подчиняющихся Мировому Совету и Смотрителям и представляющих угрозу нашему сотрудничеству. Координатором первой мобильной группы назначается агент „Вольфрам“ (лейтенант РГК Волков Георгий Ефимович), который должен пройти соответствующее обучение».

Главный консул Русской Группы «Консультация» (РГК). Агент «Аякс».

26 сентября 1979 г. Среда

Казалось, утро растянулось до бесконечности, а все события, предшествующие этой ночи, отодвинулись так далеко назад, будто происходили в другой жизни и не с ним вовсе. Хотя Георгий прекрасно понимал, что это один и тот же день, ничего с этим ощущением поделать не мог.

Они ехали на машине по еще спящему городу. Анисимов сидел за рулем, Яковлев рядом с ним. А за плечами Волкова, за спинкой заднего дивана, в темноте багажника «Волги», лежало завернутое в специальную оболочку тело инопланетного гостя.

Георгий испытывал легкий мандраж. Ему все казалось, что вот-вот они нарвутся на какой-нибудь милицейский пост. Не спасали даже мысли о том, что людям, служащим в организации, которой самой дозволено определять правых и виноватых, особенно нечего волноваться. Он завистливо удивлялся спокойствию Яковлева, который даже что-то насвистывал себе под нос, пока их «Волга» быстро мчалась по пустынным улицам, и никак не мог привыкнуть к мысли, что его шеф — слуга двух господ. И таковым ему надлежит стать самому.

Он смотрел на дома с редкими светящимися окнами и размышлял о том, что есть, оказывается, другая сторона жизни, скрытая от миллионов людей, к числу которых когда-то принадлежал и он. И только это понимание избранности заставляло Волкова со смирением принять свершившийся факт. Он вспомнил, как они с Лазаренко разговаривали о фантастике, об эфемерных идеях будущего человечества, а вышло так, что теперь он сам имеет к этому непосредственное отношение.

Без четверти шесть «Волга» подъехала к ничем не примечательному кирпичному трехэтажному зданию, похожему на цех какого-нибудь предприятия, к углу которого пристроен был гараж. Проехав на территорию, Анисимов подогнал «Волгу» к воротам и погасил фары. Слышно было, как сработал замок и загудел электродвигатель, открывающий сдвижные ворота. Внутри горел свет, и Георгий увидел обыкновенный с виду, разве что большой, гараж со смотровой ямой и рядами стеллажей по бокам. Машина заехала внутрь, и ворота снова автоматически закрылись.

— Приехали! — сказал Яковлев, выходя из машины вслед за Анисимовым.

Георгий выбрался наружу.

— Это что, и есть главная база? — с удивлением осмотрелся он, скользя взглядом по пустым стеллажам.

— Ну должны же мы чем-то прикрываться, — ответил шеф.

Вдвоем они подошли к бетонной стене. Яковлев достал предмет, похожий на маленькую открытку, и вставил в прорезь. Что-то щелкнуло внутри, и открылся проход в небольшое помещение.

Георгий не мог удержаться от вопроса:

— Это что, лифт?!

— Внизу шесть этажей, — ответил Яковлев. — А сверху какое-нибудь обычное здание, не привлекающее к себе внимания. Типовая схема.

Подошел Анисимов, неся завернутое тело галеса. Теперь инопланетянин казался в его руках невероятно худым, почти невесомым. Как уже заметил Георгий, завернут он был в странную блестящую оболочку, на поверхности которой помигивал ряд мелких светодиодов. Еще в квартире Анисимов объяснил: это термочехол, охлаждающий тело до необходимой температуры.

Волков готовил себя к тому, чтобы ничему больше не удивляться, но все же, когда лифт начал спускаться, ахнул — стены вдруг исчезли, и он понял, что непрозрачен только пол и задняя стенка. Его взгляду открылся огромный зал, размером с хорошее футбольное поле, центральную часть которого занимало высокое куполообразное сооружение с незакрытым отверстием вверху, обставленное лесами и трапами.

Волков присвистнул, поражаясь размерам зала, от стен которого расходились коридоры уровней.

— Привыкай, — сказал Яковлев. — Это еще цветочки.

Лифт доехал до самого низа, двери раскрылись, и Анисимов с телом галеса вышел первым. Он сразу скрылся в соседнем коридоре, Яковлев же повел Волкова в другую сторону.

Георгий заметил, что рядом с недостроенным куполом суетились люди в белых халатах, которые коротко кивали Яковлеву и Георгию и возвращались к своим делам. Все разного возраста — встречались парни и девушки младше Волкова, а также убеленные сединами старики. Он заметил, что никто не удивлен появлением здесь незнакомого человека, как будто это в порядке вещей. Людей было не так много, но достаточно для того, чтобы понять и удивиться — за какие-то два года в достаточно крупном городе в условиях строжайшей секретности создан огромный научный центр, а может, и тайный командный пункт управления. Еще не до конца построен, однако работа проведена титаническая.

— Что это? — спросил Георгий, показывая на куполообразное сооружение.

— Система орбитального наблюдения. Как будет готова, мы поднимем ее под муляж здания.

И Яковлев показал наверх, где точно над куполом виднелось огромное вырезанное то ли в полу, то ли в потолке (смотря откуда смотреть) отверстие, закрытое лепестками диафрагменного механизма, как на фотоаппарате.

— Первые три уровня занимает сектор опытных разработок, — Яковлев показал на верхние этажи. — На четвертом и пятом служебные помещения. А здесь, на нижнем, сектор обучения.

Из зала они вошли в безлюдный коридор, отмеченный буквой «А». Идя за Яковлевым, Георгий вертел головой, его привлекали разные надписи и иероглифы, похожие на те, что он видел на планшете-ридере. Во всем этом ему только предстояло разобраться.

— А как же охрана? — спросил он. — Мы свободно проникли сюда. Так же может любой.

— Не любой. У меня и Сергея есть пропуск, а тебя система автоматически приняла как гостя, учитывая, что настроены мы были к тебе дружелюбно, и от тебя тоже не исходило агрессивное пси-поле.

— Даже вот так? — подивился Георгий.

— Вообще, мы через черный ход вошли. С другой стороны здания обычное крыльцо — для персонала. И злой дядя вахтер с плазменным пульсатором на бедре.

По странной улыбке Яковлева непонятно было, шутит он или нет.

— Сегодня мы занесем в базу твои биометрические данные, и ты сможешь проникать сюда беспрепятственно.

Отшагав по меньшей мере с две сотни метров, они пришли, наконец, к своей цели. Здесь коридор пересекся с другим, более широким. Судя по уходящим на закругление стенам, он кольцом опоясывал подземное строение. По этому коридору они прошли еще немного, и показался еще один зал, заставленный всевозможной аппаратурой. Георгий догадался, что часть этой аппаратуры составляли вычислительные машины, но совсем не похожие на те, которые ему довелось видеть в машинном зале ЭВМ того института, где он учился.

— Что это? — снова не удержался он.

— Компьютеры, опытные стенды, виртуальные тренажеры, — говорил Яковлев с такой простотой, будто о примитивных счетах и калькуляторах. — Будет время, ты здесь все изучишь подробно. Сергей будет твоим непосредственным начальником. У нас пока мало людей, приходится занимать сразу несколько должностей. Он у нас еще и по совместительству кем-то вроде завхоза. За всеми вопросами можешь обращаться к нему, он здесь все знает.

— А сам он где?

— Сейчас оприходует галеса и придет к нам. Мы пока подождем. А чтобы тебе войти в суть дела, есть обучающий курс. Проходи. Сюда садись.

И Яковлев показал на кресло, над которым будто в невесомости висел шлем, похожий на мотоциклетный. Когда Георгий уселся, шеф водрузил шлем на его голову. Стало глухо и темно. Затем появилось изображение, и Волков увидел шефа. Так ясно, как будто не существовало перед глазами никакого устройства с непрозрачным забралом. На всякий случай Георгий ощупал голову. Нет, шлем на месте.

— Не обращай внимания, это трехмерный проектор, — услышал Георгий столь же ясный, чистый голос Яковлева. — Сегодня тебе надо будет пройти несколько обучающих заданий.

Изображение расплылось, и Георгий будто вновь оказался в том огромном зале, как если бы только что вышел из лифта. Перед ним возникла объемная надпись «Начальный курс» и объемные изображения ста кнопок с подряд идущими номерами, первый из которых был выделен более ярким цветом. Он понял, что нужно протянуть руку и «нажать» на кнопку, вероятно обозначающую номер урока.

Время пролетело незаметно. Слушая зачитываемую приятным женским голосом совсем не скучную лекцию о целях и задачах «Консультации», каким-то странным образом Георгий запоминал каждое произнесенное слово, будто знание это проникало в его мозг вместе с приятным тембром рассказчицы. Он без ошибок ответил на вопросы контрольного теста и с удовлетворением отметил, что очень хочется начать следующее задание. Теперь это был подробный экскурс в прошлое. И начало его — те самые палеоконтакты, о которых говорил Анисимов. Голос еще только начал свой рассказ, а Георгий, с легко объяснимой дрожью внутри, неожиданно подумал о том, что любой ученый, интересующийся глубоким прошлым Земли, с легкостью бы отдал душу за то, чтобы прикоснуться к этой информации…

К концу последнего урока он порядком устал. Изображение отключилось, и он вновь увидел перед собой лицо Яковлева, а на заднем фоне — Анисимова. Георгий совсем позабыл о шлеме и хотел отереть вспотевший от напряжения лоб. Наткнувшись на корпус, он ощупал его пальцами и осторожно снял необычный головной убор.

Теперь он даже знал, что собой представляет этот шлем, — да и не шлем это на самом деле, а «транслятор мыслеформ» — устройство из квазиорганики, влияющее на ментальные процессы в организмах высших существ.

Это внезапно открывшееся знание — со всеми подробностями вплоть до физиологических показателей, необходимых для скорейшего усвоения внешней информации, всплыло в его памяти так быстро, что Георгий не успел ему удивиться. Он только с сомнением посмотрел на стоявших перед ним Яковлева и Анисимова, как будто спрашивая: не съехала ли у него крыша.

Чувствуя растекшуюся по телу слабость, Георгий понял, что без посторонней помощи не сможет даже сойти с кресла.

— Ничего себе, несколько заданий, — сказал он.

— Это нормально, — выдвинулся вперед Анисимов. — На общение с этой штукой организм тратит много энергии.

Он схватил Волкова за руку и потянул на себя, помогая встать.

— Ну, брат, скажу тебе, это рекорд! — сказал Яковлев. — Пятнадцать минут. Я даже соскучиться не успел.

Георгий уставился на него с открытым ртом. Посмотрел на часы, не доверяя сказанному. Ему-то казалось, что время под шлемом тянулось медленно.

— Я же тебе говорил, еще рано изумляться, — улыбнулся шеф. — Видел бы ты, как мелькала твоя рука, — только успевал нажимать на кнопки.

Анисимов бережно усадил его в кресло напротив, которое оказалось чрезвычайно удобным, и Георгий снова мог бы рассказать, из каких материалов оно устроено, и что ему позволяет принимать анатомическую форму его тела.

Он смотрел на улыбающихся Анисимова с Яковлевым, открыто радующихся его первому успеху, и первые же сомнения закрались в его душу. Он взглянул на шлем и словно кошки заскребли в душе: а ведь эта штуковина против его воли могла вместе со всеми знаниями втравить в память какие-нибудь морально-этические установки. А что — запросто.

— Вижу твое недоверие!

Яковлев будто читал мысли с его хмурого лица. Он присел в соседнее кресло по левую руку. Хотел в качестве моральной поддержки обнять Георгия за плечи, но тот отстранился.

Георгий пытливо смотрел на него, желая спросить что-нибудь, но мысли потонули в потоке противоречивых эмоций.

— Такое ощущение, что меня использовали, — выдавил он.

— Это вполне нормальная реакция, — ответил шеф. — Но ты как думал? Чтобы получить эти знания, ушли бы годы.

— А с другой стороны, мне кажется, что я словно создан для работы здесь. Будто я только и ждал этой минуты.

— Естественное брожение мыслей для человека, который попал в число избранных, — кивнул Анисимов, занявший место справа. — Пока все не утрясется, так и будет.

— Но почему вы решили, что я должен стать избранным? Кто дал вам такое право?!

— Есть такие дороги, которые сами выбирают нас! — произнес Яковлев знакомой, немного суровой интонацией, и после этих слов Георгий вдруг ощутил, что, если продолжит возмущаться и жаловаться дальше, потеряет уважение к самому себе. Яковлев прав: нельзя вести себя как тряпка.

Он окинул взглядом зал, подмечая каждый предмет в нем, теперь зная их назначение, и стараясь не удивляться тому, что в этой комнате для него больше не стало секретов.

— И когда же это все появится в реальной жизни?

Впрочем, он мог бы и не задавать этот вопрос. Из той информации, что стала его достоянием, он уже понял, что Смотрители кровно заинтересованы в том, чтобы вместо космических полетов дать людям новые технологии, которые могли бы отвлечь человечество от грез о других мирах и пространствах. Естественно, они дадут лишь те технологии, которые посчитают нужными и безопасными для себя.

— Кое-что, возможно, никогда, — как будто в дополнение к его мыслям произнес Яковлев. — Впрочем, никогда не говори никогда, верно? — И он посмотрел на Анисимова. — Сергей у нас дока в технической части. Этот вопрос к нему.

— Видишь ли, Георгий, — начал Анисимов, — кое-какие новшества вовсю используются на Западе, они и на контакт со Смотрителями вышли гораздо раньше, и в частную жизнь изобретения у них внедряются проще, чем у нас в Союзе, так что во многом они преуспели заметно лучше. Естественно, все это пока примитивные устройства. Мы ведь не можем сразу позволить запустить в производство планшет, какой теперь есть у тебя. Или этот транслятор.

Он показал на соседнее кресло с невесомо висящим в воздухе шлемом.

— Тогда сразу ясно будет, что дело нечистое. Да и к тому же мы ведь не даем готовые технологии, а только лишь намеки, подсказки. Иногда публикуем в печати статьи, если желаем навести ученых на какие-нибудь определенные мысли. Или даем свет тем разработкам, которые придумали сами люди и которые играют нам на руку. Или, наоборот, прикрываем те, которые не удовлетворяют нашей цели. Но об этом я уже говорил. Мы должны поддерживать паритет. Хотя, в чем он заключается, определяют, конечно, Смотрители.

— То есть мы у них под надежным колпаком? — не удержался, чтобы не поерничать, Георгий.

— Надежнее не бывает, — кивнул Анисимов.

Яковлев повернулся к Георгию:

— Ну что же, пора, как говорится, и честь знать! — Он хлопнул руками по коленям и встал из кресла. — Чего расселся? Поехали! Не забывай, у нас еще есть прямые обязанности!

— Хотите сказать, мы сейчас поедем на работу?! — ошарашенно уставился на него Георгий.

— Именно так. И будем старательно делать вид, что ничем не отличаемся от обычных людей.

— Но это же… — Георгий не знал, что ответить. — Это же какая-то шизофрения получается! — воскликнул он.

Анисимов рассмеялся.

— Я, брат, в этой шизофрении два года живу, — усмехнулся Яковлев. — Жду не дождусь, когда пенсию дадут. А пока уйти не могу. Кто будет наши зады прикрывать? Инопланетные штучки, конечно — это здорово. Но иногда и корочками размахивать приходится. Хорошо, что Сергей нашу всю кухню на своих плечах тянет. Вот ты пройдешь обучение, тогда и свалишь из управления. Станешь нашей верной надежей и опорой!

— Что, это мне еще снова предстоит? — Георгий с ужасом ткнул пальцем на кресло со шлемом.

— Он еще спрашивает! Снова и снова. И еще сотню раз по стольку!

Яковлев сочувственно хлопнул Георгия по спине:

— Ладно, на сегодня даю тебе отгул. Если есть желание, можешь остаться. Сергей проведет для тебя экскурсию.

Анисимов кивнул.

— Что ж, — согласился Георгий. — Пожалуй, я еще побуду здесь.

Яковлев направился к выходу. Внезапно развернулся, словно о чем-то вспомнил.

— Да, кстати. Куда ты дел ту шкуковину с амальгамой?

— Она в ручке двери в мой кабинет.

Шеф перемигнулся с Анисимовым, кивнул на Георгия:

— Я всегда знал, что у него не голова, а сплошная шишка мудрости. Ну ладно, дерзай, ученик! — И он пожал Георгию руку. — Выберешь себе кодовое имя.

— Оно у меня уже есть. «Вольфрам», — сказал Георгий и немного напрягся, будто хватил лишнего со своей тугоплавкостью.

— Ну что ж, отлично. Агент Вольфрам. Это звучит! — произнес Яковлев.

Он попрощался с Анисимовым и вышел.

— А какое у вас кодовое имя, Иван Сергеевич? — крикнул вслед Георгий.

— «Аякс!» — донеслось уже из коридора. — А у Сергея… — уже неразборчиво.

— «Баргузин», — рассмеялся Анисимов. — У нас прямо по буквам.

— Интересно, как все это согласуется с заветами партии и правительства? — повернулся к нему Георгий.

— Ты теперь гражданин планеты Земля. Вряд ли партия и правительство теперь смогут предложить тебе что-то дельное и по существу.

— Все верно, — кивнул Георгий и, вздохнув, спросил: — Сергей Иванович, скажите, а есть у нас такое лекарство, которое могло бы восстановить функции бронхов?

Он смотрел на Анисимова с надеждой, а тот, казалось, ничуть не удивился его вопросу, как будто прекрасно знал, кому может понадобиться такое лекарство…

Наверху Георгий очутился уже к концу рабочего дня. Анисимов проводил его до выхода, закамуфлированного под шаблонную вахту, в будке которой расположился седовласый дедок и приветливо кивал всем выходящим. Георгий не знал насчет плазменного пульсатора на бедре, но о том, что у вахтера под столешницей расположена система видеонаблюдения, теперь был в курсе. Как и о том, что на вертушке имеется считыватель, который фиксирует каждого входящего-выходящего. Специальная карточка-пропуск лежала в его кармане. Он на всякий случай нащупал ее, прежде чем распрощаться с Анисимовым.

— Ну, бывай, агент «Вольфрам», — тот крепко сдавил его руку.

— До завтра, агент «Баргузин», — с непривычки не сдержав улыбку, ответил Георгий.

Анисимов улыбнулся в ответ:

— Не до завтра. Сегодня будем отправлять тела. В одиннадцать будь здесь.

— Слушаюсь, — кивнул Волков.

Он вышел в фойе, а за ним еще несколько человек. Двое мужчин, парень в спецовке, пожилая тетка — все прошли мимо, слегка кивая ему головами, и в глазах их он замечал принадлежность к тайне, которую эти люди вынуждены скрывать даже от своих близких. «Интересно, сколько их всего в городе?» — думал он, выходя на крыльцо.

Выпорхнули еще две молодые женщины. С интересом посмотрели на Георгия. Видимо, у него был слишком глупый вид, потому что они, о чем-то пошептавшись, вдруг прыснули от смеха.

«Но-но, больно не задавайтесь!» — проводил он их взглядом.

Георгий недолго постоял на крыльце, затем сошел вниз, прошел по аллее и посмотрел на здание уже издали. Кирпичный фасад, как обычно, фанерный транспарант на крыше по типу «Народ и партия едины!». Давно не мытые окна, ржавые карнизы. И невероятные секреты, надежно спрятанные глубоко под землей.

Он посмотрел на часы. До одиннадцати еще полно времени. Да и дел особых нет — главное, только навестить Лазаренко в больнице.

К остановке подъехал автобус, но Георгий пошел дальше пешком. Он медленно брел по улице, и город казался ему будто чужим. И чужие люди шли навстречу или обгоняли его. Он шел по городу, заново присматриваясь к витринам, плакатам, объявлениям, в которые вчитывался и больше не понимал их смысл. И как никогда остро чувствовал глубокую неестественность того мира, который окружал его. Те две женщины, к которым он мог бы обратиться с желанием поделиться этими первыми впечатлениями от своей новой жизни, давно растворились в толпе. Георгий подумал, что им, должно быть, тоже нелегко поначалу было существовать двойными стандартами. Но ведь человек привыкает ко всему. Привыкнет и он.

Проходя дворами, он видел детей, играющих в песочницах. Ошалело носились дети постарше — с деревянными автоматами, а кому повезло, и похожими на настоящие, — оглашенно орали, наполняя дворы своими криками. Их заботливые мамаши и бабушки, наблюдающие за своими чадами со скамеек, радовались так неожиданно разгулявшейся погоде, успевая ловить последний шанс осени, пока еще не приспело время готовить ужины для мужей. Старики, как водится, оккупировали столики, развлекались игрой в домино или шашки, к ним присоединялись мужики помоложе, только недавно вернувшиеся с работы и желающие скоротать время за разговорами. А те из взрослых, кто поугрюмее, устало тащились в свои квартиры, намереваясь отдать вечер общению с телеящиком.

Никто из них ничего не знал. И все они размеренно существовали в своем уютном крохотном мирке и редко вспоминали о звездах в ночном небе.

Георгий добрался, наконец, до больницы. Вместе с другими посетителями, начавшими к этому времени стекаться к регистратуре, он отстоял очередь, чтобы узнать, где лежит Лазаренко. После недолгого разговора с регистраторшей поднялся в отделение пульмонологии. Когда вошел в палату, сразу увидел старика — полусидя на угловой кровати, тот читал, держа в руках сложенную в четверть газету. Рядом, на тумбочке, высилась неровная стопка других изданий, видимо многократно перечитанных соседями и кое-как сложенных вразнобой.

В многолюдной палате гудели голоса больных, ожидающих прихода родственников. Все обратили головы на вошедшего, один только Лазаренко, казалось, ничего не замечал.

— Михаил Исаакович! — позвал Георгий.

Лазаренко встрепенулся. Отбросил газету и кинулся навстречу.

— Я, к сожалению, с пустыми руками, — Георгий развел руками. — Но в следующий раз…

— Ничего не выдумывайте! — Старик торопливо пожал ему руку. Повлек за собой в коридор. — Идемте, — сказал он. — Можно было бы и на улицу. Но я пока далеко ходить не решаюсь. Зато в коридоре есть чудная пальма! Если сесть за нее, она гасит все звуки и ничего не слышно, что говорят. Я тут уже все изучил! Идемте же скорее, пока место не заняли!..

Пока шли, Лазаренко живо делился подробностями своего пребывания в больнице в качестве пациента. И вообще, выглядел бодрячком, чем очень порадовал Георгия.

Пальма действительно оказалась шикарная. Она стояла в углу зальца для свиданий, и за ее огромными разлапистыми веерообразными стеблями прятался закуток с деревянной скамейкой, которую спешил занять Лазаренко.

— Ну рассказывайте! — нетерпеливо потребовал он, едва забился в самый угол и прижался спиной к стене, по-деловому сложив руки. — Что-нибудь удалось узнать о нашем коварном типе?

Произошла заминка. Идя сюда, Георгий должен был понимать, что каких-нибудь расспросов не избежать.

— Я же по глазам вижу. Что-то случилось. Вам не хочется говорить?

«Он ведь ждет от меня правду, как будто чувствует, что я ее знаю», — думал Георгий, не сводя взгляда со старика.

И все же молчать он тоже не мог. Каким-то чутьем старик угадал все то, что открылось ему. И разве он не заслуживает хотя бы частички правды?

Чтобы не торопиться, собраться с мыслями и поведать только то, что интуитивно считает позволительным, Георгий взглянул за окно, где над городом стояло марево и воздух дрожал от жары.

— Будет шторм, — сказал он вдруг и после недолгой паузы развернулся к старику. — Вы были правы, Михаил Исаакович. Он не человек.

Старик буквально взорвался:

— Я так и знал! — Он аж подпрыгнул на месте. Его выглянувшая из-под бороды и усов широкая улыбка заставила Георгия тоже улыбнуться.

— Пожалуй, это единственное, что я могу вам сказать со всей определенностью, — добавил он.

— Понимаю-понимаю, — кивнул старик. — Похоже, вы попали в тот переплет, когда лучше держать рот на замке! И все же я верил! Я знал!..

Не переставая улыбаться, он потер ладонями колени и тоже посмотрел за окно:

— Вы правы, погодка скоро будет дрянь.

Лазаренко замолчал. А Волкову на самом деле хотелось, чтобы он спрашивал, чтобы допытывался: как, где, почему он узнал главную тайну похитителя кадавров? Но Михаил Исаакович, похоже, был удовлетворен ответом или только делал вид, что не хочет задавать лишних вопросов.

— Меня пригласили работать в одну контору. На пол ставки, — усмехнулся Георгий, чувствуя, что и в этом он может признаться. В принципе, никто ему ничего не запрещал, никто не зачитывал никаких инструкций. Но, возможно, что-то ему все-таки внушила эта машина — транслятор мыслеформ — чего он даже не заметил. Уж слишком быстро он разложил по полочкам: какую информацию держать в тайне, а какую нет. Но, впрочем, у него всегда было это умение. Так что зря, наверное, эти подозрения…

— А откуда он? Вы знаете? — придвинулся Лазаренко.

— Пока нет.

— А та субстанция? Что она такое?

— Помните, вы упоминали Кларка и его третий закон? Так вот, по нашим меркам, это магическая штуковина.

— Я так и знал!.. — с придыханием снова повторил старик. — Жаль, что не осталось хоть немножечко этой слизи. Я хотел изучить.

Он закашлялся. И полез за баллончиком.

Георгий вспомнил о главном, зачем пришел сюда. Он извлек из кармана тюбик, внутри которого слегка постукивали капсулы.

— Михаил Исаакович. Я тут одно лекарство раздобыл. Импортное.

И на губах его застыла таинственная улыбка.

— Мы с вами еще повоюем…

Эпилог

27 сентября 1979 г. Четверг

Их было несколько человек — Яковлев, Анисимов и еще двое незнакомых Георгию людей. Чтобы попасть сюда — на небольшой пятачок на берегу Онежского озера — в стареньком «газике», за рулем которого сидел Анисимов, они долго тряслись через поля, потом лесом по заброшенной дороге, с легкостью лани проскочили болото по старой гати. Иногда казалось, что автомобиль слетит с дороги, но Георгий уже подозревал, что машина эта не совсем простая и давно застряла бы там, где они ехали и куда никто не отважился бы сунуться на обычном «козлике». Уж больно тихо работал двигатель в те моменты, когда ему полагалось взреветь, и слишком лихо неслась машина по труднопроходимым участкам, как будто не подчиняясь физическим законам. Ее не останавливала ни чавкающая хлябь под колесами, ни крутые спуски-подъемы по бездорожью.

Наконец, «газик», подняв волну, преодолел речку с каменистым дном, проехал с километр по рыхлому берегу и остановился возле устья, где безымянная река впадала в Онежское озеро. Прибыли на место.

Чтобы согреться, развели костер. Перекусили. Практически все время молчали. Георгия хоть и распирало от множества с каждой минутой рождавшихся новых вопросов, но он решил, что всему свое время. Скукоженные тела галесов, завернутые в термочехлы, лежали в багажнике, ожидая своего времени.

В третьем часу ночи в небе появилось свечение. Георгий задрал голову — на его глазах крупная звезда превращалась в пятно яркого света, сначала способное соперничать размерами с Луной, а потом и превзошедшее в яркости Солнце. Георгий почувствовал, как его кто-то пихает в бок. Он повернулся — Яковлев протягивал ему темные очки. Он торопливо нацепил их.

Запахло озоном. Шар, похожий на медузу, медленно двигался по небу, как будто норовя достать до земли своими огромными щупальцами, похожими на тысячи серебристых «дождиков», какими украшают в новогодний праздник домашние елки.

От «медузы» отделился шар поменьше. Когда он приблизился настолько, что можно было разглядеть его явно искусственную обшивку, Георгий подумал, что из-под брюха сейчас выдвинутся опоры, но аппарат застыл в воздухе, не касаясь земли. Анисимов с Яковлевым вытащили тела из багажника, двое помощников приняли их и понесли к «тарелке», где аккуратно положили на землю в самом центре яркого светового пятна, оставленного летательным аппаратом. Поспешили отойти. Вскоре послышался вибрирующий звук, и два тела сами собой втянулись в «тарелку», после чего аппарат начал подниматься, постепенно увеличивая скорость. Внезапно он соединился с огромной звездой, которая, в свою очередь, вобрала его в себя. И теперь только она одна царила на небосводе, на котором откуда-то появились густые серые облака. «Медуза» поднималась все выше и выше и вскоре исчезла за облаками, оставив после себя огромную промоину, которая некоторое время все еще светилась сама по себе.

— Ну вот и все, — произнес Яковлев, когда вновь стало темно и тихо, а лес наполнился шумом ветра, предупреждавшего о начале грядущего шторма.

Но это было не все. Георгий понимал, что узнал еще только часть правды. Лишь малую часть. И все было впереди.

Вместо постскриптума

В конце сентября в центральной районной больнице наконец включили отопление после долгих проволочек и заверений сантехников-ремонтников, что все будет сделано вовремя.

Больные и врачи радовались теплу. Еще бы — с горячими батареями гораздо веселее, особенно когда за окнами холодный туман по утрам, да и днем солнце не так уже ласково.

Особенно нравилось тепло местным тараканам, которые, вопреки всем стараниям дезинсекторов и санитарного контроля, все же обитали в больнице. Обычно рыжие усачи не водились в пристрое, где находился морг, — этих тварей отбивали пары формалина. Однако одна случайно забредшая в коридор беременная самка, затравленная инсектицидами и желающая спрятаться подальше от людских глаз, отыскала себе место за батареей, где уже несколько дней болталась забытая половая тряпка.

Место оказалось не только уютным во всех отношениях, но и сытным. Размочив слюной присохшие к тряпке коросты, самка подкрепилась образовавшейся слизью и решила, что здесь будет настоящий рай для ее потомства. Впрочем, это не помешало ей вскоре издохнуть. А через какое-то время из ее отеки вылупились маленькие симпатичные тараканчики, похожие на крохотных черепашек. Они с интересом изучали свой дом, которым им служила горячая от батареи тряпка, а по вечерам покидали свое убежище в поисках влаги — на сырых окнах или на холодном каменном полу, где после влажной уборки долго оставались мокрые разводы.

Неизвестно отчего: может, все-таки сказались пары формалина, а может, и другая возникла причина, — но вскоре новоявленная семейка молодняка, так никем и не замеченная, покинула свое логово. Прошло еще какое-то время, и среди больных поползли слухи, что, мол, появились в больнице странные тараканы, так и норовящие сожрать своего собрата. Говорят, слух этот распространила одна на редкость глазастая старушка, которая вечно маялась от больничной скуки.

Ясное дело — враки. Но не прошло и года, как тараканы в больнице и вправду повывелись, чему весьма обрадовались ответственные лица. Но что там, да отчего, и действительно ли «тарасики» поели друг друга, естественно, никто в такую ерунду вникать не стал. Исчезли — туда им и дорога. А то, что свято место пусто не бывает, — так это еще бабка надвое сказала. Может, и та самая…

Книга 2

Наваждение

Мы не одни во Вселенной — в этом пришлось убедиться Георгию Волкову во время предыдущего опасного расследования.

Он получает свое первое задание в новой роли. Теперь ему придется забыть свою прежнюю жизнь, свое прежнее имя. Отныне он — агент Вольфрам. Агент секретной службы, созданной под покровительством таинственных Смотрителей, самой загадочной и могущественной инопланетной расы.

Но во Вселенной есть и множество других цивилизаций, преследующих свои цели в отношении землян. Чем им приглянулась наша планета? Что им нужно от нас? Они следят за людьми с древних времен — те, кого мы когда-то считали богами. Те, перед кем мы трепетали и кому поклонялись. Имя им — Легион…

Пролог

Мы не утверждаем, что на самом деле все происходит именно так, в таком порядке и в тех местах. Но мы твердо знаем, что нечто подобное происходило и происходит на самом деле.

«Истина где-то рядом» — сказал Крис Картер.

«Это — часть истины» — говорим мы.

А насколько большая часть — судите сами.

6 июня 1981 года. Сибирск.

Тетка была из тех, всюду-сующих-свой-нос гражданок, которых участковый Анатолий Ляшко держал на особом учете. Терпеть он их, естественно, не мог, как всяких сплетниц, однако ценил за неусыпную бдительность. Впрочем, их желание добиться аудиенции иногда переходило границы.

— Римма Захаровна, я же вам сказал. Сегодня не принимаю. У меня с завтрашнего дня отпуск. Надо еще кучу дел сделать.

— Анатолий Иванович, миленький, дай рассказать! — не унималась тетка.

На голове сидевшей перед ним Риммы Захаровны красовалось что-то напоминающее скрученное махровое полотенце, как после мытья головы. Одета пожилая женщина была в туго обтягивающий полное тело сарафан с кружевными оборками, из разреза которого напоказ были выставлены голые покатые плечи. Еще бы добавить румянец на щеки и толстые золотые серьги — ни дать, ни взять, получилась бы кустодиевская «Купчиха за чаем». Конечно, постарше, чем на картине.

Ляшко присмотрелся в замысловатому головному убору тетки — это действительно было полотенце, и торчащие из под него волосы казались влажными, что говорило о деле неотложной важности, из-за которого она даже не успела привести себя в порядок и приперлась сюда, несмотря на то, что суббота.

Вздохнув, он отложил бумаги.

— Ладно, что у вас там стряслось?

— Не у меня. В двадцатой квартире, — наклонившись к нему, приглушенным голосом ответила Римма Захаровна.

— Там, кажется, профессор Леденев с семьей живет? — припоминая, нахмурился Ляшко. — И что с ними?

— А вот не знаю. Потому к вам и пришла. Вчера я сильный шум в их квартире слышала. А потом как будто звуки борьбы, и еще женские крики, и детский плач… — бойко докладывала тетка.

Ляшко усмехнулся про себя. Звуки борьбы, — скажет тоже.

— Я не постеснялась, конечно, сразу им позвонила. Никто не открыл. Ну, я настаивать не стала. Подумала, что застыдились. Это в час-то ночи трамтарарам устраивать! Хорошо, под нами магазин, сами никому не мешаем. Но Марковна с третьего этажа тоже слышала шум. А она как раз над ихней квартирой живет…

— Ну, а что вы от меня хотите? — нетерпеливо спросил Ляшко. — Один раз в приличной семье скандал устроили, так на них теперь милицию спускать?

— Да какой скандал, милый! Я же говорю — все очень странно. Ночью за стенкой я еще некоторое время слышала: «и-и-и, и-и-и». Сначала мне почудилось — будто крыса пищит, но слишком уж громко. Потом решила, это ноет кто-то. Я подумала, ребятенка забидели, вот он и плачет. Еле уснула. А сегодня прямо с утра к ним снова пошла. И опять никто не открыл. Я подумала еще, если Леденев на работу мог убежать даже в субботу, то жена-то его дома сидит, не работает, а у сынишки их, первоклашки, каникулы на прошлой неделе начались. Уж они-то оба дома должны быть. А не открыли! И подозрительно тихо у них теперь. Вот я к вам и побежала сразу! Что там случилось — разобраться надо! Ведь хорошая семья. Жаль, если бдительность не проявим. Жили себе спокойно, очень приличные люди, даже собачку на днях сынишке завели. Какая-то жутко дорогая псина. По мне, так она таких денег не стоит, мелкая больно и страшноватая, но сами знаете, чем бы дитя ни тешилось. Может, это она и пищала? Тоже ведь жалко животинку…

— Хорошо, Римма Захаровна! — Ляшко остановил тетку, готовую тянуть бесконечный рассказ. — Сегодня же я загляну к ним.

— Обещаете?! — обрадовалась она. — Вот и ладненько, у меня тут и заявленьице уже готово.

В руке ее, будто по мановению волшебства, откуда-то появился листок.

— Какое заявление, я же сказал, зайду.

— Анатолий Иванович, а как же установленный порядок? Я вам сигнализирую…

Ляшко резко вскочил, напугав тетку, и чуть не опрокинул стол.

— Разве я когда-нибудь не выполнял своих обещаний?! — не выдержал он.

— Хорошо, хорошо, как скажете.

Римма Захаровна не без сожаленья забрала бумагу.

— А как братец-то ваш, Олежек, что-нибудь о нем известно? — спросила она уже в дверях.

Упоминание всуе о брате, который отправился служить в Афганистан и вскоре пропал там без вести (это была больная тема для Анатолия и всех родственников), показалось совершенно излишним. Ляшко поспешил выпроводить тетку из кабинета.

— Так зайдете? — не унималась она.

— Загляну, вечером непременно загляну!

Лишь бы не забыть, подумал он. А, впрочем, завтра все равно его в городе не будет. Утречком к тестю в деревню! Первые дни отпуска он давно мечтал провести на рыбалке.

Убедившись, что посетительница ушла, Анатолий встал в коридоре у окна, глядя на буйствующий молодой зеленью двор, и мечтательно представил, как уже завтра они с тестем и еще одним хорошим знакомым загрузятся в вездеход-«буханку» и поедут на озера. В тамошних водах окунек на два килограмма — обычное дело. Это не какой-нибудь там недомерок, а самая настоящая рыбина. Если повезет, можно и щуку поймать.

Сладостные грезы Ляшко прервал голубь, неожиданно возникший перед окном. Он заставил Анатолия вздрогнуть и отступить. Птица захлопала крыльями, намереваясь усесться на карниз, но передумала и улетела. Качнув головой, Ляшко вздохнул. Стало так тихо, что он мог расслышать голоса из глубины коридора. Похоже, главный кому-то что-то выговаривает. Не желая лишний раз светиться перед начальством, Ляшко поспешил вернуться к себе. Впрочем, без ока старшего по званию все равно не обошлось. Дверь вскоре распахнулась, и в комнату вошел капитан Сухоногов.

— Молодым кадрам привет! Можно тебя поздравить с первым заслуженным отпуском? Пора, значит, на отдых?! Солнце, воздух и вода! А вот проставиться-то ты, Толик, забыл, и мы не доглядели… Ну, да ладно. Меня сейчас Смирнов напрягал, спрашивал, принял ли я у нашего отпускника участок. Так что я к тебе загляну попозже.

Сухоногов обвел взглядом кабинет, где, помимо рабочего места Ляшко располагались еще два пустующих стола.

— Ты сегодня один за всех?

— Да, — кивнул Ляшко, не склонный в данную минуту к разговорам.

Но Сухоногов не спешил уходить.

— Я тут в окошко старуху Бурносову заприметил. К тебе приходила? Опять чрезмерная бдительность?

— Да так, на соседей жалуется.

— Понятно, чем же ей еще заняться.

Сухоногов уселся на стол напротив. Развернул лежавшую на нем пустую папку и принялся играться скоросшивателем. Присутствие капитана немного напрягало Анатолия, но все же последний день, можно потерпеть.

— На профессора Леденева жалуется, представляете! — решил поделиться он.

— Леденев… Леденев, — задумался капитан. — Это тот, который в «генеральском» доме живет? Дважды лауреат Государственной премии? Везет же мужику, два раза банк снял. Подфартило!

— Чего ж сразу подфартило, — как будто обижаясь за жителя своего участка, возразил Ляшко. — Честно заслужил человек. Заработал.

— А ведь еще неизвестно, сколько тыщ он отхватил на секретных проектах. За них-то премии тайным порядком дают, — со знанием поведал Сухоногов. — Так, говоришь, скандалит научная интеллигенция?

— Не знаю. Его соседка так говорит.

Капитан снисходительно посмотрел на него.

— Небось, клятвенно обещал ей на сигнал отреагировать?

Ляшко кивнул.

— Распустил ты их. Ну, хорошо, можешь не напрягаться. Я сам завтра туда схожу. Значит, «генеральский» дом. Девятнадцатая квартира.

— Это у нее. Профессор в двадцатой живет.

— Будь спок, разберемся! Не забывай, когда-то я сам по твоему участку топтался. А с тебя бутылка.

Капитан усмехнулся, заметив, как нахмурился Ляшко.

— Ладно, шучу. Но отпуск ты все-таки зажилил…

Сухоногов оставил скоросшиватель и папку в покое, слез со стола и направился к выходу.

— Да, кстати, хотел спросить, — не дойдя до порога, он обернулся. — К тебе вчера визитеры приходили, это насчет брата твоего? Что, вести есть?

Второе, в точности такое же дежурное упоминание об Олеге вызвало у Анатолия Ляшко чуть не скрежет зубовный. Он непременно послал бы Сухоногова куда подальше, будь они равны по званию.

Его так и подмывало ответить Сухоногову в издевательски-раболепном тоне: «Как только что-нибудь станет конкретно известно, вам, товарищ капитан, я сообщу об этом в первую очередь…»

— Пока ничего, — вместо этого смуро ответил Ляшко.

— М-да, не повезло парню. И чего он в этот Афганистан сунулся?

— Сунули, не спросили, — немного зло ответил Анатолий.

— Ладно, не обижайся. Все образуется.

Кислая мина Сухоногова быстро сменилась на привычное выражение благодушности и беззаботства.

— Кстати, я тут с приятелем недавно встречался, — вспомнил капитан. — Он в командировку приезжал, сам в Ленинграде живет, в прокуратуре работает. Рассказывал жуткие истории про афганских крыс. Тебе рассказать? Не слыхал?

Ляшко посмотрел на него, как на безумца. Настроение было вконец испорчено. Ему уже не хотелось никакого отпуска и никакой рыбалки. Он и так старался лишний раз не думать о брате, который, скорее всего, погиб. Опять представил слезы матери, отлитый из печали взгляд отца, и стало так же тяжко на сердце, как в тот день, когда им прислали извещение. Только все начали привыкать к потере, а тут опять — какие-то вопросы, какие-то непонятные визитеры…

Анатолий мотнул головой, давая понять, что ему не интересен никакой рассказ, но Сухоногов деликатностью не отличался и понял его жест по-своему, как ответ на последний вопрос. Он вернулся обратно за стол и с воодушевлением начал рассказывать:

— Короче, у них там взяли шайку мерзавцев, которые под видом экзотических собачек продавали афганских крыс. Смертельно опасных, между прочим! Да не просто продавали, а нарочно семьи подбирали. Где в семью ученого подкинут, или деятеля культуры, даже одному министру перепала. И так все прокручивали, заразы, чтобы эти семьи меж собой знакомы не были, чтобы никто ничего не заподозрил и не предупредил, понимаешь? А эти крысы, жуткие твари, я тебе скажу, им глотку перегрызть ничего не стоит! Ученые говорят, у них генная память на человечину, специально воспитанная. А как их поймали, эту банду — отдельная история! Короче, одна дамочка пришла проведать родственника, а тот в кухне лежит на полу и кровища повсюду. Дома никого, одна только маленькая собачка по дому бегает. Поскольку дамочка эта уже спала и видела себя наследницей, она собачку-то эту в клетку — хвать! — и срочно к ветеринару. Вдруг бешеная, а если вылечить, так хоть продать можно, уж больно порода редкостная! А ветеринар-то эту собачку увидел, глаза как выпучил: откуда у вас, говорит, эта бестия?! Таких, мол, только в специальных вивариях держат. Это же афганская крыса, в сто раз агрессивнее нашей росомахи! Их кормят только мясом, а этих — как я говорил, специально на человечине взращивали!..

Ляшко не сдержался, усмехнулся.

— И вы во все это верите?

— Я тебе больше скажу, это попахивает форменной диверсией! — возмущенно выкатил глаза Сухоногов. — Видали: афганские крысы под видом домашних песиков! Собачки страшненькие, но, говорят, в них есть нечто такое, чем-то привлекающее, сами даже будто бы на таксу немного смахивают. Да и как от такой откажешься, если редчайшей породы, коль еще и деньги есть? Ну, вот скажи, какому работяге сдалась собака за пять месячных зарплат? А обеспеченные люди могут себе позволить! И ведь знали, сволочи, кому подселять. Не простым людям, а государственно важным, понимаешь? Вон, как академик твой. Леднев.

— Леденев, — поправил Ляшко. — Он профессор.

— Без разницы. Я-то тебе про диверсию толкую. Вот держит эту «собачку» человек — а она постоянно в полуголодном состоянии. Он-то не знает, что ее кормить надо раза в четыре больше, чем настоящую собаку. Она терпит, терпит. А потом у нее р-раз! Как переклинит! И готова хозяина слопать, лишь бы нажраться.

У Ляшко засвербило в голове — он вспомнил, как про собаку упоминала Бурносова. А еще — про шум, крики…

Он отчего-то поежился и тут же отряхнулся: да ну, какая ерунда!

Капитан Сухоногов наконец-то вспомнил о делах и поспешил к себе. Оставшись один, Анатолий подумал, что вечером все-таки придется сходить к Леденевым. Вовсе не из-за этого дурацкого рассказа. Просто Сухоногов никуда, разумеется, не пойдет, хоть даже и принял его участок на период отпуска. Больше треплется. Терять же лицо перед Риммой Захаровной Анатолию не хотелось вовсе. Надо выполнять свои обещания.

Вскоре в комнату заглянуло солнышко, и воробьи за распахнутой форточкой зачирикали вовсю. Сидеть в каменной клетке было невыносимо скучно и тошно.

«А чего откладывать. Да прямо сейчас пойду! Жена у Леденева не работает, скорее всего, дома сидит. Соседке не открыла, так я ведь — власть!»

Ляшко решительно собрался и быстро покинул кабинет.

Анатолий думал, что вечно бдящая Римма Захаровна в такой хороший день будет, как положено одиноко живущим старухам, торчать у подъезда, но лавочка под раскидистой акацией, только-только набравшей полную крону, оказалась пуста. И в окошко никто не выглядывал. Видимо ушла в магазин или в гости трепаться.

Рассматривая издали дом, Анатолий, как бы между прочим, вспомнил, что это четырехэтажное здание еще дореволюционной постройки когда-то проектировал его прадед, который и после революции оставался в городе известным архитектором. По рассказам деда, в первые годы здесь проживала и их семья, пока прадед сам не предложил новым властям свою огромную квартиру под уплотнение, а сам поселился в скромной постройке по соседству. А «генеральским» этот дом отчего-то называли в честь царского военачальника, некогда жившего здесь. Название так прилепилось, что сохранилось до сих пор, несмотря на то, что самого генерала шлепнули еще в гражданскую, причем в подвале этого же дома. Так что прадеду, который тоже был отнюдь не пролетарского происхождения, повезло несравненно больше.

По другую сторону подъездной фрамуги Ляшко нашел взглядом окна квартиры Леденевых. Ему показалось, что в окне мелькнула голова женщины, а в другом еще чья-то, вроде мужская.

Анатолий в сомнениях остановился посреди двора.

Да ведь дело-то зряшное. Выдумала все старуха. Приличная семья. Еще засмеют, если сейчас заявиться к ним с расспросами.

Он сунул руки в карманы, собираясь развернуться на каблуках, чтобы пойти обратно. Но внезапно что-то снова мелькнуло в окне, заставив его всмотреться. Бурое пятно разлилось по стеклу, немного отсвечивающее красным, как будто кто-то заехал банкой с краской изнутри. Крупные потеки залили чуть не половину створки.

— Еще скажи, что это кровь, — произнес участковый себе под нос и опять поежился, как совсем недавно в кабинете, выслушивая бредни Сухоногова.

Он решительно направился к подъезду. Однако, войдя, задержался в проходе первого этажа, прислушиваясь к звукам. Когда-то в просторных апартаментах помимо генерала и архитектора обитали еще четыре семьи, всего — шесть. Теперь же — раз в пять больше. Но и то, иметь здесь квартиру считалось престижным: все-таки потолки в три с половиной метра, и метраж не чета современным панельным «скоростройкам». Дом вообще поражал размерами (четыре этажа — как все восемь) и особым звучанием своего пространства. Если крикнуть хорошенько, то эхо долго не умолкает — это Анатолий запомнил еще мальчишкой. Но, естественно, кричать он не стал. Задрал голову вверх, оглядывая колодец лестничного марша. Потом всмотрелся вниз, в черноту подвального этажа. Где-то там скрывались тайны, которые они с пытались раскрыть в детстве. Подвал, в котором скрывается призрак расстрелянного генерала. Катакомбы с награбленными состояниями (генерал-то был ушлый), которых никто не мог найти.

Тоже, нашел время вспомнить! — подумал Анатолий.

Внезапно откуда-то снизу потянуло сквозняком. Он снова глянул вниз. Почудилось.

Этот дом с детства вселял в Ляшко страх. Особенно вечно черный подвал. Было в этом страхе что-то серьезное, подспудное, от чего не так просто избавиться, даже будучи взрослым.

— Перестань, — сказал он себе и тут же отругал за то, что говорит шепотом.

Через пустой лестничный пролет (за стенами был магазин) он поднялся на второй этаж. Здесь было две квартиры. Слева располагалась девятнадцатая, в которой жила бдительная тетка. Двадцатая состояла из трех огромных комнат, объединенных в одну квартиру, отданную в полное распоряжение заслуженного ученого. Вход в нее располагался прямо напротив лестницы.

Ляшко встал перед дверью квартиры профессора и нажал на кнопку звонка. Тот заверещал по-птичьи затухающей трелью. Никто не спешил открывать. Он позвонил снова.

Анатолий заметил вдруг, что щель у косяка со стороны замка слишком велика. Надавив пальцами, он толкнул дверь, и та открылась. Ляшко ступил в темный коридор и, постучав по косяку, громко спросил:

— Есть кто дома?

Не дождавшись ответа, он притворил за собой дверь. В квартире было чувствительно прохладно и очень тихо, если не считать приглушенных детских голосов, едва проникавших с задней стороны дома, где находилась игровая площадка.

Если здесь что-нибудь случилось, важно не затоптать следы, — подумал Ляшко.

Стараясь двигаться как можно ближе к стене, Анатолий направился в сторону кухни, на окне которой видел багровые потеки. Внезапно дунувший в затылок поток воздуха заставил его обернуться. Но дверь в подъезд оказалась закрыта, а в коридоре по-прежнему было пусто. Пока он стоял и раздумывал над источником мощного сквозняка (воздух казался стылым, как из морозильника, и Анатолий непроизвольно содрогнулся), дунуло еще раз, но теперь с другой стороны и снова в затылок.

Ляшко испуганно метнул туда взгляд. И там никого. Никаких звуков или скрипов, и непонятно, откуда так несет. Продолжая двигаться в сторону кухни, он прошел мимо трех комнат и заглянул в каждую — никого. Добрел до конца коридора.

К его удивлению, стекло просторной и светлой кухни оказалось идеально чистым.

— Что за хрень?!

Не веря, что ему могло показаться, Ляшко подошел к окну и потрогал пальцами стекло. Затем уставился на стол, который занимал место посреди кухни. В центре его возвышалась плетеная из лозы корзинка с нарезанным батоном, а вокруг нее расположились: сахарница, вазочка с вареньем, ложки и три кружки с чаем или кофе, над которыми развевался парок. Словно кто-то накрыл только что на стол, собираясь завтракать. На миг Анатолию показалось, что все предметы расставлены странно — как будто бы в попытке создать чересчур идеальный порядок, включая некую симметрию.

Ляшко выглянул в коридор и снова вернулся на кухню. Включился и заурчал холодильник, заставив участкового вздрогнуть. Он снова почувствовал затылком движение воздуха и испытал неприятную дрожь. Она прокатилась по телу, вызвав легкую испарину.

Взгляд его скользил по периметру — от кухонного окна (форточка вроде бы закрыта) переместился на правую стену, нашел решетку отдушины (дыры казались не настолько большими, чтобы создавать сквозняк), затем проследовал по шкафчикам, раковине, корзинке со свежими огурцами и помидорами (неплохо живут товарищи), вернулся к столу, холодильнику, и в отражении хромированной ручки Ляшко неожиданно заметил движение.

Он резко обернулся и увидел перед собой невысокого лысоватого мужчину, одетого по-домашнему, в трико и рубашку навыпуск.

— Профессор? — растерянно спросил Ляшко.

— Анатолий Иванович, здравствуйте! — скупо, без эмоций, произнес хозяин.

Ляшко был несколько удивлен тем, что профессор знает его по имени-отчеству.

— Здравствуйте, — ответил он. — А я…

И не нашелся, что сказать, так ошарашен был внезапным появлением хозяина. Он был уверен, что в квартире только что никого не было. Хотя оставалось единственное место, куда он еще не заглядывал — ванная комната.

В следующее мгновение на порог кухни вошла супруга Леденева. Очень красивая женщина — высокая, с крепким телом, холеным аристократическим лицом и длинными светлыми волосами, заплетенными в крепкую тугую косу. На ней было однотонное красное платье, оттенок которого заставил Анатолия вспомнить о пятне на стекле. Поглядев туда через плечо, Ляшко убедился, что окно по-прежнему чистое.

Когда он снова обернулся на хозяев, рядом с ними уже стоял ребенок. Как он протиснулся в кухню, Анатолий не слышал. Мальчика он видел не раз — это был довольно шебутной и веселый мальчишка. Сейчас же он казался таким же серьезным как его родители. Держа обеими руками перевернутую вверх ногами книжку, крепко прижимая ее к груди, он так же пристально, как родители, разглядывал участкового.

«Они что, прятались где-то?»

Вспомнив о причине своего прихода, Анатолий бегло осмотрел женщину и мальчика, пытаясь найти на их свободных от одежды участках тел какие-нибудь царапины или следы кровоподтеков, которые могли бы свидетельствовать о рукоприкладстве Леденева. Ничего такого он не заметил. У профессора тоже все было в порядке, хотя в таких случаях расцарапанные лица у мужей встречались довольно часто.

Он обратил внимание только на одну странность, которой не придал значения минуту назад. Женщина, ее муж, мальчик — все трое были с босыми ногами. Но, может, у них так принято в доме. Пол холодный — вот и закаляются люди.

Ляшко снова поежился. Здесь не только пол холодный. Как-то чересчур свежо. Даже странно. Будто из открытого ледника тянет.

— Извините за беспокойство, — наконец, произнес он. — Поступил сигнал. Я должен был отреагировать.

Он подумал, что следовало бы объяснить, откуда сигнал, и добавил:

— Ваша соседка, Римма Захаровна…

Анатолий не договорил. Его перебила Леденева. Так же однозвучно, как супруг, она произнесла:

— Да, она заходила к нам только что.

Хозяйка улыбнулась. Ляшко показалось, что не так уж жизнерадостно, скорее механически. А следом за ней, по очереди, как по команде, изменились в лице муж и сын. Оба заулыбались, показывая чистые ровные зубы.

— Только что? — переспросил Ляшко. — Значит, она дома?

— Я не знаю, — монотонно ответила Леденева. Как и у мужа, все тело ее, и лицо, хранило неподвижность, даже губы почти не шевелились.

— Пожалуй, мне пора, — сказал он.

Шагнув к выходу, Ляшко тут же остановился. Никто из троих не собирался его пропускать.

Ляшко обескураженно уставился на них. Заминка длилась несколько секунд, прежде чем первым отреагировал Леденев. Он как-то странно посмотрел на супругу, затем на участкового, после чего сместился в сторону. Его жена и ребенок отступили в коридор.

Когда они втроем проделали эти шахматные движения, Ляшко быстро шагнул через порог кухни, заставив мальчика подвинуться еще. Он чуть подтолкнул ребенка, но почувствовал с его стороны неожиданное сопротивление, пришлось даже приложить силу, чтобы достаточно освободить себе проход.

Ему казалось, они специально решили поиздеваться над ним. Сначала спрятались в ванной или где-нибудь в шкафу, теперь комедию ломают. Да еще сынишку подговорили.

«Психи!..»

Впрочем, высказывать претензии Анатолий почему-то не решился, ему хотелось поскорее убраться из странной квартиры.

После светлой кухни в коридоре было мрачновато, и потому в пятне, устремившемся ему навстречу по темному полу, он не сразу распознал собаку. Вначале это пятно показалось большим чернеющим комком, похожим на обтекаемый, слегка поблескивающий сгусток чего-то живого и непонятного. Чуть позже Ляшко разглядел голову, лапы, хвост и облегченно вздохнул. В следующий момент снова испугался — что собака вдруг укусит его. Он всегда испытывал недоверие к хвостатым гавкающим созданиям и, в общем-то, недолюбливал их. Это чувство было взаимным.

Ляшко остановился и прижался к стене, ожидая, что будет дальше. Теперь он более четко видел животное. Да — собака, и несколько странная на вид. Как будто без шерсти, или она настолько короткая, что тело кажется вовсе лысым. Может, это и есть та безумно дорогая порода, про которую говорил Сухоногов? Вот только на таксу она совсем не похожа. Скорее на бультерьера — кажется, так называлась порода, о которых Ляшко читал только в справочниках, но в живую ни разу не видел. По всей стране Советов их, возможно, считанные единицы. Но в сравнении с этой страхолюдиной, даже похожий на крысу бультерьер, однажды увиденный на картинке собачьей энциклопедии, казался изысканным красавцем.

Глаза собаки немного светились в темноте. Она смотрела на Ляшко в упор, и участковый мог поклясться, что нутром чувствовал этот взгляд, его пронизывающую силу.

Он хотел крикнуть, чтобы хозяева придержали псину, но собака проковыляла мимо — к кухне, где остановилась. Вышедшие в коридор хозяева обступили ее. А она разлеглась у их босых ног, уверенно и настороженно посматривая на гостя.

— До свиданья, — сказал Ляшко.

Никто не произнес ни слова.

Проделав несколько шагов к выходу, Анатолий опять ощутил затылком движение воздуха за спиной и услышал звук, похожий на дыхание, почти у самого уха. Здорово перетрухнув, он обернулся. Но никто из четверых, как оказалось, даже не сошел с места.

Открыв дверь, Ляшко вышел в подъезд и захлопнул за собой дверь. Услышав щелчок замка, он поспешил отойти от квартиры Леденевых не меньше чем на три шага.

В подъезде было очень тепло и светло. Радовали даже оставленные хулиганами жирные надписи на стенах. Ляшко уставился на дверь профессорской квартиры и снова судорожно поежился.

«Что за ерунда. Чего я так испугался?»

Не найдя объективных причин к такой реакции, Анатолий вспомнил о соседке Леденевых и позвонил в ее дверь. Он звонил долго, пока Римма Захаровна не открыла. В щель, оставленную цепочкой, едва видны были ее нос и один глаз.

— Все у них в порядке, у Леденевых, — произнес Ляшко, чувствуя, как ему тяжело говорить: в горле пересохло. — Все живы, никто никого не убил. Нечего панику разводить.

— А ты поздно пришел, дружок! — прошипела старуха. — Там уже все порешено за тебя! И твово брата я видела. Он здесь был. Страшный, как смерть! И призрак генерала с ним! И Гога с Магогой!..

Старуха внезапно заткнулась, надув щеки, будто воды в рот набрала и просипела, прижав дрожащий палец к губам: тс-с-с!

Ляшко хотел накричать на нее, но тут же передумал, поняв, что старуха тронулась умом со своими вечными подглядываниями за соседями, оттого и несет бред. Он рассерженно махнул рукой и начал спускаться вниз.

Немного кружилась голова. Происшествие в квартире профессора по-прежнему казалось ему досадным и неприятным, но сейчас Анатолий готов был списать его на плохое самочувствие. Может, он банально простыл, и у него температура — еще не хватало заболеть перед отпуском.

Пройдя до середины двора, участковый остановился и посмотрел на дом. Нашел профессорское окно.

Сквозь чистое стекло три фигуры наблюдали за ним — отец, мать и сын Леденевы. Причем, голова мальчишки едва выглядывала над подоконником. И где-то там, с ними, была странная собака. Анатолий вдруг подумал, что и она, сидя на полу, тоже, наверное, смотрит в его сторону, как будто может видеть сквозь кирпич старых стен.

— Да идите вы на…! — резко выпалил он.

С напускной бодростью и насвистывая: «а нам все равно!..» он зашагал дальше, взяв с себя обещание думать только о завтрашней рыбалке, но вскоре не выдержал, вывернул голову через плечо.

Фигур в окне не было.

Глава 1

«Въ этой странѣ, менѣе другихъ изслѣдованной на всемъ материкѣ, лежитъ подножiе плоскогорiй, на которомъ возвышаются громадныя вершины, превосходящiя высотою даже вершины Пиренеевъ, а неподалеку къ западу открываются проходы, наиболѣе посѣщаемые во всѣ времена, между равнинами Туркестана и долиною Инда, благодаря чему Афганистанъ сталъ такъ важенъ въ военномъ отношенiи и еще болѣе того сталъ играть роль въ исторiи торговли и переселенiй…

Хотя ни преданiя, ни легенды не говорятъ ничего о переходахъ по горамъ въ древнiя времена арiйскихъ предковъ, но тѣмъ не менѣе близкое родство, почти тождество религiй, обрядовъ, молитвъ и сходство языковъ и цивилизацiи на берегахъ „индiйскаго Семирѣчья“ — не допускаютъ сомнѣнiя въ томъ, что горные проходы… были хорошо известны и утилизированы. Походы Александра, затѣмъ владѣния греческихъ государствъ, простиравшихся отъ Бактрiаны до покатостей снѣжныхъ горъ и, можетъ быть, до самаго сердца Индiи, сблизили вновь оба конца арiйскаго мipa черезъ проходы Гинду-Куша; затѣмъ буддистскiе миссiонеры… Монголы, Турки, Персы проложили эти дороги по азiятскимъ вершинамъ, а теперь Pyccкie и Англичане, одни — расположившись лагеремъ въ равнинахъ Оксуса, а другiе — въ укрѣпленномъ полукружiи, въ которомъ Пешаверъ занимаетъ центръ, — ожидаютъ, въ чемъ сильно убѣждены туземцы, сигнала штурма и сраженiй».

Элизе Реклю. «Земля и люди». Всеобщая географiя. (пер. с франц.), т. IX. 1887 г.

«До похода Александра-Великаго въ Индiю, куда проникъ онъ черезъ Кабулистанъ, не имѣемъ мы объ этой странѣ почти никакихъ положительныхъ свѣдѣнiй; все что можно сказать о судьбахъ ея до этой эпохи основывается на соображенiяхъ и догадкахъ… Верить Парсiйскимъ преданiямъ, такъ о Кабулистанѣ упоминается еще въ Авестѣ, подъ вменемъ Ваэкерета, седьмой страны созданной Ормуздомъ[1] но самъ послѣднiй переводчикъ Авесты, Шпигель, не придаетъ большой цѣны этому преданiю, считая его скорѣе не за преданiе, а за догадку Гузварешских переводчиковъ Авесты. Ваэкерета характеризуется въ этой последней как „Дужако шаянэмъ“, что, по Шпигелю, можно переводить и „Жилище Дужака“, и „Жилище Дужаковъ“, принимая слово Дужакъ за собственное имя лица или народа… Далѣе, также Авеста язвою страны Ваэкерета считаетъ пайрика, злыхъ существъ женскаго рода, одаренныхъ, на соблазнъ людямъ, очаровательными прелестями…

Скаты и гребни горъ в странѣ, видѣли мы, представляютъ повсемѣстно почти, остатки стѣн прежняго времени, обозначаемые теперь у туземцевъ общимъ названiемѣ Кафиръ-Кала, „языческихъ замковъ“, или „языческихъ городищь“, на томъ снованiи, что по мнѣнiю ихъ, это были укрѣпленiя древнихъ жителей страны».

Риттер К… Землевѣдѣнiе. Географiя странъ Азiи, находящихся въ непосредственныхъ сношенiяхъ с Россiею. Кабулистанъ и Кафиристанъ. С-Петербургъ. 1867.

Май 1981 г. Афганистан, провинция Герат, афгано-иранская граница.

К концу месяца после начала раскопок из-под слоев камней, песка и глины, нанесенных когда-то грязевыми потоками, стало возможно оценить размеры находки. Сооружение, тысячелетиями скрывавшееся от людских глаз, было довольно внушительно в диаметре и, вероятно, его когда-то уничтожил сель. Значительно пострадала наружная стена, не устоявшая перед разбушевавшейся стихией, но все же она выполнила в незапамятные времена свою главную задачу — защищать место поклонения, возможно, храм или усыпальницу, спрятанную за мощными лабиринтами стен второго и третьего рядов. И хотя понятно было, что в центре древнего архитектурного комплекса, расположенного на дне чашеобразной низины, находится нечто важное, до этой ценной части еще нужно было докопаться.

Каждый день Глеба Нершина, захваченного в плен офицера Советской Армии, приводили сюда под дулами автоматов еще до восхода солнца, когда свет зари становился достаточным, чтобы приступить к труду. Впрочем, он нисколько не тяготился это работой — напротив, она полностью занимала его сознание. Так и сегодня, рабочие, — нанятые чуть ли не за еду нищие крестьяне, заманенные на раскопки из окрестных мест, — совершив намаз, только кучковались у палаток, ожидая чужих повелений, а Нершин, удовлетворенный коротким сном, трудился в поте лица. Он увлеченно, и при этом очень бережно, извлекал грунт из-под пролета погребенной арки, на фронтоне которой виднелся полустертый веками и ни на что не похожий барельеф с фигурками животных и узорами затейливого орнамента.

В глубине этой арки располагался ход — куда он вел, нельзя было пока ничего сказать, но просунутая внутрь рука с определенностью ощущала движение прохладного воздуха. Возможно, где-то внутри всего лишь сходились пустоты, образованные естественным осаждением грунта, в которых теперь гулял сквозняк, но Нершину не хотелось верить в такое простое объяснение. Именно здесь, как он полагал, и находился тот объект, который защищали когда-то стены.

По правде говоря, всякий раз, когда Нершин запускал руку в дыру, ему становилось не по себе. Животные на барельефе выглядели отнюдь не миролюбиво. Часть их изображены были в профиль, и строго парами — по левой и по правой стороне арки, словно глядя друг на друга. Ниже всех, где барельеф выглядывал из-под земли, видны были два существа, телом и головой похожих на павианов, но почему-то с грозно раскинутыми паучьими лапами. Чуть выше них красовались одутловатые шарообразные создания с глазами-щелями и пастями, полными острых зубов, у этих были едва выражены конечности, больше похожие на остро отточенные шипы. Еще выше можно увидеть странных большеголовых птиц без клювов, с крыльями и когтистыми лапами. Возможно, это были не птицы, но Нершину ничего другого на ум не приходило. И довершало видимую часть барельефа, располагаясь по центру его, только одно животное, на котором был сделан акцент. Создавалось впечатление, что оно приставлено наблюдать за всеми изображенными здесь тварями. Оно, безусловно, было главным в этом языческом пантеоне.

Его изображенное в профиль тело изящно и гибко, похоже на крысиное. Передние лапы с четырьмя выраженными пальцами, остро отточенными когтями и зачатками перепонок, толстый хвост недостаточно длинен для крысиного, но все же внушительный в сравнении с размерами существа. Голова же была вылеплена в фас. Древний скульптор сумел придать барельефу живость и угрожающие черты: морда собрана в морщинистые складки, обнажена пасть, достаточно клыкастая, чтобы понять — с этим существом шутки плохи. Уши по-собачьи прижаты к голове, как будто оно в любую секунду готово броситься на тебя. Глаза и морда в целом тоже больше похожи на собачьи. Но вот ноздри очень напоминали лошадиные, а на задних лапах отчетливо видны были копыта. Получался какой-то крысо-собако-конь. Когда Нершин первый раз увидел его изображение, он вдруг вспомнил о легенде, согласно которой крыса когда-то была демоном, но Ганеша, индийский бог мудрости и богатства, обуздал его и сделал своим конем. Может, в понимании ваятеля, это и был конь Ганеши — до того как стал ездовым животным?

Под существом можно было увидеть сплетение s-образных завитушек, в них Нершин определил хвосты других точно таких же существ, как будто сожранных тварью, которая установила свое господство.

Именно это создание отчего-то внушало Нершину необъяснимый страх, когда он просовывал в темное отверстие руку и, не смея долго выдержать, торопился убрать, как будто из угрожающей черноты его могло схватить то существо. И все же он не мог удержаться от соблазна вновь ощутить движение холодного воздуха. Оно говорило ему о скрытой где-то глубоко внутри тайне. А все эти языческие страхи следовало приструнить.

Немного замерзнув и устав от долгого сидения на корточках, Нершин только сейчас заметил, что солнце давно взошло. Он перебрался на освещенное место и поискал взглядом своего соглядатая — угрюмый пуштун надсмотрщик, скрестив ноги, сидел на самом краю котлована, облокотившись на деревянный ящик, и по обыкновению делал вид, что дремлет. Его руки почти нежно касались «калаша», лежавшего на коленях — одна ладонь на рукоятке, вторая — на крышке ствольной коробки, ствол, естественно, направлен вниз, на то место, где находился «шурави» Нершин, с некоторых пор сменивший свою форму на обычную афганскую одежду.

Давно привыкнув постоянно видеть черное дуло автомата, Нершин тоже взял ящик, приготовленный для находок, но пока пустой, и сел на него, вытянув ноги. Очень хотелось курить, но от американских сигарет его уже начинало воротить. Нершина спасла бы пачка «Беломора», а лучше несколько, да только о родных папиросах здесь можно было лишь мечтать. И все же он вынул из кармана начатую упаковку «Lucky Strike», выудил одну сигарету и по привычке дунул в нее, как всегда делал, чтобы выгнать из папиросы крошки неспрессованного табака. Грустно усмехнулся, поглядев на пористый фильтр, и, вздохнув, закурил.

Едва он сделал первую затяжку, на дне котлована показалась сутулая тень человека с тростью в руках, в профиле головы которого можно было разобрать бородку и обтекаемые очертания английского пробкового шлема. Тень двинулась к месту, где отдыхал Нершин, но он даже не обернулся, прекрасно зная, кто это.

— Good morning, Captain Nershin, — сказал человек. — As they say in Russia, he who rises early, to him God gives.

Воспользовавшись лестницей, он медленно спустился вниз. Повторил на чистом русском:

— Доброе утро, капитан. Кто рано встает, тому Бог подает. Англичане и американцы, правда, говорят иначе: ранняя птичка находит червячка. Но русская поговорка мне кажется лучше. Бог подает — это про нас с вами! Доброе утро, что же вы молчите?

— Доброе, — неласково пробурчал Нершин, глядя на застывшего перед ним пожилого человека.

У старика была седая клинообразная борода, которая вместе с пошлым и ослепительно белым шлемом и белой же рубашкой сильно оттеняла загорелое лицо. Кожа старика вообще любила солнце — редкий европеец мог бы похвастать таким ровным и сильным загаром. Даже ноги его (там, где их не прикрывали шорты) были цвета молочного шоколада. Нершин поежился — в отличие от легко одетого собеседника, ему и сейчас, когда он уселся на солнышке, было пока не жарко.

— Вижу, вы не в духе, — сказал человек и закивал. — Понимаю, понимаю. Напрасно, капитан.

Человека звали Эдвард Грэнвилл. Впрочем, теперь Нершин знал его другую, настоящую фамилию — Грановский. Евгений Владимирович Грановский. По редким, проскальзывающим в разговорах деталям, Нершин подозревал в нем даже не белоэмигранта, а того, кто сбежал из Советской России уже после гражданской войны, во второй половине двадцатых. Это обстоятельство служило основным звеном в том презрении, которое испытывал Нершин к собеседнику. Впрочем, открыто проявлять это презрение не позволяло нечто зловещее, присутствовавшее в облике Грановского. Еще бы старику взгляд побезумнее, и получился бы вылитый Иван Грозный, будто сошедший со знаменитого репинского полотна. Только, естественно, одеть по-другому, не в рубашку и шорты. И еще в одном не мог отказать Грановскому Нершин — в змеиной изворотливости и хитроумии, которые таились под черепной коробкой этого человека.

— Ничего, Глеб Александрович, — благодушно произнес Грэнвилл-Грановский. — Еще немного осталось. Как закончим, так и доставим вас прямиком в ближайшее место дислокации советских войск. Вернем, так сказать, в целости и сохранности. Люди Абдулхамида только и ждут приказа.

Нершин посмотрел на соглядатая с «калашниковым». Тот больше не делал вид, что дремлет. Его жгуче-черные глаза под густыми бровями, торчащими из-под шапки-пуштунки, были направлены вниз, на обоих чужеземцев. Нершин подозревал, что этот мрачный тип с одинаковым удовольствием всадил бы по пуле обоим «неверным», не разбирая меж ними, кто советский гражданин, а кто подданный Ее Величества.

— Ишь, смотрит, — не выдержал он. — Того и гляди, дырку просверлит.

Грановский обернулся.

— Обычное дело. Не забывайте, это Афганистан. Здесь иноземец может быть хозяином только того пятачка, на котором непосредственно сидит, да и то, если с оружием в руках. Жаль, что ваши правители не учли это обстоятельство. Это же пуштуны, вечные охранители. Они всех за врагов считают, и только себя — истинными хозяевами здешних земель. Их не заботит, что кроме них на это претендует масса других народов, и только одному Аллаху известно, у кого на то больше прав. Эти малообразованные бедняки живут в глинобитных халупах, а вместо стекол до сих пор натягивают на окна бычьи пузыри, и жутко недовольны тем, что их отстранили от власти национальные меньшинства. Вот увидите, они еще подведут под это идеологическую базу: радикальный ислам, средневековые порядки, мало не покажется. В любом случае, с вашими они не договорятся.

— С вашими в свое время тоже не договорились. Сколько раз вы с ними воевали? Три войны? Вдоволь наигрались.

— Эх, Глеб Александрович, я устал вам объяснять. Я не работаю на Запад. Ни на американцев, ни тем паче на англичан, к коим вы меня так неласково приписываете. Разве что временно сотрудничаю с теми и другими. И с французами тоже, и с немцами. А, между прочим, если хотите, я даже больше для России делаю, чем вы это можете себе вообразить. Впрочем, оставим этот идеологический спор. Как продвигаются наши дела?

— Еще один вход, — Нершин показал пальцем на черную щель.

— Какой уже? Восьмой? Опять ложный?

Нершин мотнул головой.

— Надеюсь, это тот, который вам нужен. Сквозит здорово — пустоты внутри. И с самого начала грунт уж больно легкий пошел, словно здесь кто-то копал до нас.

— В самом деле? — расширил глаза Грановский.

— Именно так.

Нершин хотел добавить, что, по его мнению, этот «кто-то» копал, по меньшей мере, полвека назад. Это сходилось с тем временным промежутком, который установил Грановский. Ведь откуда-то же взялся у старика потрепанный блокнот, с порыжелыми от времени листками, кучей записей и рисунков, подсказывающих дорогу к этому месту. Нершину несколько раз доводилось листать блокнот под ревностным наблюдением Грановского. Нигде ни одной даты — только номера дней. От первого до сорокового, причем последняя запись была сделана в явном бреду — в отличие от основного текста почерк был дрожащим, набор слов порой бессмысленным, и регулярно проскальзывала старая орфография, с ятями и ерами. Грановский утверждал, что человек, ведший дневник, был членом экспедиции Вавилова-Букинича, посетившей Афганистан в 1924 году. Если Николаю Вавилову нужны были образцы растений, чтобы доказать свою теорию о том, что здесь находится центр происхождения некоторых важнейших сельскохозяйственных культур, то Букинич Дмитрий Демьянович, инженер-ирригатор и археолог, не мог не интересоваться древностями, и наверняка с ним были люди, которых занимал поиск следов этих древностей. Но Нершин подозревал, что Грановский говорит так для отвода глаз, намеренно умалчивая об истинной дате документа и его происхождении. Ведь, насколько он был в курсе, была и другая экспедиция, двумя годами позже, которую проводил сам Букинич. Отчего же Грановский не отнес дневник к ней?

Нет, думал Нершин, — автор дневника, судя по всему, сам был руководителем нигде, ни в каких архивах не зарегистрированной группы, которая посетила Афганистан примерно в те же годы. В записях почти не было имен, и человек, ведший его, гораздо чаще употреблял местоимение «я», чем «мы». Он вполне мог скончаться от какой-нибудь лихорадки, а перед смертью, будучи в бреду, писать по-старому, как его учили еще до революции.

Голос Грановского вернул Нершина в действительность.

— Да, разница совершенно очевидна, — говорил старик, разминая грунт в руках, пробуя на твердость. — А вы молодец, славно потрудились.

— Все это, по меньшей мере, странно, — в этот раз Нершин с охотой вступил в разговор. — Я не понимаю ничего. Я допускаю, что здесь побывал именно тот, кто составил вашу карту. Но как он мог найти это место с такой высокой точностью? Буквально до метра! И почему в дневнике ничего не сказано?

— Вероятно, не успел записать. А насчет точности… Возможно, здесь стоял какой-нибудь знак. Столб или другой ориентир. Даже полвека назад еще могли быть заметны его сгнившие остатки.

Нершин посмотрел на барельеф. Ему казалось, в нем есть какая-то подсказка, но он не мог уцепиться за нее.

— Эти сплетенные хвосты, как будто и не хвосты… — перехватив его взгляд, Грановский показал тростью на барельеф. — Вам ничего не кажется странным?

Нершин уставился на жуткое мифическое существо, изображенное в невероятном правдоподобии. Сосредоточил взгляд на извивистых сплетениях.

— Они похожи на…

— Это же корни дерева! — опережая догадку Нершина, вдруг вскричал Грановский. — Оно будто вылезает из-под земли, это существо!

Пошарив вокруг взглядом, он нашел что-то, доказывающее это предположение, и ткнул пальцем, показывая, куда нужно смотреть.

Нершин хлопнул себя по лбу. Он теперь явственно увидел почти смешавшийся с грунтом едва заметный контур ствола огромного дерева, когда-то росшего рядом с аркой. Но что могло случиться с этим деревом — его будто выели изнутри, а потом эту полость заполнило грязью. Долго ли мог просуществовать такой ориентир? И все же он был когда-то.

— Невероятно, даже представить трудно, что здесь могли расти такие большие деревья, — сказал он.

— Не забывайте, века назад в этих местах шумели богатые сады. И если по замыслу скульптора, эти корни символизируют подземный мир, то не гости ли из ада здесь изображены? — рассмеялся Грановский. Он смеха его бородка затряслась, и снова Нершину стало отчего-то жутко. Но в то же время ему все больше хотелось продолжить раскопки, чтобы развеять, наконец, свой непонятный страх.

Он дождался, пока Грановский успокоится.

— Нужно продолжать рыть. Зовите сюда рабочих.

— Увы, — ответил Грановский. — Я как раз пришел вам сказать, что они не желают больше работать. Опять эти глупые суеверия. Говорят, не хотят якшаться с теми, кто хочет освободить слуг Иблиса.

Нершин окинул котлован взглядом и заметил, что он совершенно пуст. Никто так и не приступил к работе. Только наверху видна была группа вооруженных людей Абдулхамида, по обыкновению державшая в оцеплении место раскопок. Да еще его, Нершина, личный соглядатай, постоянно маячивший над головой.

— Ничего, не переживайте, — Грановский похлопал его по плечу. — Абдулхамид обещал все устроить. Скоро сюда пригонят солдат.

— Солдат?!

— Пленных русских. Have you forgotten? Вы что, забыли? Война идет, Глеб Александрович! Эта страна давно объята войной. Да вы сядьте, отдохните пока. Может, их уже через часик привезут. Пять человек обещали.

Нершин устало опустился на ящик. Все это казалось ему невозможной абсурдностью. До сих пор он был единственным свидетелем своего позора, когда согласился работать на исторического врага, этого Грэнвилла-Грановского. Теперь же об этом узнают пленные солдаты. А вдруг среди них окажется кто-нибудь из его родной части, или, чем черт не шутит, из самого Сибирска. В любом случае, расспросы будут неизбежны: капитан, личный переводчик начальника штаба, как он здесь оказался, в зоне подконтрольной боевикам, да еще морду отъел на душманских харчах и при полном довольствии: этот проклятый басмач Абдулхамид не жалеет валюты, прямо меценат какой-то. Да, впрочем, какой там меценат — золото ему нужно, да побольше.

Нершин вдруг вспомнил 1978 год, когда весь мир облетела сенсация — советский профессор Виктор Сарианиди нашел в Афганистане несметные сокровища, сравнимые с находками Шлимана и Картера. Еще в конце шестидесятых в стране обнаружили богатые запасы нефти и газа, и советские специалисты помогали разведывать недра и строить газопровод. После того, как стали находить многочисленные черепки, относящиеся к культуре эпохи Греко-Бактрийского царства, естественным образом была создана советско-афганская археологическая экспедиция. И вот, в 1978-м профессор Сарианиди обнаружил древние захоронения, а с ними — груды золотых украшений, знаменитые «сокровища Бактрии». Нершин слышал байку о том, как работавший в тех же местах французский археолог Поль Бернар плакал с досады, узнав о такой неслыханной удаче. Не меньше плакали, должно быть, правоверные головорезы, ревностно наблюдавшие за раскопками и втайне мечтавшие заполучить сокровища в свои руки. Они ведь так и не позволили закончить раскопки, и кто знает, сколько драгоценных предметов оказалось в их жадных руках, совершенно равнодушных к какой-либо культуре. Вряд ли среди них был Абдулхамид, это было далеко отсюда, но сегодня и он жаждет урвать свой кусок. По сути, весь Афганистан и части среднеазиатских республик Советского Союза когда-то давно входили в состав сменявших друг друга богатейших империй древности. Если знать, где копать, можно столько сокровищ найти!.. Впрочем, здесь пока золота нет, и будет ли — в этом капитан Нершин уже сомневался. Не судьба.

Вообще, странная она штука — эта судьба. Он, Глеб Александрович Нершин, сорока лет от роду, без пяти минут кандидат исторических наук, подающий надежды лингвист и археолог, некогда прилежный семьянин и отец троих детей, плюс ко всему, кандидат в члены КПСС, вдруг добровольно решил оставить борьбу за ученые степени и согласился на предложение стать военным переводчиком. Правда, для этого пришлось окончить специальные курсы, но уже через год он сменил полученное еще во время учебы в университете звание лейтенанта запаса на старшего лейтенанта, а еще три месяца спустя, будучи уже в Афганистане, получил капитанские звездочки. А если бы не согласился — неужто погнали бы его в Афган силком? О чем он вообще тогда думал? Что называется, семейная жизнь заела — вот главная причина. Устал от жены, детей. Слабак. Зато теперь моли бога, чтобы остаться живым, когда Абдулхамид вдруг решит замести следы.

Эта мысль не впервые приходила Нершину в голову, и никак он не мог к ней привыкнуть. И если до сих пор он благодарил судьбу, что свела его с Грановским, то теперь, когда выяснилось, что Грановский не в силах заставить этих тупоголовых крестьян продолжать раскопки — стало совершенно понятно, что старик здесь вообще ничего не решает. Его забота — найти Абдулхамиду золото, которого до сих пор нет. А значит, все эти заверения в сохранении Нершину жизни, гроша ломанного не стоят. Вдобавок, сюда привезут пленных солдат. Мальчишек, посланных воевать в чужую страну. Как с ними поступают, капитан знал не понаслышке. В лучшем случае заставят обратиться в свою веру. В худшем — продадут в рабство. Если не прикончат.

— Евгений Владимирович, — он редко обращался так к Грановскому, только в минуты своей растерянности, когда идеологическое неприятие отступало перед насущными обстоятельствами, — Может, все-таки расскажете, как так получилось, что Абдулхамид похитил именно меня? Как будто по вашей указке брал. Знал ведь, кого. Он мог обменять меня на кого-нибудь из своих. Но отдал вам. Только не говорите опять, что случайно. Если он решит от меня избавиться, это так и останется тайной.

— А вы что же, везде ищете закономерности? Нас с вами судьба свела, Глеб Александрович, судьба! Разве не может быть, что вы, отличный специалист по иранским языкам, историк и археолог, оказались здесь потому, что так сложились звезды? Странно, что вас не устраивает такой вариант.

Грановский вроде бы говорил убедительно, однако Нершину казалось, что он и сейчас врет, проклятый шпион.

— Ладно, не хотите говорить, не надо, — с досадой ответил он.

Грановский ушел, и капитан Нершин вернулся к работе, которая помогала ему забыться и, напротив, вспомнить о тех днях, когда он, еще девятиклассником, увлеченный историей, волею судьбы (то был действительно случай) впервые попал на раскопки в Таджикистан. Он был полон энтузиазма, но оказалось, что это нудная и трудная работа. И все же новичку сопутствовала неслыханная удача — в то время, когда среди найденных экспедицией построек, когда-то составлявших древнюю крепость, все уже отчаялись обнаружить хоть что-нибудь ценнее камней и черепков, именно он, Глеб Нершин, наткнулся на склеп, где рядком лежали скелеты погибших древних воинов. Он все надеялся, что это бойцы какой-нибудь передового отряда войска Александра Македонского, или, на худой конец, гарнизон персидской армии эпохи Ахеменидов, чьи войска противостояли Александру. Старшие товарищи посмеялись над его романтичной натурой и объяснили, что эта находка относится к гораздо более ранним временам, и тем ценнее.

Славное было времечко. Легкое и беззаботное. Воодушевленный находкой и теперь твердо уверившись в том, на кого будет учиться, вернувшись из той партии, Нершин по дурости своей упросил дворового авторитета Зюзю сделать ему на груди наколку в виде замысловатого восьмиконечного креста, который был срисован с нагрудных бляшек кольчуг найденных лично им воинов. Он как будто желал создать связь между собой и теми людьми, которые жили тысячи лет назад и насмерть бились с неизвестными захватчиками…

И снова капитана Нершина отвлекли от работы забегавшие по дну котлована тени. В этот раз их было несколько. Посмотрев наверх, он узнал Абдулхамида. И рядом с его боевиками увидел жавшихся друг к другу пятерых ребят в грязной изрядно потрепанной советской армейской форме. Боевики без церемоний спихнули их вниз. Абдулхамид крикнул Нершину, что с рабочей силой проблем больше не будет. На что капитан ответил ему с наглостью, что предпочел бы увидеть здесь лично Абдулхамида и его людей с лопатами и кирками в руках. Дружно заржав, душманы сделали несколько выстрелов, как можно ближе к ногам Нершина, дабы заставить его отпрыгнуть. Нершин же стоял как вкопанный, прекрасно отдавая себе отчет, чем эта игра однажды может закончиться. Когда-нибудь боевикам надоест одобрительно гудеть всякий раз после этого действа, ставшего своего рода обрядом.

Когда Абдулхамид с боевиками исчез, и наверху остался только надзиратель с «калашом», Нершин повернулся к солдатам, внутренне готовясь к тому, что сейчас состоится самая неприятная часть.

— Ну что, пацаны, давайте знакомится, что ли!

— А вы что, русский?.. — с удивлением вскинул брови один из них, светловолосый паренек.

— Русский. И не один такой здесь.

Нершин оценил фигуру парня — невысокий, но крепкий. С таким трудиться одно удовольствие будет.

— Ну, давай, с тебя и начнем, — сказал он. — Откуда будешь, как звать?

— Из Сибирска, — ответил паренек. — Олег Ляшко.

Глава 2

Первое главное управление КГБ СССР.

Совершенно секретно. Подлежит возврату в 48 часов.

Содержание: Протокол заседания Комитета по научным проектам. 1 мая 1981 г. (выдержки).

Дело: «Проект КВС».

Повестка: «Предварительные данные по „н.с.“ проекту КВС. Прения».

Список присутствующих лиц: прилагается отдельным документом (с расшифровкой).

Д. Ф. (из вступительной речи): …не мне вам говорить, что многие изначально принимали в штыки наш выбор, многие спрашивали: «зачем эта война?» Но мы здесь собрались вовсе не для того, чтобы обсуждать тех, кто стоит на ложном пути. Уже сейчас очевидно другое: нам придется приложить все усилия, чтобы мощным единым фронтом выступить против пораженцев, что предрекают нам проблемы в грядущем. Мы должны не только изгнать скверну из собственных рядов, но и провести серьезную работу по выявлению каждого, кто проявляет близорукость и потворствует нагнетанию ситуации за счет не выполнения своих прямых обязанностей по поддержке социалистической законности. Предстоит большая работа. Возможно, кому-то она покажется непосильной, но сейчас не время для паники, и к тому же значительно облегчить нашу задачу поможет проект, озвучить который я предлагаю человеку, непосредственно выдвигавшему техническое задание на проект, о котором он сейчас вам расскажет. Передаю слово.

Н. К.: Спасибо. Итак, научно-социальный проект «КВС». Прежде чем объяснить его расшифровку и перейти к сути, я хотел бы предупредить о том, что некоторые подробности моего доклада могут показаться вам фантастическими и даже невозможными, однако все это — совершенная реальность, которая позволит добиться поставленной цели, и в кратчайшие сроки навести порядок и значительно оздоровить не только наши ряды, но и советское общество в целом. По счастью, сегодня мы можем действовать не грубыми старыми методами, но самыми прогрессивными. Как опытный хирург берет в свои руки нужный инструмент, чтобы отсечь гниющую плоть у больного, так и мы готовы воспользоваться новейшим инструментом для нашей борьбы. И еще одно отступление я позволю себе. Информация — сегодня уже всем ясно, что она является абсолютным, мощнейшим, я бы даже сказал сверхсовременным оружием в умелых руках. В том числе и дезинформация, как оборотная сторона одного и того же явления. Умело используя и то, и другое, мы приняли все меры для соблюдения строжайшей секретности. Фактически, проект «КВС» находится в предстартовом состоянии и, могу вас уверить, что уже ничто не сможет помешать его осуществлению. И в заключение своего предисловия, я хочу заочно поблагодарить советских ученых и прочих специалистов, принявших участие в осуществлении проекта «КВС». А вместе с ними всех тех, для кого слова «коммунистические идеалы» являются не пустым звуком, а образом жизни и смыслом, ради которого стоит существовать…

31 мая 1981 г. Карельск. Центральная база Русской Группы «Консультация» (РГК).

Стажировка агента Вольфрама закончилась спустя почти год с начала его работы в «Консультации». То, что он Волков Георгий Ефимович, Вольфрам даже начал постепенно забывать — почти никто так не обращался к нему. В его группе обучения даже по фамилиям друг друга называли крайне редко, не то что по именам.

По личному указанию Яковлева (агента Аякса и по совместительству Главного Консула) Волков-Вольфрам входил в особую группу новичков, состоявшую из людей, которые должны были возглавить звенья в региональных отделениях «Консультации», медленно, но верно расползавшейся по планете подобно щупальцам медузы. Как когда-то непременным условием для победы большевики считали необходимым взять почту, телеграф и телефон, так и сейчас «Консультация» первым делом поставила под контроль все основные средства связи в тех государствах, которые добились определенного успеха в своих космических программах. Эта невидимая организация держала руку на пульсе развития земной космической отрасли и в любой момент могла нанести удар по тем направлениям, которые шли в разрез с ее главным постулатом — держать Землю в изоляции — некогда продиктованном представителями цивилизации, называющей себя Смотрителями Галактики. Неугодные проекты попросту уничтожались. Не редко — на стадии запуска, когда корабль или спутник выводился из строя во время старта или вскоре после него: комар носа не подточит.

Как организация имеющая глобальный характер, «Консультация» не могла существовать без развитой сети региональных отделений. Главной миссией, возлагавшейся на эту сеть, было соблюдение требований Смотрителей, неукоснительное и беспрекословное. Но в то же время приходилось решать разнообразные частные задачи, возникавшие в процессе деятельности службы. Например, борьба с незваными визитерами, представителями неприсоединившихся рас, которые рассматривали Землю в качестве плацдарма своей деятельности, зачастую разрушительной и опасной. В отличие от Смотрителей, еще с колыбели человечества так или иначе имевших какие-то особые виды на землян, «неприсоединившиеся» не признавали неприкосновенности земной цивилизации, и с древних времен творили, что хотели. Прикидываться «богами» и «демиургами» в общении с темными поколениями первобытных людей, устраивать разборки меж собой и втравливать в них землян, а в наши дни похищать людей и животных, ставить над ними жестокие опыты и проводить эксперименты — таковы были следы их деятельности на Земле. Не так просто было им противостоять, по крайней мере, земных технологий для этого явно недоставало. Но теперь, когда силами людей и с помощью могущественных Смотрителей была создана «Консультация», можно было спокойно заняться чисткой. Собственно, именно этим и занимались оперативные звенья, одно из которых должен был возглавить Вольфрам.

Он сидел в приемной заместителя Главного Консула, поджидая Анисимова и немного нервничал. Впервые за долгие месяцы на Вольфрама вдруг свалился свободный день. Он даже ошалел от того странного ощущения, напавшего на него с самого утра, с момента пробуждения, когда, очнувшись ото сна, понял вдруг, что именно эта ночь поставила черту: он на пороге нового этапа в жизни, а со школярством покончено раз и навсегда!

Вчера перед расставанием Анисимов, под начало которого Вольфрам переходил, предложил выпускнику один денек отдохнуть, чтобы послезавтра (а теперь — уже завтра!) приступить, как он сказал, к «настоящему делу». Но Вольфраму не терпелось уже сегодня, не откладывая в долгий ящик. Ему стало досадно и непонятно: как это у него вчера возникла эта дурацкая мысль — согласиться на этот «один денек»? Видимо, пребывал в эйфории по поводу окончания стажировки. И чем теперь заняться?

Прибыв в управление (как и положено для сверхсекретной службы, замаскированное под неприметное здание, но с невообразимо огромными подземными уровнями), Вольфрам для начала принялся слоняться по коридорам, заглядывая в отделы, где по-настоящему кипела деятельность. Ловя на себе взгляды, скорее недовольные его лодырничаньем, нежели присутствием вообще, Вольфрам испытывал неловкость. Люди отрабатывали новые технологии, готовили приборы, занимались подготовкой новичков, что-то решали, обсуждали, — в общем, работали — и только он один будто прибыл с другой планеты, как ни смешно это звучало. В конечном итоге он отправился искать Анисимова. Или Яковлева, если повезет. Но оба его шефа, главный и вышестоящий, отсутствовали. Вероятно, тоже были заняты.

Секретарь предложил подождать. Если бы Вольфрам знал, какой это станет мукой, он бы сбежал из приемной зам-консула, готовый согласиться на что угодно, хоть ящики таскать, если кто-нибудь попросит, только бы не торчать сиднем целый день в кабинете, где кроме голых стен, ряда кресел и здоровенного черного метало-пластмассового ящика с индикаторами (собственно, это и был секретарь), никого и ничего не было. Но и уходить не хотелось: если начальство все же заявится, то, скорее всего, ненадолго, чтобы снова исчезнуть. Агенты почти не сидят на месте, разве только, если это необходимо для дела.

Вот именно, что для дела, — подумал Вольфрам, готовясь к очередной порции словесного поноса со стороны искусственного собеседника.

Секретарь только выглядел электронной машиной, на самом же деле он не был лишен интеллекта и даже, в некоторой степени, чувства юмора. Иногда Вольфраму казалось, что внутри ящика, шутки ради, прячется настоящий человек. Здравым же умом он понимал, что секретарь только прикидывается пустозвоном, чтобы не навлекать на себя подозрений. Разум у него вполне даже полноценный. И, если из этого эксперимента что-нибудь выгорит, рано или поздно у людей появятся собственные биороботы.

— А вот как вы думаете, агент Вольфрам, — снова раздался бесполый металлический голос из черной коробки, — если бы меня сделали в виде человека, это изменило бы отношение ко мне со стороны вас, людей?

Одновременно с этим замигали два центральных индикатора, которые больше напоминали глаза, нежели окошко единственной телекамеры, расположенное чуть выше.

— Не знаю, — заранее огрызнулся Волков.

— А я знаю. Если бы я был создан в виде мужчины, женщины строили бы мне глазки, а если бы обладал женским телом, не избежал бы пытливых мужских взглядов.

На середине этой фразы голос робота изменился на очень приятный женский, заставив привлечь внимание отвернувшегося собеседника.

— Вы бы тоже так реагировали, агент Вольфрам!

— Если ты заранее все знаешь, зачем тогда спрашивал? — зло ответил он.

— Вы же знаете, я впитываю информацию! Мне бы очень хотелось посмотреть, что происходит там, наверху, там должно быть море, океан информации. Но даже если бы я мог, мне кажется, люди еще не готовы принять тот факт, что кто-то может оказаться умнее, точнее и находчивее, чем большинство из них.

— Тебя бы не устроил бесполый вариант?

— Это было бы унизительно для моей выдающейся личности!

Однако у него самомнение, усмехнулся Вольфрам.

— Думаете, я не знаю, что меж собой вы, молодежь, называете меня гробом на колесиках? Правда, колесиков у меня нет, и несколько странно, причем они здесь?

— Но ты же не возражаешь, чтобы тебя называли ГРОБом?

— Да. Потому что мне пришлось выдумать для себя аббревиатуру, чтобы оправдать это имя.

— И какое же?

— Грядущего Робот Отличный Бесперебойный.

— По-моему, Особо Болтливый.

— Все шутите. А я вот, к примеру, всего четыре тысячи четыреста шестьдесят четыре часа назад, когда произнес первое слово, даже не предполагал, что когда-нибудь задумаюсь — мог ли я быть созданным похожим на человека? А теперь я прихожу к выводу, что мое нынешнее состояние — единственно верный способ сохранить свой независимый статус. Великомудрое решение тех, кто разрабатывал мою схему и внешний вид.

— Ну и поздравляю! — Вольфрам снова демонстративно отвернулся. Был бы здесь хоть один завалящий журнал, или обычный земной телевизор. О полнокомплектной оболочке с проекцией виртуальной реальности, которую меж собой испытуемые называли «шестерней», он даже не мечтал. Такие устройства использовались для физической и психической подготовки персонала боевых звеньев. С ее помощью задействовались шесть органов чувств, включая вестибулярный аппарат, — это позволяло полностью уходить в иной мир, где охота на монстров велась в безопасном, не подразумевающем серьезных последствий, режиме. Однако погружение в эту реальность происходило быстро, а иногда испытуемым подсовывали вполне себе реальную обстановку, когда человек окончательно забывал, где пребывает. Ему даже могло казаться, что он ест, спит, работает в Управлении. Наступал полнейший раслабон и отрыв от реальности. Идешь себе по коридору, здороваешься с людьми, о чем-нибудь с ними калякаешь, если есть минутка. И тут на тебе — из-за угла выпрыгивает на тебя иноземная тварь. Да не полуживой галес (какой впервые попался Вольфраму еще на службе земному правительству), а какой-нибудь хитрозадый двенадцатиконечный мидион с повадками хищника и с интеллектом похлеще, чем у этого тупоголово… (тупокоробочного — поправил себя Вольфрам) секретаря. А у тебя ни оружия, ни времени на размышления. Единственный выход в такой ситуации… Да никакого выхода нет. Наложишь в штаны (в «шестерню») — значит, размазня. Не наложишь, считай, тест пройден, можно двигаться дальше…

— Что ты сказал? — переспросил Вольфрам, уловив, что в продолжающейся болтовне ГРОБа пропустил что-то важное.

— В Сибирске завтра обещают хорошую погоду. Днем двадцать пять градусов по Цельсию, ветер юго-восточный, возможны осадки… — все так же говоря женским голосом, секретарь неожиданно замолчал. — И о чем вы думаете, агент Вольфрам?

Вольфрам нахмурился.

— В Сибирске? — спросил он. — С чего ты вдруг заговорил о Сибирске?

— Так ведь вас переводят туда.

— Ты разглашаешь мне секретную информацию? — он усмехнулся.

— Вовсе нет. Это известно уже пятерым сотрудникам, включая вашего покорного слугу. Вам с Анисимовым поручено создать региональный отдел.

Вольфрам расширил глаза.

— Региональный отдел? С нуля?

— Почему с нуля. База уже создана, набирается персонал. Вы — вторая в списке кандидатура после Анисимова. Уже завтра вас ждет первое задание. Настоящее задание!

Голос ГРОБа снова изменился. Теперь он использовал голос главного Консула русской группы «Консультации». Если закрыть глаза, будто сам Яковлев говорит.

— Поздравляю! Поздравляю вас, агент Вольфрам!

Вольфрам и вправду закрыл глаза.

— Поздравляю, агент Вольфрам, это очень важное поручение! Надеюсь, вы оправдаете оказанное вам доверие!

— Да заткнись, ты! — больше смеясь, чем сердясь, прикрикнул Вольфрам.

Вдруг кто-то постучал его по плечу. Прежде чем открыть глаза, Вольфрам испугался. По еще не изжитой привычке чувствовать подвох, подумал: еще не хватало, чтобы он сейчас оказался в «шестерне» и не прошел последнее испытание медными трубами. Загордился ведь, загордился — ажно спину расправил и выкатил грудь, выслушивая этого остолопа.

Открыв глаза, Вольфрам вскочил с места и вытянулся по струнке. Перед ним стоял Яковлев. Агент Аякс и Главный Консул собственной персоной.

— Иван Сергеевич, простите.

— Ничего.

Яковлев улыбнулся. Могучей фигурой Главный Консул повернулся к секретарю.

— Анисимов не передавал, когда будет?

— Сказал, что прибудет ровно в два, — снова обыкновенным, почти безликим голосом ответил автомат.

— А мне не сказал, зараза, — посмотрев на часы, Вольфрам показал пальцем на ящик, давая понять, что «зараза» обращено именно к нему, «гробу на колесиках», а вовсе не к заму Консула.

— Это секретная информация, — теперь уже своим привычным голосом ответил секретарь, как показалось Вольфраму, несколько ехидно.

— Так мы с Сергеем Ивановичем направляемся на чужбину? — задал он вопрос Яковлеву.

— Да, это вопрос решенный. Ты давно порывался к самостоятельности, вот тебе она и будет. Если честно, я немного сомневался, но Анисимов уговорил дать тебе полноценное задание. Так что цени свое будущее начальство уже сейчас.

— Я ценю.

— Знаю, как ты ценишь, — проворчал Яковлев, усаживаясь рядом.

Вольфрам промолчал, готовый впитывать каждое слово Главного. Ведь речь пойдет о «настоящем задании».

— Вижу, тебе не отдыхается? Ладно, это даже хорошо, что ты сегодня пришел. Ситуация изменилась. Отправка сегодня! Я хотел, чтобы ты помог Сергею обустроиться на новом месте и решить кое-какие хозяйственные вопросы…

По мере того, как агент Яковлев говорил, Вольфрам независимо от своей воли менялся в лице. О каких хозяйственных вопросах говорит агент Аякс? Я что, зря за этот год несколько тонн пота согнал? Только для того, чтобы в первый день новой жизни заняться какими-то там хозяйственными делами?

— … но теперь эти планы придется отложить, — продолжал Главный. — Вступишь сразу в боевой распорядок. В Сибирске происходит что-то неладное. Нужно разобраться.

Вольфрам сглотнул слюну. По счастью, его физиономия не слишком исказилась. А то не миновать бы начальственного гнева. Опять он поторопился с эмоциями. А еще — Вольфрам…

— Анисимов введет тебя в курс дела, — сказал Яковлев. — Возможно, мы направим вам кого-нибудь для поддержки, но не сразу. Первые дни вам придется действовать вдвоем.

— То есть… у меня не будет звена?

— А зачем тебе звено? — переменив тон, как-то строго спросил Главный. — Ты у нас, по-моему, и без звена с любой задачей справишься. Разве нет?

Вольфрам опять промолчал. Перед авторитетом Яковлева его строптивость съеживалась до уничижительно малых величин. Все-таки сказывалась прежняя служба в одной конторе, именуемой комитетом государственной безопасности. На государство они больше не работали, но прежняя связь между начальником и подчиненным оставалась незыблемой.

Он посмотрел на ГРОБа. Черный ящик молчаливо блестел, наверное, впитывая из их разговора новую информацию. Вольфрам готов был провалиться со стыда. Вместо того чтобы принять ситуацию в любом виде, ведет себя, как мальчишка. То ему хозяйственные вопросы не нравятся, то отсутствие команды.

— Иван Сергеевич. Я готов, — смиренно произнес он.

— Теперь вижу.

В этот момент вошел Анисимов. Агент Баргузин. Это было нормально, что Главный Консул дожидался приема у своего заместителя. Строго придерживаться субординации полагалось лишь, когда речь шла об Уставе и вопросах жизни и смерти.

Яковлев и Анисимов встали рядом, приветствуя друг друга. Вольфрам подумал, что они чем-то безусловно похожи, как близнецы. Не фигурами, конечно, а внутренним состоянием, которое неизбежно проявляет свой отпечаток в наружности. Оба строги, немного суровы, не терпят суесловия и моральной пустоты. Даже имена у них отличались симметричной разностью — Иван Сергеевич и Сергей Иванович. А и Я. Я и А. Но, если в отношении Яковлева у агента Вольфрама всегда срабатывал инстинкт подчинения, то с Анисимовым он иногда позволял себе поспорить, даже с излишком. А это ни к чему хорошему привести не может.

Вот почему не будет у тебя команды, — подумал Вольфрам, входя за ними в кабинет. Негоже ощущать себя начальником, покуда не выработаешь в себе рефлекс нижестоящего по званию, причем, желательно, безусловный.

Перед тем, как закрыть за собой дверь, он кинул взгляд на секретаря и подумал, что умному роботу, если у него действительно есть чувства, наверное, противно ощущать себя запертым в неподвижной коробке и строго подчиненным этому условию. Вот только, в отличие от него, ГРОБ (Вольфрам теперь готов был согласиться с придуманной секретарем аббревиатурой) четко понимал, что такое приказы, команды и железная (в прямом смысле) дисциплина.

Глава 3

9-я группа особый отдел КГБ 40-й Армии.

Из диктофонной записи беседы с врачом ветеринарно-санитарной службы, капитаном Никодимовым Г.Л.

20 апреля 1981 г.

Следователь: капитан Тугрицын К. С.

Следователь: Вы же взрослый человек, Геннадий Леонидович. Почему вы поощряете солдат распространять эти слухи? (слышно шуршание бумаг) . Ну, вот послушайте, я зачитаю, что мне тут в последний раз наоткровенничали… Я, сержант Лутохин, вместе с другими бойцами прочесывал «зеленку»… Так, вот здесь… Афганцы сказали, что в этом месте водятся гигантские крысы, и люди туда по доброй воле не ходят. Мы не поверили. Оставив ребят приглядывать, пошли делать свое дело. Вдруг сидевший рядом со мной Кокчемасов резко вскочил и закричал. Я подумал, он прикалывается, но когда он начал стрелять в траву, я увидел, что из дыры в земле, которую мы не заметили, выскакивает множество огней, похожих на светящихся ежей. Я испугался и тоже начал стрелять… Вот почему у нас был перерасход патронов, а вовсе не потому, что мы продавали их местным… Вот еще… Я не отрицаю того, что перед походом выкурил одну самокрутку с анашой. Курил ли Кокчемасов, я не видел. Готов понести заслуженное наказание… Вот самое главное… По прибытию на место, мы отвели Кокчемасова к ветеринару, поскольку других врачей с нами не было. Капитан Никодимов сказал, что рана на… (слышен кашель) блин, ведь так и пишет, как я не углядел… в общем, рана Кокчемасова очень похожа на следы крысиных зубов, только очень больших… Как это понимать, Геннадий Леонидович?

Никодимов: Да пошутил я тогда, товарищ следователь. Там рана-то была — с копеечную монету. Наверное, проволока какая-нибудь из травы торчала, вот Кокчемасов на нее и сел. Они же обкуренные были оба. Лутохин, между прочим, больше него кричал, когда про эти огни рассказывал. А как я еще мог заткнуть их тогда? Вот и припугнул. Что крысы, что заражение может быть. Солдаты, знаете, частенько об афганских крысах болтают.

Следователь: Пошутили, говорите? И давно вы так шутите? Вы понимаете, что эти шутки могут носить деморализующий характер? У меня уже полгода ваша часть, с вашими гребаными афганскими крысами и собаками вот где сидит (слышно неразборчивое похлопывание и шуршание бумаг) . Вот, например, пишет рядовой Левченко. Обвинен в самостреле. Оправдывает себя тем, что палец ему откусила гигантская крыса. А вот заявление бойца, который распространял слухи о каких-то страшных светящихся существах, похожих то ли на крыс, то ли на собак, которых «душманы» якобы выращивают в своих катакомбах для того, чтобы натравливать на воинов-интернационалистов. Вот еще, читаю: «… сержант Гаев рассказывал, что были случаи, когда в наши посылки кто-то из военно-полевой почты подкладывал помет „афганских крыс“, а когда посылка приходила домой, на следующий день всех родных бойца одолевала страшная болезнь, косящая всех подряд без разбору, а перед смертью у некоторых были галлюцинации, и они утверждали, как гигантские крысы превращались в собак с лошадиными головами и поедали человеческие мозги… Далее… капитан Никодимов утверждает, что такое вполне может быть, если это какая-нибудь неизвестная науке афганская болезнь…» Вот это тоже шутки?! (слышно резкое бумажное шуршание) Или сознательная диверсия?

Никодимов: Ну, по пьяни черт дернул, товарищ капитан. Вы же сами в это не верите?..

Следователь: Сейчас речь не о том, кто во что верит. А о том, что из-за таких, как вы, эти слухи уже и на территории Союза успели распространиться…

Май 1981 г. Афганистан, провинция Герат, афгано-иранская граница.

Все эти дни Нершин присматривался к пленным мальчишкам, особо выделяя из них одного — того самого светловолосого паренька, Олега Ляшко, который отличался от остальных некоторой многословностью, за что солдаты меж собой метко прозвали его Щебетом. Впрочем, за этой многословностью, как Нершину казалось, ложной, он видел нечто другое — желание ослабить бдительность, чтобы в неожиданный момент обратить ситуацию в свою пользу. Ляшко действительно говорил много — он будто вызывал на откровенность всех, с кем общался. Причем он вел себя так не только с теми, кто говорил по-русски. Неоднократно Нершин замечал Ляшко рядом с афганцами, когда тот пытался наладить с ними контакт, зная от силы с полсотни слов, да и те произносил с таким жутким акцентом, что боевики с трудом его понимали, а иногда до икоты смеялись над глупым «неверным». И все же каким-то образом Олегу удалось зацепить их внимание. Оказалось, он просто фантастически играет в нарды. В перерывах между работой он так ловко общелкивал соперников, что для душманов становилось чуть ли не делом принципа отстоять свою честь перед этим невероятно везучим противником. Иногда Ляшко призывал Нершина в качестве переводчика — за ряд успешно сыгранных партий он требовал с проигравших свой «интерес»: обычно это были сигареты, еда и газеты, среди которых иногда попадали советские. Своими выигрышами он дразнил и злил афганцев, но уступать нисколько не собирался.

— Ты где так насобачился? — спросил как-то Олега Нершин.

— А я мысли их угадываю, — будто смеясь, ответил тот, а Нершину казалось, что Ляшко не врет.

Он вообще подмечал за парнем немало странностей, которые все вместе создавали образ необузданного, немного строптивого, а иногда чересчур рискового молодого человека, которого нисколько не пугали выпавшие на его долю несчастья, а главное — неизвестное будущее. В этом он подмечал схожесть с собой. Может, потому они быстро нашли общий язык.

— Это я так выжить пытаюсь, Глеб Александрович, — признался Ляшко, первый раз не улыбнувшись, когда Нершин впрямую спросил, откуда у него столько кипучей энергии: — Я войну теперь ненавижу. И всех военных заодно. Верите ли, пока не хлебнул, ничего не понимал…

Все дни с момента знакомства, они работали рука об руку. Раскопки, пусть и не так быстро, продолжались. Тянулись дни. А работы было много — кубометры грунта, таскать, не перетаскать. За аркой обнаружился уходящий круто вниз каменный коридор, почти полностью засыпанный — под потолком оставалась лишь небольшая щель толщиной в ладонь, и все это время неизменный сквозняк был их спутником. По стенам видны были следы росписей, которые по-хорошему требовали к себе внимания, кое-где на отдельных кирпичах можно разглядеть фигурки того существа, изображенного на арке, и надписи, сделанные, вероятно, каким-то неизвестным идеографическим письмом. Все это требовало изучения, но копали наспех — Грановский подгонял. И ругал Нершина, если тот тратил время на «ненужную» работу. Олег готов был предложить свою помощь, чтобы у Нершина оставалось больше свободного времени, но капитан с благодарностью отказывался: старика лучше не гневить. И Абдулхамида особенно.

Один раз Ляшко крепко удивил Нершина, правда, не совсем приятным образом. Однажды во время короткого обеда Олег заговорил о том, чтобы принять, как он выразился, «исламскую веру».

— А что, Глеб Александрович, мне уже намекали. Один таджик из перебезчиков подгреб как-то, уговаривал. Ведь, я кто сейчас — пленный солдат без будущего…

— А будешь кем? — Нершин резко приблизил нему лицо, глядя в глаза.

— Стану каким-нибудь Абдурахманом, — Ляшко неуверенно отклонился.

— В своих стрелять будешь, если скажут?

— Зачем в своих. Как только ослабят бдительность, сразу же сбегу к нашим.

— Думаешь, они дураки? Они же тебя прежде кровью повяжут.

— Ну, почему обязательно кровью, товарищ капитан? — Ляшко поморщился. — Что же они, совсем изверги? Они же за веру свою воюют, за землю.

— Ладно, если бы только за это. Для многих из них вера — это радость «неверным» кишки выпускать.

— Глеб Александрович, а вы сами не думали о том, чтобы винта нарезать? Хотите, мы с вами вместе убежим? Вдвоем оно сподручнее. Вы язык их очень хорошо знаете, а я… я вам уже говорил, я мысли их читать умею. Правда-правда. Хоть прямо сейчас. Давайте?

Ляшко улыбался во все зубы, как будто смеясь, и капитан отчего-то воспринял его слова исключительно как неуместное и дерзкое ерничанье. А за своим последующим выпадом скрыл настоящее чувство, которое держало его здесь — боязнь так и не докопаться до тайны, которая находилась в идущем под землю тоннеле. Нет, он, конечно, был не прочь сбежать отсюда, но только не сейчас. Он понимал, что потом, возможно, поздно будет. Если бежать — так именно сейчас, но ничего не мог с собой поделать. Даже если бы сюда, специально для их освобождения, нагрянул десантный батальон, он и то, наверное, нашел бы повод или возможность остаться здесь.

На следующий день Ляшко исчез. Вышел ночью из палатки (Нершин поселил его у себя), будто по нужде. И исчез. Не сбежал — нет. Иначе бы душманы пришли в ярость. Нершин поинтересовался о нем у Грановского, но старик лишь равнодушно пожал плечами, сказав что Олега взяли люди Абдулхамида, а куда отвезли, зачем — неизвестно.

Весь следующий день Нершин был мрачнее тучи. Он чувствовал за собой вину, что не поговорил толком с парнем. Вдобавок жалел, что крепкого Ляшко нет рядом. В отличие от сачкующих ребят, которых то и дело приходилось подгонять, тот работал без устали, наравне с ним, как будто тоже скорее хотел покончить с неопределенностью.

Впрочем, повод для радости, все же выпал — в то же утро по обе стороны коридора отрыли две ниши. Солдатик, нашедший первую из них, с воплем выскочил наружу и подбежал к Нершину, который только что сменился, чтобы отдохнуть.

— Глеб Александрович, там голова! — крикнул он.

Нершин отбросил сигарету и нырнул внутрь. Светя фонарем, он несколькими движениями смахнул землю с обнажившейся поверхности и по характерному блику догадался — золото!

Когда Нершин вышел на свет, приставленные к пленным соглядатаи (их теперь было трое), едва только увидев его сияющую физиономию, догадались обо всем без слов и пришли в возбуждение. В то же мгновение над лагерем разнеслись их вопли. Вскоре сюда спешил Грановский, а с ним Абдулхамид с кучей своих телохранителей. И без того страшные бородатые рожи боевиков были искажены гримасами дикого торжества, словно они на расстоянии чуяли запах драгоценного металла, источавшийся из каменной дыры.

Это оказалась статуя. Почти такого же существа, какое было изображено на арке, только в более антропоморфном виде: с руками, ногами, человеческой фигурой и без хвоста. Только в голове соединялись черты собаки, крысы и лошади. Статуя была в человеческий рост. Полая внутри, но из чистого золота. И не одна — в нише напротив оказалась в точности такая же.

Теперь правоверные не гнушались того, чтобы поучаствовать в работе. Нершин наблюдал за тем, как толпа душманов, потея, кривясь, шипя и постанывая, выволакивает статуи наружу.

Его ликование от неслыханного открытия быстро растворялось, сменяясь чувством досады и беспомощности.

— Евгений Владимирович, — обратился он к Грановскому, который наблюдал за всем этим, снисходительно улыбаясь. — Они же их распилят на куски и переплавят! Такое сокровище! Чего же вы молчите?

— Золото меня не интересует.

— А что вас интересует?! — взорвался Нершин.

— Копайте, а там поглядим.

Они отрыли еще четыре статуи, попарно. Богатство находки не укладывалось в голове — Нершину казалось, он участвует в чудовищном святотатстве.

Меж тем, в лагере что-то происходило. Всего час прошел, и в лагерь пожаловал мулла, он что-то яростно выговаривал Абдулхамиду, показывая на котлован, в котором, подобно муравьям, копошились «шурави», вытаскивая на свет носилки с землею. До Нершина долетали обрывки фраз, из которых следовало, что местные старейшины весьма недовольны и призывают командира боевиков отказаться от раскопок, а найденное золото пустить на общее дело. Несколько раз капитан слышал странное словосочетание, которое не единожды повторял мулла: «кнут Иблиса». Мулла не угрожал, но шло к тому. А вскоре после его отъезда прибыли гонцы от окрестных полевых командиров. У тех был отнюдь не религиозный интерес — призывали Абдулхамида к честному дележу. Дошло до стрельбы. Незваные гости убрались восвояси, осыпая проклятиями несговорчивого главаря.

Все это беспокоило не только Нершина и ребят. Грановский тоже не находил себе места.

— Ну, так что, Евгений Владимирович, может, все-таки откроете свой секрет, пока нас всех не перестреляли? — спросил его Нершин.

Но Грановский был непоколебим.

— Думаете, крепче спать будете, капитан? Потерпите, немного осталось. У Абдулхамида надежная охрана и людей много. Надеюсь, у него хватит духу самому не поддаться суевериям.

Осталось действительно немного. Работа спорилась. В самом низу засыпанного подземелья грунт пошел совсем мягкий. Тоннель вдруг резко кончился, упершись в монолитную стену, в верху которой имелась дыра размером не больше кулака, откуда и сквозило холодом. Даже слышен был легкий посвист воздушного потока. Позабыв прежний страх заглядывать в черноту, Нершин пытался светить в дыру фонарем, но ничего не было видно, как будто за стеной находилась огромная бездонная пещера. Он пробовал туда кричать, но и звук растворялся, словно не достигая стен.

Он отправил одного из ребят за Грановским, а с остальными решил до конца расчистить стену, прежде чем закончить на сегодня работу. То, что он увидел через каких-то десять минут, повергло его в шок. Первые подозрения закрались у Нершина, когда фонарь высветил три ломаные полосы на слегка бугристой поверхности. Он велел солдату смениться и приступил к расчистке сам. Полностью обнажив рельефный рисунок, капитан Нершин уставился на него, не в силах ничего произнести. Это был в точности такой же символ, который по молодости и глупости был вытатуирован у него над солнечным сплетением. Восьмилучевой крест из ломаных линий, изображающих как будто (как ему казалось) солнечные лучи. Нершину почудилось, что в этот момент сама кожа под рубашкой начала зудиться, напоминая о татуировке. Его бросило в холодный пот. Капитан отступил и поспешил скорее вылезти на свет.

Уже был вечер. И на фоне заходящего солнца Нершин увидел перед собой нечеловечески огромную фигуру, как будто облаченную в пурпурное сияние. Не сразу он сообразил, что это игра заходящего солнца. А фигура перед ним — это всего лишь Олег Ляшко.

Еще находясь под впечатлением, Нершин не сразу разглядел мутные увеличенные зрачки солдата, и даже поздоровался с ним машинально, как будто тот вовсе не покидал лагеря. Когда наваждение прошло, он заметил, что Олег совершенно не похож на самого себя. Казалось, он к чему-то прислушивается, глядя через его плечо в темное отверстие коридора под аркой, из которого выходили один за другим ребята. Они здоровались с ним, но Ляшко стоял как истукан, никого не замечая.

— О, Щебет! Добро пожаловать! Ты где был? Мы думали, сбежал!..

— Что, Щебет, обратили тебя в мусульманина? — рассмеялся кто-то.

Ляшко повернулся, и смех тотчас прекратился. Его огромные зрачки пугали своей глубиной.

Все трое предпочли отойти от него.

— Глеб Александрович, что нам сейчас делать?

— Подождем Грановского, — с трудом ответил Нершин.

Ребята ушли отдыхать. Ляшко же так и стоял, глядя в черное отверстие за спиной капитана.

— Расскажи хоть, где был? — Нершин хотел взять его за плечо, но отчего-то передумал.

Олег сам повернулся к нему.

— Абдулхамид сказал, что все, на ком есть метка, должны пойти туда, — произнес он.

Его голос изменился. Стал низким, глухим. И уже отнюдь не думалось, что Ляшко склонен к болтовне.

— Метка?!

Ляшко молчал, продолжая смотреть в темноту.

— Это тебе Грановский сказал?

— Нет, Абдулхамид, — медленно ответил Олег.

— Значит, Абдулхамид?! — удивленно поморщился Нершин. — Он что, по-русски говорил?

Ляшко снова промолчал. Нершин слегка встряхнул его, но тот отстранился и побрел к палаткам. Обернувшись за ним, Нершин увидел Грановского и посланного за стариком солдата.

Ничего не говоря, Грановский выхватил у Нершина фонарь и полез в тоннель. Капитан предпочел остаться снаружи. Он заметил, что Ляшко полез в их палатку. Подумал: пусть отлежится парень, ночью поговорим.

Прошло несколько минут, прежде чем старик вновь показался на поверхности. На нем не было лица. Его борода смиренно повисла, а по щекам стекали капли пота.

— Что скажете, Евгений Владимирович? Что с вами? — сам до сих пор ощущая себя нехорошо, спросил Нершин.

Отдав фонарь, Грановский сцепил ладони и в задумчивости потирал пальцы друг об дружку. То ли довольный открытием, то ли от нервов.

— Похоже, мы нашли то, что искали, — произнес он.

— Вы нашли, хотите сказать… Не я.

— Да мы с вами, Глеб Александрович, как ниточка с иголочкой повязаны, — произнес Грановский и, неожиданно для Нершина начал расстегивать рубашку. — Посветите-ка!

Тот вначале опешил, а затем, когда старик отнял руки, увидел на его худой безволосой груди в точности такой же как у себя восьмилучевой крест из ломанных линий. Только не татуировку, а след ожога, будто тавро.

— У вас аналог имеется, я даже не сомневаюсь. И у вашего Ляшко, если спросите. Ну, и у Абдулхамида, если вас это вдруг заинтересует.

Пересохшими губами Нершин вдруг вспомнил, что Ляшко говорил о четверых «меченых».

— Это как понимать?

— Ну и что, верите вы теперь в судьбу и предназначение? — вместо ответа спросил старик. — А в переселение душ? Тоже нет?.. А я думаю, напрасно…

Грановский застегнулся и удалился, оставив собеседника в полнейшем смятении.

С Олегом Нершину так и не удалось поговорить. Парень как забрался в палатку, так, видимо, сразу уснул, не реагируя на потряхивания за плечо, будто находился в каком-то дурмане (не зря были эти огромные зрачки). Уже сгустилась ночь, а Нершин сидел и смотрел на спящего, словно не решаясь сделать то, что хотел. Некоторое время он еще раздумывал, а затем взял фонарь в зубы и, светя на грудь Ляшко, начал расстегивать парню рубашку. Не то, чтобы он не поверил словам Грановского, скорее желал развеять последние сомнения в том, что происходит нечто невероятное.

В какой-то момент Олег попытался перевернуться, но движения его были непроизвольными, он тут же успокоился. Нершин расстегнул на его рубашке все пуговицы до ремня и раздвинул края. Сначала он ничего не понял — грудь была чиста, никаких знаков на ней, ни ожогов, ни татуировок. Но, когда он внимательно присмотрелся, фонарик выпал из его рта на грудь спящего. Нершин не уберегся бы от конфуза, если бы Олег в эту секунду проснулся. Но парень только вздохнул протяжно и снова попытался перевернуться. Нершин надавил ему на плечо, подхватил укатившийся фонарь и снова направил луч на грудь Ляшко, кожа которого, как оказалось, изобиловала родимыми пятнами. Их была целая россыпь. Но в районе солнечного сплетения, среди прочих пятнышек особо выделялись несколько, имеющие одинаковые размеры. Мало того, что они образовывали собой хорошо известный Нершину символ, так еще и сами походили на крохотные восьмилучевые снежинки.

Нершин машинально застегнул рубашку солдата на пару пуговиц, затем, словно передумав, расстегнул снова и посмотрел еще раз, не почудилось ли ему, после чего, оставив Олега, переместился в свой угол и лег на спину, подложив ладони под голову.

Как ни пытался Нершин уснуть, не получалось. Сначала он извелся, затем смирился и просто лежал. Иногда он поворачивал взгляд к спящему Олегу, который периодически издавал стоны, вздрагивая всем телом. Ему хотелось разбудить парня, прервать его тяжкий сон, однако и сейчас этого сделать не удавалось. Нершину очень хотелось знать, что же именно снится Ляшко, но он, естественно, мог только гадать. Впрочем, он, наверное, не удивился бы, узнав, что в своем сне Олег видел тот самый коридор, уходящий в подземелье, словно в адову черноту.

Олег Ляшко спускался по нему целую вечность, желая достигнуть дна. И всякий раз на его пути вставала хитроумная преграда — в форме восьмилучевого креста, появлявшегося то в виде металлической решети, то в качестве огненных линий, то извивов обжигающего льда, как будто мешая двигаться вперед, а, точнее, вниз. И под конец этого мучительного преодоления, Олег Ляшко уперся во что-то совершенно невидимое, но твердое, холодное и беспредельно прочное.

«Ключ в тебе…» — услышал он чей-то шепот, похожий на единый зов множества голосов.

Глава 4

Секретно

4 мая 1981

№ 3281 ЦК КПСС

О противодействии слухам и сплетням, направленным на подрыв дружеских отношений между народами СССР и Демократической Республики Афганистан.

«…В последнее время в Москве, Ленинграде, Киеве и других крупных городах СССР получили распространение слухи следующего содержания:

а) о неизвестной смертельно опасной болезни, которая якобы специально распространялась в Афганистане в среде советских гражданских и военных специалистов и теперь, в активной форме, завезена на территорию Союза ССР;

б) о т. н. „афганских крысах“, или в других вариантах, собаках экзотических пород, якобы завезенных с территории Афганистана и специально натравляемых на людей, имеющих высокое значение для советской научной и общественно-политической деятельности.

…Совершенно очевидно, что речь идет о планомерно претворяемой в жизнь диверсии идеологического характера. Считаем необходимым установить источник распространения этих провокационных слухов и сплетен, и принять все меры для задержания и наказания виновных лиц, пытающихся в столь ответственное и тревожное время посеять недоверие между братскими народами наших стран…»

Внутренняя документация русской группы «Консультация» (РГК).

(Приказы) 31 мая 1981 года.

Только что по каналу экстренной связи получено сообщение о смерти в г. Сибирске еще одного ученого, входящего в группу, подлежащую особому контролю над научной деятельностью. В связи с необычностью ситуации (практически одновременная гибель ряда наблюдаемых лиц), объявляю о временном переводе дела под личный контроль заместителя Главного Консула, агента Баргузина. В силу острой нехватки персонала и неукоплектованности личного состава только что построенного в г. Сибирске филиала РГС, назначить агенту Баргузину в помощники одного агента (по его выбору) с последующим расширением группы до трех человек при первой же возможности. Для сообщений по делу использовать кодовый шифр «Мудрецы».

Главный консул Русской Группы «Консультация» (РГК). Агент «Аякс».

31 мая 1981 г. Сибирск.

Своей тишиной и безлюдностью только что отстроенный филиал «Консультации» производил давящее впечатление. Кругом только аппаратура, далеко не везде подключенная, множество стопами расставленных и нераспечатанных ящиков, и ни одной живой души. Из всех штатных установок работал только телепортационный блок, благодаря которому агенты, собственно, и оказались здесь, на среднем ярусе объекта площадью в тысячи квадратных метров, над которым по обыкновению находилось невзрачное административное здание, где очень скоро приютится какая-нибудь мелкая государственная контора. Но ее служащим так никогда и не суждено будет узнать, что в этом же здании, за неприметной дверью неприметного кабинета находится вход в строго засекреченные катакомбы, по которым в данную минуту шагали Анисимов и Вольфрам, а стены ярко освещенных коридоров гулко откликались на их шаги.

— Как-то мрачно здесь, Сергей Иванович, не находите? — сказал Вольфрам, заглядывая в следующую по ходу комнату.

Он закрыл дверь и догнал ушедшего вперед Анисимова.

— Я думал, хоть кто-нибудь будет нас встречать!

— С фанфарами?

— Так мы что здесь, совершенно одни?

— Нештатная ситуация. Нас сюда отправили значительно раньше времени, — пояснил Анисимов. — И вообще, предупреждаю сразу, условия у нас будут почти спартанские. Коммуникации еще не подключены. И ухаживать за нами некому. Если приспичит пожрать — нештатный завтрак, обед и ужин можно получить наверху, за деньги, в каком-нибудь кафе или в столовой. Как у всех нормальных людей. Вот так. Не больше и не меньше.

— А мы, конечно, ненормальные, — с радостью согласился Вольфрам. — Это я уже давно подозревал.

Анисимов вдруг резко остановился. Вольфрам тоже встал как вкопанный, и, глядя на строгое лицо шефа подумал: сейчас разворчится. Но Сергей Иванович только ухмыльнулся, заметив, как напрягся помощник.

— Чувствую, мы сработаемся, — сказал он и кивнул на дверь перед ними. — Пришли.

К большому огорчению Вольфрама, ему все же пришлось заняться хозяйственной работой. Первые три часа пребывания в филиале «Консультации» он потратил на то, чтобы извлечь из стоявших в комнате ящиков детали столов, шкафов и стульев и с помощью приложенного нехитрого инструмента собрать из них необходимую для работы мебель.

Пока Вольфрам колдовал над интерьером, пользуясь невнятно (а если начистоту — по-дурацки) составленными инструкциями, Анисимов вынул из портфеля пухлые конверты материалов, распечатал их и, разложив на одном из ящиков, встал перед ним на колени, словно провинившийся в чем-то ученик, и погрузился в чтение.

Поначалу у Вольфрама ничего не получалось, но терпение помогло ему кое-как разобраться со схемами и чертежами, лишь изредка он бросал замечания, что организации, работающей под контролем инопланетян, давно пора обзавестись саморастущей мебелью, а заодно — легко и без остатка усвояемыми таблетками питания, не требующими наличия тех самых неподключенных еще коммуникаций. Но со стороны Анисимова доносилось лишь тихое шуршание перелистываемых страниц. Шеф ничего не слышал.

— Готово! — Вольфрам, наконец, расправился с последним вертящимся стулом на колесиках и, подкатив его к столу покрупнее, предназначавшемуся для начальства, взмахнул руками. — Прошу!

— Это как раз тебе сейчас нужнее, — сухо произнес Анисимов, отвлекшись от бумаг. Он собрал их в аккуратную стопку, тяжело поднялся и, немного прихрамывая от долгого сидения на коленях, перенес документы большой стол. Занял почти всю столешницу, расположив бумаги в строго определенном порядке, словно раскладывая пасьянс.

— Вот это все тебе нужно изучить!

Вольфрам послушно уселся за стол.

— А я пока схожу наверх, — сказал Анисимов. — На разведку. Ребята из строительной группы говорили, что тут где-то поблизости есть неплохая пельменная. И вообще, на город взгляну. Ни разу не был в Сибирске. А ты?

— Я тоже… — тоскливо ответил Вольфрам. «…хотел бы прогуляться» — это, естественно, он не стал произносить вслух.

— Смотри, Волков, ничего не пропусти! — Анисимов показал на бумаги. — И набросай план мероприятий на завтра! Как-никак, твое задание! — добавил он, прежде чем закрыть за собой дверь.

Долго Вольфрам не мог настроиться на рабочий лад. Ему то мерещились непонятные звуки из коридора, и он выглядывал, дабы убедиться, что никого нет (да и как попадешь сюда без контрольной карты). То отвлекался от документов, тупо разглядывая набухающую мозоль, которую подарили ему три часа с отверткой в руках. То просто костерил себя за то, что не может сосредоточиться.

— Прямо детский сад!

Он растер виски, поиграл желваками, походил из угла в угол.

— Значит, что мы имеем! — вслух произнес он, вновь беря со стола первый документ. — Три человека, которые находились на особом учете «Консультации»…

Вольфрам наскоро пробежал взглядом список с личными данными ученых — фамилии, звания, регалии, факты биографии.

Все их работы, так или иначе, были связаны с изобретениями, которые, по мнению Смотрителей, могли рано или поздно привести к созданию технологий, на данный момент запретных для Земли. Такие ученые по определению брались «Консультацией» под наблюдение. Впрочем, даже если ситуация порой выходила из-под контроля и «ненужное» открытие все-таки совершалось, никто никого не собирался уничтожать. Все делалось тихо и мирно. Обычно в этих случаях привлекалась группа мнемотехников, задачей которых было воздействовать на память «клиента» таким образом, чтобы он убедился в бесперспективности своей концепции или разработки и отказался от нее в добровольном порядке. Почти всегда взамен ему подсовывали какую-нибудь альтернативную идею, совершенно безопасную с точки зрения Устава «Консультации», но способную принести ученому неплохие моральные и материальные дивиденды. Эта система срабатывала всегда, и с исключительной надежностью. Она использовалась Смотрителями и раньше, задолго до создания «Консультации», еще с конца 19 века, тогда же в прессу впервые начали просачиваться истории о неких демонических сущностях, которых много позже окрестили «людьми в черном», способными появляться внезапно и так же внезапно исчезать, и с которыми зачастую были связаны факты обнаружения НЛО и прочие паранормальные явления.

Разумеется, едва ли бы нашелся человек, способный устоять перед лавиной психотехнических эффектов, построенных на основе инопланетных технологий, однако даже на такой случай Устав «Консультации» предусматривал разные методы, вплоть до локального стирания памяти. Но мера эта была крайней и применялась за эти годы всего несколько раз. Так что в целом и речи не могло быть о каких-то серьезных последствиях для ничего не ведающей жертвы. И уж тем более о физическом устранении.

— А между тем, — снова вслух произнес Вольфрам, мысленно закончив зазубренный эскурс в историю, — все трое из нашего списка умерли. Один обнаружен мертвым в своей квартире. Двое других так же найдены в своих домах, некоторое время они находились в стабильно тяжелом состоянии, попытки привести их в чувства, ни к чему не привели. Оба, как и третий, скончались, не приходя в сознание.

Он вернул подшивку на стол и перешел к другим документам, полученным из разных источников: справки, протоколы, фотографии и т. п. Дальше настала очередь мнений экспертов «Консультации», в изобилии использующих профессиональные и сугубо специализированные термины. Но в эту минуту Вольфрам предпочел обойтись своими словами:

— Мы должны исходить из самых худших предположений. Возможно, ведется охота на ученых, работающих в перспективных направлениях. За последние несколько дней погибли три высококлассных научных специалиста…

Вольфрам на мгновение замолчал. Ему показалось, что именно так, рассуждая вслух, мысли текут быстрее и легче, а испещренная канцелярским языком бумажная муть, из которой он должен был почерпнуть необходимую информацию, уже не кажется такой удушающе противной.

С удовлетворением хмыкнув, он продолжил:

— С одной стороны, все это вроде бы играет нам на руку. Потому что таким образом, вольно или невольно, решается проблема развития человеческой науки в нужном Смотрителям русле. Однако, с другой стороны, мы можем с полным основанием утверждать, что «Консультация» не причастна ни к одному из этих случаев. Никто, никакая группа или одиночный агент клиентами из этого списка не занимался. Они были под наблюдением. Всего лишь под наблюдением. К тому же для «Консультации» очень невыгодно действовать такими излишне жестокими методами, когда есть простые и надежные способы. Странно было так же, что все эти ученые относились к разным сферам науки: физик, биолог, химик. и никак не были меж собой связаны.

Вольфрам окинул взглядом стол и лежавшие на нем бумаги и фотографии.

— Возможно, это всего лишь верхушка айсберга. И на самом деле пострадавших значительно больше. Во всем этом вам предстоит разобраться, агент Вольфрам. Каков же будет ваш первый шаг?..

Он щелкнул каблуками, вытянулся по струнке и тут же расслабленно ссутулился.

— Не переигрывай, — сказал он и пожалел вдруг, что рядом нет собеседника. Разговаривать с самим собой — так недалеко и до шизофрении.

Вольфрам снова уселся за стол. Он второй, затем третий раз просмотрел информацию по каждому случаю. Все они были отсортированы по датам, но что-то подсказывало, что доверять такой подборке не стоит. И начинать нужно вовсе не с первого зарегистрированного «клиента».

«Но с кого?»

Интересно, что решил Анисимов? — подумал Вольфрам.

Следовало бы подключить интуицию, но она, к сожалению, глухо молчала.

Он почувствовал, что вновь готов скатиться в уныние, как вдруг заверещал коммуникатор. Из сообщения, пришедшего из Центра, следовало, что через час состоится сеанс телепортации. В подмогу им будет отправлен обещанный Яковлевым агент.

— Это, конечно, хорошо, — пробурчал Вольфрам. — Если не забудете доставить с ним ящик тушенки.

Аппетит и вправду разыгрался. Он опять было подумал о том, как несправедливо поступил с ним Анисимов, отправившись искать городские достопримечательности, но тут же одернул себя: все эти заявления, скорее всего, не более чем попытка воспитания. После этой мысли сразу стало легче. А вскоре он получил подтверждение своей догадке. На фоне абсолютной тишины из открытой двери донесся легкий сип открывающихся дверей лифта и голос контрольной системы, а раздавшиеся шаги, безусловно, принадлежали Анисимову.

Шеф вошел в комнату, в одной руке держа промасленный бумажный сверток, в другой — бутылку кефира с бумажными стаканчиками на горлышке.

— Ну как ты здесь?

Вольфрам взглянул на часы: шеф отсутствовал всего лишь час с небольшим. За это время вряд ли можно утешить туристическое любопытство.

Глядя на Вольфрама, Анисимов будто прочел его мысли.

— Ты думал, я вправду гулять собираюсь? — спросил он.

Вольфрам поспешил мотнуть головой.

— Ладно, не ври.

Анисимов так быстро водрузил сверток на стол, что Вольфрам едва успел убрать из-под него бумаги. В свертке оказались еще теплые фаршированные блины. Три штуки. Он вопросительно уставился на шефа.

— Пельменной я, к сожалению, не нашел, зато в двух кварталах отсюда есть замечательная блинная. И народу почти никого. Ты извини, я пока шел, один прихватил, не удержался. Так что тебе два полагается. Раз позавтракать нам с тобой не удалось, так хоть червячка заморим. К тому же, по здешнему времени, уже близится конец рабочего дня. К нам с тобой это, разумеется, не относится.

— Обещали внеплановую телепортацию через час, — доложил Вольфрам. — То есть, уже через полчаса. Кого-то пришлют.

Анисимов кивнул.

— Да, я тоже получил сообщение. Это вовремя. Третья голова нам не помешает.

Пока Вольфрам угощался, Анисимов полез в карман за платком. Вытер пальцы и, уже из внутреннего кармана достал свой коммуникатор и настроил на голографический режим проекции.

— Взгляни. Еще один наш клиент. Свежий. Еще даже не учтенный.

— Уже четвертый, получается?

Вольфрам взглянул на проекцию. Это была фотография висевшего на стене некролога, красиво выведенного вручную плакатными перьями. Николай Дмитриевич Кулагин, доцент, член-корреспондент Академии Наук. Под некрологом шрифтом поменьше было добавлено приглашение на панихиду по случаю похорон заслуженного ученого.

— Я пока сюда шел, запросил через базу его досье. Вот, посмотри.

Вольфрам сравнил два фото — на некрологе ученый выглядел гораздо моложе и симпатичнее, чем на снимках, сделанных когда-то другими агентами «Консультации».

— Здешний Академгородок, конечно, не сравнить с Новосибирским, — сказал Анисимов. — Однако, это не умаляет заслуг здешних ученых перед советским отечеством. И этот Кулагин — довольно известная персона в научных кругах. По нашим циркулярам он входил в группу «Б».

Хотя Вольфрам еще не успел изучить досье ученого, он непроизвольно поджал губы, как бы демонстрируя уважение. Группа «Б», это, конечно, еще не научная элита (группа «А», слежка за которой велась «Консультацией» в особом режиме), но очень близко к ней. Наблюдение за учеными вроде Кулагина носило периодический характер, обычно с перерывами в два-три месяца. А это значило, что в промежутке между этими плановыми акциями Кулагин находился вне поля зрения «Консультации».

— Следующий сеанс предполагался через неделю, — сказал Вольфрам, посмотрев отметку.

— Вот именно, — ответил Анисимов. — О его смерти я узнал сегодня, буквально перед отправкой.

Вольфрам снова посмотрел на часы и показал Анисимову: время!

— Что, уже пора? Ну, тогда пошли встречать гостя…

Они вышли в коридор и направились в телепортационный бокс. Вольфрам все гадал по дороге, кого к ним пришлют. Кажется, в третьей группе нескольких курсантов планировали оставить для работы «на подхвате». Среди них были юноши и девушки, и Вольфрам определенно предпочел бы получить в свою команду парня. Конечно, все агенты «Консультации» женского пола, в противовес своим гражданским товаркам, были как на подбор строги, дисциплинированы и сосредоточены исключительно на деле, — но все еще давала о себе знать история незадавшихся личных отношений. Не то, чтобы Георгий Волков жалел о своем решении не связывать себя семейными узами, и он, разумеется, не собирался всю жизнь вести монашеский образ жизни, но женщина в команде — это лишний повод для отвлеченных мыслей, вместо того, чтобы полностью отдаться работе.

Прислонившись к стене (сесть было не на что, а второй раз мучиться со сборкой мебели Вольфрам был не намерен), они ждали оставшиеся минуты до переброски. Наконец, замигал фонарь, и голос контрольной системы возвестил о прибытии. Когда шлюз распахнулся, Вольфрам шагнул вперед, чтобы поприветствовать первого члена своей команды. Он замер на пороге, и улыбка сползла с его лица.

— Ты как здесь…

— Прибыл по распоряжению командования! — раздался голос из здоровенного черного ящика, торчавшего посреди камеры телепорта, подобно незабвенному черному монолиту из романа Кларка. Создатели говорливого секретаря, видимо, желали проявить в этом злую иронию.

Вольфрам обернулся на Анисимова. Тот развел руками, давая понять, что он здесь не при чем.

— Рад приветствовать вас, агент Баргузин. И вас, агент Вольфрам! — провопил ГРОБ, да таким задорным и живым голосом, будто готов был броситься в объятия Волкова, обладай он конечностями.

В груди Вольфрама боролись противоречивые чувства, от смеха до слез одновременно.

— Ну, спасибо, Ивану Сергеевичу, ну спасибо, ну удружил!..

Он приблизился к роботу.

— Господи, да как тебя тащить-то? Хоть бы тебе и вправду колесики приделали!

— Вы меня нарочно пытаетесь обидеть, агент Вольфрам?

— И не думаю!

Кряхтя, он попробовал ящик на вес. Анисимов поспешил ему на помощь. Вдвоем они выволокли ГРОБа в коридор.

— Как же я рад оказаться с вами, друзья! — снова радостно откликнулся тот.

У него был голос по-настоящему счастливого человека. Вольфраму вдруг стало неловко: к чему сердиться, вместо того, чтобы относиться к роботу, словно к запертому в клетке живому существу? К тому же будет теперь в команде не лишний собеседник. Как Анисимов сказал: третья голова не помешает. Даже если она железная и прямоугольная. Ни больше, ни меньше.

— Ладно, поехали дальше, горе ты мое луковое!.. Сергей Иванович, давайте его на меня! Так! Так! Еще немного… Да не боись, ты, железяка, не уроним!..

Условия действительно выдались спартанские. Спать пришлось прямо на картонных листах, оставшихся от мебельных коробок. В принципе, Вольфрам мог найти где-нибудь комплект для сборки дивана, но ему было жаль тратить на это время. Тем более что Анисимов вообще ни словом не обмолвился о неудобствах. Казалось, шеф готов спать хоть на голом полу, и даже не верилось, что до того, как попасть в «Консультацию» этот человек когда-то работал в обычной школе учителем. Вольфрам по природе не был излишне любопытным, но не отказался бы от возможности узнать, какие испытания выпали на долю шефа. Впрочем, сначала нужно завоевать доверие, а там будет видно.

— Ну что, Георгий, еще раз обсудим твой план? — спросил Анисимов. Похоже, ему тоже не спалось.

— А что тут обсуждать. Первым делом нам понадобится своя машина. Хотя нет, с этим можно повременить. Завтра нужно попасть на похороны к Кулагину. Может быть, сходу удастся зацепиться за какой-нибудь след.

— Может быть, — услышал он в ответ немного рассеянный голос Анисимова.

— А что, вы считаете, не с этого нужно начинать? — Вольфрам приподнялся на локте.

— Нет, нет. Решать тебе. И дело «Мудрецов», разумеется, твое. Я лишь для подстраховки. Не больше и не меньше. Извини, если тебя смущают мои вопросы.

— Да нет, ничего, — снова улегся Вольфрам. — Я понимаю. Чересчур ответственное первое задание. Только вы, на случай чего, оставляете за собой право вмешаться в мои решения в любой момент, верно? Скажите сразу, я пойму.

Он почувствовал, что его вопрос застал Анисимова врасплох.

— Какой ты у нас проницательный, — проворчал тот. — Нет, я разубеждать тебя не стану, однако скажу, что ты не прав. В том, что я приставлен к тебе для контроля. Я даже не знаю, как именно убедить тебя… — он опять замялся, но не пожелал объясняться дальше.

— Мне продолжать? — спросил Вольфрам, не желая разводить бодягу с выяснением отношений.

— Да, конечно.

— Я тут думал, кем нам лучше представиться. Есть два варианта. Можно сказать, что мы заказчики из НИИ в Киеве, куда Кулагин ездил месяц назад в командировку — об этом есть информация в его досье. Он должен был доделать для них проект какой-то установки, но не успел. Второй вариант — выдать себя за сотрудников КГБ. Этот вариант мне больше по душе. Конечно, кого-то это напугает, но у кого-то, напротив, развяжет языки. Некоторые люди обожают откровенничать с представителями моей бывшей конторы.

— Кстати, в его досье, кажется, был какой-то намек на связь с КГБ, но точных данных нет.

Из своего угла неожиданно подал голос ГРОБ. Вольфрам подумал, что его не удивил бы при этом застенчивый кашель.

— Извините, коллеги. Могу ли я предложить третий вариант?

— Это какой же? — с неудовольствием повернулся Вольфрам. Он-то как раз готов был действовать по старой памяти. С поддельными удостоверениями комитетчиков, которые ни за что не отличишь от настоящих, им бы всюду открылись двери.

— Во-первых, люди из научной среды охотнее пойдут на контакт с человеком их круга. А вы, Сергей Иванович, бесспорно, сможете выдать себя за представителя администрации научного института. Из предоставленной мне информации, я знаю, что Кулагин учился в Киеве, и, значит, вы могли быть с ним знакомы лично. Это два.

— Ну, а я кем тогда представлюсь? Инженером или токарем? — встрял Вольфрам, не скрывая раздражения.

— Сопровождающим лицом, — невозмутимо ответил ГРОБ. — Представителем организации, которая контролировала секретные работы Кулагина. Пусть люди гадают о принадлежности к конкретному ведомству. Вы, агент Вольфрам, в разговоре можете и надавить психологически. Важно дать понять, что речь идет о работах особой важности. В этом случае разные характеры с большей охотой пойдут с вами на контакт. «Это и охота, и зверей убивать не нужно!» — закончил робот голосом дяди Федора из мультфильма «Трое из Простоквашино».

— Отличная идея, — похвалил Анисимов.

Вольфрам хмыкнул. Почему ему не пришла в голову такая простая мысль объединить два варианта? По типу: добрый следователь, плохой следователь. Это все прошлое «безопасника» стучится в спину. Здесь нельзя действовать в лоб. Конечно, было бы хорошо и сейчас привлечь к работе мнемотехников. Провести опрос свидетелей, затем стереть какие-то воспоминания или добавить нужные. Но так не делается. Во-первых, через процедуру придется пропустить слишком много людей, а на это не хватит ни сил, ни средств, да и технологически осуществить все это очень сложно. Во-вторых, мнемотехников вызывают только после того, как появится хоть какая-нибудь конкретика. Вот если бы Смотрители подарили землянам такие приборы, с помощью которых можно было стирать память на раз. Взял, к примеру, в руки что-то вроде фонарика или палочки (волшебной, разумеется), сверкнул, как фотовспышкой (сам, естественно, на глаза черные очки нацепил, чтобы не подставиться — смешно и глупо, наверное, со стороны!). Пшик! — и готово! — человек ничего не помнит. Как настроил прибор, столько времени из памяти и вывалилось. Но это, к сожалению, пока еще фантастика. Нет таких приборов у «Консультации», а жаль! Но зато есть «либерализаторы» — тоже ничего штучка.

— А ты молодец, Гроб! — произнес он вслух.

Похвала двух людей вызвала у робота всплеск радости.

— Я думаю, что пребывание в этом теле должно многому научить меня. Это будет как метаморфоза для гусеницы, которая должна превратиться в бабочку! Вот увидите, когда у меня появятся ноги и руки…

— Ладно, ладно! — поспешил заткнуть его Вольфрам. — Будь добр, давай поговорим об этом в следующий раз!

Глава 5

«Старая оседлая земледельческая культура оазисов Афганистана с их скученным населением, с антисанитарными условиями, как фокус вбирает в себя все болезни мира и особенно нуждается во всевозможных лекарствах. Базары Герата, Мазар-и-Шерифа и особенно Кандагара останавливают внимание числом аптекарских лавок. В одном Кандагаре их не меньше сотни. Аптекарские лавки обычно в то же время лечебницы, а аптекаря — табибы — врачеватели. Вся индийская и арабская медицинская премудрость, вписанная в огромные фолианты, находится тут же на Кандагарском базаре, в аптекарском ряду. До сих пор можно видеть еще средневековых эскулапов с огромными рукописными книгами на арабском языке, чуть не в метр величиной, в которых вписаны рецепты от всех болезней. В хорошей лавке на полках стоят тысячи разных коробочек и разноцветных бутылочек с разными семенами, снадобьями. Можно пробыть целый день в лавке и не успеть просмотреть содержимого этих коробочек, балок и склянок. Все лекарства долятся на „горячительные“, „возбуждающие“ и „охладительные“, т. е. жаропонижающие; большое число слабительных средств разной силы; различают лекарства для взрослых, для детей, для женщин. Медицина смешана с знахарством. Тут же можно достать снадобья для привлечения симпатии. Большие лавки состоят обыкновенно из двух отделений: в одном идет продажа лекарств, в другом врачевание, изготовление снадобий. Знания передаются из рода в род, по наследству».

Н. И. Вавилов. Д. Д. Букинич. Земледельческий Афганистан. Ленинград. 1929 г.

Май 1981 г… Афганистан, провинция Герат, афгано-иранская граница.

Когда Олег Ляшко говорил Нершину, что умеет читать чужие мысли, он почти не врал. Но если бы Нершин потребовал объяснений, Олегу пришлось бы отбрехиваться, а врать он не любил. Конечно, можно сказать, что он говорил об этом иносказательно. Он объяснил бы, что обладает, мол, даром, который можно отнести к категории феноменальных талантов: умению «читать» человеческие лица и сопоставлять малейшие изменения в мимике с реальными мыслями и намерениями. Раньше он даже самому себе объяснял свое умение именно так — уж слишком сложно было принять тот факт, что ты не такой как все.

Способность заглядывать в чужие мысли открылась у него еще в детстве, когда чуть не произошла беда. Олег с братом часто ходил в соседний дом, прозванный «генеральским», в подвале которого, как утверждала молва, когда-то расстреляли одного белогвардейского генерала. Возможно, того самого, звание которого прилепилось к дому еще до революции. Говорили, что в доме живет призрак генерала. Рассказывали про вход в катакомбы, где находятся несметные сокровища, награбленные беляками. Естественно, все это были враки, но мальчишки частенько ходили туда попугать друг друга и самим попугаться — не в каждом ведь дворе имеется собственный призрак. Тянул этот дом к себе еще по одной причине — его строил прадед Олега, и сам же в нем жил некоторое время.

В тот роковой день, когда Олег обрел свой дар, он отправился в «генеральский» дом с приятелем, но того слишком быстро позвали домой родители. Олегу не хотелось идти домой. Была зима, гулять холодно. В подвале «генеральского» дома хоть и не слишком тепло, изо рта идет пар и руки немного стынут, но все ж лучше, чем на улице. К тому же Олег взял с собой фонарь на батарейках. Конечно, ему было немного жутко, но отец всегда говорил, что никаких призраков не бывает. Бывает только то, что непонятно, и тогда нужно просто докопаться до решения тайны.

Фонарик у него был дешевенький, частенько подводил. И вот, бродя по лабиринтам подвала, рассматривая кладовки с выведенными на досках углем номерами, он случайно запнулся и уронил фонарик. Тот, естественно, погас. Олег долго вертелся, пока пытался нашарить его руками. Наконец, нащупал и взял в руки, но фонарь не захотел включаться. Тогда Олег побрел вдоль стен туда, где, казалось ему, должен был быть выход. Но он шел слишком долго, а свет из подъезда так и не появлялся. Возможно, кто-то закрыл дверь. Или он шел не в ту сторону. Олег повернул обратно. Вскоре он увидел какой-то сумрачный отсвет и с радостью ускорил шаг. Он немного удивился тому, когда снова стало черно, а стена повела его дальше, но путь был незнаком. Прямой, как он отлично помнил, коридор, кончавшийся тупиком, вдруг вильнул вправо, затем влево. А вдруг я попал в эти самые катакомбы, которые никто не мог найти? — подумал Олег с восторгом и страхом одновременно. Он вдруг услышал приглушенную музыку, какие-то голоса и понял, что наверху магазин. Значит, он все еще в доме. Стало не так страшно. Внезапно откуда-то подул ледяной сквозняк. Стало очень холодно. Олег пошел дальше, убеждая себя, что просто обнаружил какой-то неведомый ранее путь по подвалу и сейчас перейдет к лестнице черного хода. И тут под ногами его что-то затрещало, послышался хруст. Олег ухнул с высоты. И оказалось, что в воду. Он закричал. В ужасе забултыхал руками, желая всплыть, и чувствовал, как пальцы его хватаются за острые льдышки, еще недавно представляющие собой тонкий слой льда, настуженный ледяным сквозняком и прикрывающий собой какую-то глубокую яму с водой. Внезапно вспыхнул свет. Олег пытался схватиться за край пятна (так виделась ему дыра во льду), но погружался все глубже и глубже… Он не помнил, кто именно и как его спас — как будто сама память отказывалась возвращаться к этому моменту. Но сверкающий искрами от плавающих обломков льда круг света, в который он жаждал попасть, отчетливо запомнил на всю жизнь. Из того случая он помнил только, что очнулся у черного хода, снаружи, у входа в подвал. Насквозь мокрый от снега, который набился даже в ботинки, под штаны и фуфайку — как будто он пытался искупнуться в сугробе. В таком виде он отправился домой, зная, что ждет его порка. Родители так и не добились от него никаких объяснений, в ту же ночь им пришлось вызывать «скорую» — температура подскочила под сорок, и несколько дней Олег провел в полузабытьи. Тогда все решили, что он ходил на реку кататься на санках и провалился. Он не стал их разубеждать.

После того случая и пробудился в нем непонятный дар, который проявлялся, впрочем, не постоянно, а только в минуты сильного волнения и напряжения. Да и потом — чтобы воспользоваться этим талантом, Олегу всегда необходимо было смотреть в лицо собеседника. Но не каждому человеку это понравится, особенно недругу, а экспериментировать Олег не любил. Поэтому он предпочитал давить возникающие в голове вспышки, пугавшие его острыми неприятными ощущениями в мозгу. А после того, как его сводили к психиатру (на это время вспышки отчего-то прекратились сами с собой), он зарекся жаловаться и делиться переживаниями со взрослыми. И со старшего брата Тольки взял обещание, что тот будет нем, как рыба.

Чем взрослее Олег становился, тем более резкими болевыми ощущениями досаждали приступы. Он научился с ними бороться и не выставлять напоказ, но полностью избавиться не мог, да и не хотел на самом деле. Ведь от них в его голове образовывался некий фон, как будто проникающий откуда-то снаружи и дающий подсказки в виде образов и мысленных форм, порой абстрактных, но при желании поддающихся расшифровке, — в этих случаях подсказки нередко приносили какую-то практическую пользу: получить отличную оценку, избежать драки, где тебе могут расквасить нос и т. п.

Но когда Олег попал в армию, чтобы честно исполнить свой гражданский долг (а иного в семье Ляшко и быть не могло), он вдруг понял, что этот дар либо убьет его, либо…

Впрочем, на тот момент, когда служба только началась, это был единственный ожидаемый вариант. В сменившейся обстановке, когда от Олега, как от всех молодых солдат, только и делали, что требовали-требовали-требовали и не позволяли расслабляться, дар обострился настолько, что болевые вспышки мучили его по нескольку раз на дню. Как ни пытался Олег противиться их появлению, становилось только хуже. К тому же дар изменил свою сущность. Олег впервые столкнулся с тем, что в голову лезут не просто подсказки о чужих мыслях и намерениях (это еще куда бы ни шло — с ними проще выжить), но в дополнение к ним возникают какие-то навязчивые идеи, буквально подталкивающие его к совершению тех или иных поступков. И не следовать им, по ощущениям было равносильно тому, как если бы он снова окунулся с головой в ледяную черную воду, как это однажды случилось в детстве.

Вот он и следовал этим навязчивым идеям, которые выглядели примерно так: «попади тому-то на глаза, этому…, „давай засветись-ка в Красном уголке с пламенной речью“ и так далее. Как позже осознал, все его шаги свелись в итоге к одному — из „учебки“ прямиком попасть в Афганистан. В итоге кончилось тем, что он почти сразу угодил в плен. Вот тут Олег запаниковал, особенно, когда вспышки неожиданно прекратились. Как будто посмеялась судьба, намеренно затащив его в Афган, да еще втянув в историю с плохим финалом. Но это оказался еще не конец. Сменив за эти месяцы несколько лагерей моджахедов, Олег Ляшко оказался на раскопках, рядом с капитаном Нершиным и старым, немного похожим на черта господином, иностранцем, но отлично говорившим по-русски. И только тогда понял — именно сюда он должен был попасть!..

После того, как Олег очутился в лагере Абдулхамида, всплески активности дара возобновились. Собственно, благодаря им, он завоевал славу непобедимого игрока в „шеш-беш“. Когда в лагерь заехал тот таджик, отлично калякавший по-русски, и подбивал пленных солдат обратиться в ислам, в голове у Ляшко защелкало с такой силой, что он едва не потерял сознание. На любую религию ему было наплевать, и вовсе не идейным перебежчиком он собирался стать, как ошибочно посчитал Нершин. Просто очередная навязчивая идея.

А дальше случилось нечто страшное, чего Олег никак не ожидал.

В тот вечер, после разговора с Нершиным, в лагере снова появился тот таджик. Он приехал конкретно за ним, и Олег послушно сел в кузов пикапа, тесно набитого боевиками, провонявшими насквозь потом и порохом. Они ехали долго: половину ночи, пока не прибыли в какой-то кишлак. Из дальнейшего Олег резко и отчетливо запомнил только одну картину: вот он входит в какое-то помещение с тусклой лампочкой на потолке. Похоже, это аптекарская лавка, да еще с каким-то экзотическим уклоном. Он будто попал в обиталище какого-нибудь злого магрибского колдуна, изготовляющего тысячи запретных снадобий и зельев, магических порошков и быстродействующих ядов. Обе стены, мимо которых его ведут, полны всевозможных химических сосудов и обычных банок с загадочным содержимым, на полках, разделенных на мелкие ячейки, взгляд его выхватывает то залежи привычных на вид пилюль и трав, то и вовсе экзотические вещи, вроде каких-то засушенных букашек и прочей животной нечисти. Даже весь потолок занят крючками, с которых свисают паутины всяких штуковин, смысл которых Олегу не дано разгадать.

Вот еще комната. И здесь сопроводители вдруг хватают его сзади, выворачивают руки. Откуда-то появляется человек со шприцем и что-то впрыскивает ему в плечо.

Олег даже не пытался сопротивляться: держали его крепко, да к тому же не позволил очередной приступ, ударивший в мозг и заставивший уступить насилию. А затем все стало смутно и малопонятно. Вполне вероятно, он вообще не должен был ничего запомнить, но те, кто решил подвергнуть его пытке, возможно, не подозревали, какая в нем заложена сила.

По мере того, как действовало вещество, должно быть, какой-нибудь наркотик, тело Олега буквально наливалось тяжестью, отказываясь повиноваться. Даже глаза не двигались, мертво уставившись в щербатый, обмазанный глиной потолок. Но в мозгу буревала стихия — зарядившие молниями вспышки слились в одну сплошную. И внезапно, сквозь шок, боль и тяжесть, его дар пробился с такой мощью, какой Олег еще не испытывал. Он вдруг понял, что может, пусть расплывчато, неясно, как сквозь замыленное стекло, но видеть все, что находится вокруг, а не один только потолок перед застывшими в одном положении глазами.

Он был в комнате, весьма отдаленно походившей на больничную палату: узкое окошко, за которым ночь, ряд убогих ржавых кроватей с тростниковыми матрацами, на одной из которых он лежал. Его внимание заняли две стоявшие поодаль фигуры. Одна, что была к нему ближе, оказалась тем таджиком, который привез его сюда. Вторая фигура воспринималась сознанием очень смутно: была искажена то ли расстоянием, то ли позой сгорбившегося собеседника.

Второй человек, фигура которого отчего-то по-прежнему казалась смутной (даже лица не разобрать), подошел к нему и, взявшись за подбородок, повернул его голову вправо-влево, как будто желая убедиться, что вне зависимости от положения лица, глаза пленника смотрят исключительно вверх. Олег „видел“, что в этот момент таджик (а, скорее всего, никакой не таджик, а агент иностранной разведки) куда-то вышел и тут же вернулся со странным предметом в руках.

Страх уже немного отступил, и Олегу было просто интересно, что за этим последует. „Смутный человек“ подложил ему под шею валик и запрокинул голову так, что теперь не только глаза Олега (его физический взгляд) уставились вверх, но и подбородок уткнулся в ту же точку. Подошел „таджик“ и водрузил странный предмет на ножках, прямо над головой Олега. Предмет оказался воронкой, немного сложной конструкции и с приспособлением, которое „смутный“ вставил Олегу в рот, не позволяя челюстям сомкнуться. В руках „таджика“ возникла бутылочка с черной жидкостью, которую тот влил в воронку. Он тут же водрузил на прикроватную тумбочку часы с большим циферблатом. Повернул на воронке какой-то рычажок. И первая капля упала Олегу в рот и стекла по нёбу, заставив мышцы гортани рефлекторно сглотнуть.

Нервные окончания среагировали на обжигающее прикосновение капли, а в следующее мгновение Олегу показалось, что его мозг закипел изнутри. Он заорал, задергался, но на самом деле это ему лишь казалось — обмякшее тело никак не отреагировало на чудовищный взрыв боли, которая проникала исключительно в его сознание, вся, целиком.

Едва боль начала утихать, как в рот упала следующая капля черного вещества, превращающего мозг в кипящий котел. И так — снова и снова. Иногда Олегу казалось, что жар сменяется таким же по силе холодом, как будто через голову пропускают кипящий жидкий газ, от этого ему чудилось, что он захлебывается в ледяной черной воде, проглатывая вместе с нею острые кусочки льда. Потолок над головой съежился до маленького светлого кружка, каким когда-то ему казалось отверстие ямы с водой, в которую он провалился ребенком. Позабытый кошмар вновь напомнил о себе.

С каждой падающей в рот черной каплей в голове Олега Ляшко то вспыхивали огненные струи, намереваясь выжечь все, что хранилось в его памяти, то их сменяли потоки льда, желая сокрушить и сломать то, что не выплавил огонь, и все это вместе, огонь и холод, должно было превратить его мозг в зияющую пустоту, которую эти люди собирались заполнить чем-то другим. Возникло желание забыться, ни о чем не думать, и утонуть в этой боли. Тогда, наверное, чудовищное издевательство над его сознанием прекратится. Но значит и он, оставшись хотя бы на миг без мыслей, вероятно, перестанет существовать.

Собравши все силы, Олег старался думать о чем угодно, лишь бы не поддаться слабости. Превозмогая боль, он думал о том, что если в бутылочке примерно стакан черной жидкости, а в каждом миллилитре хотя бы двадцать капель, то, значит, его пытка продлится ровно пять тысяч обжигающе-ледяных ударов. Всего пять тысяч, из которых десять или двадцать (это только начало) уже позади. Он перевел количество в минуты. Затем в часы. Ужаснулся, осознавая, насколько это много, однако и сейчас не стал впадать в панику. Сосредоточился на том, чтобы подтолкнуть как будто застывшие на своих местах стрелки часов. Казалось, время побежало быстрее. И капли падали все чаще. От этого, как ни странно, стало легче, потому что прерывистая огненная и ледяная резь постепенно становилась ровным болевым фоном, к которому он начал постепенно привыкать. Олег теперь мог настроиться на то, чтобы вспомнить все события, приведшие его в эту комнату. Не ошибся ли он, и действительно ли с неизбежностью он должен был оказаться здесь? И пришел к выводу, что все верно. То, что происходит сейчас — отнюдь не случайность. Но что именно вело его сюда, какая-то сила, избравшая его для своей цели, или чей-то разум, вмешавшийся в его судьбу, Олег сказать не мог. Он сосредоточился на поиске решения, и потерял счет каплям, уже не обращая внимания на то, что чувствовала его плоть. Он стал выше боли, сильнее этих жгучих и ледяных прикосновений, которые уже не могли нанести ему вред. И когда пытка внезапно кончилась, он даже не понял, в какой момент это произошло.

Он заметил, что уже яркий день. Пережитый кошмар постепенно отступал, сглаживался и воспринимался досадным недоразумением, теперь уже не столь важным событием. Видимо, Олег до того устал, что на какой-то момент отключился, погрузившись в сон. Однако чутко среагировал, когда в комнату вошли люди.

Он услышал их голоса — речь была чужой, незнакомой. Но ничего не понимал Олег только поначалу. Постепенно он овладел лезущими в его голову образами, и голоса обрели прозрачность и простоту, как если бы говорили на его родном языке.

Его поразило, с какой неслыханной до этого момента легкостью он заглянул в чужие мысли. Оно и сейчас нисколько не походило на их чтение, как это обычно воспринимают люди, наслушавшиеся рассказов о телепатах и телепатии. В голове его все так же всплывали скорее образы, нежели слова, но разбираться в них стало несравненно проще. Если что и сумели разрушить лед и пламя, как элементы воздействия психотропного вещества, им только лишь удалось поломать находившийся в его сознании барьер, без которого дар Ляшко обрел, наконец, полную силу.

Говорили о нем. И о том, что собираются с ним сделать. И еще — о легионах карателей, ожидающих своего часа. Олег в ужасе вспомнил, как перед отправкой в Афган им рассказывали о бесчеловечных опытах по обращению людей в послушных чужой воле террористов: сначала превращают человека в зомби, затем начиняют взрывчаткой и отправляют взрывать жилые кварталы, автобусы, поезда. То же теперь случится с ним. И взрывать он будет своих.

И вот это — то, к чему он стремился?

Первым к нему подошел „таджик“ и похлопал по щекам, затряс плечи. Олег прикоснулся к его сознанию и понял, что от него на самом деле не ждут никакого отклика. Он должен выглядеть как растение, хотя бы первое время. Следом приблизился смутный. Цепляясь за его мысли и выискивая в них какие-то сведения, Ляшко старался соответствовать той ложной картине, которую представлял себе его враг.

— Прикажи ему встать на пол.

„Таджик“ повиновался. Он произнес приказ по-русски, немного ломанными словами.

Внезапно Олег почувствовал, что ему хочется подчиниться. Его мышцы, только что скованные немощью, будто только и ждали этого приказа. Но какое-то внутреннее чутье подсказывало, что он не должен этого делать. Ему легко удалось сломать позыв к беспрекословному исполнению. Наверное, другой на его месте проделал бы все, как приказали. Этого и ждали оба. И были удивлены.

Смутный» взял Олега за руку. Вдруг стало чертовски больно, однако он ничем этого не выдал. Касаясь мыслей «смутного», понял, что ему вонзают иглы под ногти.

Помощник «смутного» заглянул в глаза Ляшко.

— Зрачки реагируют, — сказал он. — Едва заметно, но сужаются.

— Странно, — ответил тот. — Он совершенно не должен чувствовать боли. И его мышечная реакция мне совершенно не нравится.

«Смутный» проделал над ним какие-то манипуляции, проверяя рефлексы тела. Казалось, он впал в удрученное состояние. Олегу снова вонзили иглы, уже в другую руку.

Оба взяли его за руки и насильно усадили. Таджик придерживал плечи и голову.

— Ничего не понимаю. По всем признакам, у него должна быть нулевая реакция на боль. По крайней мере, первые сорок восемь часов.

«А вот хрен тебе!» — подумал Олег, совершенно не удивляясь тому, что теперь отлично понимает чужую речь.

Задумавшись, «смутный» проделал свои манипуляции еще раз. Убедившись, что все не так, как он рассчитывал, сделал Олегу какой-то укол.

— Ладно, как очнется, отвезите его обратно к Абдулхамиду. Передайте своим людям, чтобы понаблюдали за ним.

— Что-то не так?

— Возможно, следует пересмотреть формулу состава, — с сожалением ответил «смутный».

После их ухода Олега начало «отпускать». Он сел на кровати. Этого будто ждал «таджик».

— Ты был болен, мы поставили тебе прививку, — сказал он, войдя в комнату. Лживые глаза его беспокойно двигались. Было в них еще что-то смешанное — страх и непонимание.

Через десять минут Олег оказался на воле, если так можно было назвать его поездку в том же самом пикапе, битком набитом душманами. Но все же он видел яркое солнце, лучи которого приятно грели плечи и поджатые к груди колени. Он чувствовал ласкающее дуновение ветерка. Воспринимал цвета, запахи и звуки. Но продолжал вести себя подобно растению, не желая показывать, что в реальности полон сил. Уставившись в одну точку (кому-то в спину) он слушал никчемные разговоры боевиков, прикасался к их жиденьким, вялым и совершенно не интересным мыслям, какие всегда присущи людям темным и ограниченным. Они потекли немного живее, когда душманы вдруг заговорили о золоте, о найденных сокровищах, которые сегодня отрыл Абдулхамид, о выставленных к нему требованиях единоверцев муджахидов, и о вероятных последствиях, которые могут по этой причине произойти.

Олег же думал о другой вероятности, которая не замедлила вскоре произойти — в какой-то момент у пикапа лопнуло колесо и душманы здорово перетрусили, когда машина чуть не улетела с дороги, но ударилась о большой камень и, немного накренившись над обрывом, заглохла. В кузове остался только один человек — Олег Ляшко, которому тоже ничего не стоило выпрыгнуть вместе с остальными. Но он будто наперед знал, что никуда машина не нырнет, и нечего даже по этому поводу суетиться. Пока душманы оттаскивали машину, меняли колесо и рассаживались обратно, Олег понял, что часть этих людей подумывают о том, чтобы переметнуться к другому главарю, а приключившийся только что досадный инцидент принимают за знак судьбы.

«Да что вы знаете о знаках свыше?» — усмехнулся он про себя.

Он оставил их совершенно никчемные мысли и начал думать о своем возвращении в лагерь, где ведутся раскопки, и, пожалуй, впервые задался вопросом об их странности и о своей роли в этом деле. Что-то там находится внутри подземелья, что-то очень важное, до чего так жаждет докопаться старик Грановский, а с ним Нершин и Абдулхамид. Да и он — безусловно! Как будто спрятанная там, в глубокой пещере, тайна манила его к себе с самого детства…

Эти воспоминания промелькнули в голове Ляшко, пока он лежал в палатке Нершина, делая вид что спит, прекрасно воспринимая все, что происходит вокруг. Он уже понял, что Нершин ни под каким предлогом не откажется от участия в раскопках. Грановский — так тот вообще ведет себя как фанатик. Абдулхамид, как он понял вчера из короткого наблюдения за командиром боевиков, и сам толком не понимает, зачем ему все это нужно, но дальше оправдания своей жажды золота в рассуждениях не заходит. В том, что он чем-то «меченый», Олег давно подозревал. И убедился окончательно, когда вернулся в лагерь преобразившимся. Теперь он четко осознавал, почему ему при мыслях о подземелье становится по-настоящему жутко. Пригрезившийся ему коридор, уходящий в адову черноту, таил в себе не эфемерную тайну, а что-то вполне реально существующее, грозное и опасное. Но еще страшнее Олегу становилось от понимания того, что и сам он не готов отказаться от возможности докопаться до тайны, даже если на его пути встанут невиданные преграды.

Глава 6

(«Секретно»)

Пятое Управление КГБ СССР.

05.05.1981 г.

(исходящие — в ЦК КПСС)

«…В ответ на постановление ЦК КПСС от 04.05.81 о слухах т. н. „афганского“ характера, сообщаем следующее. В настоящий момент наши сотрудники в означенных городах приступили к работе над выяснением источников провокации. Устанавливается круг подозреваемых лиц. Обязуемся регулярно сообщать о ходе следствия…».

(«Секретно»)

Пятое Управление КГБ СССР.

Отдел по борьбе с идеологическими диверсиями.

Выдержки из протоколов, проведенных экспертом по делу № 257-05-81(ЦК).

«— Почему вы связываете смерть Начесова с его поездкой в Афганистан?

— Потому что Начесов вернулся оттуда месяц назад и, как мне показалось, совсем другим человеком.

— Что вы подразумеваете под словом „другой“?

— Ну, он какой-то другой стал, я иначе не знаю, как объяснить.

— Вы упорно указываете на таинственность и загадочность его смерти. Почему?

— Посудите сами. Его соседка постоянно слышала какие-то разговоры, шуршание, разные другие звуки, но когда заходила к Начесову, он всегда оказывался один. А она женщина серьезная, врать не будет, — я ее словам доверяю. Перед его смертью она видела, как Начесов пытался соорудить какую-то конструкцию и что-то чертил все время на бумаге.

— Где эта конструкция, где бумаги?

— Не знаю, наверное, их Начесов спалил в печке, чтобы никто больше не увидел, чем он занимается. Это я вам как коллега безопасник безопаснику говорю — кто-то обработал его там, в Афганистане, на испытаниях. Не надо было его туда пускать. Он всегда идейно слабым был. Что, у нас на оружейном, других мастеров нет что ли?..»

08.05.1981 г. Из допроса свидетеля А. К. Куржакова.

Следственная группа № 11. Ижевск.

«— Расскажите о том, что конкретно вы увидели в квартире Ищенко?

— Крови много. Мне дурно стало. Мой водитель вызвал милицию. Позже сказали, он покончил с собой. Это верно?

— Да.

— Понятно. Будут еще вопросы? Я, знаете ли, тороплюсь на совещание.

— Простите, но я действительно должен…

— Понятно! Давайте по-быстрому! Пять минут!

— Вы не замечали, может, Ищенко нездоровилось в последнее время, или он был болен и нуждался в помощи?

— Как же. Бог шельму метит. Он если и болен был, то болезнь эта была психического характера. Он же пил не переставая. Как с цепи сорвался. Его, дурака, назначили ответственным по связям с Народно-демократической партией Афганистана, а он на это дело большой прибор положил, всю работу нам завалил, теперь разгребай…»

11.05.1981 г. Из допроса свидетеля (вместо фамилии — прочерк).

Следственная группа № 2. Москва.

— Если я произнесу: Афганистан. Какие-нибудь у вас возникнут ассоциации, кроме того, что сейчас там исполняют свой долг наши воины-интернационалисты?

— Афганистан? Ну, ведь Воронков вроде бы там, строил то ли завод, то ли электростанцию.

— А о каких-нибудь животных он говорил? Может быть, он привозил оттуда каких-нибудь зверьков? Или о них разговоры заводил?

— Нет, такого не скажу. Он только будто что-то слышал постоянно вокруг, чего другие не слышали. Это было.

— Как это?

— Ну вот, озирался постоянно. И кидался в последнее время на всех.

— За кем-нибудь из его соседей, знакомых, с кем он постоянно контактировал, что-нибудь подобное наблюдалось?

— Нет. Хотя… Сосед Воронкова… Но у того белая горячка по обыкновению. Вот тот что-то про крыс каких-то говорил.

— А где он сейчас, сосед, о котором вы говорите?

— А вы знаете — умер. Неделю назад. Да. Аккурат на третий день после смерти Воронкова.

16.05.1981 г. Из допроса свидетеля Н. С. Дугова.

Следственная группа № 4. Горький.

«— То есть у него, как вы выражаетесь, перед самой смертью „шифер сорвало“?

— А то! Человек боится в тоннель спускаться! А для метростроевца это кирдык. Это как летчик, которому летать страшно.

— И чем он это оправдывал?

— Каких-то афганских пчел упоминал, что, мол, вылететь могут из темноты быстрее пули, а если так, то он в собаку превратится! Ну не бред? Вообще-то, жалко его. Хороший мужик был, не пьющий, что странно. А как башню снесло, начал какую-то хрень лепить. Про ракеты, подземные установки, даже оборонщикам рацпредложение собирался направить. А какое рацпредложение, у него же три класса образования, да банный коридор. Мы хотели его в отпуск отправить, да не успели. У него, кстати, сын в Афганистане ранен был, а здесь в госпитале помер. Может, на этом фоне у старика и повредилась психика…»

20.05.1981 г. Из допроса свидетеля А. А. Хугаева.

Следственная группа № 9. Новосибирск.

1 июня 1981 г. Сибирск.

Однокомнатная квартира, в которой жил Кулагин, создавала гнетущее впечатление. Сразу видно — холостяцкая берлога помешавшегося на науке человека: весь пол, шкафы, стулья и половина кровати были загромождены стопками книг, преимущественно справочной литературой, рулонами ватмана и барикадами чертежных досок. Одна из таких досок, поставленная на два табурета посреди комнаты, служившей ученому одновременно кухней, была превращена в шаткий стол: на ней красовалась груда немытых тарелок, вперемешку с черствыми хлебными корками, скукожившейся колбасной кожурой и почерневшими от заварки стаканами и кружками, меж которыми прятались упитанные на вид тараканы. Никогда еще Вольфрам не наблюдал подобного зрелища. Слышал и читал о сумасшедших ученых, совершенно забывающих об элементарной гигиене, но воочию видел впервые.

Когда агенты познакомились на кладбище с родственниками покойного и, в частности, его родной сестрой, они узнали, что квартира опечатана, а родственникам запрещено соваться туда до конца расследования. Это только подзадорило Вольфрама, который настаивал на том, чтобы проникнуть в квартиру ученого, не откладывая в долгий ящик. Заодно прихватили сестру Кулагина, что бы ею же, в случае чего прикрыться: мол, сама пригласила покупателей так внезапно освободившегося жилища.

Он не ошибся — судя по пыли, все вещи покойного лежали в прежнем порядке, дожидаясь, когда ими кто-нибудь займется. Пусть не те, кто опечатывал квартиру, но кто-то же должен был быть первым.

Пока Вольфрам с Анисимовым осматривались, сестра покойного, похожая на рыночную торговку бойкая тетка сосредоточенно обводила взглядом засаленные стены, потолок, наверняка обсчитывая стоимость ремонта и сопоставляя его с возможной стоимостью самой квартиры. Подобревший взгляд ее свидетельствовал о том, что дебет с кредитом по совокупности давали значительный плюс.

— Если бы я знала, до чего он бабкину хату доведет, подселила бы к нему кого-нибудь, чтобы следили за порядком. Ну, куда это годится, а? — посетовала она. — Я мамке сколько раз талдычила, надо было Кольку насильно женить в свое время! Уж при жене-то, наверное, приличным бы человеком жил.

— Не, Колька бы никогда не поддался жениться! — Анисимов качнул головой. До сих пор шеф очень натурально изображал бывшего собрата Кулагина по альма-матер. — Уж он такой был!

Но добродушие тетки, после того как она попыталась убить пыльной книжкой попавшегося ей на глаза рыжего усача и только раскокала стакан, вновь сменилось недоверчивостью:

— Так вы с ним, значит, в институте вместе учились? — она напряженно посмотрела на Анисимова.

Этот вопрос тетка задавала уже пятый раз.

Настроенный на ее психоэмоциональный фон «либерализатор» в кармане Вольфрама тихонько завибрировал. Он нащупал регулятор и осторожно добавил уровень.

— А Николай-то наш, какой молодец был! Такую светлую голову потеряли!.. — на глаза ее накатили слезы, она вытерла их платочком. — Как жаль, что он вас не дождался! Вот бы он обрадовался старому другу. Добрый он был. Да что я говорю, вы же сами знаете…

Она будто таявшая Снегурочка, и казалось, что двое невесть откуда свалившихся гостя — самые желанные люди на земле.

— А вы когда последний раз у него были? — спросил Вольфрам.

— Да с неделю назад, наверное, заглядывала. Только он меня даже за порог не пустил. Дерганый какой-то был и уставший. — Она вновь заплакала.

«Как бы не переборщить», — подумал Вольфрам, продолжая держать пальцы на регуляторе, но мощность убавлять пока не стал.

— Так, говорите, он практически ни с кем не общался?

Тетка кивнула.

Сквозь завалы Вольфрам добрался, наконец, до окна. Его внимание привлекла тарелка, стоявшая на полу за стопкой книг, рядом с которой почему-то оставался не занятым приличный участок пола. Возле тарелки лежала сложенная квадратом в несколько частей грязная штора. Вторая такая же штора висела на крючках, закрывая только половину окна. Вольфрам наклонился, рассматривая содержимое тарелки. Похоже, что это когда-то было молоко, скисшее и превратившееся в простоквашу.

Он дал знак шефу. Анисимов, балансируя руками и осторожно перешагивая, чтобы не расстелиться на стопках книг и рулонах бумаги, приблизился к нему.

— Он держал собаку? — повернулся Вольфрам к тетке. — Или кошку?

— Что вы? — удивилась та. — Николай никогда не держал животных. За ними ухаживать нужно, а у него времени не было.

— Да, в самом деле. Логично, — сказал Анисимов.

— Не пожалел места для собаки, — шепнул Вольфрам. — Если это была собака.

— Кстати, совсем не подходящее место для животного, не находишь? — шеф показал на форточку. — Сквозняк и всякое такое.

Вольфрам кивнул и с сожалением посмотрел на тарелку. С сожалением — потому что ему хотелось, чтобы Кулагин хоть в чем-то показал себя человеком, а не бездушным ученым, не машиной для изобретений. Зверушка, которую тот приютил в порыве жалости (не просто же так он поставил эту тарелку), наверняка сдохла, не в силах выдержать образ жизни чокнутого доцента.

— Но в день его смерти животных в доме не было?

— Не было.

В глазах тетки снова слегка вспыхнуло недоверие: кем больше интересуются — ее братом, или какими-то собаками-кошками.

— Дай мне «либерализатор», — тихонько сказал Анисимов. — Я с ней поговорю, а ты пока засними все, что нужно.

Волков передал шефу прибор. Анисимов с теткой отправились на кухню, а он, нацепив на голову резиновое кольцо с прикрепленной миниатюрной камерой, стоя возле подоконника, обвел комнату взглядом. Из этого ракурса она казалась еще теснее, а завалы — выше. Он приступил к изучению квартиры Кулагина. Старался снимать все подряд: названия книг в стопках, уже осмотренные вещи, включая эту тарелку возле шторы в виде коврика. Добрался до первых залежей тетрадей и папок. Это оказались черновики каких-то записей и чертежей, сделанные ручкой. Среди прочих бумаг он обратил внимание на листы, испещренные каракулями, словно Кулагин окончательно сошел с ума и в какой-то момент даже сам не понимал, что пишет, но потом словно спохватывался и начинал писать по-человечески — у покойного был вполне разборчивый почерк.

Поняв, что записи, вероятно, скажут больше о личности автора, Вольфрам на них и сосредоточился. И на чертежах тоже. Разворачивая листы ватмана, он медленно обводил их взглядом, позволяя камере зафиксировать все подробно. Где-то на задворках сознания у Вольфрама засвербила мысль, что времени слишком мало, чтобы так им разбрасываться. Происходит что-то значительное. Причем, раскручивается прямо на глазах. В точности так же, как он сейчас разматывает рулоны чертежей, к сожалению, ничего в них не понимая. Но работа есть работа — все эти бумаги попадут на изучение ГРОБу — вот он пусть в них и вникает.

— Ну, как наши дела? — поинтересовался Вольфрам, когда они покинули квартиру и стали спускаться вниз.

— Фу-у! — вздохнул Анисимов, возвращая ему «либерализатор». — Сам знаешь, сложно общаться с людьми с помощью этой штуки. Особенно, если перед тобой принципиально недоверчивая личность. Эта баба меня утомила. Я буквально руку с регулятора не убирал. Того и гляди, пережмешь. То молчит, набычится, то чуть на шею не бросается. И с наводящими вопросами намучился. Мнемотехников бы сюда, да где ж их напасешься.

Остановив поток жалобы, он посмотрел на Вольфрам. Заместитель понимающе кивнул, не сдерживая улыбки.

— А что еще она рассказала?

— Да ничего особенного. Как был Кулагин чокнутым ученым и непутевым братом, так им и оставался до самой смерти. А у тебя как? Все снял?

— Да, — сказал Вольфрам. — Возможно, некоторых бумаг не хватает. Но нужно сначала все его записи рассортировать хронологически. Посмотрим, что скажет наша железяка.

Выйдя из дома, они направились к улице, чтобы поймать такси. Анисимову это удалось только с десятой попытки, но уж оказавшись в их руках (а вернее — под действием могущественного прибора), представитель самого ненавязчивого в мире советского сервиса готов был отвезти их хоть на край света.

— Нет, так далеко не нужно! — сказал Вольфрам в ответ на предложение. Садясь в машину за шефом, он чуть убавил мощность «либерализатора» и назвал адрес института, где служил (или числился, смотря как посмотреть) Кулагин.

В кабинете профессора Дымова в полном смысле стоял дым коромыслом, как будто несколько минут назад здесь прямо на полу жгли осенние листья. Вольфраму даже было тяжело дышать — он давно отвык от табака, хотя когда-то сам курил напропалую. Он посмотрел на Анисимова и заметил, что шефу тоже не по себе.

— Может, проветрить? — спросил Вольфрам Дымова.

— Простите, форточка не открывается. Но, секундочку, сейчас я что-нибудь придумаю! — пролебезил тот, намереваясь влезть на подоконник, чтобы все-таки исполнить просьбу.

Вольфрам успел схватить его за штаны и усадить на место.

— Оставьте. Давайте вернемся к прежнему вопросу. Нас интересует Кулагин. Над чем он работал в последнее время?

Дымов неожиданно рассмеялся (это был один из побочных эффектов либерализатора). Жиденько и довольно противно: смех его был похож на стук рассыпавшихся горошин.

— Вы издеваетесь? А то не знаете? А-а… Да-да-да, понимаю… Это как бы провокация и вы меня проверяете… — произнес он, немного успокоившись, и со слащавой подобострастной улыбкой зашептал: —Что я должен говорить?

Вольфрам и Анисимов посмотрели друг на друга. Их немой диалог не продлился и секунды.

«Он принимает нас за кого-то?» (Вольфрам вопросительно приподнял брови).

«Это даже к лучшему» (Едва заметным движением головы ответил шеф).

— Говорите, как есть, — мягко, но настойчиво ответил профессору Вольфрам. — Над чем работал Кулагин? Что-нибудь необычное?

Дымов потянулся за лежавшей на столе сигаретной пачкой, но Вольфрам, вежливо и нежно, отвел профессорскую ладонь и убрал пачку к себе поближе, подавив желание забрать совсем.

— Вы говорите, необычное? — снова засмеявшись, спросил Дымов. — Да он же меня под монастырь подвел! Вы же сами — свидетели!

Его смех вдруг превратился в булькающий кашель, когда Дымов нагнулся и целиком исчез под столешницей. Через несколько секунд он вытащил пачку каких-то бумаг.

— Вот, посмотрите, товарищи, до чего может довести человека его фанатичная страсть к науке, принимающая угрожающие черты. Не ваша вина в том, что вы решили довериться Кулагину! Каюсь, это была моя ошибка рекомендовать его вам. Вы просили меня взглянуть на его бумаги. Пожалуйста!.. Нет, я, конечно, понимаю! Мы все ученые…

Он, наконец, вылез из-под стола и подвинул бумаги к агентам. С удивлением Вольфрам обнаружил, что эти листы с корявыми надписями и рисунками, похожими на старания идиота, — почти в точности такие же, как найденные в квартире Кулагина.

— А что это? — спросил он.

Дымов перестал хихикать.

— Ну как же… Вы же сами мне их дали, чтобы я…

Вольфрам подстроил прибор, слегка усилив действие.

— Да-да, конечно, помню, — сказал он. — И каков ваш ответ?

— Боюсь, мой ответ оскорбит ваш слух! В то время как вы давали Кулагину совершенно четкое техническое задание, он позволил себе посмеяться, и выдал вот эту, извиняюсь за выражение, ахинею!

Вольфраму показалось, что профессор начал заводиться и готов был забрать бумаги из рук Вольфрама, чтобы самолично разорвать их на мелкие кусочки. Пришлось еще усилить над ним контроль. Но вместо того, чтобы поддаться действию прибора, Дымов неожиданно обмяк и уронил голову на стол. Анисимов поспешил к нему, дотронулся рукой до шеи, проверяя пульс, затем заглянул под столешницу.

— Ха!

Он извлек оттуда маленький граненый стакан и графинчик, в котором плескались остатки прозрачной, цвета бледного чая жидкости. Он осторожно понюхал стакан и горлышко графина.

— Похоже на коньяк.

— Горе заливает, — разочарованно кивнул Вольфрам и достал из кармана прибор. Индикатор на нем светился красным, подсказывая, что испытуемый выпал из зоны воздействия. — Надо было использовать более тонкую подстройку.

— Кто ж знал, что он пьян!

— Я начал догадываться, — чувствуя за собой вину, ответил Волков. — И как теперь быть? Я хотел задать ему еще кучу вопросов.

— Подождем, — сказал Анисимов и посмотрел на часы.

К сожалению, помимо особенностей настройки, у прибора был еще один существенный недостаток — поскольку он вовсе не раскрывал память «клиента», приходилось задавать наводящие вопросы, и всегда оставался шанс выпустить из внимания что-нибудь важное. Поэтому, пока Дымов находился без сознания, Вольфрам спешно продумывал план дальнейшей беседы. Но никаких толковых мыслей в голову не лезло.

Минут через десять томительного ожидания, Дымов начал проявлять признаки жизни. Разлепив веки и подняв голову, он уставился на гостей. Его взгляд был испуганным, как будто он осознал, что никогда в жизни не видел сидевших перед ним людей. Вольфраму неизбежно пришлось снова задействовать прибор. Наученный прошлым опытом, он как можно плавней добавлял мощность. Настроение Дымова менялось на глазах.

— Извините. Кажется, я позволил себе немного лишнего.

Дымов снова хотел рассмеяться, но под строгим взглядом Анисимова передумал.

— Кто еще мог знать о работах Кулагина, кроме нас с вами? С кем из сотрудников у него были тесные отношения? — перешел к вопросам Вольфрам.

Дымов скривился, из чего следовало — ни с кем.

— Он же нас всех за ученых-то не считал… Я ведь как думал. Что его кандидатура самая подходящая — нелюдимый, как Герасим… Ну, я и посчитал, что это хорошо в плане секретности. Но кто ж знал, что он так подведет и вас и меня?..

Далее, отвечая на вопросы Вольфрама и Анисимова, профессор начал выкладывать все, что в обычном своем состоянии никогда не доверил бы чужим людям.

Насколько теперь знали агенты «Консультации», Кулагин оказался довольно сложной личностью, не слишком симпатичной и вдобавок по-настоящему одержимой. Этакий классический мизантроп, отшельник, упивающийся своей гениальностью и презирающий обычных смертных. Но в плане ума это был, конечно, выдающийся человек. На его работах, по сути, держалась институтская верхушка, не исключая директора, профессора Дымова. Кулагин буквально фонтанировал идеями и раздаривал их всем подряд, лишь бы не мешали работать, как ему надо: таким образом он откупался от всяческих собраний, субботников и прочих обязаловок, вменявшихся каждому сотруднику. В институте Кулагина недолюбливали за высокомерие, но не удивительно, почему написали такой пышный некролог, не только из-за регалий — ведь на его подсказках выросла целая плеяда дармоедов, дальнейшая научная судьба которых теперь попадала под большой вопрос. Как будто в отместку за скоропостижную смерть, не входившую в их планы относительно Кулагина, институтские коллеги даже не удосужились приехать на кладбище. Обошлись некрологом и недолгим прощанием в ритуальном зале. У могилы набралось от силы десять человек, все — родня, пришедшая почтить память непутевого родственника.

Кое-что Дымов рассказал и о последней работе Кулагина. Выходило так, что Дымов принимал агентов «Консультации» за неких когда-то явившихся к нему таинственных заказчиков, которых в свое время свел с ученым. В чем же конкретно состояла задача Кулагина, он понятия не имел — его не посвятили. О том же, что в результате получилось, не знали и сами заказчики. Иначе бы не оставили Дымову на изучение записи, взятые из квартиры ученого. Агентам оставалось радоваться, что «заказчики» не забрали все бумаги, очевидно, им и в голову не приходило, что еще кто-то проявит к ним особый интерес.

— Мы вынуждены забрать у вас эти бумаги, — твердо сказал Вольфрам, показывая на листы.

— Да, конечно, они же ваши, — с легкостью согласился Дымов.

— Ну, а что, все-таки, могут означать эти записи?

— Ах, если бы я знал!

— Когда Кулагин принес вам эти документы?

— Да буквально перед смертью.

— Какие странности в поведении Кулагина вы замечали в последнее время? — Вольфрам продолжал сыпать вопросами наугад, надеясь на какую-нибудь зацепку.

— Да никаких. Если не считать того, что он весь — сама Странность. И это еще мягко сказано. Хотя…

В глазах Дымова что-то мелькнуло. Вольфрам ощутил это скорее интуитивно, чем понял по взгляду. Он даже вспотел, подстраивая прибор, чтобы не навредить клиенту и в то же время заставить его выложить информацию, к которой даже под воздействием «либерализатора» у Дымова было весьма неоднозначное отношение.

— Это, конечно, какая-то ерунда… — Профессор побледнел.

— Что? Говорите, что вам кажется?..

Вольфрам решил полностью выключить прибор, дать Дымову секунду-две на то, чтобы думать свободно, а затем снова вернуть прежний уровень. Анисимов, догадавшись, что происходит, издал возглас и даже приподнялся, желая остановить своего заместителя, но Вольфрам и сам понял, что совершает ошибку. К сожалению, было поздно. Профессор покачнулся, и в этот раз пришлось подхватить его, чтобы тот не рухнул на пол.

— Убирайся к черту со своей писаниной!.. — едва разобрал Вольфрам прерывистый хрип Дымова. Директор института в его руках окончательно раскиснул и затих.

Они вытащили Дымова из кресла и переложили на диванчик.

— Теперь он очнется не раньше, чем к концу дня. Ты забыл, он же пьян! Ты не должен был так делать!.. — укоризненно начал Анисимов.

Вольфрам стоял перед ним, опустив голову. Хотелось взорваться оправданиями, но он дал себе слово терпеть любые упреки, тем более, когда они справедливы.

Неожиданно по селектору раздался голос секретарши, хотя полчаса назад Дымов, уединившись в своем кабинете с двумя важными посланцами глубоко засекреченного учреждения, требовал не беспокоить его, — Вадим Петрович! Простите, что вмешиваюсь. Вам только что звонили вчерашние товарищи. Велели, чтобы вы никуда не отлучались. Они придут забрать какие-то бумаги.

Агенты приняли это к сведению.

Анисимов настроил речевой процессор коммуникатора и, воспользовавшись селектором, голосом Дымова объявил:

— Спасибо, Любушка. Проводи гостей. И можешь идти домой!

Перед тем как выйти в приемную, Вольфрам перевел «либерализатор» в многополевой режим, рискуя большой мощностью испортить прибор. Впрочем, тот подействовал мгновенно — секретарши Любушки в приемной не было. Поспешив воспользоваться предложением, она даже забыла свою сумочку.

Секретность была соблюдена, и теперь никто, кроме самого Дымова, не свяжет его странный глубокий сон с появлением двух неизвестных посетителей. В том, что директор не сможет рассказать ничего конкретного, Вольфрам не сомневался. Даже если те, кто дал профессору бумаги Кулагина, попытаются развязать ему язык.

Уже выйдя из института и углубившись в парковую зону, Вольфрам заметил подъехавшую к зданию новенькую черную «Волгу».

— Похоже, к Дымову.

— Вовремя успели.

Было далеко и не разобрать, но почудилось что-то знакомое в фигуре одного из тех, кто вышел из машины. Вольфрам не успел разглядеть. Шеф потянул его за собой.

— Увидел что-то? — спросил тот чуть позже.

— Да так. Показалось.

Глава 7

«… граф Василий Перовский, после того как узнал Виткевича поближе, произвел его в офицеры, сделал своим адъютантом и посылал несколько раз с поручениями в киргизские степи и даже два раза в Бухару. Первый раз, зимой, в киргизской одежде, сопровождаемый двумя преданными киргизами, он совершил за 17 дней переход в Бухару верхом, по глубокому снегу, через замерзшую Сырдарью. В одетом по-киргизски, прекрасно усвоившем обычаи, привычки и язык киргизов человеке никто не признавал европейца и христианина, даже фанатичные бухарцы; более того, красивые темные глаза, черная борода, обстриженная макушка и смуглое лицо делали его похожим на азиата и мусульманина.

Когда Виткевич во второй раз приехал в Бухару… чтобы потребовать от эмира выдачи нескольких русских купцов, незаконно задержанных там, он случайно познакомился в караван-сарае, где остановился, с Мирзой-Али — афганским посланником Дост Мухаммед-хана, тогдашнего правителя Кабула. Мирза-Али доверился ему, сказав, что имеет письменное поручение своего господина к нашему вице-канцлеру графу Нессельроде, и попросил взять его в Оренбург под своей защитой. Поскольку миссия Виткевича в Бухаре затянулась, он научился читать, писать и говорить по-персидски…»

Иван Федорович Бларамберг. Воспоминания. 1836–1855. Пер. с нем. М.: Наука, 1978

Май 1981 г. Афганистан, провинция Герат, афгано-иранская граница.

Благодаря своему дару, Олег Ляшко отчетливо слышал и «видел», как кто-то подбирается к палатке. Он продолжал делать вид, что спит, ощупывая сознание лежавшего рядом Нершина и одновременно того человека, который шел сюда. Он узнал Грановского еще до того, как старик, откинув полог, нырнул в палатку и позвал капитана.

Олег наблюдал за обоими словно со стороны. Голос Грановского звучал как из колодца, немного приглушенно и слегка звеня:

«Глеб Александрович!» — Рукой старик потряс Нершина за ступню. — «Не спите?»

Олег увидел, как обеспокоенно вскочил Нершин, сперва не поняв, что происходит, наконец, узнал Грановского и растер заспанные глаза. Ляшко услышал его гудящий и такой же неестественный голос, как у старика.

«Что случилось?»

«Поговорить нужно», — сказал Грановский.

Он придвинулся к Нершину и в темноте неосторожно пихнул Олега.

«Кто здесь? Ваш солдат?» — немного испуганно прошептал Грановский.

Олег никак не отреагировал на тычок старика. Даже не почувствовал. Ему было довольно непривычно ощущать себя подглядывающим со стороны. Казалось, будто его сейчас разоблачат. Но он напрасно беспокоился.

«Это Ляшко, — произнес Нершин. — Он крепко спит. Досталось парню. Не знаю, что с ним. Быть может, вы скажете?»

«Его чем-то напичкали».

«Для чего?»

«Ах, оставьте эти расспросы! Откуда я знаю? — бросил старик. — Я вовсе не за тем к вам пришел!..»

Грановский начал разговор с признания в том, что сам до сих пор не понимал смысла своего предназначения, которое, как оказалось, свелось к одной цели — найти эту пещеру. Он говорил о своих подозрениях, о том, что между ним и Нершиным, а так же «этим спящим солдатом» (Олег «видел», как старик показал на него) должна существовать прямая связь, какие-то общие звенья, которые привели их всех в одно и то же место.

«Вы, небось, до сих пор считаете, будто я всё знаю наперед? — спросил старик. — Ошибаетесь. Знаю я не больше вашего. Просто уверенность — хотя бы и мнимая — всегда была моим козырем. Но, похоже, теперь я и сам в растерянности. Никогда не думал, что моя судьба сложится так мистически».

«О чем вы?»

«Только не говорите, что не замечаете никаких странностей! Вы сами сыпали бесконечными вопросами».

«А вы теперь готовы ответить на них?» — хмыкнул Нершин.

«Да. Потому что завтра будет решающий день. И меня пугает, что я не могу отказаться от того, что мне уготовано. И вы тоже не можете. И этот спящий молодой человек, я уверен…»

Слушая голос Грановского, Олег соглашался с каждым его словом. Он касался мыслей старика и замечал, что тот напуган. Впрочем, как и капитан Нершин. Возможно, Олег мог бы выйти из своего состояния, чтобы поучаствовать в беседе, поскольку она касалась и его самого, но он предпочел оставаться «спящим». С этой минуты разговор между стариком и Нершиным заставил его буквально впиваться сознанием в каждое произнесенное слово. И многое представало теперь в новом свете.

Старик продолжал:

«Чтобы вы скорее поняли, что все мы здесь заедино, давайте выясним некоторые подробности событий, приведших нас сюда. С чего бы начать… Пожалуй, с главного. Вот вы постоянно спрашивали меня о дневнике, с помощью которого я обнаружил место раскопок. Так вот знайте — эти записи принадлежат вашему деду…»

«Что?! — Нершин даже подскочил. — Откуда вы это взяли?»

«Ваш дед Нершин Матвей Григорьевич. Верно?».

«У отца отчество было Матвеевич. Но я про его отца… про своего деда почти ничего знаю».

«Не удивительно, если он умер, так и не вернувшись на родину».

«Но с чего вы взяли, что Матвей Нершин — мой дед? Может, это всего лишь совпадение?»

Грановский полез в карман и вытащил какой-то измятый старый листок. Олег мог бы, наверное, «прочитать», что на нем написано, однако проще оказалось заглянуть в мысли Нершина.

«Передать Илье Грановскому. Матвей Нершин».

«Это обрывок бумаги, в которую был завернут дневник, — пояснил Грановский. — Когда я закончу свой рассказ, вы окончательно убедитесь, что это никакое не совпадение. Мой отец, Илья Грановский, и ваш дед были просто „не разлей вода“. До революции оба служили в одном ведомстве, в разведывательном управлении Генштаба под началом генерала Потапова, вместе с которым перешли на службу к большевикам. Позже они были личными посланцами Ульянова-Ленина, после того, как тот в девятнадцатом году направил Аммануле-хану, тогдашнему эмиру Афганистана, предложение установить дружественные отношения с РСФСР. Я не знаю подробностей их миссии, дневник вашего деда об этом ничего не говорит. К тому же он написан на десять лет позже, когда ваш дед был прикреплен к седьмому горно-артиллерийскому дивизиону РККА. Это было весной двадцать девятого. В Красной Армии тогда формировался отряд для вторжения в Афганистан и оказания помощи Аммануле-Хану, которого исламисты намеревались сбросить с трона. Мой отец в эти годы выполнял здесь какую-то миссию, и я подозреваю, что с вашим дедом они снова встретились в том же двадцать девятом году. Именно на этом самом месте. Это они обнаружили вход в пещеру, который выглядит уже однажды раскопанным. И здесь что-то случилось. Ваш дед тяжело заболел и умер. Отец, насколько я в курсе, тоже пострадал от какой-то болезни. Его привезли к моей матери тяжело больным. Первые дни он бредил и, кажется, у него надломилась психика. Я это хорошо помню, мне тогда было пятнадцать лет».

«Что стало с вашим отцом?»

«Той же весной он сбежал в Англию. Военная кампания тогда только началась, отряд Примакова сумел захватить лишь приграничные районы. Но Амманула-хан быстро потерпел поражение, и Советы вынуждены был отвести войска. Отец не захотел возвращаться на родину. Тем более что семья была с ним — моя мать и я. Один бог ведает, сколько испытаний выпали на нашу долю, но, спасая меня, родители вместе с некоторыми русскими вынуждены были бежать в Индию, а оттуда — в Англию. Отец, правда, долго не протянул. Скончался, не дожив до следующего Рождества. И сколько я помню, все это время на него периодически находили приступы беспамятства…»

Грановский сделал паузу, словно давая собеседнику время на то, чтобы принять сказанное. Олег чувствовал, как накаляется интерес в сознании капитана, однако и недоверие было очень сильно.

«Получается, ваш отец и мой дед были русскими шпионами в Афганистане?»

«Выходит, что так. Но дело-то не в этом. Вся странность заключена в том, что именно мы с вами, их потомки, как будто нарочно оказались здесь, словно по чьей-то указке. Я вам еще скажу одну странность — мой самый дальний предок, о котором в семье сохранились обрывочные сведения, был некто Равиль-бек. Он состоял при посольстве Хуссейна-мирзы, правителя Герата, к Ивану Третьему. И после него судьбы большинства мужчин по его линии, так или иначе, были тесно связаны и с Россией, и с Персией с Афганистаном. Как вам такое? Насколько я понимаю, этот молодой человек, Олег Ляшко, здесь тоже оказался не просто так. Я думаю, если бы вы оба сумели покопаться в своей родословной, вы бы тоже нашли нечто подобное. К примеру, был такой весьма примечательный исторический персонаж, некий поручик Виткевич, тайный агент Николая Первого, сумевший заключить договор с афганцами, обставив при этом англичан, которые, между прочим, завоевали к тому времени половину мира. Так вот, этот Виткевич, Ян Викторович, очень необычный персонаж. Польский дворянин, разжалованный в солдаты бунтовщик, будучи в ссылке неожиданно проявляет удивительную способность к языкам и очень быстро овладевает разнообразными языками. Затем он вдруг поступает в распоряжение знаменитого путешественника Александра Гумбольта, совершающего поездку по России, а уже через год, благодаря протекции становится членом Пограничной комиссии, ведет переговоры с афганским принцем. Вскоре становится фактически разведчиком, представляя интересы России в Средней Азии. А затем возглавляет дипломатическую миссию в Афганистан. Как вам такая стремительная карьера? Под личиной истового мусульманина этот Виткевич в одиночку проделывал такое, что не снилось иным шпионам. Тоже скажете — сплошные совпадения? Неслыханное везение, умение влиять на людей? Или дар судьбы, ее веление? Ему не было тридцати, когда он погиб. И произошло это, кстати, в Петербурге, при очень загадочных обстоятельствах: найден застреленным в своем номере. Исчезли бумаги, которые он на следующий день должен был представить царю. Между прочим, когда полицейские обшаривали номер, в камине были найдены остатки сгоревших рукописей. Хотите знать, какой символ был изображен на одном из уцелевших клочков?..»

«Догадываюсь, — тихо произнес Нершин. — У вашего отца тоже была такая отметина?»

«Совершенно точно. Кстати, вы уже убедились, что у Ляшко она тоже есть?»

Нершин кивнул.

«Что же касается Виткевича, то мой отец серьезно им интересовался, делал это обстоятельно, даже собрал целую папку. Этих сведений, к сожалению, больше нет. Я только слышал о них от матери. Не в том я был возрасте, чтобы отец отдал мне свои документы, тем более что большинство их исчезли за время переездов и скитаний. Но я вполне допускаю, что этот Виткевич мог быть, к примеру, вашим предком. Или Ляшко. А что… „Ляшко“ — „ляхи“. В его фамилии явно напрашиваются польские корни. И не забывайте про символ. Эти отметины на груди. Не знаю, как вы, а я, верите или нет, но я буквально нутром ощущаю их обладателя. Так я встретился с Абдулхамидом. Меня к нему будто что-то вело. И вас я будто почуял издали. Даю слово, никакого совета пленить вас я Абдулхамиду не давал. Но, когда вас привели в лагерь, я понял — вот он, человек, такой же, как я! Не понимаю, как это происходит, но на меня в такую минуту вдруг что-то нашло, какое-то помутнение. И отчего-то сразу пришла абсолютная уверенность в том, что и вы — невольный исполнитель какого-то замысла. Кстати, можете показать мне ваш знак? И у парня задерите, пожалуйста, рубаху…»

Нершин исполнил просьбу. Олегу странно было «видеть» со стороны, как Грановский, наклонившись, долго светил фонариком на его грудь, щурясь и хмурясь. Затем старик перевел фонарь на грудь Нершина, пристально рассматривая татуировку капитана.

«Я так и подозревал, — сказал он. — Вероятно, этот знак — отнюдь не врожденная особенность. Он может появляться при разных обстоятельствах. Все это не менее странно, чем сам факт того, что мы здесь собрались. У вас — татуировка. У Ляшко очень похоже на какие-то кожные образования. У моего отца в пятнадцатом году в грудь попал осколок и воспалился, после чего остался почти идеально симметричный шрам в виде восьми лучей. А у меня у самого — след ожога. Когда я учился в университете, во время неудачного опыта с горными породами на меня брызнула кислота. Рубашка была в сеточку, между прочим, почти с таким же рисунком, как сам знак. Вот вам еще одно невероятное мистическое совпадение. Что, по-вашему, все это может значить, а? Такое ощущение, что мы все меченые, а метка эта — существует так, постольку поскольку, чтобы бы мы когда-нибудь однажды увидели этот знак на каменной кладке и сопоставили его со своим собственным…»

Слушая вкрадчивый голос Грановского, Олег подумал о своем знаке. Все верно — у него тоже раньше не было этих пятен на груди. Они появились после того несчастного случая, когда он, искупавшись в странной черной ледяной воде, простыл и дело дошло до рожистого воспаления, но некоторые пятна после лечения так и не прошли.

Одновременно Ляшко пытался найти что-то, что подтверждало бы слова Грановского о тесной связи, существующей из поколения в поколение. Из своей родословной он мог назвать разве что прадеда, который носил ту же самую фамилию — Ляшко. Об ее польском происхождении Олег задумывался и раньше. Но теперь, когда Грановский отчетливо указал на этот факт, благодаря дару Олег Ляшко как-то иначе посмотрел на эту связку, ведущую к изначальному слову «лях».

Он погрузился в странное состояние, сознание его будто вывернулось наизнанку, и у Олега откуда-то вдруг появилась стойкая уверенность в том, что он уже когда-то бывал в Афганистане. Нет, разумеется, не он сам, а кто-то из его предков (как будто открылась родовая память). Причем, бывал здесь не единожды. Вот почему его совершенно не пугала эта горная страна, которая любому «нормальному советскому парню» могла показаться ужасной и дикой, но только не ему. И даже в плену это особое очарование не прошло. Возможно, среди его предков были люди, подобные тому поручику Виткевичу или Равиль-беку, которых упомянул Грановский.

А, может, это все ерунда, и я зря поддался игре воображения и россказням старика? — тревожно подумал Олег. Но все же понимал, что странно другое: история их появления здесь выглядит невероятно и одновременно столь же правдоподобно.

Он снова подумал о том, что можно было бы сейчас вернуться в свое нормальное состояние и вступить в разговор. Но внешний мир вдруг показался ему недружелюбным, пугающим. Завтра их ждет серьезное испытание — в этом он тоже был согласен с Грановским. А внутри собственного сознания ему было уютно и тепло. Олег предпочел в нем остаться…

Когда наступило утро, Олег Ляшко с удовлетворением отметил, что полон сил.

В палатке он был один. Олег сел и подвигал плечами, повертел головой, стряхивая с себя остатки сонной тяжести. Заметил, что рубашка расстегнута и неожиданно вспомнил увиденное ночью. Это могло бы показаться сном, если бы не ощущение новой силы своего дара. Стоило внимательнее прислушаться к доносящимся снаружи голосам Нершина, Грановского и своих пленных товарищей, как он вдруг сумел нащупать их испуганные мысли, чтобы понять — несмотря на суетливую подготовку к давно ожидаемому финалу раскопок, никто не настроен решительно, как будто каждый боялся в этот день первым сунуться в пещеру. Никогда еще Олегу не удавалось прикоснуться к чужому сознанию так легко и свободно. Ему еще предстояло привыкнуть к новой силе своего дара. А пока он выглянул наружу и осмотрелся. Все вокруг действительно суетились — иначе не скажешь.

Он вылез из палатки и направился к Нершину.

— Ну что, товарищ капитан, приступим, пожалуй? — сказал вместо приветствия. — В атаку стальными рядами мы поступью твёрдой идём… — пропел он.

Нершин посмотрел на него, как на чокнутого.

Недолго думая, Ляшко вытащил из груды инструментов кайло и направился к дыре каменного коридора. Не раздумывая, нырнул в черноту. Он шел уверенно, крупными шагами. Ближе к низу лестницы он почти бежал, не боясь ошибиться со ступенями, как будто тысячи раз ходил по ним.

Он остановился у расчищенной стены со знаком. На какой-то момент Олег замер в нерешительности, после чего нанес удар, в который вложил всю свою силу и даже ненависть к преграде. Удар вышел по-настоящему мощным, при этом древко с такой же силой ответило отдачей в ладони, заставив Олега отбросить инструмент и с шипением потереть ушибленные руки.

Он услышал голос спускающегося Грановского. Старик нес мощную лампу с длинным проводом, тащившимся за ним, подобно змее.

— Ты что в темноте-то?

Олег вдруг сообразил, что в коридоре стало заметно светлее. Но минуту назад ему казалось, что он и без того прекрасно все видит, как будто до сих пор ему вполне хватало того мизерного света, что проникал через отверстие наверху. Возможно, это была еще одна сторона его дара. Чтобы понять, так ли это, он выключил лампу. Тоннель сразу погрузился в черноту.

— Эй, ты чего? — раздался беспокойный голос старика.

Олег снова включил переноску. Когда лампа вспыхнула, зажмурился и отвернул ее от себя. В глазах будто выжгли пятно.

— С тобой все в порядке?

Краем ослепленного зрения Олег разглядел упавшее кайло и поднял, чтобы лучше рассмотреть. От металлического зуба вырвало большой кусок, а в древке появилась трещина. При этом на стене остался едва заметный след. Олег потрогал выщерблину пальцами — размером не больше горошины.

К ним спустился Нершин и еще двое солдат. Тоже попытались взять кирпичи силой, но им не удалось даже того, что сделал Олег — их кайла оставляли только небольшие борозды.

— Из чего же это сделано? — прошептал кто-то из солдат, ощупывая рукой едва заметные зазубрины.

— Так бесполезно! — сказал Грановский и велел всем выбираться наружу.

После неудачи с попыткой разбить монолитную преграду вручную, солдаты бестолково перебирали инструменты, затупленные невероятно крепким камнем. Нершин нервничал, доставая Грановского вопросами, как быть, но тот выглядел чернее тучи и предлагал какие-то совсем бредовые по мнению капитана идеи, вроде того, чтобы взорвать стену. Они вступили в перебранку. Один доказывал другому, что иначе не получится, другой утверждал, что не желает оказаться под обвалом в случае неудачи.

— Я на копях в Родезии десять лет проработал горным инженером! — рассерженно доказывал старик. — Я все сделаю, как надо!

Капитан вынужден был уступить. По требованию Грановского, душманы во главе с Абдулхамидом в запале первобытной радости наволокли взрывчатки, горы пустых гильз от снарядов, металлических рам и болванок, чтобы дать возможность устроить направленный взрыв и не разрушить тоннель. С двумя добровольцами из пленных солдат Грановский все делал неторопливо и основательно. Однако Олегу казалось, что тот намеренно тянул: отнюдь не потому, что хотел все сделать, как по науке, а будто откладывал момент встречи с неизбежностью.

Олег Ляшко замечал, что Нершин, наблюдающий вместе с ним за приготовлениями старика, заметно нервничает. Закрывая глаза, Олег буквально ощущал исходящую от капитана упругую резонирующую силу. Волнение Нершина заставило и его впасть в беспокойство. К обрывкам чужих мыслей, лезущих в его голову, добавилось неприятное предчувствие чего-то нехорошего. Как будто кто-то упорно смотрел ему в спину.

Олег повернулся. Позади них, на краю среза сидел душман, который был приставлен к пленным. За ним еще двое. Но Ляшко понял, что его беспокоят вовсе не они. Ощущение чужого присутствия шло откуда-то издали, со стороны гор, темнеющих на фоне режущей глаза небесной синевы.

— Однако скоро здесь будет горячо, — прошептал он.

— Что ты сказал? — повернулся к нему Нершин.

Ляшко посмотрел на капитана, покусывающего губы, и с еще большей силой почувствовал его лихорадочное нервное состояние.

— Все бесполезно, — сказал он. — Мне кажется, скоро здесь будет небольшой раскардаш.

Нершин тоже посмотрел на горы. Прищурился, как будто хотел разглядеть то, что увидел там солдат и пытался понять смысл сказанного.

— Душманы? Недруги Абдулхамида придут делить золото?

Олег мотнул головой, и капитан перевел его жест однозначно: скоро сюда нагрянут свои, русские. То бишь, советские.

Почему Ляшко так решил, Нершин у него даже не спрашивал. Это вполне укладывалось в мистическую подоплеку событий. Капитан принял все без объяснений, как данность. В то же мгновение Олегу открылись те самые мысли, которые неоднократно терзали Нершина: что капитан будет делать, если на лагерь нападут наши?

— Грановский! — истошно закричал вдруг Нершин и подбежал к старику.

Они зашептались, впрочем, недостаточно тихо. Их услышали четыре пленных паренька, привезенных сюда вместе с Олегом. Вспыхивающие огоньками испуганные и в то же время радостные мысли («Наши!.. наши!») пробились в сознание Ляшко, хотя думающие об этом солдаты даже не понимали, откуда взялась такая информация. Но уже вскоре они пришли в возбуждение, когда вместе со всеми услышали гудящий расплывчатый звук со стороны гор. Обернувшись на него, Олег увидел, как по левую руку с каменистого уступа посыпались бегущие люди Абдулхамида — несколько мелких фигурок с автоматами в руках. В то же мгновение это место будто объяло лавиной огня, а через несколько секунд до слуха Ляшко долетели звуки взрывов. Из-за горы вынырнули два самолета, в остроносых силуэтах которых Олег без труда узнал пару «двадцать первых» МиГов. За ними показалась еще одна двойка, огневая мощь которой обрушилась на каменистую террасу справа.

— Нам туда! — закричал вдруг Олег, показывая в черный ход, и сам побежал к нему.

Обращался он, собственно, только к трем людям: Нершину, Грановскому и Абдулхамиду. Но началась паника. Испуганно завертелись возле арки пленные солдатики, нырнули в котлован их недавние соглядатаи душманы. Вслед за четверкой «меченых» все они тоже ломанулись в черный лаз, отчего-то показавшийся им спасительным.

Немногие успели исчезнуть внутри. На место раскопок, принятое летчиками за вероятные катакомбы, в которых могли прятаться боевики, обрушились фугасные бомбы — огромные серые «чушки» в полтонны весом каждая. Все, кто оставался снаружи, погибли в одно мгновение.

Пронзив почву, удары фугаса вздыбили грунт и разнесли все, что находилось вокруг: остатки древней крепости и ту самую арку с барельефом, которую так старательно откапывал капитан Нершин.

Отбомбившись, самолеты ушли на базу. Когда все кончилось, и улеглась пыль, над лагерем зависла мертвая тишина. Ненадолго — через десять минут с той же стороны послышался густой рокот вертолетных моторов…

Глава 8

(«Секретно»)

Пятое Управление КГБ СССР.

Отдел по борьбе с идеологическими диверсиями.

Дело № 257-05-81(ЦК)

«…Вопреки сложившемуся в управлении мнению, лично у меня нет никаких оснований утверждать, что слухи об так называемых „афганских крысах“ и прочих существах, а так же неизлечимой болезни афганского происхождения инспирированы зарубежными спецслужбами или их пособниками. Со своей стороны я могу предположить, что естественным побудительным мотивом для возникновения подобных слухов послужил ряд документально зафиксированных фактов странных и необъясненных (подчеркнуто ) смертей руководящих и научных работников, а так же технических специалистов, среди которых действительно имелись лица, прямым или косвенным образом имеющие отношение к Афганистану. Впрочем, я не стал бы настаивать именно на этом географическом атрибуте. Считаю, что ситуация намного сложнее и глубже, чем кажется. Мой опыт и интуиция заставляют меня зафиксировать особое внимание на недавних случаях подозрительных смертей, список которых, по разным городам, с необходимыми пояснениями, прилагаю… Кроме того, считаю, что этим списком нельзя ограничиваться, и нужно заново рассмотреть все случаи внезапной смерти важных государственных и научных работников (и не только), какие происходили за последний месяц на территории Союза ССР. Это колоссальная работа, поэтому осмелюсь рекомендовать вам незамедлительно передать это дело под контроль Второго главного управления и создать специализированную оперативно-следственную группу. Хочу также напомнить, что это вы привлекли меня к этому расследованию в качестве эксперта, поэтому рассчитываю на то, что мое мнение будет услышано и принято ко вниманию…»

Из обобщенного отчета эксперта по работе следственных групп от 29.05.81

2 июня 1981 г. Сибирск.

Утренний совет «тройки» проходил в той же самой сиротливо-пустой комнате, малоприспособленной для заседаний. От штатной планерки их совет отличался тем, что оба агента, Баргузин и Вольфрам, не сидели в удобных креслах, а, едва отойдя от короткого сна, продолжали возлежать на сплющенных картонных коробках. Поблескивающий огоньками ГРОБ фактически являлся зачинщиком и председателем стихийной летучки. Перед тем он же и разбудил людей своими довольно противными трелями.

— Ну, вот еще, соловей завелся! — заворчал Вольфрам, протирая глаза. Он посмотрел на часы и резко сел. — Половина шестого. Да ты обалдел!? Вся страна еще дрыхнет! И нам дал бы поспать, железяка чертова!..

— Ошибаетесь, агент Вольфрам, — вежливо ответил ГРОБ и добавил голосом, как из радиоприемника, демонстрируя таким образом тонкое чувство юмора. — В Петропавловске-Камчатском девять часов тридцать две минуты.

— У меня же будильник есть!.. — не унимался Волков. — Сергей Иванович, ну скажите ему.

— И правда, ГРОБ, — потянулся Анисимов. — У нас сегодня будет трудный день. Мы и так всего четыре часа спали. Даже без четверти, — уточнил он. — Не больше и не меньше.

Действительно, вчера агентам пришлось повозиться.

Покинув институт, они посетили квартиры еще двух ученых из списка. Все адреса в списке были расположены сравнительно недалеко друг от друга. Объяснялось ли это компактностью проживания ученых, старавшихся поселиться поближе к Академгородку, или просто так странно сложились обстоятельства — судить пока не было возможности. Но, как бы там ни было, опрос свидетелей, осмотр каждого места — все это потребовало времени и сил. К вечеру оставалась еще одна точка, но произошло непредвиденное. Когда они проходили мимо какого-то строящегося дома, буквально заверещал индикатор чужого присутствия. Вспомнив и о других своих обязанностях по отлову нечисти, Агенты среагировали мгновенно. Рабочий день кончился, и кроме обработанного привычными методами сторожа на агентов никто даже не обратил внимания. Бродя по этажам стройки, они наткнулись на следы присутствия «метускатора». Хотя в каталогах «Консультации» эти существа значились как вымирающие, их обнаружился, как оказалось, не одно существо, а целый выводок. По правде говоря, у них было множество названий. В ту пору, когда всякая инопланетная нечисть в изобилии водилась по всей Земле, в том числе и на Руси, в некоторых местностях их называли «буканушками», существами, которыми частенько пугали непослушных детей. Собственно, только перед детьми они не опасались появляться в своем многоликом виде, иногда разрастаясь до огромных размеров, и буквально питаясь их психической энергией, выделяющейся в момент выброса адреналина. Не гнушались «буканушки» пугать прохожих разными звуками и мороком, но всегда издали, открыто появляться перед взрослыми остерегались — то ли энергия не та, то ли из-за того, что сами боялись, если их вдруг не испугаются, а силы окажутся неравными. Одно они умели делать ловко — путать ход мыслей людей, лишь бы не подпускать к себе. Зато если бы нашелся кто-нибудь, кто сумел бы управиться хоть с одним «буканушкой», например из тех же строителей, он бы любую самую строгую комиссию провел по дому без окон и дверей и получил бы завизированный акт приемки. Хотя, кто знает, может, и бывали в истории такие «буканушководы». Особенно на Руси, во времена ранние, да и нынешние.

Обычно водились «буканушки-метускаторы» в пустых постройках, иногда в лесу, но чаще в домах, их очень часто ошибочно принимали за домовых. И эти тоже — будто ждали, когда сюда начнут заселяться жильцы. Появление агентов «Консультации» сломало их планы. Всех «метускаторов» изловили (потому агенты так вымотались — шутка ли, гоняться по этажам за прыткими как зайцы созданиями), зафиксировали актом, и скопом (все пять штук) посредством телепортации отправили на центральную базу для последующего выдворения за пределы Солнечной системы. По правде говоря, Вольфраму было их даже жалко — настигнутый «метускатор» сам плачет не хуже ребенка. Но он вчера был просто без сил, чтобы тратить их на эмоции.

— Все эти проклятые метускаторы, чтоб им пропасть, — проворчал Вольфрам. — Весь вечер на них убили, пока не изловили, собак. А теперь ты — спать не даешь!

— Простите меня великодушно, — с подчеркнутой вежливостью ответил робот. — Я только потому и разбудил вас пораньше, что очень желаю, чтобы с вами ничего не случилось. Так у меня будет больше времени на то, чтобы рассказать вам о своих предположениях.

Вздохнув, Вольфрам снова растянулся на лежанке.

— Слушаем тебя, о, мучитель!

Анисимов слегка прицыкнул на него, даже не сомневаясь, что нужно внимательно выслушать третьего, и, что немаловажно, равноправного члена команды. Вольфрам поднял брови: а что я сделал? Но вынужден был продемонстрировать такую же готовность.

— Во-первых, — начал робот, — пока вы спали, я разобрал ту информацию, которой вы снабдили меня вчера. Благодаря моему методу сопоставления и оценки почерков, а так же анализа чернил, я сумел расположить записи в хронологическом порядке с вероятной точностью в пределах от семидесяти шести до восьмидесяти пяти процентов. Таким образом, дата возможного вмешательства в личность Кулагина и появления непонятных записей, кстати они сделаны были очень быстро и в невероятном для человека объеме, находится между двадцать шестым мая и двадцать девятым числом того же месяца. Вот если бы у нас была хотя бы одна дата на единственном листке, я бы смог назвать точное число. Но, к сожалению за Кулагиным не водилась такая хорошая для человека манера — везде ставить даты.

— Это и без того очень неплохо, ГРОБ, — заметил Анисимов.

«Счетовод хренов», — хмыкнул Вольфрам, предпочтя промолчать, чтобы не обидеть железного агента, поскольку нельзя было недооценить его работу. Впрочем, неизвестно, обиделся бы тот или нет. Все еще сердитый на раннее пробуждение, Вольфрам позволил себе недобрую мысль: «Надо как-нибудь попробовать».

— Второе, — продолжал ГРОБ, — Я разобрал часть аналитических выкладок, подготовленных специалистами «Консультации» по всем остальным случаям. Мне кажется, что ими допущен ряд просчетов, которые могут ввести нас в заблуждение. Я могу изложить свои выводы кратко, могу подробнее.

— Давай поподробнее, — попросил Анисимов.

— Спасибо, шеф! — Вольфраму показалось, что у робота немного зазвенел голос, так довольно он звучал. — Итак, наши аналитики берут в расчет три варианта событий. По первому из них все эти загадочные смерти произошли спонтанно, сами собой и являются не более чем случайностью. Аналитики определяют этот вариант как наименее возможный и устанавливают для него вероятность не более двадцати процентов. И если с первым я соглашусь, то со вторым внесу значительную поправку. В первичных материалах мною найдено порядка ста сорока пунктов с неоднозначной трактовкой, которые позволяют мне пересчитать…

— А поменьше цифр можно? — не выдержал Вольфрам. Анисимов повернулся к нему и предупреждающе нахмурил брови.

— Извините, нельзя, агент Вольфрам, — сказал ГРОБ. — Числа и цифры, как вы изволили выразиться, это моя стихия. И я надеюсь на понимание.

— Ладно, забудь. Считай, что я этого не говорил.

Вольфрам думал, что робот вступит с ним в перепалку: ведь на самом деле он это говорил, и как это можно считать, что кто-то чего-то не говорил, если он говорил… Но умный «железный агент» легко обошел эту ловушку и, все же пощадив людей, сразу перешел к конкретике.

— Из моих расчетов выходит, что вероятность случайности крайне низка — не более пяти процентов по сравнению с двадцатью, выдвинутыми аналитиками. Это очень существенная разница. Далее, они дают равную оценку двум остальным вероятностям. Это, как вы уже знаете, вариант вмешательства земных спецслужб, а так же неприсоединившихся инопланетных сил. Что касается земных спецслужб и неприсоединившихся сил, то я установил бы для них так же примерно равную вероятность, но в совокупности не более тридцати пяти процентов.

— Это почему же? — поинтересовался Вольфрам в ответ на возникшую паузу.

— Все по той же причине. Среди подробностей отчетов, я обнаружил нюансы, внимание на которых было излишне акцентировано. Например… Простите, это, конечно, лишнее. Но, если вы хотите, я могу вывести свои измышления на бумаге.

— Нет не нужно, — поспешил отказаться Вольфрам, только представив, что все это будет изложено таким же казенным языком.

Анисимов приподнялся с лежанки и сел, глядя на черный корпус ГРОБа.

— Изложи хотя бы поверхностно, почему ты так считаешь? — сказал он.

— Видите ли, агент Баргузин, люди исходят из того, что многие события, не укладывающиеся в картину их восприятия мира и окружающего пространства, считают анормальными. И если это в значительной степени верно для простых обывателей, то для работников «Консультации» все, что выходит за рамки, по сути, является их работой и требует очень пристального изучения. Но в том-то и дело, что люди, работающие в нашей организации, уже знакомы со многими вещами, которые раньше они считали невозможными. А повторяющиеся ситуации вызывают у них привыкание, и порой бывает сложно отделить одно от другого. Такова человеческая природа. Я же исхожу из того, что повторяющихся ситуаций не бывает в принципе. Ну, или почти не бывает, если вам не нравится моя категоричность. Всегда имеется некая отличительная черта, даже если разница совсем небольшая. А чтобы вы окончательно поняли меня, я задам вопрос. Если с лица человека удалить маленькую родинку размером не больше игольного ушка, это будет другое лицо, или то же самое?

— Ну-у… — протянул Анисимов. — С этим можно поспорить.

— Как-нибудь в другой раз, — усмехнулся Вольфрам.

Робот продолжал:

— Прошу понять меня правильно. Меня интересует каждая подробность, каждая отличительная черта. Именно поэтому я очень благодарен агенту Вольфраму за то, что он сделал шикарную видеосъемку квартиры Кулагина и двух других жилищ. Я думаю почерпнуть из этого еще много полезного. И то, что вы нашли недостающие документы — большая удача. Извините, я отвлекся… Вернемся к предположению насчет действия земных секретных спецслужб или неприсоединившихся сил. Во всех этих историях с учеными слишком много необычного. Но для нас это стандартная ситуация. Если к нам попадают свидетельства очевидцев, всякие рапорты и отчеты, мы легко можем составить из них определенную картину и понять, где действовали люди, где представители инопланетных цивилизаций и даже установить их принадлежность. За рубежом это делать проще — больше событий попадают в открытую прессу, есть даже желтые бульварные издания, находка для тамошних агентов. Конечно, в стране, где мы с вами находимся, на такого рода информацию есть определенный запрет, но и это не ограничивает нас в возможностях…

— Подожди, подожди, ты что-то разошелся, — спохватился Вольфрам. Его начинала бесить не знающая границ словоохотливость ГРОБа. — Давай отмотаем назад. Если я еще что-то мыслю в математике, то ты дал этим двум вероятностям тридцать пять процентов, плюс еще пять на случайность — вместе сорок. А где оставшиеся шестьдесят процентов?

— Вот именно об этом я сейчас и хотел сказать.

— Ну, давай, выкладывай что ли, да быстрее, — устало вздохнул Вольфрам, стараясь не столкнуться с осуждающим взглядом Анисимова.

— Я пришел к выводу, — проговорил ГРОБ, — что во всех этих случаях использованы незнакомые нам методы и средства воздействия, информации о которых нет ни в одном из наших определителей.

Вольфрам задумался над сказанным.

«Определителями» в «Консультации» назывались реестры сведений о самых разных цивилизационных группах и принадлежавших им существах, подобно тому, как ученые составляют всевозможные определители птиц, зверей, насекомых и прочей живности. До сих пор определители «Консультации» давали весьма точную и однозначную информацию.

— То есть, хочешь сказать, мы имеем дело с третьей силой? — спросил он.

— О которой ничего не знаем? — добавил Анисимов.

— Именно так, агент Вольфрам. Именно так, агент Баргузин, — со значимостью произнес ГРОБ. — И вероятность этого достаточно велика. Если округлить — шестьдесят процентов, как вы верно заметили! По некоторым внешним чертам, манерам поведения, характерным следам, биоматериалам, остаточному биоэнергетическому фону и прочим признакам всегда можно составить портрет засветившегося субъекта, а иногда даже точно представить картину происшествия. Но вчера вы посетили три места и приборы ничего такого не зафиксировали. Разве нет?

— Но ведь то, что рассказывают свидетели, не так уж неординарно. В Галактике найдется два десятка существ, которые умеют воздействовать на психику людей. Выбирай любого.

— Все они оставляют характерные знаки. Без исключения.

— А хоть эти вчерашние «метускаторы»! — не унимался Вольфрам. — Совершенно случайно на них наткнулись! Но ведь могли и пропустить!

— Во-первых, не случайно, — возразил ГРОБ, — а благодаря снаряжению. Во-вторых, метускаторы не умеют долго держать людей под своим контролем.

— Ну, хорошо, хорошо! — поднял руки Вольфрам. Во время спора сонливость его окончательно пропала, и в этом он был благодарен равноправному агенту, — То есть ты считаешь, что в данный момент на Земле, в городе Сибирске, действуют неизвестные нам существа. Но это не первый случай. Все твари, какие есть, когда-то были для нас неизвестными!

— Да, но в нашем случае мы имеем дело с силой, которая умеет действовать очень скрытно и хитро. Это может быть опасно.

— Не пугай.

— Очень опасно! — робот замигал красным. — Я не пугаю. Хочу, чтобы вы это поняли и не проявляли самонадеянность. Находясь здесь, я могу только предупреждать. Будь у меня руки и ноги, я смог бы вас защитить, если бы возникла такая потребность.

— Да когда это будет, если будет… — сказав это, Вольфрам заткнулся.

Он понял, что наступил на больную мозоль ГРОБа. Эксперимент с созданием полноценного робота, умной машины, способной заменить человека в сложных ситуациях, по каким-то причинам и без того затягивался. Все в «Консультации» давно уже мечтали о том, что вот-вот появятся настоящие андроиды, которые могли бы работать в паре с человеком. Но создатели ГРОБа отчего-то не спешили, быть может, начитались в свое время фантастики про ужасы восстания машин. Ведь всем известно, что нынешние роботы, даже самые примитивные — это те же самые рабы, заменившие собою реальных людей, разве что безмозглые. Скоро, куда ни кинь, всюду будут роботы. Уже сейчас они широко используются в производстве, скоро появятся в медицине, на транспорте, в других областях. Даже на театре военных действий, в разведке. Но любой раб, рано или поздно, хочет свободы. А думающий робот?..

— Извини, брат, — сказал он. Хотелось бы верить, что страхи в отношении ГРОБа совершенно напрасны. Собственно, сам он так и считал. Но где-то в глубине души сидела подленькая мысль о том, что никогда машине не добиться полного доверия со стороны людей. Хорошо, что ГРОБ не умеет читать мысли.

И снова прикованный к черному ящику искусственный разум великодушно принял извинение. Вероятно, ему уже приходилось выслушивать подобные нападки.

— Друзья, проанализировав столь богатые и столь же непонятные записи Кулагина, я беру на себя право утверждать, что после дня «Икс», когда с ним что-то произошло, человеческого в нем осталось еще меньше, чем было до того. Это самое серьезное основание считать, что опасность реальна. Он умер уже не человеком.

— Не человеком… — проворчал Вольфрам. — Но ведь он даже приютил собаку. Или кошку, кого уж там, не знаю, но приютил.

— Возможно, это было до того, как он изменился, — возразил Анисимов.

— Кстати, агент Вольфрам, — сказал ГРОБ. — Почему вам так хочется, чтобы человек заводил какое-нибудь животное? В вашем отчете отслеживается скрытый намек на собственное желание иметь собаку.

— Господи, ну собаки-то тебе чем не угодили? — простонал Вольфрам.

— Мне просто хочется знать больше о людях. Простите, если я затронул какое-то ваше тонкое чувство.

Голос робота звучал как будто искренне. Вдобавок Вольфрам испытывал чувство вины за свои постоянные с момента пробуждения нападки: словесные, а в особенности, мысленные. Поэтому он ответил с не меньшей искренностью:

— Как-нибудь поговорим об этом, если получится.

— Отлично, заранее благодарю. А пока у меня к вам две просьбы. Первое — прошу завтра повременить с расследованием. Агент Вольфрам, вы, к примеру, можете заняться подготовкой машины. Ведь вам все-таки нужен собственный автомобиль для разъездов. Негоже агентам «Консультации» кататься на такси. Никакого бюджета не хватит.

— Но… — вякнул было Вольфрам, желая сказать, что он и сам это планировал.

— Возражения не принимаются. Я обещал агенту Аяксу присматривать за вами и защищать, насколько это в моих силах. Обещаю, что послезавтра вы возобновите расследование. К тому моменту у меня появятся свежие мысли.

Вольфрам в поисках поддержки обратил взгляд на Анисимова. Тот лишь развел руками, хотя Вольфрам на его месте повертел бы пальцем у виска.

— Как скажете, господин! — он отвесил поклон, склонив перед ГРОБом спину.

— Господа в Париже, — парировал робот. — И еще попрошу вас сделать для меня одно важное дело. Его вы упустили в прошлый раз.

— Что такое? — спросил Вольфрам, вложив в вопрос весь свой сарказм.

— Вы обратили отдельное внимание на миску, предназначенную, как вы говорите, для собаки, но не взяли образец ее содержимого. Как только у вас появится возможность, вернитесь, пожалуйста, в квартиру Кулагина и выполните мою просьбу.

— Это так важно?

— Возможно.

— А если не возьмем?

— Это будет неверное решение. Ведь мы — одна команда. А у меня, как вы знаете, нет ног, чтобы пойти в квартиру Кулагина. И нет рук, чтобы…

— Ладно, ладно! Будет тебе простокваша! Целая тарелка! — ответил Вольфрам. Его даже обрадовала вновь начавшаяся перепалка, говорившая о том, что ГРОБ и не думает обижаться на его эскапады.

— Целая тарелка не нужна, агент Вольфрам. Вполне достаточно нескольких граммов.

Глава 9

9-я группа особый отдел КГБ 40-й Армии.

Из допроса сержанта СА Нечаева С. Д. 31 мая 1981 г.

Следователь: майор Тополев А. В.

Следователь: Расскажите еще раз, что случилось в тот день, когда исчез Ляшко?

Нечаев: Да никуда он не исчезал. Духи увозили его. Куда и зачем — не знаю, он нам потом не рассказывал. Да он вообще больше с нами не разговаривал, как подменили человека! Я комсомолец и никогда не верил во всякую чертовщину, а тут гляжу — это не Щебет… не Ляшко вовсе. Выглядит так же, а не он!..

С.: Я вас не об этом спросил, Нечаев! Что произошло, когда Ляшко не было в лагере?

Н.: Я уже сто раз об этом рассказывал. Как всегда, нас с утра загнали в подземелье, и мы вкалывали там часа три, затем, кажется, Сережка ударил кайлом в стену, а она возьми да и осыпься… А там заблестело в факелах, тускло так, мы сперва подумали, мумия замурованная. Костик сразу побежал к капитану докладывать, а мы стали откапывать уже руками. Это была статуя в нише. Странная такая статуя, то ли собака, то ли крыса на задних лапах. Из золота…

С.: Нечаев, что вы опять мне крутите? В прошлый раз вы говорили, что ниша открылась после вашего удара, а к капитану — вы имеете виду Нершина? — побежал Сергей. И статуя у вас, то на крысу похожа, то на лошадь!

Н.: Да, и на крысу, и на лошадь, и на собаку… И на человека еще! Говорю же, страхолюдина полная!

С.: И вы могли хорошо разглядеть эти статуи в пещере?

Н.: Ну, не помню я. Из подземелья нас после этого выгнали — духи налетели как тараканы. Там же целое светопреставление началось. Ну, и капитан Нершин, гнида, тоже был там. Они с Грановским разругались из-за чего-то. Наверное, золото уже делили.

С.: Но ведь Нершин тоже был военнопленным?

Н.: Был, вроде бы. Да какой он пленный. Переметнулся он к ним! Как есть, переметнулся. Щебет с ним много базарил тогда. Я почти не общался.

С.: Куда же делись эти статуи?

Н.: Духи долго базлали вокруг них — то ли ругались, то ли молились, у них не поймешь. Потом стали грузить на машины. Нас к этому делу не подпускали, сами уродовались. А нам, и слава богу. Тяжеленные они.

С.: Ладно. Допустим. Только как вы объясните, что когда колонну грузовиков, о которой вы говорите, накрыли ракетами наши вертолеты, разнесли вдребезги, никаких золотых статуй не нашли. Грузовики шли порожняком.

Н.: Как объясню? Да никак я не объясню. Мне как-то духи не докладывали и своих планах. Может, они их спрятали…

26 мая 1981 г. Афганистан, провинция Герат, афгано-иранская граница.

Помимо четверки меченых, во мрак каменного мешка набилось еще человек десять. Могло быть и больше, но часть людей погибли под завалом у входа, когда посыпались камни сводчатого потолка. Некоторое время сквозь куски породы доносились мучительные стоны, но постепенно затихли.

Олег Ляшко старался сохранять прежнее спокойствие, хоть это и удавалось с трудом.

Когда он вбежал сюда, то пропустил вперед остальных «меченых», как бы желая убедиться, что все они проникли в подземелье, и только затем нырнул в отверстие сам. Все четверо, они успели скатиться до самого конца лестницы, где начинался горизонтальный проход, когда в дыру, за несколько секунд до взрыва, полезли остальные. Они тоже попадали вниз, но после того, как крепко встряхнуло, камни начали сыпаться на головы тех, кто вбежал последними. И невозможно было сказать, кому повезло больше: тем, кто погиб сразу, или тем, кто остался жив.

Кто-то из перетрусивших душманов, осознав, что угодил в ловушку, впал в безумство. В панике, с криками и проклятиями бросился разбирать завал, но только зря потревожил камни. Тут же его и накрыло шатко державшейся глыбой — даже пикнуть не успел. Те, кто был с ним рядом, поспешили отползти подальше. У кого-то нашлись спички и зажигалки. Они зачиркали ими, но света едва хватало, чтобы разглядеть лица соседей. Олегу же показалось, что зажглись яркие сполохи. Дар опять напомнил о себе измененным восприятием света. И не только — Олег ощущал, что в голоса людей, произносимые вслух, и в поток их проникающих в его сознание, вмешивается еще что-то не совсем понятное, похожее на дальний зов. Казалось, он исходит из конца тоннеля, где находилась стена, закрывающая вход в таинственную пещеру.

Олегу чудилось, что здесь незримо присутствует еще один голос, на этот раз — внутри него. Как будто желающий что-то подсказать. Он давал понять, что все четверо в сборе — это уже хорошо для дела. И что выход есть. Пусть не для всех, но для «меченых» точно.

Но что это за дело и как его можно провернуть — на эти вопросы ответа пока не было.

Неожиданно он ощутил рядом поток холодного воздуха. Обернулся. Перед глазами чиркнула зажигалка, ярко высветив лицо подкравшегося к нему капитана. Кажется, тот улыбался.

— И что теперь? — прошептал Нершин. Капитан потушил зажигалку, а Олегу все еще чудилось, что он видит его лицо.

— Что? — спросил он.

— Ведь это ты крикнул: «нам туда!», — сказал Нершин, — Значит, это тебе мы должны быть благодарными, что теперь нам остается позавидовать мертвым.

— Но вы же не дадите меня в обиду? — усмехнулся Ляшко.

— Потому и шепчу, дружок. Как говорят, не буди лихо, пока тихо. Так что же нам теперь делать?

— А почему вы меня спрашиваете? Грановский умеет чувствовать меченых, а вы, значит, — тех, кто все знает?

— Я так и понял, что ты слышал наш разговор, — ответил Нершин. — И после этого посмеешь утверждать, что ты не особенный?

Олег расправил плечи. Что-то с болью хрустнуло в позвоночнике.

— Мне сосредоточиться нужно. Скажите Абдулхамиду, чтобы заткнул своих людей. И нашим скажите.

— Все замолчите! Слышите?! — крикнул Нершин на двух языках.

Его приказ был воспринят как должное. Голоса смолкли. Даже те, кого ранило камнями, перестали стонать. Но Олег продолжал воспринимать обрывки их мыслей. Одни шептали про себя молитвы, другие истерично костерили себя за то, что побежали в этот проклятый тоннель. Но заткнуть и эти голоса Ляшко не мог.

Среди прочих Олег выделил мысли Грановского. Старик находился ближе всех к заветной стене. Что-то подтолкнуло Олега пойти туда.

Подвинув Нершина, он направился к странной каменой стене, которую еще недавно пытался взять приступом. Капитан едва поспевал за ним. Даже светя зажигалкой, он спотыкался о закатившиеся в тоннель камни.

— Олег, не торопись? Ты что, как кошка что ли? — раздавался за спиной его раздраженный шепот.

По мере того, как Олег приближался к Грановскому, ему вдруг стало зябко, как будто сквозняк, царивший в подземелье, не унялся даже после того, как завалило вход, а теперь внезапно стал еще сильнее.

— Вы чувствуете? — спросил он Нершина.

— Что? — непонимающе спросил тот.

— А вы? — Олег обратился к Грановскому.

Старик прокашлялся.

— Ты говоришь о сквозняке?

— Он стал сильнее, разве вы не ощущаете разницу?

— Да, верно! — тоже заметил Нершин.

Олег приблизился к монолитной стене, закрывающей вход в таинственную пещеру, ощущая, как движется над головой холодный воздух, с легким свистом выходящий из дыры под потолком. В свете крохотного пламени зажигалки, преграда вставала перед ним вполне отчетливо, как будто сама обладала свечением. В особенности заметным был изображенный на ней знак — восемь соединенных в центре ломаных линий.

Олег вновь задумался о природе сквозняка.

«Куда же он, в самом деле, уходит?» — задался он вопросом.

«Как будто растворяется и исчезает».

— Дайте зажигалку! — попросил он Нершина.

Олег поднес пламя к дыре. Его должно было задуть, но огонек даже не шелохнулся.

— Вы видели?! — спросил он Нершина.

— Ага, — словно зачарованный, произнес тот.

Олег снова приложил к дыре руку. А следом пришла догадка — никакой это на самом деле не воздух. Всего лишь обман чувств. Просто таким образом человеческое тело ощущает какую-то особую энергию, вырывающуюся наружу из пещеры. Сквозь стену, сделанную из какого-то невероятно прочного материала, она проникнуть не может, и свободно протекает только через дыру наверху.

Сквозняк — иллюзия. И никому даже в голову не пришло считать иначе.

«Энергия…» — прошептал Олег, совершенно ошеломленный этим открытием.

— Это энергия, — сказал он вслух. — Как если бы мы могли хотя бы немного ощутить поток рентгеновских лучей.

— А свист? — спросил Нершин.

— Сейчас проверим.

Олег подступил вплотную к стене, поднялся на цыпочки и, наклонив голову, вдавившись лбом в потолок, заглянул в отверстие, из которого шел поток.

То, что он увидел за стенкой, заставило его похолодеть от ужаса. Олег тут же отпрянул, чувствуя, что ему приходится сопротивляться какой-то силе, буквально требующей вернуться в прежнее положение, не отпускающей от себя. Но ему все же удалось преодолеть эту силу.

— Охренеть… — произнес он, опускаясь на пол на слабеющих ногах.

— Что там? — чуть не в голос крикнули Грановский и Нершин.

Их вопрос заставил Олега отряхнуться от морока. Видимо он был настолько напуган, что даже не успел понять, что же именно там увидел.

«Глаза… Пасть… Натурально — пасть… Огромная глотка…»

Оказалось, он говорит вслух.

— Какая глотка? — послышался голос Нершина.

Капитан, снова светя зажигалкой, оказался так близко, что Олег отстранился от яркого пламени.

— Что? — растерянно спросил он.

— Ты сказал — глотка.

— Ну да.

— Ты в порядке, Олег? — Голос Нершина звучал испуганно. — Когда ты прильнул к стене, мне показалось… Я что-то почувствовал.

— И я! — сказал Грановский. — Только не могу объяснить, что именно.

— Эй вы, там! Все в порядке? — крикнул Абдулхамид, впервые за это время подавший голос. Возможно, он тоже что-то ощутил.

Мы все связаны — подумал Олег. С тем, что находится там, за стеной.

— Дайте-ка, я тоже посмотрю! — сказал Грановский. — Нершин, помогите мне.

Он поднялся к отверстию.

— Ничего там нет! — Голос старика был разочарованным. — Чернота одна.

Вслед за ним то же самое проделал Нершин.

— Я ничего не вижу!

— Но я-то видел! — сказал Олег, словно оправдываясь.

К ним подбирался Абдулхамид. Не выдержав близости тайны, главарь боевиков шел, бормоча на ходу то ли какие-то заклинания, то ли молитвы. Бубнил что-то про восстание злых джиннов и об их предводителе Иблисе, который презрел волю Аллаха и потому во время судного дня должен быть отправлен в адский огонь.

— Джаханнам — место им назначенное всем… — шептал Абдулхамид, с трудом превозмогая страх. До остальных «меченых» ему оставалось каких-то два шага.

— Капитан, ваша зажигалка! — произнес вдруг Грановский.

Нершин поднял руку. Все заметили, что пламя потухло. Но, меж тем, света было достаточно, чтобы разглядеть лица.

Все трое, а с ними Абдулхамид, уставились на стену. От изображенного на ней знака исходило легкое холодное свечение, как будто он только и ждал, когда все «меченые» приблизятся к нему. Но и сейчас не было ответа — что делать дальше.

— Смотрите — свет!.. Свет!.. Свет!.. — вдруг забегали по тоннелю голоса остальных, солдат и душманов. Страха в их голосах было больше, чем удивления.

— Заткнитесь! — с какой-то невероятной для него жесткостью, рявкнул им Нершин, и Абдулхамид тоже бросил что-то не менее гневное своим.

— Олег. Ты точно уверен, что видел что-то там за стеной? — спросил Грановский.

— Думаете, я вру? — возмущенно ответил Олег. — Вас это удивляет. А то, что стена сама собой светится, нет? Я попробую еще раз. Уверен, мне не показалось.

На этот раз ему не удалось вывернуться. Его словно схватили в тиски и с силой прижали к стене. Он только сипло выдавил из себя остатки воздуха. Задергался в ужасе, что задохнется, но чужая сила держала его крепко. Ощущение было такое, будто кто-то с треском начал разрывать его плоть, но он даже не мог пискнуть. Льющаяся через отверстие энергия проникала в него, а Олегу казалось, что ему сверлят голову, намереваясь углубиться в его мозг, в самые глубины сознания. Наступившая боль была сравнима с той, что он пережил, когда его пытали черной жидкостью.

Когда все случилось, и чужая сила все же проникла в его сознание, Олег услышал голоса — хор их. На него словно посыпались вопросы, но ему даже не пришлось отвечать на них. Казалось, что все это очень похоже на допрос, но в отличие от этой процедуры, нельзя было ничего скрыть, как бы ты ни пытался. Кто-то против его воли находил ответы, таящиеся в его сознании. И эти ответы вроде бы удовлетворяли неведомого «спрашивающего», хотя при этом Олег не смог бы повторить ни один из заданных ему вопросов.

Чужая хватка ослабла, и теперь Ляшко мог вздохнуть. Он дышал с таким наслаждением, как будто вынырнул из глубокого омута. В глазах его, полных слез, прояснилось, и он понял, что увиденное им в отверстии — конечно, никакие не глаза. И не пасть. То, что он сначала принял за морду ужасного существа, оказалось сетью огней.

Ляшко проморгался, чтобы прогнать слезы (откуда их так много? — удивился он), и впился глазами в огни. Их были тысячи, они теперь хаотично перемещались, то сбиваясь в кучки, то разбегаясь вновь. От них исходил холодный зеленоватый флуоресцирующий свет, как от планктона в океане. Огни завораживали. Они казались суетившимися живыми существами, как будто радующимися тому, что кто-то пришел их освободить. Ожидая новой порции боли, Олег заскользил вниз по стене, прячась, как ребенок, хотя понимал, что от этих существ, от их силы, даже если захочет, уже вряд ли сбежит.

— Ты ведь что-то там увидел?! — жадно спросил главарь, первым приблизив лицо к Олегу. — Огонь?!

— Если и огонь, то совсем не горячий, — ответил Ляшко.

— Ты понял, что он спросил? — воскликнул Нершин. — Ты когда этому научился?!

— Да, из меня теперь вышел бы неплохой шпион. Вроде поручика Виткевича.

Олег заметил, что после его слов, по лицу Нершина пробежала гримаса изумления.

— Вас до сих пор еще что-то удивляет?

— Да что там такое? Что? — нащупав, затряс его плечо Грановский.

— Не знаю, — прошептал Олег. — Но нам нужно попасть туда. Они нас все равно не отпустят.

— Да как попасть-то? — спросил Грановский. — Мы даже взорвать теперь не можем эту дурацкую стену!

Абдулхамид вновь затянул свою песню:

— …а те, которые изгнаны в ад, они под властью Аллаха, — напевно твердил он, — …их уста будут запечатаны, а говорить будут части их тела…

Слушая его, Олег отодвинулся от стены.

— Кажется, я знаю.

«Говорить будут части тела…» — пробормотал он вслед за Абдулхамидом.

Теперь он как-то совершенно по-новому взглянул на рисунок, находя подсказку в особой форме ломаных линий. Две части большие, одна, на конце, маленькая. Он поднял свою руку и посмотрел на нее. Похоже, или нет? Вероятно, что руки — ключ к замку. Но как их приложить? Согнуть в локте и кисти — это понятно. Лягут ли обе руки на линии? Так и так… Нет, вот так…

Он пробовал по-разному и не мог понять, должен ли он первым приложить руки поочередно к каждой ломаной, а затем то же самое должен сделать другой. Или один человек прикладывается к двум линиям, следующий к двум другим и так далее? И даже если так, то в какой очередности они должны были это проделать?

Олег понял, что вариантов так много, что бесполезно искать среди них верный. Он призвал на помощь всю свою интуицию и так внезапно открывшуюся сегодня способность к предвидению. Ничего не получалось. Быть может, подскажут голоса?

«Голоса?!» — он со страхом представил, что будет, если снова попадет под их силу.

И все же любопытство, как главная движущая сила, которая имеет власть над любым существом, обладающим хотя бы зачатками разума, заставила его вновь приблизиться к отверстию, из которого щедро точилась, лилась, извергалась ни на что не похожая энергия чужих существ.

Они снова «схватили» его. И снова Олегу казалось, что он не сумеет освободиться сам. Он не знал, получилось ли у него задать им вопрос, но ответ он получил, быть может, и без своего участия.

«Да именно так!..» — радостно вспыхнуло в голове, что даже боль отступила.

Руки не нужно прикладывать, достаточно расположить их веером — вчетвером встать в ряд друг за другом и изобразить что-то вроде фигуры многорукого существа.

«Ключ во мне!» — радостно вспомнил Олег голос из своего сна.

Он совершенно не думал о том, что последует за этим ритуалом. Не думал о том, что совершает, вероятно, серьезную ошибку. Что будет, если существа вырвутся на свободу? Что станет с теми людьми, жалкими и несчастными, на которых нет метки, и которые угодили в ловушку только из-за невероятного стечения обстоятельств.

Ему не нужно было долго себя убеждать. Никаких последствий, никаких угрызений совести — все отринуть. Ради одной единственной цели: открыть путь в глубины пещеры, где мельтешили и кувыркались существа из холодного огня.

Он расставил их, — Грановского, за ним Нершина, Абдулхамида, — как живые послушные статуи, не сопротивляющихся, размякших и оторопевших от его решительных действий. Первым Олег поставил к стене Грановского, а остальных — за ним, лицом в затылок друг другу. Они послушно держали руки, как он сказал. Сам встал замыкающим и, глубоко вздохнув, поднял одну руку вверх и немного в сторону, другую опустил вниз под таким же углом, как будто с желанием вытянуть их обе до самых дальних пределов. Он ткнулся грудью в спину Абдулхамида, человека, которого должен был там, наверху, до своего обращения, считать врагом, и закрыл глаза.

Трудно было сказать, что он сумел понять за ту долю секунды, после которой все вокруг взорвалось холодным светом, проникающим даже сквозь закрытые веки. Треск и гуд стоял в ушах, дрожала земля под ногами и сам воздух вокруг. Ляшко услышал дикие голоса за спиной, но даже не понял, что это кричат те, кого он оставил без шансов…

На мгновение солдаты и душманы увидели странную восьмирукую фигуру на фоне ярко засветившейся стены. Монолитная преграда перед ней заколыхалась и лопнула. Холодный свет стал еще более жгучим, превращаясь в ледяной огонь, будто намереваясь превратить все вокруг в лед, ослепляя и давя вливающимся в сердца ужасом.

Все вокруг тряслось, ходило ходуном, с потолка валились камни. Сильнее пленных солдат, родившихся в стране победившего атеизма и привыкших ничему не верить, напугались душманы, посчитав, что все-таки открылся вход в ад. Причем, в какой-то другой ад, совершенно не такой, о котором они имели свои представления, и потому еще более пугающий. Некоторые из них в ужасе начали стрелять в этот огонь и в ужасную восмирукую фигуру, как будто это могло их спасти. Пули возвращались обратно, рикошетили о стены, били не разбирая своих и чужих. Те, кто успел залечь, спрятаться за редкими камнями или в нишах подземного коридора, еще могли рассчитывать на шанс остаться живым. Впрочем, и это не имело смысла без надежды выбраться из подземелья. Вскоре выстрелы прекратились. Свет потихоньку исчез. И снова тоннель сковала непроглядная тьма. Если кто-то из людей еще дышал и не был ранен, он старался не подавать признаков жизни. Слышны были крики изувеченных выстрелами, постепенно угасавшие. А через некоторое время, взамен них, откуда-то сверху, с засыпанной лестницы послышался стук и клацанье камней, как будто кто-то разбирал завал. И голоса. Русская речь.

Кто-то из пленных советских солдат, быть может, единственный целый и невредимый (так он считал), прислушался.

«Наши, наши!..» — лихорадочно повторял про себя паренек, не рискуя крикнуть вслух, опасаясь, что обезумевшие душманы, если они все-таки еще живы, опять начнут стрелять…

Глава 10

(«Совершенно секретно. Особая папка»)

Второе Главное Управление КГБ СССР. Отдел особых расследований.

Исходящие от 30.05.1981 г. 20:04. Срочная шифрограмма.

«Уважаемый Д. Ф. Вы уже, наверное, в курсе о том, что из „пятерки“ в наше управление передали дело по т. н. „афганским“ слухам. Оно инициировано специальным постановлением ЦК. Сегодня я разбирал материалы предварительного следствия. В частности, приложенный их экспертом список (от 30.05) погибших людей, в причинах смерти которых нам поручено разобраться. Я обнаружил в нем двух (!) исполнителей из Киева и одного из Ленинграда, использованных нами для проекта „КВС“ и на тот момент координируемых мною лично. Мне необходимо точно знать, принимали ли вы какие-либо меры для их ликвидации? Или речь идет о случайном и злополучном совпадении?»

Н. К.

Входящие от 30.05.1981 г. 21:12. Срочная шифрограмма.

«Что за дурацкие предположения? Разумеется, никаких решений об устранении исполнителей я не давал! Теперь об эксперте — узнай, не захочет ли он поработать на нас…»

Д. Ф.

3–4 июня 1981 г. Сибирск.

В ответ на просьбы ГРОБа, второй день пребывания агентов на базе в Сибирске пришелся на дела по «хозяйственной части». Правда, беспокойства эти, связанные с материально-техническим оснащением их группы, оказались отнюдь не тягостными, скорее даже интересными. Разумеется, им требовалась собственная машина — этим занялся Вольфрам. Не менее интересное задание взял на себя шеф: собственноручно приготовить сегодня завтрак, обед и ужин. Тем более что к его распоряжению была кухня, предназначавшаяся для будущих обитателей базы.

— Здоровая пища — залог успешной работы! — заявил он в ответ на предложение Вольфрама заказать через центр побольше консервов.

Утром, все же употребив на завтрак сухпаек, они расстались, каждый пойдя по своим делам. Анисимов — за продуктами, Вольфрам — в поисках подходящей машины. Таковая была найдена по объявлению в газете — уже через час после звонка разбитая «Волга» ГАЗ-21 неприметного мышиного цвета с престарелым хозяином за рулем подкатила к комиссионному магазину, где уже поджидал Вольфрам с нужной суммой наличных и еще плюс четверть сверху — за спешность и беспокойство. Избавляясь от рыдвана, старик был неслыханно доволен сделкой. Вольфрам — оперативным решением вопроса. Еще через час он загнал скрипящую всеми суставами, рычащую и дымящую «Волгу» в гараж на территории липовой новостройки, маскирующей спрятанную под землей базу. Все это очень напоминало ему день вербовки в Карельске, когда Яковлев с Анисимовым привезли его в точности такой же с виду бокс, пристроенный к неприметному кирпичному трехэтажному зданию, похожему на цех какой-нибудь электроподстанции. Как он тогда поразился своему открытию — тому, что и гараж необычный, и оборудованию в нем, не говоря о подземных лабиринтах. Так и сейчас, какой-нибудь человек со стороны, неслыханно удивился бы, обнаружив вместе с развалюхой «Волгой» оборудование весьма странного вида и свойства, а так же спрятанный в стены лифт, ведущий глубоко под землю.

Убедившись, что секретность соблюдена, Вольфрам спустился вниз, где его уже поджидал Анисимов.

— Представляешь, в здешних магазинах поразительно скромная пустота, — пожаловался шеф. — Так что, чем богаты.

— Чего ж вы «либерализатором» не воспользовались? — хмыкнул Вольфрам. — Вам бы сразу из-под прилавка что-нибудь выдали.

— В следующий раз я так и поступлю, — проворчал Анисимов, приглашая за стол.

Богатство стола ограничилось супом, сваренным из концентратов и подгоревшим омлетом. На третье был кисель с комками, такой густой, что в нем стояла ложка.

— Представляешь, я не думал, что он так разварится, — предупредил Анисимов. — Но ужин я обещаю чудесным. Я ведь после неудачи в магазинах отправился на рынок. Небо и земля. Как тебе понравится тушеная капуста с говядиной под соусом, между прочим, старинный русский рецепт. Не больше, не меньше.

— Неплохо бы, — без особой надежды кивнул Вольфрам.

Стараясь не смотреть на еду и не думать о ее качестве, он быстро расправился с первым, вторым и третьим, чтобы скорее приступить к работе.

Он отправился на склад и поднял наверх коробки с разными прибамбасами, которые нужно было добавить к машине. В сложной технике он разбирался постольку-поскольку, на уровне средней руки домохозяина, который умеет держать в руках кое-какой инструмент. Однако к каждому «черному ящику» прилагалась гораздо более толковая инструкция, чем к той мебели, которую он собирал. И Вольфрам, засучив рукава, приступил к работе.

В срочном порядке почти убитую машину необходимо было довести до нужной кондиции. Перво-наперво Вольфрам слил масло из двигателя, снял поддон и установил на шатуны набор движителей, приводимых в действие вакуумными толкателями с автономными элементами питания, новейшей и наисекретнейшей разработки «Консультации». Плюс к ним — детонаторы самоуничтожения, которые в случае нештатной ситуации должны были превратить в кашу внутренности измененного мотора, которому теперь совершенно не требовался бензин. После этого он провел ревизию всех шарниров и подшипников, выискивая люфты и следы износа — все это устранялось с помощью молекулярных «жучков-восстановителей». В них уже заложены были параметры «двадцать первой» «Волги» (потому и пришлось брать эту машину, хотя у Вольфрама душа лежала к менее громоздким и современным «жигулям»). «Жучков» полагалось «подкармливать» необходимой в таких случаях металлополимерной смесью. Это было нудно и долго, так что он провозился до самого вечера, когда Анисимов пришел справиться, как дела.

— Подумать только, один грамм этих искусственных трудяг стоит, наверное, дороже, чем тысяча новых автомобилей, — вытирая ветошью замасленные руки, сказал Вольфрам, вставая, чтобы поприветствовать шефа. — Жаль, что мы ими пользуемся, понятия не имея, из чего да как они сделаны. Что уж говорить про тех, кто вообще не в курсе. Порошок да порошок.

— Даже не миллион, — возразил Анисимов. — Им вообще цены нет. Это, брат, изделие класса «хрен вы это получите».

Он взял в руки прозрачную пластиковую банку и взболтнул находящихся внутри «жучков», скорее похожих на металлические опилки.

— Но почему так? — спросил Вольфрам, прекрасно понимая, что разговор неизбежно зайдет на скользкую для него тему. Впрочем, как для многих, кто работал в «Консультации». — Разве это не помогало бы человечеству жить лучше? Тогда и вещи служить будут дольше, и ресурсы тратить меньше придется.

— Такие штуки надо заслужить. Кровью и потом отработать.

— А вот Прометей, небось, огонь людям подарил. Против воли вышестоящих богов, между прочим. Не побоялся.

— И чем это для него закончилось? — Анисимов усмехнулся. — Хотя, в общем-то, Прометей, если ты помнишь, был парень хитрый, все наперед знал. Вероятно, знал, и то, что столь обожаемые им люди в дополнение получат от богов незабвенный такой ящичек с болезнями и несчастьями, подаренный любопытной девушке по имени Пандора. Как в наше время в нагрузку к котлетам частенько предлагается суповой набор из костей. Хоть и даром не нужен, ан без него вкусные котлетки не достанутся. И если предметно говорить, то разве нужен нам такой же ящичек от Смотрителей?

Он пытливо взглянул на замолчавшего Вольфрама.

— Если уж ты про огонь упомянул, так не забывай: даже если он и благо — то далеко не для всех. Знаешь, как пользовались им австралийские аборигены?

— Да, знаю я, — проворчал Вольфрам. — Выжигали леса, чтобы больше нарастало травы для кенгуру. А если вместе с лесом сами кенгуру или попугаи сгорят — так это еще даже лучше. Даровое жареное мясо. Так в пустыню половину континента и превратили… Знаете, историю рода человеческого нам вбивали на курсах в течение почти месяца. Я только не понимаю, с какой целью — чтобы ощущать себя ущербными ни на что не годными созданиями, или как?

— Не ущербными, дружок мой. Я, лично, себя таковым не считаю. А вот гордыню свою поумерить иногда полезно. И понимать, что не одна Земля на всю Вселенную. И что, если мы чего-то хотим, это еще не значит, что мы это получим.

В ответ на неожиданно красноречивую речь шефа Вольфрам только молчаливо поджал губы.

— Кстати, насчет жареного мяса… — как-то неуверенно начал шеф. — Придется нам сегодня попоститься.

Вольфрам оценил его грустную мину и не стал уточнять причину. Быть может, оттого шеф и был таким многословным, что не знал, как оправдаться в неудаче с готовкой. Какой из него, к черту, повар.

От машины ползла к ним последняя партия «жучков». Медленно передвигаясь, они походили на тянущуюся по полу черную вуаль, которую вдруг захотелось разорвать и размести одним резким дуновением.

— Это нормальные мысли, — сказал Анисимов (Вольфрам даже вздрогнул).

Он вдруг понял, что шеф вовсе не прочел его мысли: просто у него самого, видно, возникло дерзкое желание устроить «жучкам» какую-нибудь каверзу. Но Анисимов, заметив его внимательный взгляд, тут же напустил на себя невозмутимый вид.

Вольфрам, как положено, подставил крышку со встроенным в нее специальным улавливателем, и «жучки», все до единого, заползли внутрь.

— Ты закончил? — спросил Анисимов.

— Да. Хочу проехаться.

— На сегодня хватит. Завтра. Все завтра, — шеф вздохнул. — Завтра нас ждут великие дела. А сейчас отдыхать. Если хочешь, я еще сварю суп из пакетиков.

«Нет, только не это!..» — подумал Вольфрам, а вслух произнес:

— Да я, собственно, не очень-то и проголодался. Обед был сытным.

Назавтра, в «четверг четвертого числа» еще до рассвета Вольфрам выгнал машину на улицу и совершил короткую пробную поездку. Дряхлую «Волжанку» было не узнать. Автомобиль с неслыханной легкостью проглатывал любые ямы и дорожные неровности. Вольфрам опробовал, как машина входит в поворот, сделал это несколько раз, желая понять, каков предел безопасной скорости, и убедился в том, что за эту старую «Волгу» продал бы душу любой гонщик — в кривые она вписывалась легко и без воя покрышек. Благо и покрышки теперь стояли специальные, с какой-то особой резиновой смесью, с которой казалось, что тяжелая машина при случае может и по стенам бегать, как муха. Доработанный движок тянул отменно, а доносившийся из-под капота рокот был всего лишь имитацией, не позволявшей усомниться в том, что машина чем-то отличается от других. Рискуя попасться на глаза гаишникам, Вольфрам лихо пролетал ночные перекрестки, горящие мигающими светофорами. Удостоверившись, что все отлично, он вернулся на базу, где его уже поджидал Анисимов.

Получив от заботливого ГРОБа порцию инструкций, агенты приступили к работе, с надеждой, что хотя бы этот день принесет в копилку расследования хоть какие-нибудь зацепки.

Собственно, у агентов оставался только один человек в списке. Некто Мясоедов. Химик. В общем-то он значился в списке первым, но агенты, составляя маршрут, просто не успели до него дойти, отвлекшись на охоту за метускаторами.

По правде говоря, химиком Мясоедов был отнюдь не гениальным. Обычный среднестатистический ученый. Однако сам по себе он был человеком очень общительным, у него имелись обширные связи во многих ведомствах. Потому он и попал в свое время в поле зрения «Консультации», что, благодаря этим связям, его частенько привлекали к разным научным проектам в качестве дешевой и трудолюбивой умственной силы. Мясоедов исправно и довольно быстро выполнял какие-то поручения, небольшие задания. Бывало, работал над несколькими проектами кряду. Служил и вашим и нашим, то есть мог работать сразу на несколько учреждений. Но и мальчиком на побегушках его назвать было нельзя. Можно сказать, благодаря желанию работать и не слишком требовательному характеру, был нарасхват. Пока не погиб. При таких же странных и невыясненных обстоятельствах, как остальные ученые из списка.

Мясоедов был так же сравнительно молод, как Кулагин, и такой же завзятый холостяк, однако, у него все же водились друзья и знакомые. Судя по информации из официального источника (запись протокола в милиции), в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое мая произошло следующее.

Приятель Мясоедова по фамилии Грушин, поздно вечером возвращаясь из гостей и уже достаточно (скорее, недостаточно) разгоряченный спиртным, решил заглянуть к другу, а если получится, то и заночевать. Дверь оказалась запертой, но никто не торопился открывать, что было совершенно нехарактерно для гостеприимного и неженатого Мясоедова. Тогда этот приятель надумал залезть в квартиру через окно (а Мясоедов жил на втором этаже). С оттягивающей карман поллитровкой он вскарабкался сначала по решетке на подъездный козырек, затем, схватившись за водосточную трубу, перелез на каменный выступ, а с него — на карниз окна. Будучи нехилым в комплекции, он вряд ли сумел бы пролезть внутрь (пьяным хоть и море по колено, законы физики еще никто не отменял), но в тот момент, когда он все же попытался это сделать, произошло нечто, что в умно́ составленном в ту же ночь милицейском протоколе фигурировало в качестве «сопутствующего явления значительной разрушительной силы». Говоря проще, внутри квартиры произошел взрыв, от которого не то, что вылетели стекла, а вывалилась наружу целиком оконная рама, за которую держался ночной визитер. Сам он рухнул на кусты и почти не пострадал. От осколков стекла защитил костюм, пошитый из кондовой отечественной ткани, он оказался настолько крепким, что осколки не смогли толком пробить его. От взрыва проснулись соседи, сразу вызвали милицию и скорую. Приятель Мясоедова кричал как сумасшедший и требовал скорее вскрыть квартиру, что поспешили исполнить еще до приезда экипажей. Мясоедова обнаружили на кухне: он лежал на полу и нес какой-то бред. Не приходя в сознание, умер.

С точки зрения милиции все объяснялось легко и просто — ученый делал опыты в собственной квартире, опыт оказался неудачным, отчего ученый сам же и погиб. И действительно, в похожей на лабораторию квартире Мясоедова обнаружили массу химических приборов и веществ. Правда, при этом никто не удосужился проверить, насколько эти приборы и вещества сами по себе способны были привести к взрыву. Ни у кого из вызванной бригады скорой помощи не возникло сомнений в том, что повреждения на теле Мясоедова похожи на следы химических ожогов. Был сильный резкий запах в квартире, был взрыв, шум, гам, тарарам — и потому случившееся объяснялось легко и просто. Никто не захотел прислушаться к показаниям пьяного товарища Мясоедова — что взять с забулдыги, пусть даже дипломированного. Меж тем, у агентов «Консультации» имелись его нелепые свидетельства, насчет которых в милиции долго чесали головы и думали, подшивать их или не подшивать к делу, раскрытому так быстро и благополучно. Оно и понятно — это написанное, очевидно на фоне белой горячки, свидетельство, сообразно каламбуру, не свидетельствовало о благоразумии человека его написавшего.

Пока решили опросить соседей. Правда, дома была только тетка из угловой квартиры. Она очень живо отреагировала, когда агенты, представившись сотрудниками следственного отдела (не уточняя какого именно ведомства), стали интересоваться ее погибшим соседом, которого сгубила «проклятая наука, пропади она пропадом». Но впускать гостей не стала, ограничилась тем, что встала в дверях, одной ногой дома, другой — на площадке.

— Я на квартиру чужих не пущаю, уж вы не обессудьте, давайте здесь поговорим. Ой, минуточку, я сейчас, а то у меня молоко сбежит! — всплеснула она руками.

Закрыв дверь, она заставила их подождать, и вскоре вернулась.

— Так вы откуда, говорите, сынки?

— А мы разве не сказали? — улыбнулся Анисимов. — Мы из КГБ.

— Это хорошо, — она заулыбалась. — А то из милиции все ходили, ходили никакого жития не давали!.. А вы спрашивайте, милки, я про Мясоедова много знаю. Вот, например…

— Простите, мы как-нибудь попозже зайдем! — сказал Вольфрам и сделал знак шефу: пошли скорее.

Когда они вышли на улицу, Анисимов не скрывал своего удивления.

— Я не понял? — с гневом и недоумением уставился он на ученика, как на провинившегося школяра. — Ты что, не мог прибором воспользоваться? Она бы впустила нас и на любой вопрос ответила.

— Нет, — мотнул головой Вольфрам. — Это не то.

Анисимов хотел потребовать объяснений, но по виду Вольфрама понял, что лучше не настаивать, и лишние вопросы не задавать.

— Я понимаю, это твое задание. Тебе решать. Но ты бы меня хоть предупредил.

— И что тогда?! — Вольфрам метнул на него холодный взгляд.

— Успокойся. Ничего. Садись в машину.

Анисимов недовольно покачал головой, наблюдая, как Вольфрам устраивается за рулем.

— Ну и куда теперь? — спросил он, садясь рядом.

— Искать приятеля Мясоедова. Он все видел. Я нутром чую. Если кто и может пролить свет на историю Мясоедова, так это только он.

— Нутром, говоришь? Ну, тогда поехали!..

Главный свидетель Грушин работал на одном из местных заводов. На этот раз, представившись следователями прокуратуры и показав старику вахтеру соответствующие документы, Вольфрам и Анисимов благополучно миновали проходную и направились к механическому цеху, на который махнул рукой дедок.

— Лишь бы он в отказ не пошел от своих прежних показаний, — немного волнуясь, произнес Вольфрам, перекладывая из одной руки в другую толстую кожаную папку, взятую для солидности.

— А чего переживать, у нас же прибор есть. Он напротив, даже проявит интерес к воспоминаниям. Или ты опять собираешься похерить задание, как с той бабкой?

— Знаете, Сергей Иванович, после истории с Дымовым, я дал себе зарок пользоваться «либерализатором». Ну его к черту! Пускай Смотрители засунут его себе в жопу! Если она у них вообще есть!

— Ты чего раздухарился-то? — еще больше удивился Анисимов.

Вольфрам рассерженно взмахнул рукой.

— Во-первых, в нашей глубоко любимой Родине чуть не каждый третий, а то и второй мужик испытывает тягу к спиртному. Во-вторых, где гарантия, что наш очередной подопечный не окажется с глубокого похмелья? А это все-равно, что пьяный. С женщинами так и вовсе неловко выходит. Сами же знаете. А с бабушками я в принципе не воюю. К ним особый подход нужен. И вообще! Я уж как-нибудь постараюсь одной своей интуицией обойтись!

— Да ладно, я не настаиваю, — ответил Анисимов, когда они подошли к воротам цеха. — Посмотрю только, как ты этого Грушина собираешься допрашивать. Без лишних вопросов с его стороны. Поучусь маленько.

В ответ на его издевательскую ухмылку Вольфрам поиграл желваками.

— Тогда ждите меня здесь. Можете пока погреться на солнышке! — он показал на стоявшую у крыльца лавочку. — Сейчас я его к вам выведу тепленького.

Он нырнул в сумрак тамбура, скорее на слух ища вход в цех, чем визуально. Когда он нашел в темноте дверь и потянул на себя, его встретил гул работающих механизмов. Вольфрам уточнил у первого попавшегося на пути работяги, где сидит начальство, после чего взошел наверх по железной лестнице, попутно окидывая взглядом территорию цеха и подмечая, что работа внутри кипит не хуже, чем у них в «Консультации». Он вошел в короткий коридор, миновал дверь с надписью «Начальник цеха», обитую лакированными рейками. Следующая дверь была попроще — просто выкрашена в зеленовато-грязный цвет, такой же, как стены и потолок. На ней было написано «Начальники участков». Вольфрам достал из кармана еще одни корочки, в которых значилось, что он является сотрудником ГРУ Генштаба СССР, и, напустив на себя суровый вид, не стуча, толкнул дверь…

Через две минуты приятель Мясоедова, спортивного вида дядечка лет сорока с густой черноволосой шевелюрой и бледной, осунувшейся физиономией (совсем не похожей на то живое и заинтересованное лицо, с какими он встретил зашедшего в кабинет Вольфрама) вытянулся в струнку напротив лавочки, где грелся под солнышком шеф.

— Здесь не совсем подходящее место, — буркнул Анисимов, не ожидавший, что Вольфрам обернется так быстро. Он тяжело нахмурил брови, чем еще больше напугал свидетеля. — Давайте вон туда пересядем.

Они устроились в заводском скверике, на такой же деревянной лавочке, спрятанной в густой листве зеленых насаждений. Рабочий день был в разгаре, и никто не мог бы помешать их общению.

— Позвольте представить, — Вольфрам показал на Анисимова. — Специалист по аномальным явлениям, старший научный сотрудник, Хвостов Акакий Леопольдович.

Анисимов чуть не поперхнулся и сверкнул взглядом, но испуганный подопечный был не в том состоянии, чтобы распознать шутку.

— Хочу предупредить сразу, — сказал Вольфрам, усаживаясь на другой край лавочки, так чтобы «клиент» оказался между ним и Анисимовым. — Все, о чем мы будем спрашивать, имеет архиважный характер. Кроме того, вам необходимо подписать обязательство о неразглашении государственной тайны…

Вольфрам вел себя с наглостью уверенного в себе мошенника. Он достал из папки какой-то листок и, придерживая его рукой, закрывая шапку отпечатанного на нем текста, дал расписаться.

— Фамилию и инициалы, пожалуйста, не забудьте указать. Попрошу разборчиво! — строго добавил он.

Когда «документ» был завизирован, Вольфрам так же быстро спрятал его обратно в папку.

— Итак. Перейдем к делу. Речь пойдет о той истории с вашим другом Мясоедовым, свидетелями которой вы стали. Нас интересуют некоторые детали.

Клиент заволновался еще больше.

— Но что я могу рассказать?.. — робко произнес он. — Тем более, когда надо мной так посмеялись в милиции.

— Не беспокойтесь, сейчас над вами никто смеяться не будет, — заверил Вольфрам. — Верно, Акакий Леопольдович?

Анисимов слегка кивнул.

— Итак, продолжим, — сказал Вольфрам. — В своем заявлении о том происшествии, вы написали, что видели в его квартире некоего субъекта, которого окрестили «стариком Хоттабычем» — именно такое сравнение отчего-то вы использовали, товарищ Грушин. Ведь вы сразу его увидели из окна. Я правильно понимаю? А с ним еще кого-то, кого вы окрестили почему-то «актером Пуговкиным». И это помимо самого Мясоедова. Я не ошибаюсь?

— Совершенно верно, — с неохотой кивнул тот. — Я видел.

Он замолчал и посмотрел на Анисимова, как будто сомневаясь, стоит ли начинать снова.

Помня, видимо, наставления ГРОБа про злого и доброго следователей, Анисимов произнес мягким голосом:

— Ну, продолжайте. Не бойтесь. Рассказывайте все, какой бы странной и нелепой вам не казалась эта история. От того, что вы нам поведаете, зависят многие судьбы. Это не шутка.

Несколько воодушевившись после его слов, Грушин позволил себе выпрямиться, расправил плечи. Начал говорить.

— Ну, шел, значит, я мимо дома Мясоедова и надумал к нему заскочить. Уверен был, не откажет, тем более что у меня с собой было кое-чего. А он, зараза, не открывал. Я подумал, что Мясоедов спать завалился раньше времени. Тогда, чем в дверь трезвонить, решил его через форточку крикнуть. Ну, взбрело что-то в голову, сами знаете, по пьяни. Я вышел на улицу. Взобрался сначала на козырек подъезда, потом на карниз, голова бедовая. Ну, в общем, до мясоедовского окна добрался, внутрь заглянул, его и увидел… Ну, того типа, который «Хоттабыч». В прихожей он стоял. Далеко от окна. Если бы свет в коридоре не горел, я бы его и вовсе не заметил… Сперва-то подумал, что это сам Мясоедов так прикалывается. Будто на маскарад вырядился. На голове чалма какая-то, одежда вся грязная изодранная, то ли халат, то ли не халат, штаны на штаны не похожи. И еще борода эта. Она меня смутила — какая-то странная. Длинная, острая. У нас таких не носят. Я еще подумал — Мясоедов прям самого старика Хоттабыча решил в народном театре сыграть… Вижу вдруг — Мясоедов-то оказывается на полу лежит. Я его в первый момент и даже и не разглядел. А потом смотрю — и точно Мясоедов это, на полу-то… Руки у него скрюченные и сам подергивается, как будто током ударенный… А этот тип с бородой над ним стоит и с кем-то говорит, причем так яростно, будто спорит. Только я поначалу не видел, с кем он там говорит. А потом появился второй. Ну, который «Пуговкин». Я почему так его назвал — потому что он был похож на того прораба из комедии, ну помните «Операцию Ы»? В шортах и пробковом шлеме, он все о космических кораблях и о Большом Театре разглагольствовал. Он тоже был с бородой, только у этого пожиже немножко. Потом смотрю, тот первый тип, ну, который «Хоттабыч», значит, в мою сторону показывает, на меня тычет. Тогда же на меня и второй взглянул. И, верите, у меня внутри все будто оборвалось… Они знаете…

Грушин замолчал и по очереди испуганно заглянул в глаза Анисимова и Вольфрама, желая убедиться, что те не только его внимательно слушают, но и готовы верить каждому произнесенному слову.

— Говорите, — снова попросил Анисимов.

— Все, что скажу — истинная правда! — замечая, что лица слушателей по-прежнему серьезны, выпалил Грушин и выдохнул, как будто снимая с себя тяжелый груз. Видно было, что дальше говорить ему стало легче.

Он эмоционально начал показывать руками.

— … Представьте. Я за окном стою! А они там, в коридоре! И на меня смотрят! Этот Хоттабыч дурацкий. И Пуговкин, который не Пуговкин, а только прикидывается. А сами ажно светятся оба, будто лампочками обвешанные! Тут Хоттабыч протянул руку ко мне, как сожмет и!.. Как будто меня за горло схватил! Представляете? Будто рядом стоит, и держит меня за горло. И душит! Вы не знаете, что я тогда пережил. Хотел спрыгнуть с окна-то. А не получается. Не могу. А в горле все сдавило, и дышать невозможно. В глазах темнеет. Я уже ничего не соображал, когда вдруг взорвалось все, там в квартире!.. Вот тогда я на улицу выпал вместе с окном. А потом кричать начал. Даже не помню, что именно кричал. Наверное, требовал, чтобы открыли квартиру Мясоедова! Никогда я такого ужаса не испытывал. Я же протрезвел тогда в единую секундочку! В милиции-то мне не поверили. А он держал! И еще будто в голову ко мне залез…

Грушин закончил, и смотрел на агентов с нескрываемой надеждой, что хоть сейчас-то его не примут за психа.

— Ну, а в тот момент, когда вас душили, вы что-то еще успели увидеть? — спросил Анисимов.

Грушин широко раскрыл глаза.

— Значит ли это, что вы мне полностью верите? Мне не поверили, что я со второго этажа упал и даже не ушибся.

— Мы верим в то, что вы стали свидетелем очень необычной истории, — ответил за шефа Вольфрам. — Из нее нам предстоит вычленить, что считать реальностью, а что работой вашего воображения.

— Но вы не станете говорить, что у меня была «белочка»? А то в милиции…

— Конечно, не станем, — заверил его Анисимов. — А пока вернемся к моему вопросу. Что еще вы успели увидеть?

Грушин вздохнул. Он закрыл глаза, через несколько секунд снова открыл их.

— Нет, ничего. Возможно, там еще кто-то был. Я не помню. Мне и этих двух хватило.

Вольфрам атаковал «клиента» очередной порцией вопросов:

— Товарищ Грушин, а вы не замечали, у Мясоедова, незадолго до происшествия, произошли какие-нибудь изменения в его образе жизни или в поведении? Что-то, что могло бы показаться странным? Может, ваши друзья что-то подметили?

— Да, в общем-то… нет, ничего такого. Разве что нервный он был в последнее время. Но ничего не рассказывал. Не знаю, может, на работе проблемы были. Или с бывшей женой. Он ведь разведенный. А так. Даже не знаю, что сказать, — Грушин пожал плечами.

— Ну, а какие-то интересы новые появились? Или старые убавились? Водка, лодка и молодка? Или уже кино, вино и домино?

— Скорее водка, водка и вино, — усмехнулся Грушин. — Бывало, по молодости-то мы поддавали, ого-го как. А вообще… Наверное, да. Кто-то говорил, что он пить меньше стал. Но это разве так важно?

— В нашем деле важно все.

— Скажите, а зачем Главное разведывательное… — вдруг спросил Грушин.

Договорить он не успел. Вольфрам осадил его одним выражением лица. Его узко сжатые губы и заигравшие на скулах желваки мгновенно отрезвили «клиента». Вольфрам торжествующе посмотрел на Анисимова, как бы демонстрируя: вот один из способов, как избавиться от ненужного интереса.

— Так что же, совершенно ничего в поведении Мясоедова не показалось вам необычным? — спросил он.

— Я же говорю. Только то, что он в гости не звал. Но мало ли какие у человека могут быть причины. Хотя… Я вспомнил!

Анисимов и Вольфрам выжидающе молчали.

— Буквально за день мы с ним в городе пересеклись, он спросил меня, как я ухаживал за крысами, когда держал их дома, и чем кормил. Ну, знаете, таких, ручных, домашних, или лабораторных как их назвать-то правильно, я не знаю. А я действительно держал их когда-то. Еще со школы. Они умные, заразы, и совершенно не кусаются, в отличие от хомячков. Разве что хвосты у них страшные. Я помню, девчонки всегда визжали, когда в класс притащишь крысеныша…

— Не отвлекайтесь, — сказал Вольфрам.

— Ну, так вот. Мясоедов спросил про крыс. Как, мол, их кормить? А я его в ответ спрашиваю: а ты что, крысу завел? Он: для дочки взял, да только странная она. И вдруг еще спрашивает: а до какого размера они вырастают? Я ему, значит: ты чего, ни разу взрослых крыс не видел? А он на меня посмотрел, как на идиота, как будто я его спросил, видел ли он голую Мирей Матье? Так ничего и не сказал.

— То есть вы не знаете точно, почему он завел разговор именно о крысах? — задал вопрос Анисимов. — Может, это он иносказательно?

— Я не знаю.

Грушин тоскливо заглянул в глаза Вольфрама.

— А старик с бородой и Пуговкин. Ведь они были? Но почему мне не поверили? Этот, Сухоногов, капитан, он больше всех смеялся. Сказал, что таких, как я, надо на принудиловку сдать. Мол, ходят по улицам алкаши, которым мерещатся всякие Пуговкины, Хоттабычи, Ходжи Насреддины и тому подобное. Только, если бы я тогда сразу понял, кто это мог быть, я бы их так не назвал. Знаете, я сейчас вам покажу…

Грушин полез в боковой карман и достал свернутый в несколько раз газетный лист. Это оказалась вырезка из «Правды».

— Поверите ли, я этот листок теперь с собой постоянно ношу. Сам не знаю зачем.

Он ткнул на фотографию на первой полосе, под которой значилось: «Бойцы НРДА ведут допрос захваченных в плен афганских боевиков».

— Вот смотрите! Он был похож на этих. Один в один.

И Грушин показал на сгрудившихся в кучку оборванных жалких людей, одетых по-восточному, у всех у них были длинные бородки, такие же грязные, как одежда и лица.

— Думаете, я сумасшедший? Тот первый был точь в точь… Не старик Хоттабыч, а как душман! А второй, который в шлеме — как англичанин! Да кто же они были тогда? Неужто прямо оттуда? Из Афганистана? Шпионы?..

Дрожащий палец Грушина едва не проткнул листок.

— Это мы постараемся выяснить, — сказал Анисимов.

— Только не подумайте. Я не сумасшедший!

— Спасибо, товарищ Грушин. Вы нам очень помогли.

— Я все же не могу понять…

— Этого и не нужно, — с натянутой улыбкой ответил Вольфрам.

Он посмотрел на Грушина, подмечая, какая, должно быть каша творится в голове этого человека. Он и рад и напуган одновременно. Рад, вероятно, тому, что его видения оказались вовсе не видениями, вдобавок стали интересными службистам, представляющим собою государство. Напуган оттого, что не знает, как вести себя и чего ждать в дальнейшем.

— Идите, товарищ Грушин. Вы свободны.

Грушин удалился — ссутулившийся, робкий человек. Даже не верилось, что такой, в порыве раскрепощенного алкоголем сознания мог взобраться на чужое окно, да на второй этаж.

— Ну что скажете, Сергей Иванович? — спросил Вольфрам.

— Акакий Леопольдович, ты, наверное, хотел сказать?

— Простите. Не сумел сдержаться.

— Я оценил твой юмор, — не то серьезно, не то отшутившись, ответил шеф. — А по делу… Что сказать. С чужих слов так всегда и выходит. Случившееся на квартире Мясоедова, воспринято Грушиным сквозь призму стандартного человеческого восприятия. Все это вполне естественно: актеры, святые духи и пророки вместо вполне себе реальных инопланетян, или всякие старики Хоттабычи и прочие персонажи газетных передовиц.

— Кто бы ни были эти персонажи, вероятно, они представляют для нас особый интерес. Грушин сказал, там мог был еще кто-то. Трое гостей. Люди или какие-нибудь существа из наших неприсоединившихся? Как думаете?

— Увы, увы, не знаю, что тебе ответить, — сказал шеф. — Если бы ты не отказался от прибора, мы могли бы этого любителя ночных визитов еще порасспросить. Он бы лучше, чем при гипнозе поведал.

— Ничего, я уверен, он рассказал все, что знал. Если не видел, значит, не видел.

— Понятно. Интуицию развиваешь?

— А то, — с улыбкой подмигнул Вольфрам.

— Ты разговор-то хоть записал?

— Обижаете, шеф.

Они вышли на улицу. Сели в «Волгу». Солнце уже высоко поднялось над городом, и в салоне было жарко. Вольфрам опустил стекло.

— А знаете, странный он был, этот Мясоедов, — сказал Вольфрам, прежде чем тронуться с места. — Я вот, к примеру, понимаю, когда человек хочет взять себе собаку. Это нормально. Хотя бы дом сторожить будет. Но вот когда взрослый мужик, не ребенок, хочет завести крысу, вот этого я не понимаю. Какой в этом прок?

Шеф улыбнулся.

— А я крыс люблю. Сам крыса по восточному гороскопу. И Ксюша, дочка, все время просит.

— И что? Возьмете?

— Не знаю. Они не живут долго, вот в чем беда.

— Так, наоборот, радоваться надо. Если бы крысы до ста лет жили, они бы свою цивилизацию основали. Вот, к примеру, Карагаев, наш аналитик, он считает, что крысы на самом деле должны жить дольше. По меньшей мере, до тридцати лет. Но у них в генах запрограммирован процесс преждевременного старения.

— Читал я его выкладки, — сказал Анисимов. — По-моему, все это чушь.

— Чушь, не чушь, а если допустить, что все это правда, то что получается — тот, кто запрограммировал, тот и распрограммировать может. Да и не факт, что нас с вами, я имею в виду людей, никто не программировал. Может, наши с вами любимые Смотрители как раз этим и занимались. Наделали себе послушных болванчиков типа Гомо Сапиенс. А мы-то мним себя дитями природы.

— Вон, куда тебя потянуло. Это ты, брат, не по адресу. Лучше с ГРОБом пообщайся. Насколько я в курсе, он большой любитель теорий заговоров. Так что, это к нему. А меня уволь. И вообще, давай заводи шарманку. Поехали.

— Ну, поехали, поехали, едем уже… — проворчал в ответ Вольфрам. — Куда только?

— Куда? Ты меня спрашиваешь?

Вольфрам весь многозначительно подобрался. Значит, он пока еще решает? Ну что ж.

— Давайте заново проедемся по всем точкам. Авось, появится что-то еще. Поспрашиваем насчет Хоттабычей с Пуговкиными. Да и потом, я обещал взять для ГРОБа простоквашу.

— Добро, — согласился шеф.

Выехав на дорогу, Вольфрам увидел, что навстречу им промчалась черная «Волга». Через некоторое время, глянув в зеркало заднего вида, он заметил, что та остановилась возле заводоуправления. Он не мог точно сказать, была ли это та самая машина, которую он видел на днях возле института, где работал Кулагин. Он не успел рассмотреть, кто сидит в салоне. Но какое-то смутное подозрение закралось в его душу.

Глава 11

9-я группа особый отдел КГБ 40-й Армии.

Из допроса сержанта СА Нечаева С.Д. 31 мая 1981 г.

Следователь: майор Тополев А. В.

(продолжение)

С.: Что случилось на следующий день?

Н.: До обеда копали, а когда вылезли на солнышко, налетели наши самолеты. Щебет, то есть, Ляшко, крикнул, чтобы все вниз бежали. Мы и побежали обратно в подземелье — и духи с нами.

С.: И Ляшко тоже туда побежал? И Нершин, и Абдулхамид, и Грановский?

Н.: Ну да. Я же уже рассказывал…

С.: То, что вы рассказываете, Нечаев — это даже враньем назвать нельзя! Куда же они делись по-вашему, если, как вы говорите, побежали в подземелье?

Н.: Не знаю!..

С.: Не виляйте, а отвечайте на вопросы!

Н.: Да я и не виляю! Говорю же, не знаю!.. Они там были, вместе со всеми. Я помню только, после того, как нас завалило, вроде бы задремал, что ли, потом слышу, кто-то из наших закричал: «свет! свет!» Я открыл глаза — и правда, посветлело. Странный свет какой-то шел из глубины хода, лиловый, что ли, не понять. Духи жутко возбудились, все орали по-своему, а Щебет с капитаном и стариком пошли зачем-то к этому свету. Не знаю, что у них там произошло, но духи вдруг заорали совсем уж дико и стали палить по стенам подземелья. Я бросился на землю, чтобы не отрикошетило в меня и, кажется, потерял сознание. Очнулся — кругом темно, пощупал возле — трупы какие-то валяются. Пополз куда-то наощупь, а тут слышу — откапывать начали. Похоже, духи перестреляли всех, кто был там, и самих себя тоже. Это все, что я знаю. Я уже десять раз этот вам пересказывал. Чертовщина какая-то…

С.: Надо будет, и сотню перескажешь. Не забывай, Нечаев, ты у нас подозреваемый пока что.

Н.: И в чем же это я подозреваемый?

С.: В чем надо, в том и подозреваемый. Убедительно врешь, падла, но тебе меня за нос не провести! Это не чертовщина. Я тебе расскажу, что там на самом деле было! В твоей родной бригаде мне рассказали, как ты менял у афганцев мыло на чарс с героином и ребят подбивал. Было?!..

Н.: Товарищ майор…

С.: Ты меня в товарищи не примазывай! Это не Нершин, и не Ляшко переметнулся. Это ты, Нечаев, переметнулся! Только ты один из наших пленных остался в живых. Лишь потому, что остальных духи успели расстрелять в этой пещере. И не задремал ты, а под кайфом был. А потом сам же своих благодетелей убил в расчете, что мы не узнаем, как тебя повязали кровью. А Нершина и Ляшко мы найдем. Обязательно найдем. И моли бога, чтобы живыми… Конвой!..

2–4 июня 1981 г. Сибирск.

Он дал им имя — Легион. Сначала Олег даже не понял, почему именно «Легион». Видимо, так он стал называть их сразу, еще до того, как очнулся после нескольких дней беспамятства.

Когда постепенно в голове начало проясняться, Олег, желая вернуть в памяти некоторые подробности того, что случилось в пещере, вспомнил: это слово попало к нему из головы Грановского, испуганные мысли которого пробились в его сознание после того, как заговоренная пещера отворила свой вход. «Имя им — Легион!..» — в какой-то момент испуганно вскрикнул тогда в своих мыслях Грановский, увидев «тьму» огней. И, хотя Олег не сразу понял, откуда эта фраза, он согласился с тем, что это слово — Легион — как нельзя точно описывает собой эти существа. Потому что они были воедино, и только вместе могли представлять собой значимую силу. Даже разделившись на четырех людей, они по-прежнему оставались неделимой армией, действовавшей заодно. Могущественной армией, Легионом существ, цели и задачи которых оставались совершенно неведомыми.

Но что же случилось там, в пещере, когда открылся вход? — этим вопросом Олег мучил себя с первых дней пребывания в больнице, точнее, когда впервые осознал, где находится. Но как он здесь очутился — этого не было в его памяти.

Сомнений в том, что кто-то копошится в его сознании, не было. Олег сразу поверил в их существование, поскольку каким-то образом чувствовал в себе присутствие этих светящихся в темноте холодных созданий, еще недавно запертых в пещере. Создавалось впечатление, что они не хотят, чтобы он все вспомнил.

Возможно, они знали, как именно он мог выбраться из пещеры? Но остальные тогда где все?

Олег напряженно вспоминал. Ему казалось, что перед тем как ярко засветилась стена, он услышал и запомнил разные голоса. Это могли быть военные, которые прибыли в тот район для выполнения какой-то спецоперации? Но если даже так, то почему он не в военном госпитале, а в обычной больнице? Да и для чего военным понадобилось бы проделывать такой тяжелый и долгий труд — освобождать пещеру от завала, и вообще, как они могли бы догадаться, что под землей погребены заживо люди.

Но Олег был один. А где же тогда Абдулхамид, Грановский, Нершин? Что же, они остались там внутри, в пещере? Погибли? Исчезли? Или он все же ошибся, и все трое были найдены среди раненых. И если были найдены, то что с ними стало?

От медсестры, присматривающей за его палатой, он узнал, что уже июнь. И силился вспомнить, какое было число в тот день? Определенно еще не конец мая.

Олег вынужден был сдаться. Так и не вспомнив о своем спасении, он лишь предполагал, что здесь не обошлось без Легиона — им, существам, зачем-то нужны были «меченые».

Когда вскоре после его пробуждения в палату ворвался какой-то человек в штатском и начал задавать вопросы, Олег подумал, не спросить ли у гостя, куда делись трое.

Однако неожиданно дали о себе знать голоса Легиона. Они запретили Олегу откровенничать с чужаком. На фоне проникавшего в сознание шепота, у Ляшко в тот момент случился психический припадок. Со стороны выглядело, будто пациент ищет чертей по углам или слышит чужие голоса, что, в общем-то, так и было, за тем лишь исключением, что голоса находились внутри его сознания.

Обескураженный визитер яростно допытывался у врачей, не может ли это быть искусной симуляцией человека, подозреваемого в сношениях с политическим и военным противником, но врачи отстояли Олега, пообещав, что понаблюдают за ним, и человек в штатском удалился. Тогда же Олега перевели в отдельную палату, приставив трех наблюдателей. Похожие на громил из переводных детективных романов, они сменяли друг друга поочередно, подобно недвижным истуканам отсиживая в углу на стуле положенные часы.

В тот же день, когда Олег в сопровождении надсмотрщика выбрался из палаты на короткую прогулку до туалета, он с ужасом вдруг понял, что находится в собственном родном городе.

Вид из окна палаты на седьмом этаже не позволял заметить то, что он увидел сейчас из коридора — раскинувшийся внизу город, который нельзя было не узнать — с характерными дугами мостов над рекой, зданиями вдоль набережной и телевышкой, возвышающейся над полными зеленью холмами.

— Я что, в Сибирске? — на всякий случай спросил он своего охранника.

— Угу, — мрачно ответил тот.

«Легион, Легион… Пойдите, падлы, вон…» — бормотал Олег, вернувшись к себе в палату, лежа на кровати и прислушиваясь к притихшим на время голосам. «Чего вам от меня нужно?.. Как я здесь очутился?..»

На второй день к нему в госпиталь пришел еще один человек. Тоже в штатском, но, в отличие от первого, какой-то очень жесткий, угрюмый и словно чем-то озлобленный. Его красное, беспрестанно потеющее лицо было похоже на спелый томат, из которого торчали такие же багровые нос и уши.

Еще только войдя в палату, он бросил на Олега тяжелый прищуренный взгляд, как бы сразу давая понять, что подозревает Ляшко во всем, в чем только вообще можно подозревать человека.

Он тоже задавал вопросы. Но Олег, наученный тем, что при любых попытках заговорить с кем-нибудь о том, что произошло с ним (даже не упоминая пещеру), существа в голове начинали яростно шептаться, одновременно насылая жгучую боль, на все вопросы отвечал: не знаю. Или молчал.

— Странно получается, Олег Иванович, — устало произнес красномордый незнакомец. — Вы уже второй день в памяти, а до сих пор даже не поинтересовались, знают ли о вас родные. Отчего так, интересно?

Слова незнакомца проникли в сознание Олега, но не в его сердце. Своим видом он ничего не показал. В первый момент, он даже не понял, о чем идет речь. До сих пор он был сам по себе, и мыслей о других людях почти не возникало, за исключением вопросов о судьбе тех троих. И вот сейчас, благодаря чужой подсказке, Олег вспомнил, что у него, оказывается, есть родные. Ну, конечно — мать, отец, брат…

Ему внезапно стало страшно — как он мог об этом позабыть? А в следующее мгновение он уже сомневался, что красномордый сказал правду. Снова загомонили голоса. На этот раз Легион проявил свою другую ипостась. Голоса звучали приветливо и ласково, а вместе с ними пришло состояние, очень похожее на опьянение. Олегу стало тепло и хорошо. Горячая кровь разносила наслаждение в каждую его клеточку. Ему стало все равно.

— Я ничего не знаю, — пробормотал он.

Незнакомец вскочил. Казалось, его лицо стало еще краснее.

— Боюсь, нам придется поговорить в несколько иной обстановке! — произнес он. — Я сумею развязать тебе язык, паршивец!

Зачем кричать? — подумал Ляшко, пребывая на пике наслаждения.

— О чем же вы хотите знать? — расслабленно спросил он. — О том, что было там ? В…

«В пещере», — хотел сказать Олег, и не успел.

Эйфория мгновенно прошла. Легион будто понял свою ошибку, и в то же мгновение Олег Ляшко зажмурился и замычал от боли, чуть не потеряв сознание.

— Вы прямо мои мысли читаете, — сказал незнакомец, хлопками по щекам помогая ему прийти в себя. — Только не вздумайте снова в обморок падать. Так что же было с вами там, в Афганистане? Я так понимаю, вы должны быть в плену, коли считаетесь пропавшим без вести? Но мы вдруг находим вас в родном городе. Вам не кажется это странным? Военные говорят, что это попахивает дезертирством. Но у меня другое подозрение. Тут скорее предательство. А, Олег Иванович?..

Олег закрыл глаза и попытался понять, что думает незнакомец.

Впрочем, голоса и боль не дали сосредоточиться. Все, что ему удалось — это понять, что красномордый пришел к нему не просто так, его интересуют какие-то другие подробности пребывания в плену, нежели те, к каким мог бы проявлять интерес человек из военного ведомства. Здесь другое. Он о чем-то знает.

Олег вдруг догадался, что человек этот из КГБ. Он на миг подумал — а что, если этот тип, несмотря на пропитавшую его злобу и жестокость, сумеет помочь? Надо только каким-то образом преодолеть могущество Легиона и согласиться отвечать на вопросы. Рассказать о раскопках.

Но снова жестокая боль остановила его желание заговорить.

— Как знаете, Олег Иванович, — сухо произнес незнакомец. — Впрочем, у нас еще есть время.

Когда незнакомец ушел, Олег долго приходил в себя. Его бросало то в жар, то в холод. Но постепенно эти ощущения начали отступать. И все больше им овладевала апатия. Олег отнесся к этому изменению спокойно, даже с удовлетворением. Он впервые начал разбирать, что именно шептали ему голоса. В отличие от чужой речи, к пониманию которой Ляшко проявил особую способность, эти голоса действовали иначе. Они, как оказалось, не требовали перевода. Да, собственно, это и не были голоса. Скорее, еще одно, неведомое ранее ощущение. Оно касалось особенных, потаенных струн его души, и било напрямую, отсекая всякие сомнения, что эти «голоса» можно понять и перевести как-то иначе.

«Мы с тобой. Ты с нами. Все будет хорошо», — примерно так Олег понял итог контакта с Легионом.

«Кому хорошо?» — засуетилась где-то в глубинах сознания испуганная мысль, с недоверием к чужой, бесцеремонно забравшейся в его нутро силе.

Ляшко попытался отбросить навеянное ему ощущение безразличия, не желая соглашаться с тем, что ему должно быть все равно. И тотчас после этой реакции, Легион наслал на него очередную порцию боли, как бы давая понять, что не потерпит сопротивления. Но и Олег не готов был тупо подчиняться. Он вспомнил пережитый эксперимент с той черной жидкостью. «Какая там была боль — я выдержал. Так что же, сейчас не смогу?» — вспыхнуло в его голове, прежде чем он снова, в этот раз надолго, потерял сознание.

Ему казалось, что вокруг него вертится медперсонал, пытаясь привести в чувства, а затем куда-то насильно ведут, и он сопротивляется, насколько хватает сил. Но сил не было…

Очнулся Ляшко в кузове автомобиля. Это была карета скорой помощи. Олег увидел плечо человека в темном костюме, раскачивающегося в такт движению машины. Тот повернулся к нему, и Олег вдруг понял, что это его недавний собеседник, мужик с красным лицом.

— Куда вы меня везете? — спросил он, почти не слыша собственный голос.

— Куда надо, — бросил незнакомец. Казалось, он был удивлен возможностью Олега разговаривать. Он даже крякнул в кулак. — А ты силен! В тебя тройную дозу пришлось вколоть. Ну-ка повторите!.. — обратился он к кому-то.

Олег дернулся, но оказалось, что он едва может шевелить руками. Кто-то из экипажа скорой навис над ним, схватил за локоть, обвязал жгутом. Олег увидел шприц и отвернулся. Ему вдруг снова представилась та палата, в какой-то ужасной больнице в далеком Афгане, где чужие люди ставили над нем жестокий опыт. Он подозревал, что там, куда его везут, будет ничуть не лучше. А то еще ужасней, поскольку он ведь был на родине, в своей отчизне, где открыто заявляется, везде говорится и даже поется, что каждый человек — хозяин своей необъятной страны, лучше которой никакой другой вовек не сыскать.

«Врете вы вс ё!..»

Карета «скорой помощи» неслась по проспекту, игнорируя запрещающие сигналы светофора. Еще немного времени, и они куда-то прибудут. Туда, где его будут мучить допросами. Возможно, у них найдутся средства, чтобы развязать Олегу Ляшко язык. Только вряд ли после этой процедуры, он сумеет выжить. Эти люди могущественны. Однако что-то подсказывало Олегу: Легион сильнее. Он уничтожит его сознание прежде, чем кто-то сумеет пробиться через поставленный запрет.

«Сейчас, или будет поздно!» — вспыхнуло в голове.

Олег вдруг зажмурился от всполоха яркого и почему-то холодного света, пробившегося сквозь зашторенные окна. И только через секунду сообразил, что окна «скорой» вовсе не зашторены, а выкрашены в белый свет, и никакой луч не может проникнуть сквозь них.

Это был Легион.

Не глядя по сторонам, и ничего не видя, что происходит внутри и вокруг машины, Олег ощущал, что с него снят какой-то барьер, и он может прекрасно ориентироваться в пространстве. Он узнавал улицы, по которым мчался автомобиль, узнавал дома, скверы. Это действительно был его родной город. Однако это не могло ни прибавить, ни убавить радости. Нужно было как-то выбираться отсюда. И если минуту назад это казалось невозможным, то сейчас, под властью армии бестелесных существ, Олег Ляшко пребывал во всем своем могуществе.

«Стоп! Стоп!..» — закричал он про себя, одновременно посылая вокруг невидимые импульсы жестокости и боли, адресованные красномордому, водителю, фельдшеру — всем, кто был в машине и вокруг нее.

И что-то случилось со «скорой». Она заметалась по дороге. Бортанула соседние слева «жигули», от них срикошетила в автомобиль по левую сторону — большой «ЗиЛ» с тяжелым контейнером в кузове. От удара грузовика смялось крыло «скорой» и вспороло протектор шины. Спущенное колесо затормозило ход. «Скорая» стукнулась еще несколько раз — туда-сюда — и остановилась. В задний бампер ей въехали те самые «жигули», на которые пришелся первый удар. От тычка боковая дверь накренившейся машины открылась сама собой, освобождая путь.

Олег с трудом поднялся. Вколотая доза уже начинала действовать. Его мутило и качало. Он увидел, что красномордый и тот человек, который ставил укол, оба неподвижно лежат на полу. Сквозь перегородку заметил водителя, голова которого упала на руль, нажимая сигнал клаксона.

«Скорее убирайся!» — не то крикнул Олег сам себе, не то перевел так голоса Легиона.

Откуда-то взялись силы. Он выпрыгнул из машины и, пошатываясь, направился к тротуару.

— Что случилось?! — крикнул кто-то из свидетелей аварии.

Люди спешили на помощь водителю «скорой». Кто-то попытался схватить Олега, но он вырвался из чужих объятий и побежал прочь.

Оказалось, что уже вечер. Куда идти, Олег не знал. Он брел, не разбирая пути, пока не оказался в каком-то парке. Забился в самую глубь его, где кусты и нетоптаная трава были настолько густыми, что могли спрятать не одного человека, а целую армию. Легион.

Начало темнеть. Олег лежал в траве, чувствуя себя загнанным зверем. Руками он чувствовал влагу: трава была сыра, но холода Олег не ощущал. После того, что случилось, он многое стал воспринимать иначе, с тех пор как отдался во власть тех существ из пещеры, которые оставляли за собой право казнить или миловать. И все же он оставлял за собой право сопротивляться Легиону. Боя подчиняться их воле был не намерен.

Превозмогая насылаемую существами боль, он снова попытался вспомнить. Подумал о том, что оказался, наконец, в родном Сибирске, о чем так давно мечтал. Но без документов и без всякой надежды оставаться самим собой.

Кроме того, что он в родном городе, и где-то рядом живут его близкие, других воспоминаний не приходило. Он даже не мог вспомнить имени собственной матери и брата. Только отца — красномордый назвал его по отчеству. Иванович. Значит, отец — Иван. А брат? А мама?

«Их нет у тебя!» — от этого душераздирающего крика потемнело в глазах.

«Врешь!.. Хочу все вспомнить!» — требовательно подумал он.

Нехотя Легион отступал под его напором, хотя Олег подозревал, что это не последняя битва, и еще неизвестно, кто победит.

«Хочу все вспомнить‼!..» — еще более резко мысленно крикнул он, обращаясь к самым глубинам своего сознания, надеясь, что хотя бы там не принадлежит Легиону.

Легион отступил и память Олега внезапно развезлась, как будто его снова забросило туда — обратно в пещеру, находящуюся за тысячи километров отсюда, в чертогах афганских гор.

Это было похоже на сон…

Олег и остальные трое, кто был с ним, очутились в царстве льда и холодного света. Пещера оказалась настолько глубокой и огромной, что в далекой черноте не видно было ни свода, ни стен. А, возможно, их не существовало и вовсе, потому что Олегу на миг почудилось, что они могли переместиться в какое-то неизвестное пространство, к которому понятие «пещера» не применимо в принципе. Не менее странным, и подтверждающим эту догадку, показался Олегу гладкий ровный пол, по которому они шли, а холодный свет наверху и чуть впереди, как оказалось, перемещался с их скоростью, будто освещая путь. Это двигались наверху те шарообразные существа, легион их, образовав собой сгусток холодного света, прогоняющего черноту. Впрочем, Олегу тогда показалось (он ощутил это и сейчас, погрузившись в воспоминание), что та чернота на самом деле была живая, она словно являлась принадлежностью этих живых существ, только представляла собой другую их часть, невидимую, мертвую и пустую.

По мере того, как люди шли, неизвестно куда, но повинуясь направляющему их свету, впереди начали проступать контуры какого-то сооружения, размеры которого потрясали воображение. Что-то грандиозное, но, опять же, размытое и неясное.

Олег продолжал слышать мысли спутников. Темный Абдулхамид по-прежнему перебирал в своей памяти старинные сказания о джиннах, прячущих в пещерах своих несметные сокровища, о дэвах, насылающих проклятия. Мысли душмана текли торопливо и трусливо, как будто он опасался доверить их прячущемуся в темноте Иблису, или прочей нечисти, включая целую армию демонов.

Грановский тоже поддался суеверию и думал о происках Сатаны. Как и остальные, он теперь слышал голоса. (Именно в ту минуту старик подумал о Легионе — вспомнил Олег…), и не мог найти для их объяснения никаких других источников, кроме принадлежности к дьявольскому семени.

Совсем иначе вел себя Нершин. Он был дитя своего времени. Сын атеистов и сам атеист. Когда-то студент, начитавшийся фантастики и кое-что понимающий в категории «непознаваемое». Он думал о таинственных существах, как о посланниках неведомых земель, ждавших людей для установления контакта. А как же по-другому объяснить (так думал Нершин) их появление и такой явный интерес к четырем людям, пришествия которых эти существа, вероятно, ждали не одно поколение.

Один только Олег не строил никаких гипотез. Он целиком и полностью отдался желанию наблюдать. Кто бы ни были эти существа, их власть над людьми превосходила все мыслимые границы. Это он понял сразу, как только оказался вовлеченным в тайну пещеры. А, значит, бессмысленно ждать от них добра или зла. Им должно быть все равно. У них своя цель, нам неизвестная. И мы можем быть только безропотными орудиями для исполнения этой цели…

Снова вспыхнул яркий свет, заставивший Олега зажмуриться.

На этот раз свет был реальным. Кто-то с фонарем шел по ночному парку и освещал себе путь. Олег чуть приподнялся и заметил, что фонарей несколько. Послышался лай собаки.

«Это тебя ищут!»

Первым желанием Олега было вскочить и броситься наутек.

«Как ты мог обо всем забыть! Ведь ты теперь представляешь для них особый интерес!»

«Для кого, для них?»

«Для могущественной организации, стоящей на страже интересов государства, Союза Советских Социалистических Республик. А ты посмел убежать, да еще каким-то невероятным способом вывел из строя трех человек, желающих тебе помочь. Возможно, даже убил!»

Этого Олегу хотелось меньше всего, и он многое бы отдал, лишь бы точно знать, жив ли тот человек с красным лицом.

«И не забывай — ты дезертир!».

Голоса, еще недавно оказавшие ему помощь, теперь издевательски хохотали.

Он был в состоянии близком к панике. Но вступивший в силу хор постепенно успокоил его и заверил в том, что по-прежнему на его стороне — все будет в порядке.

Его дар хорошо видеть в сумраке и способность воспринимать чужие мысли снова были с ним. Он залег в траве, прислушиваясь к собственным ощущениям и к тому, что подсказывал ему Легион. Вскоре он понял, что преследователи допустили грубую ошибку. Они взяли с собой только одну ищейку и поместили человека с ней слишком далеко в край цепи. Она конечно почует запахи, но не сразу, а только, когда достигнет того места, куда их сносит ветер. Это пять минут, и ими нужно воспользоваться.

Человек с фонарем даже не успел его толком разглядеть и достать оружие, когда Олег прыгнул на него из темноты и повалил наземь. Перекувырнувшись, он снова вскочил на ноги и, вместо того, чтобы бежать, бросился на следующего, который поспешил на шум. Он двигался слишком быстро, чтобы преследователи могли хоть что-то предпринять. Когда Олег, с радостью вспоминая уроки самбо, так же ловко справился с третьим, можно было попытаться скрыться, не боясь, что тебе в спину всадят пулю.

И все же кто-то сумел поймать его лучом. Засветил в спину. Раздался грохот.

— Не стрелять! Живым его брать! — заорал кто-то. Олег узнал голос красномордого.

Он бросился наутек и бежал свой кросс в очень сильном темпе — никому не догнать, в этом он даже не сомневался. Он хорошо знал этот парк, расположенный не так далеко от дома («А это ты врешь — нет никакого дома!..» ), где не раз играл с мальчишками («Ты все это выдумал!» ), а потом, когда учился в институте, прогуливался с девушкой, за которой ухаживал («Кто она? Назови имя? Раз не помнишь, значит, и этого не было!..» ).

Отбросив споры с самим собой и Легионом, яростно не желающим, чтобы память его пробуждалась, Олег сосредоточился только на беге. Если он прав, и воспоминания его еще имеют какой-то смысл, он сумеет проскочить. Надо лишь знать один маленький секрет…

…который он припрятал с детства…

…когда играл здесь в прятки и в казаков-разбойников…

…На дальней аллее есть мостик через ручей, точнее большая труба, закрытая решеткой. А решетка отодвигается, если знать как. А за этой решеткой…

Олег увидел ручей и прыгнул в него, побежал к заветному месту. Увидел мостик. Решетку. А за ней — тоннель ливневки, ведущий под проходящей мимо парка улицей прямо к реке. Отличное место, чтобы спрятаться от мальчишек.

Он радостно потянул прутья на себя и немного в сторону. Нырнул внутрь. Закрыл за собой проход.

«Это ты врешь! Было оно все, было! Я помню!» — чуть не крикнул он.

«Да ты просто предвидел это!»

Не желая спорить, Олег двинулся вперед. Проход был, конечно, узковат, можно было двигаться только ползком, и не один раз он ударился обо что-то головой, но и теперь боли не чувствовал.

Выбравшись из трубы, Олег прыгнул в реку. Вода подхватила его, понесла прочь, подальше от преследователей. Олег совершенно не чувствовал ее стылых прикосновений. Он увидел плывущую в огнях баржу. Поплыл к ней. Сил было еще достаточно, чтобы вспрыгнуть из воды на ее низкий борт. Баржа была с углем, но Олег даже не понял этого, вскарабкиваясь по черным жирным камням, мажущим лицо, руки, одежду, стараясь взобраться повыше, чтобы не упасть в воду.

«Врете, собаки! Не такие уж вы могущественные. Я понял. Вы тоже хотите жить! Вместе со мной…» — тяжело дыша, Олег устало разлегся на спине.

Теперь, когда он снова мог видеть в темноте, небо выглядело совершенно иначе. В нем совершенно не было черноты. Оно горело радужным разноцветьем, и было усеяно звездами, такими яркими, каких Олег отродясь не видал. Недоступными совершенно, но горячими. Казалось, он даже воспринимает исходящую от них далекую энергию, впитывает ее в себя с какой-то надеждой, что это поможет и впредь сопротивляться поселившемуся в нем холодному огню.

«А теперь вспоминай дальше!..» — приказал он себе и внезапно, измученный усталостью, отключился.

Глава 12

(«Совершенно секретно. Особая папка»)

Второе Главное Управление КГБ СССР. Отдел особых расследований.

Исходящие от 31.06.1981 г. 17:09. Срочная шифрограмма.

«Уважаемый Д. Ф. Мы начали поиск исполнителей, когда либо работавших на проект „КВС“. Ситуация в значительной степени осложнена тем, что использовалась нестандартная многоуровневая схема координации субъектов-исполнителей. Именно поэтому я глубоко убежден, что утечки быть не могло. К сожалению, из тех, кто работал на проект в Киеве, Ленинграде, Минске, и кого удалось оперативно найти, мы обнаружили еще семь человек погибших. Еще остается небольшая группа исполнителей в г. Сибирске. Сегодня нам доложили о гибели двух из них. Мы направили туда спецгруппу… И снова об эксперте. Замечу, что в управлении о нем ходят противоречивые мнения. Есть слухи, что он не слишком хорошо проявил себя в одной важной операции, из-за чего его и сослали в „пятерку“. Очень прошу не привлекать никого к нашему расследованию. Мы справимся своими силами»

Н. К.

Входящие от 31.06.1981 г. 17:31. Срочная шифрограмма.

«Засунь свои глубокие убеждения в задницу! Ни хрена вы не справитесь. Это я об эксперте. Я прекрасно знаю, о ком ты говоришь. Этот человек — уникальная личность. Ты внимательно читал его отчеты? У него нюх как у десятерых тебя. Пусть говорят о нем, что хотят, я лично настаиваю на том, чтобы он участвовал в следствии!»

Д. Ф.

Исходящие от 01.06.1981 г. 05:11. Срочная шифрограмма.

«Уважаемый Д. Ф. Приношу свои извинения. У вашего эксперта действительно оказалось удивительное чутье. Он помог нам выследить четырех подозреваемых в нападениях на исполнителей по проекту „КВС“. Трое неизвестны, им пока удалось скрыться, но одного удалось задержать благодаря использованию рекомендованной вами спецаппаратуры. Это Олег Ляшко, 1962 г.р. военнослужащий СА, в настоящий момент считается пропавшим без вести в Афганистане. Сейчас он в больнице под нашим наблюдением. Ждем, когда придет в себя, чтобы начать допрос».

Н. К.

Входящие от 01.06.1981 г. 06:20. Срочная шифрограмма.

«Опять Афганистан! Тебе не кажется это странным? Ищите связи, олухи! Поговори с экспертом. Что он думает о своих „афганских крысах“, которыми занимался, из того что не решился изложить в своих отчетах? Пусть подключит свою уникальную интуицию! Скажи, я очень прошу. И ты постарайся. Один раз напрячься, и будете до конца дней, как сыр в масле кататься…»

Д. Ф.

5 июня 1981 г. Сибирск.

Вчера агенты опять вернулись на базу очень поздно, добавив еще информации к тому вороху данных, которые должен был переработать ГРОБ. За время их отсутствия ничего не изменилось — черный ящик все так же с огромным удовольствием продолжал поглощать фотографии, видео и аудиозаписи, подготовленные для сканирования письменные документы, а так же всевозможные образцы для анализов, для чего предназначался встроенный в него универсальный микроанализатор. Помимо этого, у ГРОБа была какая-то своя информация, добытая извне: газеты за последние дни, сканированные из эфира теле и радиопередачи, репортажи, новости и то, что удавалось перехватить за прошедшие дни по каналам милицейской волны. Всю ночь он шумел, перерабатывая всю эту тучу сведений, не давая Вольфраму спать. Анисимов тот выключился почти сразу, как лег. Волкову же сон дался тяжело — он просыпался всякий раз, когда звуки, которые издавал робот меняли тональность. Казалось, будто ГРОБ ведет себя не как подобает машине, а совершенно как человек, которого просто толком не видно в полумраке: то зашуршит чем-то, то вдруг промычит или пробормочет что-то нескладное, будто чем-то недоволен, или, напротив, чрезвычайно рад. В такие минуты Вольфрам уже неоднократно замечал за собой желание вскрыть черную (он чуть не подумал — черепную) коробку ГРОБа и обнаружить в недрах его механизмов (всяких там сканеров, печатных устройств, лампочек и сети проводов) прячущегося внутри карлика. В полудреме ему казалось, что он так и сделал. И не один раз. Этих карликов он, наверное, вытащил не одну сотню. Больше чем овец, которых считают, чтобы крепко уснуть.

Последний карлик попался самый зловредный. Он никак не желал вылезать из коробки. Вцепился в нутро скрюченными длинными пальцами, дрыгал ногами и вырывался, пока Вольфрам тщетно пытался вытащить его. Вдобавок ругался, совершенно не стесняясь выражений, и кричал, что он лично внук старика Хоттабыча, а так же племянник и брат всех остальных сказочных персонажей вместе взятых. Но Вольфраму то все было едино — хоть самого дьявола сват. Ему уже почти удалось одолеть карлика, но тот вдруг мгновенно превратился в огромную как собака крысу, почему-то с автоматом в лапах и в традиционном афганском облачении: рубашка, свободные широкие брюки, длинное намотанное на плечи одеяло из овечьей шерсти и чалма на голове, как у тех душманов с фотографии, которую показывал Грушин.

— Агент Вольфрам, доколе вы будете дрыхнуть? Восьмой час уже! — недовольно проворчала крыса голосом Анисимова.

Вольфрам продрал глаза. Казалось, он проспал от силы-то минут десять. Зашумело в голове, когда он сел и уставился на черный корпус робота. Анисимова в комнате не было.

Он посмотрел на часы. Семь. Причем, даже без одной минуты — сейчас прозвенит будильник.

— Ну, погоди, карлик, я до тебя еще доберусь… — предостерегающе процедил Вольфрам, протирая ладонями заспанное лицо.

— Агент Вольфрам, не сердитесь. Это была шутка. Разве вы, люди, не имеете обыкновение периодически разыгрывать друг друга?

— Шутка?

Вольфрам хмыкнул. Он невольно вспомнил, как вчера издевательски присвоил Анисимову не то что нескладное, а в какой-то степени даже неприлично звучащее имя известного гоголевского персонажа. Так что, чья бы корова мычала.

— Ну, хорошо. Я проснулся. А где шеф?

— Его срочно вызвали в центр.

— Почему же он мне ничего не сказал?

— Он не стал вас будить. Вы и так тревожно спали.

Услышав сигнал будильника, Вольфрам с сомнением посмотрел на дверь, словно ожидая, что Сергей Иванович сейчас войдет в комнату. Но этого не произошло.

— Так его точно нет?

— Разумеется. Разве я буду врать?

— Ну да, конечно, — Вольфрам снова хмыкнул.

— Он обещал вернуться, как только освободится, — уточнил ГРОБ. — Так что пока мы будем действовать вдвоем. У меня появились кое-какие соображения, и я готов ими с вами поделиться, как только вы будете готовы.

— Да я хоть сейчас рад выслушать тебя, приятель.

— А как же утренние процедуры? Умыться, зарядка. И даже завтракать не будете?

Вольфрам нахмурился.

— Опять шутишь? Не переигрывай!

— Простите, агент Вольфрам, наверное, вы правы.

Огоньки на черной поверхности заиграли более спокойно. ГРОБ сделал паузу в несколько секунд и приступил к своему монологу:

— Во-первых, я очень рад, что вы исполнили вчера мою просьбу и добыли для меня образец из квартиры Кулагина. Это совершенно очевидно биологический продукт, представляющий собой скисшее молоко, или, говоря народным языком, простоквашу. Моей задачей было установить точную дату появления данного продукта в квартире Кулагина. Для этого мне нужно было воспроизвести процесс скисания коровьего молока, три образца которого, в виде продукции местного молочного завода, упакованной в разную тару, были взяты агентом Баргузином вчера же в магазине. Разумеется, мне пришлось ускорить процесс, сделать скидку на условия хранения и некоторые другие обстоятельства…

Из всего этого душемучительного ряда слов Вольфрам воспринял только словосочетание «точная дата». Вместо завтрака он налил себе молока (того самого, «образцы которого…») и терпеливо ждал, когда ГРОБ назовет искомое значение.

«Краткость — сестра таланта, но это не про тебя», — со смирением подумал Вольфрам. Впрочем, такой уж он был, этот черный дурень, и переделать его, вероятно, не представлялось возможным.

— Итак, я утверждаю, что молоко это по жирности и качеству соответствует второму образцу, и было оно налито в тарелку либо вечером двадцать восьмого мая, либо утром двадцать девятого мая.

— Либо в ночь с двадцать восмого на двадцать девятое мая, — добавил Волков.

— Совершенно верно, агент Вольфрам, — подхватил ГРОБ, оставив без внимания сарказм коллеги.

— Ну что ж, похвально, это должно помочь нам в реконструкции событий, — сказал он.

— Спасибо, — ГРОБ зарделся огнями.

— У тебя еще что-то припасено? — спросил Вольфрам, недовольный тем, что все приходится вытягивать клещами. Прям, как тех карликов из сна.

— Да, разумеется. Приступим к «во-вторых». Здесь я позволю себе несколько унизить ваше человеческое самолюбие, агент Вольфрам. Как вам известно, человеческое ухо не способно воспринимать некоторые нюансы речи, особенно произносимой тихо или в бредовом состоянии.

— Это ты о чем? — немного напрягся агент.

— Вот вы здесь пишете, что… — сказал ГРОБ, при этом чем-то щелкнул, и из прорези на гладкой его поверхности вывалился дисплей, на котором Вольфрам увидел собственноручно написанный отчет. — Привожу вашу же цитату: «Склонившись над Дымовым, я услышал, как он, перед тем как потерять сознание, произнес следующие слова: „Убирайся к черту со своей писаниной!“».

ГРОБ предупредительно замигал огоньками.

— А теперь привожу фрагмент сделанной вами записи в кабинете Дымова.

Вольфрам услышал больше посторонних шумов, чем что-то похожее на голос теряющего сознание профессора.

— Вы не замечаете разницу?

— Нет, а что должна быть?

Огоньки взбудоражено вспыхнули.

— Но как же?! Вот вы пишете, кавычки открываются: убирайся к черту со своей писаниной! Кавычки закрываются, конец цитаты. А вот, что произносит Дымов на самом деле.

Снова зазвучала запись, но и сейчас Вольфрам не воспринял разницу.

«Бюрократ несчастный!» — он с содроганием подумал, что и сегодня придется присовокуплять к записям письменный отчет.

— Ты не умничай, говори толком! — не выдержал он.

— На самом деле Дымов говорит следующее: Убирайся к черту со своей ПСИНОЙ!

ГРОБ раз он прокрутил запись и только теперь слух и мозг Вольфрама уловили смысл.

— То есть…, — на ходу соображал он, — из этого следует, что Дымов, судя по всему, обращается к Кулагину, который, возможно, приходил к нему в кабинет с собакой.

— Именно так, Вольфрам, — довольно произнес ГРОБ.

— Значит, собака у Кулагина была! — подчеркнул Вольфрам, не оставив без внимания панибратство. Он нахмурился, но на первый раз решил ничего не говорить, но если повторится, тут же пресечь любые поползновения к фамильярству.

— Прошу заметить, что это было странное существо, — прогудел ГРОБ. — Оно даже не притронулось к налитому молоку. Что из этого следует?

— Что она не любит молоко.

— Кто — она?

— Собака, — пояснил Вольфрам.

— Я все же предпочел бы термин «существо», поскольку называть его собакой у меня пока нет никаких оснований.

— Ну, как знаешь.

Огоньки на поверхности ГРОБа возмущенно вспыхнули все разом.

— Я не понимаю, агент Вольфрам, почему вы готовы считать неочевидное очевидным?!

— Потому что я человек, и мне гораздо привычнее считать это существо собакой. Тем более, что Дымов так и сказал. Да что ты вообще привязался к этой собаке?! Может, она была у Кулагина всего один день. Он отправился с ней на работу, что здесь такого?

— Вы сами-то хоть верите тому, что говорите? — спросил вдруг ГРОБ, и голос его прозвучал непривычно тихо и даже с каким-то подозрением: мол, а все ли у вас, агент Вольфрам, в порядке с головой?

— Ну, согласен, хватил я немного. Странная это собака, не буду больше спорить. Была и не стало.

— Не собака. Существо.

— Существо, конечно, существо.

— Я бы еще добавил, что речь идет не об одном существе, о котором мы не можем сказать ничего с определенностью. Ваш вчерашний отчет содержит информацию о некоей крысе, разговор о которой завел с Грушиным погибший Мясоедов.

Вместо ответа, Вольфрам схватился рукой за лоб, растер виски. Он вдруг почувствовал, что его мелко трясет. И еще понял, что его желанием всегда было именно это — гоняться за неведомыми тварями. За самыми непонятными и таинственными существами, которых еще нет ни в одних каталогах инопланетной нечисти. И сейчас как раз такой случай. А он, вместо того, чтобы подвергать все сомнению, зацепился за эту «собаку», будь она неладна.

— Можно ли назвать эти сомнительные упоминания чисто случайными совпадениями, ни о чем конкретно не говорящими? — немного успокоившись, спросил он. — Допустить, что у Кулагина, Мясоедова и Дымова повредилась психика. И никаких существ, ни крыс, ни собак, на самом деле нет.

— Есть вероятность того, что Дымова подвела речь, и он действительно хотел произнести слово «писаниной». Или, что собака ему привиделась. Он ведь большой любитель выпить? Так же можно допустить, что Кулагин, повредившись психикой, кормил несуществующую собаку, а Мясоедов заговорил о крысах гипотетически.

ГРОБ произносил это с явным привкусом сарказма.

— Ты считаешь это менее возможным, чем присутствие чужих существ?

— А вы?

— Пожалуй, нам стоит снова наведаться к этому Дымову, — сказал Вольфрам. — И тогда мы узнаем с точностью, что именно он имел в виду.

— Это верное решение.

Вольфрам налил себе еще стакан молока из початого пакета, одного из тех «треугольничков», что были куплены вчера шефом.

— А остальное куда девать? Испортится!

— Не успеет, — услышал он голос Анисимова.

— Шеф, вы так быстро! — он произнес это с восторгом.

— Агент Баргузин, с возвращением! — с не меньшей радостью воспринял вторжение шефа ГРОБ. — Я должен вам рассказать то, что только что докладывал агенту Вольфраму.

— Не сейчас! Волков мне все расскажет по дороге!

Анисимов схватил свой «треугольник» молока и, отхлебнув хорошенько, поторопил:

— Едем! Срочно!

— А что случилось? — воскликнул ГРОБ, его индикаторы яростно замерцали.

— Портал глушить!

— Так это же ЧеПе! — чуть не с наслаждением пропел Вольфрам.

Правда, сразу опомнился и уточнил:

— Мы что, вдвоем это будем делать?

Анисимов, вливая в себя очередную порцию молока, покачал пальцем, что-то мыча. Он отнял пакет ото рта, крякнул и вытер губы.

— Мы на подхвате. Сейчас сюда Серж и Карасик с Добромуромцем пожалуют. Это их работа.

Они вышли в коридор, оставив ГРОБа терзаться в одиночестве (он мог лишь пожелать им на прощание удачи). В этот же момент из телепорта, друг за другом вывалились Карасик и Добромуромец, громко приветствуя единственных обитателей филиала.

Оба казались прямыми противоположностями друг другу. Техник-наладчик Карасик, несмотря на уничижительную производную от фамилии (его звали Карасев) был детиной выше двух метров ростом и косой сажени в плечах. В их группе, помимо основной работы, он исполнял роль носильщика, таская на себе почти все оборудование, на что явно не был способен Добромуромец, тощеватый мужичок с тонким интеллигентным лицом, который все самое тяжелое носил на лице — это были огромные очки в толстой роговой оправе. Добромуромцем его прозвали, во-первых, потому, что фамилия его была Добров, а во-вторых, был он уроженцем славного города Мурома, ну а, в-третьих, просто хохмы ради. При всей внешней разнице, меж ними двоими пролегла настоящая крепкая мужская дружба. Всюду их можно было встретить неизменно в паре: где один, там обязательно рядом другой. Особняком в их тройке держался Серж. Сергей Юревский. Он и сейчас вышел из телепорта чуть не через минуту. Молчаливый, угрюмый, он сухо поздоровался с Анисимовым, затем с Вольфрамом.

— Молоко? — спросил он, глядя на треугольный пакет в руках Анисимова.

— Не желаешь хлебнуть перед дорожкой, а Серж? — спросил шеф и немного качнул руку. — Там еще прилично осталось.

— Не. А то когда «гасить» будем, еще дрищ прохватит, — мотнул головой тот.

Серж был главным в «тройке». Начальником лучевой пушки. Это означало, что на его долю приходился самый риск. Портал закрывать, это вам не как два пальца, — подумал Вольфрам. Но если здесь Серж — значит, будет все тип-топ. Если бы я сейчас набирал свою команду, рассуждал Вольфрам, первого кого бы я взял себе — был бы Серж. Да только он вряд ли согласится — слишком уж суровый и независимый.

Эти трое были единственными, к кому не прижились агентские клички, поскольку их собственные казались идеальными. Добродушный детина Карасик, умный и далеко-вперед-смотрящий Добромуромец, и всегда осторожный, всегда серьезный Серж. Три богатыря — не больше, но и не меньше, как иногда говорит Анисимов.

«Порталы» считались в «Консультации» самой большой неприятностью, чрезвычайным происшествием. Их кодовое название было «Смерч-юла», которое более точно характеризовало возникающее явление. Появлялись они в разных местах, и нередко в больших населенных пунктах. По счастью, такой портал никогда не открывался вдруг, их всегда удавалось обнаружить заблаговременно. А вот об их истинной сущности ходили только слухи. Принято было считать, что это вроде как некие локальные пространственные переходы. Но, откуда и куда они вели, и почто такая беда свалилась, никто не знал. Первые «порталы» появились в самом начале семидесятых, еще до появления «конторы», они возникали то тут, то там, и не только в СССР, но и по всему свету. Ходила, правда, информация, что вроде как, кое-кому, когда-то, где-то, удавалось увидеть порталы с «открытым замком», из которых выходили незваные гости, но все это было только на уровне разговоров, никто из треплющихся не видел этого лично. Ходили так же совершенно противоположные слухи о том, что «смерч-юла» не более чем пустышка, нарочно придуманная Смотрителями. Что-то вроде экзамена на боеспособность. Причем, экзамена смертельно опасного. Люди в «тройках» гибли довольно часто. И доставалось не только командиру. Серж, к примеру, сменил уже две тройки, расформированных из-за гибели членов команды. Вольфрам еще слышал, что были три случая отказа «глушить» портал. Один — по трусости. Два — из любопытства (поглядеть, что будет). Во всех трех случаях все три тройки погибли полностью. Аналитики объясняли это тем, что опасен сам момент визуального контакта с полем «смерч-юлы», которая словно бы понимает, что ее обнаружили. А дальше — либо ты ее уничтожишь, либо она тебя.

С виду все происходило тихо и мирно. Когда возникал портал, еще слабый, едва уловимый приборами, он проявлял себя сгущением воздуха, отчего могли возникать естественные завихрения воздуха, этакие маленькие смерчики, которые не редкость в пыльных городах даже при несильном ветре. Зимой он ловко маскировался под кружалки снега, шныряющие туда-сюда. Иногда появление портала и вовсе не сопровождалось какими-либо атмосферными явлениями. Заметить его можно было только на грани восприятия по едва слышимому потрескиванию воздуха, а в динамиках локаторов возникал легкий гул, как от раскрученной юлы (потому и название). Но обычному человеку понять со стороны, что он имеет дело со сверхъестественным явлением, не представлялось возможным. Правда, люди, если они оказывались вблизи, могли испытывать дискомфорт, как правило, психического свойства. Это всегда был страх, порой на грани ужаса, нередко сопровождающийся галлюцинациями. Вероятнее всего, утверждали аналитики, поблизости от портала никого не должно быть, вот он и проявлял себя так, отпугивая нежелательных свидетелей. Поэтому в «тройки» брали людей с железной психикой. Но и специально подготавливали к встречам, разумеется.

«На подхвате, так на подхвате», — подумал Вольфрам. По правде говоря, гасить порталы он умел пока только в теории, хотя давно испытывал желание опробовать свои знания в деле.

Они впятером сели в «Волгу», которая помчала их к центру Сибирска, на остров, носящий гордое название Молодости, где располагался луна-парк с кучей аттракционов и еще детская железная дорога в придачу. Где-то там, в средоточии детских радостей, зарождался маленький смерч, несущий в себе смертельную опасность и черный, как ночь, ужас.

Глава 13

«…Говорит Ксеркс[2] царь: Когда я царем стал, была среди этих стран, такая, где было волнение. Мне Аурамазда помощь подал. По воле Аурамазды эту страну я сокрушил и на прежнее место поставил. И среди этих стран была такая, где прежде дэвы почитались. По воле Аурамазды, я это пристанище дэвов разрушил и провозгласил: „Дэвов не почитай“. Там, где прежде дэвы почитались, там совершил я поклонение Аурамазде и Арте небесной… Ты, который со временем подумаешь: „Чтобы мне быть счастливым при жизни и чтобы мне по смерти быть приобщенным к Арте“, следуй тому закону, который Аурамаздой установлен, чти Аурамазду и Арту небесную… Говорит Ксеркс царь: Меня да хранит Аурамазда от всякой скверны и мой дом и эту страну. Об этом я прошу Аурамазду. Это мне Аурамазда да подаст».

«Антидэвовская надпись Ксеркса», сохранившаяся на двух каменных таблетках, обнаруженных в 1935 г. в столице древнеперсидских царей Персеполе. Датируется 486–480 гг. до н. э. (Перев. Абаев В. И. Антидэвовская надпись Ксеркса // Иранские языки. Труды Института языка и мышления АН СССР. Т.1. М.-Л., 1945. C.134–140.)

5 июня 1981 г. Сибирск.

Ночка выдалась веселой — сначала Ляшко бежал от погони, затем сплавился на барже вверх по реке, после чего, когда баржа вскоре пристала к берегу, отправился на поиски собратьев по несчастью.

Олег подозревал, что они где-то здесь, в Сибирске, очень рядом. Как они все вместе переместились сюда из Афганистана, его сейчас не интересовало. Важно было, что голоса Легиона подсказывали, куда нужно идти. Оставалось только следовать в нужном направлении.

Олег никак не мог понять, как эти существа могут быть по раздельности и вместе одновременно. Это просто не укладывалось в его сознании, как и многое другое. Но зато он уяснил одну вещь. Что ему придется беспрестанно бороться с засевшим в нем Легионом. Еще неизвестно, кто кого одолеет, но если достает сил, он должен сопротивляться.

Пока же Олег готов был согласиться с тем, что существам хочется быть поближе к своим. Это совпадало с его желанием. Впрочем, он подозревал, что Легион больше устроило, если бы у него вообще не было никаких желаний. В этом он смог убедиться, когда состоялась встреча с троицей.

Он нашел их, Нершина, Грановского и Абдулхамида в развалинах какого-то заброшенного комбината, с большим лабиринтом сооружений и сплетениями недоделанных коммуникаций. Никто не охранял объект, ставший никому не нужным еще до окончания своего строительства, и потому Олег совершенно спокойно миновал открытые ворота и направился к видневшимся впереди постройкам. Он шел, как по ниточке, ведомый внутренним чувством. Набрел на какое-то здание и, войдя внутрь, проследовал до самого конца, где в мрачной бетонной клетушке, на тюках прелого старого утеплителя обнаружил всех троих.

Они, собственно, ждали его. Но не люди, а те самые существа, которые поселились и в них тоже. Быть может, для цели Легиона хватило бы их троих, но зачем-то ему требовалась четвертая, недостающая часть, которая поселилась в Ляшко.

Олег почти сразу понял, что это совсем не те люди, которых он искал. Все трое сидели в скрючившихся позах, не спали, глаза их были открыты, но они даже не взглянули на вошедшего. Власть существ, прячущихся в них, была заведомо сильнее. Как будто Нершина, Грановского и Абдулхамида больше не существовало. А если еще оставалась в них какая-то искорка сознания, то была загнана в самый угол без возможности самостоятельно управлять телом, которое некогда принадлежало им целиком. Стороннему наблюдателю могло показаться, что трое людей, сидевших в затхлой сырой клетушке, совершают какую-то молитву или впали в транс. Их головы были наклонены, дыхание едва прослушивалось, глаза были открыты и рефлекторно моргали не чаще раза в минуту.

Они только слегка зашевелились, почувствовав приближение четвертого «меченого». А вот Легион, похоже, с ликованием воспринял появление своей недостающей части. Ляшко почувствовал, как от всех троих повеяло холодом, похожим на тот, что он чувствовал в пещере — это потекла энергия из их тел. Ему бы бежать в ту минуту, но Олег совершенно не ожидал того, что случилось дальше. Они сорвались со своих мест. Тела троицы вспыхнули холодным сиянием, которое превратилось в клубок из сотен огней, схватило Олега и, с болью, скрежетом нервов, мышц и костей, проникло в его тело. Произошла своего рода рокировка. Из троицы Легион отселил некоторую часть существ и в большей степени поселился в Олеге, предоставив себе возможность лучше управляться со строптивцем.

«Они уже проделали для нас работу. Теперь твоя очередь!»

Силы были явно не равны. Олегу хотелось бежать прочь — но одна только мысль об этом вызвала в нем такую боль, от которой все цвета ночи померкли и он уже не в состоянии был не то что бы видеть в темноте, а вообще — видеть хоть что-нибудь. Когда боль отступила, и отступил мрак перед глазами, он заметил, что троица снова заняла место на тюках в тех же позах, похожие на полусонных сов. Один он валялся на полу. Но сейчас, должно быть, займет место рядом, послушный болванчик, в точности, как они.

Желания придвинуться к троим вроде бы не возникало. Смотреть в сторону выхода он тоже мог безопасно. Но стоило только опять подумать о бегстве, все померкло в глазах. В этот раз чернота властвовала над ним еще дольше. А к ней вдобавок пришла глухота. Если минуту назад Олег мог слышать капанье в углу и как ветки с улицы царапают по выбитым стеклам, то сейчас он погрузился в полнейшую тишину.

Глухота и слепота. А вместе с ними — свинцовая тяжесть и страх остаться в таком состоянии навсегда.

От бессилия Ляшко готов был расплакаться с досады, как мальчишка, если бы мог. Но неожиданно в голову пришла спасительная мысль: Ведь я еще что-то соображаю — это ли не хорошо?

Постепенно в глазах начало проясняться. Олег всхлипнул, испытывая невероятное наслаждение снова видеть углы сырой комнаты, которая теперь не казалась такой мрачной, и слышать отнюдь не завывание ветра и скрежет ветвей, а самые ласковые звуки, какие он только вообще слышал в своей жизни.

Он сел, потрогал захолодевшее вдруг лицо и понял, что все-таки слезы никуда не делись. Он еще человек, а не бездушная тварь.

И что теперь? Положим, с болью можно попробовать справиться. Но как быть со слепотой? И с глухотой? Ах, твари, умно придумали! А ведь они теперь, вероятно, могут совершенно лишить меня чувств.

Олег задергался. Попытался ползти, не зная, получается ли. Ползти куда угодно — лишь бы выбраться отсюда. Но чернота и слепота, вместе с тяжестью давили его, и не было никакого выхода. Слезы ручьем лились по его щекам. Олег закричал, теряя надежду, и…

Он очнулся от рева буксира, толкавшего впереди себя тяжелую баржу.

В первые секунды пробуждения Олег ошарашенно смотрел вокруг. Он все еще плыл вдоль ночного города, усеянного огнями фонарей.

— Это мне все приснилось!

Словно говоря ему «Да!» в небе громыхнуло, и он понял, что идет дождь. Размазывая капли по лицу, он победно вскричал:

— Я не буду делать то, что вам хочется! Не буду искать их. Нет!

Ему показалось, что голоса внутри, до сих пор презрительно помалкивающие, негодующе заверещали. Вместе с тем, вновь пришло то чувство боли, которое они уже насылали на него.

«Ты ошибаешься! Мы не желаем тебе зла! Мы никому не желаем зла. У нас есть цель. Ты должен нам помочь. Это очень важно!» — посылали они ему не слова, но чувства, и Олег переводил их на свой, человеческий язык.

Чтоб вы пропали! — беззвучно прошептал он, чувствуя как слабость вновь овладевает им, и что теперь ему тоже хочется, как во сне, отыскать «меченых» (он был уверен, что действительно видел их, только со стороны), и занять послушно свое место на тюках, и чтобы не шевелиться, а наслаждаться подаренным спокойствием. И сидеть так долго-долго, пока не настанет время действовать.

Сам не зная, зачем, он собрал последние силы, скатился с угольной кучи и нырнул в воду.

«Не туда! Не туда» — давил его болью Легион, но Олег уверенно греб к берегу, противоположному от того, где, вероятно, находилась троица. Он вкладывал в каждый гребок полную мощь — если они все же заставят его повернуть назад, тогда у него не останется сил доплыть. А этого им не нужно. Для них он должен жить.

И Легион вроде бы уступил его упрямству.

Он доплыл до закованной в гранит набережной и долго искал, где можно подняться наверх. Уже почти отчаялся, когда услышал хлюп воды о ступени. Там он и лег — на холодные плиты. Сил не было даже на то, чтобы встать на четвереньки. Сердце внутри трепетало как в лихорадке.

От смертельной усталости Олег снова потерял сознание. Он долго плавал в черном космосе пустоты, пока вдруг не увидел, что вновь оказался там, возле пещеры в горах. Но на этот раз никого не было рядом. Пустота и тишина вокруг. Лагерь брошенный, мертвый. Виден черный лаз уходящего под землю тоннеля. Олег еще раз осмотрелся вокруг и, никого не обнаружив, вошел в темноту.

Он спускался вниз, рассчитывая, что может видеть в полумраке, но оказалось, что сейчас дар этот не действует. Он двигался осторожно, касаясь одной рукой стены, ногой нащупывая ступени, чтобы не угодить на край и не покатиться вниз. Темнота сгущалась, свет сверху становился все призрачнее, а вскоре Олегу показалось, что там наверху вообще исчезло солнце, но он боялся обернуться, чтобы это не оказалось правдой.

Он продолжал ощупывать рукой стену, пока не наткнулся на пустоту. Это была ниша, в которой когда-то стояла золотая статуя. Ниша была примерно полтора метра в ширину. Олег протянул руку и двигался короткими шажками. Казалось, что он никогда не нащупает противоположный угол ниши.

Внезапно Олег ощутил под рукой что-то гладкое, и вовсе не край стены.

В первый момент он испугался и отдернул руку. Но любопытство взяло верх. Олег снова вслепую притронулся к непонятному предмету, уже обеими руками. Он понял, что это статуя. Под пальцами его возник образ существа с вытянутой не то собачьей, не то крысиной мордой. На голове шлем, тяжелые плечи в панцирном облачении.

Откуда она здесь? Ведь мы их все вытащили! — подумал Олег.

Внезапно в тоннеле вспыхнул свет, заставив зажмуриться.

Олег Ляшко услышал голоса, десятки голосов. Их хор, будто совершающий молитву. Он решил вдруг, что это голоса Легиона вновь пробились в его сознании, но открыв глаза, он увидел, что каменный коридор полон людей. Обычных людей, только одетых в какие-то серые допотопные хламиды, и на ногах у них не привычная обувь, а какие-то непонятные подвертки то ли из грубой ткани, то ли из кожи.

Люди покачивались в едином ритме, завывая какую-то песню. Впереди виделся холодный свет, который становился все тусклее и постепенно угасал. Когда он окончательно исчез, люди встали, как один, и развернулись к выходу. Олег испугался, что сейчас его обнаружат, но они шли на него, совершенно не замечая. Он заметался, чтобы освободить проход, шагнул назад и вдруг понял, что ниши, где он мог бы спрятаться, нет.

Он побежал наверх по лестнице, но в этот момент толпа прошла сквозь него. Или он просочился сквозь толпу, так и оставшийся незамеченным. На секунду только помутнело в глазах, после чего он увидел себя на том же месте, на лестнице, ведущей наверх, только идущим вместе со всеми.

Олег замедлил ход и посмотрел вниз, где был вход в горизонтальный коридор. Там была чернота. Она будто звала его.

Вдруг кто-то тронул Олега за плечо. Он резко обернулся и увидел перед собой незнакомца, одного из тех, кто только что совершал обряд. Теперь он мог его хорошо рассмотреть. Высокий, почти богатырского телосложения человек был гол до пояса, с красивыми мускулами, делавшими его похожим на знаменитого Гойко Митича, бесконечно игравшего благородных индейцев, артиста, которым Олег, как и многие советские мальчишки, открыто восхищался.

Надо же, Гойко Митич, — подумал он. Как разыгралось мое воображение!

Он уже понял, что это очередной сон.

Между тем, «Гойко Митич» что-то сказал Олегу. Как будто неумело произносимые слова его только в первый момент показались невразумительными, но через мгновение Ляшко все понял.

— Нет быть здесь. Наверх, брат! Они сказать. Брат! Все наверх.

Сказав это, он кивнул Олегу и заспешил вверх по лестнице. Туда же шли остальные. Один только Олег оставался внизу.

Он уже догадался, что на самом деле на его месте был кто-то другой. Сознание подсовывало ему картины прошлого. Того, что, возможно, случилось с кем-то из его невероятно далеких предков.

Человек, в теле которого он пребывал, прислушался. Голоса наверху удалялись, постепенно стихали. Он знал, что обязан присоединиться к ним. Но что-то заставляло его не спешить.

Голоса наверху совсем стихли.

Но человека буквально тянуло вниз. Сделал несколько поначалу робких шагов, он пошел быстрее, чтобы скорее попасть в горизонтальную часть, дабы его не заметили сверху. Он спускался тихо. Кожаные лапти на ногах почти не производили звуков.

Оказавшись на прямом уровне, Олег (да нет же, не он! — а тот, в ком он был) заметил, что здесь царит чернота. Прищуривая взгляд, он пытался разглядеть, что там впереди. В реальности Олега вход в пещеру закрывала стена, сделанная из чрезвычайно прочного материала, но сейчас там было так черно, что ничего не понятно.

Теперь Олегу и самому казалось, что он отчетливо слышит голоса.

Глаза постепенно привыкли, и можно было увидеть, что стена впереди все-таки есть. Только она была какая-то странная, зыбкая и подвижная, а по поверхности ее бегали разводы, похожие на игру цветных разводов на поверхности мыльного пузыря, только цвета были преимущественно темные и холодные. Разводы становились все гуще, и создавалось впечатление, что и сама непонятная стена становится плотнее, тверже, застывая на глазах, словно быстродействующий раствор бетона.

«Нет, нет! Не надо! Не смей!» — хотелось крикнуть Олегу, когда он увидел, что чужая рука потянулась к играющей переливами стене. Ему хотелось отдернуть руку, как если бы это был он сам, ударить себя по щекам, отрезвить. Но он мог только наблюдать со стороны за чужими действиями.

И все же человек, внутри которого он находился, убрал руку. Он услышал голоса за спиной и звуки едва различимых шагов.

Олег (он уже привык считать этого человека самим собой) повернулся и увидел троих людей. Все трое в таких же первобытных хламидах и грубых обмотках. Увидев его, они испуганно заголосили. Все разом, так что Олегу сложно было перевести их речь. И все же смысл он понял: он, дерзкий, совершил неслыханный поступок, нарушил волю богов, приказавших всем покинуть пещеру. Он должен быть вместе со всеми там, наверху.

— Я нет хотеть! — пробормотал в свое оправдание человек, а вместе с ним и Олег, на совершенно незнакомом ему языке, но понимая эти простые, словно только учившимся говорить ребенком произносимые слова. — Голоса. Они звать!

Один из троих, надвинулся на него и, схватив за руку, отшвырнул прочь от стены. Олег упал. Его подхватили другие двое, помогли подняться. Олег взглянул на своего обидчика и неожиданно заметил, что тот стоит, не шевелясь, как будто к чему-то прислушивается.

Внезапно этот человек развернулся к подвижной стене лицом и сделал к ней шаг. Он простер перед собой руку, как будто желая прикоснуться к бегающим по поверхности и постепенно темнеющим разводам. Голова его была немного наклонена. Он определенно тоже что-то услышал там, за стеной.

Кто-то из державших Олега предостерегающе вскрикнул. Оба оставили его и кинулись к четвертому. Зашли вперед и начали отталкивать его от стены. Но только один смог это делать, а второй, оказавшийся ближе всех к заколдованной стене, будто впал в оцепенение.

Олег понял, что так действует сила, которая находится за стеной. Те существа, Легион (ведь он уже знает о них и может их так называть!) — их силы хватает только на то, чтобы вцепиться в сознание и подавить волю одного единственного человека. Того, который ближе всех к ним.

— Нет! Держать! — закричал Олег. И предок его, в теле которого он сейчас пребывал, вероятно, подумал о том же. Он не побежал, спасая собственную шкуру. И, несмотря на только что произошедшую стычку, готов был спасать своих.

Все четверо образовали собой кучу малу, стараясь не попасть под влияние силы, и в то же время не дать друг другу попасть в тиски онемения. Они словно уже поняли, в чем здесь подвох. Но силы были неравны. Существа за стеной попеременно высасывали из них энергию и тепло, сковывая холодом и заставляя двигаться все медленнее и медленнее, и уже не сопротивляться. Люди настолько обессилели, что существа за стеной теперь могли взяться за всех четверых. Они заставили их послушно выстроиться в цепь и выставить руки в каком-то странном положении. Впрочем, для Олега оно уже не казалось странным. Он только удивлялся тому, что сейчас стоит в этой цепи первым, чувствуя грудью, что стена, не смотря на кружащиеся по ней разводы, на самом деле твердая. Очень твердая. А голос внутри требует, чтобы Олег теперь вытянул вперед пальцы и попытался проткнуть эту стену.

Он так и сделал. Рука его словно засветилась. И поверхность лопнула под ней, словно яичная скорлупа, а сама стена под пальцами казалась вязкой и холодной. Рука Олега погружалась все глубже и глубже. Ему чудилось, что кто-то за стеной хватает его за пальцы, тащит к себе, желая притянуть всех четверых, используя их тела как таран, и разломать преграду.

Олег пытался кричать и оттолкнуться от стены, но видение не подчинялось его приказам. И все же что-то случилось. Олег не мог вывернуть шею, и увидел только небольшую тень, по стене метнувшуюся к людям. Послышался грохот и звон. Эта тень вогнала его предка в ужас. Отбрасываемая небольшим крысоподобным созданием, она разрасталась на глазах, обращаясь в тень существа гигантского роста. И это существо схватило их четверых в охапку и потянуло назад. Рука Олега вынырнула из стены, издав чпокающий звук, оставив наверху небольшое отверстие, из которого сразу же потянуло ледяным дыханием.

Они попадали на спины, когда чужая сила освободила их и резко швырнула от себя. Лежа на спине и не пытаясь подняться, Олег увидел возвышающуюся над ними фигуру. Огромную и тяжелую. Она стояла к ним спиной. Грохот и звон исходил от нее. Это был голос.

— Арагашархх тотхроннстар вишгарр итухх! — проревели в тоннеле какие-то неправдоподобные и совершенно непонятные звуки, обращенные, как видно, к стене.

Гигант, вынужденный наклонять голову, чтобы не касаться потолка тоннеля, развернулся, и Олег с ужасом осознал, что Гойко Митич по сравнению с этой фигурой — мурашка.

Не человек это был.

Огромное существо, напоминающее те золотые статуи, которые они выкапывали из этой же пещеры когда-то в будущем. С головой пса. Или крысы. А, может, лошади, как считал Нершин. Но, скорее всего, содержа в себе черты всех этих привычных человеку существ, всюду сопровождавших его на протяжении истории.

Существо оглядело людей горящим взглядом, затем снова повернулось к стене. Гигант провел по ней своей огромной рукой, как будто оглаживая и убеждаясь, что никаких повреждений, кроме небольшого почти идеально круглого отверстия больше нет.

Послышался сонм голосов из-за стены. Гигант снова что-то взревел. Еще более гневное, чем раньше. Существа даже не пытались прорваться сквозь маленькую дырочку. Быть может, они этого и не могли, но, скорее всего, им этого и не было нужно. Олег уже знал некоторые повадки Легиона и сейчас понимал, что в сонме этих, смолкающих под чужой волей голосов слышится скрытое злорадство. И что гигант (а он, наверняка, был не один), который сделал так, чтобы эти существа не могли прорваться наружу, уже ничего не может исправить, несмотря на свое заклятье. Голоса Легиона постепенно смолкали, пока не утихли вовсе. По стене все еще бегали разводы, и становилось ясно, что она очень скоро обретет окончательную твердость. Правда, оставалось маленькое отверстие наверху. И гигант, вероятно, не мог уже заделать его, отчего пребывал в ярости.

Он вновь повернулся к людям. Его руки по очереди бесцеремонно схватили каждого, поставив на ноги, и начали толкать к выходу. Гигант делал это грубо, зло, жестоко, швыряя людей, как негодные тряпки. Олег несколько раз упал и ударился об лестницу, он был уверен, что сломал несколько ребер. Лицо его было в крови. Но, чтобы не гневить чудовище, он старался бежать к выходу сам, как можно быстрее, отталкивая и пихая своих товарищей.

Яркий солнечный диск встретил его на поверхности. Олег ожидал увидеть знакомый пустынный горный пейзаж, однако все вокруг буйствовало зеленью. Невероятно изумрудная трава доходила до колен. Ветер трепал роскошные шапки высоких деревьев. Но тому, в теле которого он находился, было не до красот природы. Он увидел впереди густую толпу людей, всех тех, кто покинул тоннель, как было велено. Они стояли, образуя собой квадрат, по сторонам которого высились фигуры в точности таких же крысоподобных существ.

Тот гигант, что вышел на поверхность вслед за четверыми, снова проревел что-то, неподдающееся пониманию Олега. Остальные гиганты ответили возмущенными криками, от которых в человеческих ушах стоял грохот и звон. Они отделились от толпы людей и окружили жмущуюся от страха четверку.

Грохот и звон в небе продолжался бесконечность. Они что-то говорили, эти существа. Олег силился понять их, но из-за страха того человека, в теле которого он оказался, не мог понять смысл. Он только догадывался, что здесь совершался какой-то обряд, которому обучали людей пришельцы с небес. Обряд очень важный и строжайше требующий должного исполнения. И теперь их всех, вероятно, ждет страшная кара.

Они были напуганы все без исключения. И те четверо, включая предка Олега, которые как черви копошились на земле, жавшись друг к другу. И те, кто толпой находился поодаль, дружно попадав на колени, едва воздух разрезал громоподобный рев существ.

Перед людьми были боги — понял Олег. Сила и власть которых не может быть подвергнута сомнению.

Ему не терпелось глянуть вокруг, кажется, он видел краем взгляда что-то похожее на огромное здание (космический аппарат?) и еще какие-то непонятные предметы. Ему хотелось хорошенько разглядеть и самих существ, облаченных, как он успел заметить, в горящие на солнце костюмы. Но его далекий предок сжимался от ужаса и не смел даже поднять голову.

Неожиданно рев гигантов утих.

Олега снова схватили и заставили подняться. Он едва держался, готовый рухнуть в любую секунду. Четырехпалая рука существа приподняла его подбородок. Олег увидел перед собой морду другого гиганта. Впрочем, ему было трудно на самом деле осознать какую-либо разницу между ними.

Двое гигантов вступили в спор, как будто решая судьбу четверых отступников. Они использовали тот же язык, на котором первый гигант говорил с существами за стеной. И снова Олег ничего не понимал. Как ни пытался он заглянуть в сознание «бога», это не имело смысла, ведь он был всего лишь сторонним наблюдателем. Хотя все чувства утверждали, что он полноправный участник событий. И запахи, и вкус, и цвет, и чужие прикосновенья, и боль в поврежденных ребрах и на разбитых губах.

— Ты глупый сор земли, — произнес вдруг второй гигант.

Похоже, он произнес это на родном для его предка языке, но только более сложными словами, как будто обращался не к прародителю, только овладевающему языком, а к нему самому, к Олегу Ляшко.

— Твое желание знать бежит далеко впереди тебя. Голос Ледяного Улья будет звать вас. Наступит время, он проснется. Но отныне его проклятье — ваше проклятье.

Ледяной Улей — они, наверное, так называют Легион! — догадался Олег.

Гигант опять что-то заговорил, теперь на своем языке. Тело Олега, или того, в ком он пребывал, внезапно стало ватным. Гигант прикоснулся длинным толстым пальцем к его груди под распахнутой хламидой. Не в силах пошевелиться, Олег зашипел от боли, когда «бог» провел несколько линий, прорезая на его коже рисунок. То же самое он проделал и с остальными троими.

Теперь второй гигант отошел в сторону и вперед снова выступил первый. Его глаза уже не горели так гневно.

— Всесильный Нивграх прощает, — сказал он.

У Олега закружилась голова. Картинка перед его глазами заколыхалась, и начала растворяться. Он с сожалением отметил, что так и не понял, кем же они были эти существа, и действительно ли они пришельцы из космоса.

Зато перед глазами возникли другие картины. Они проносились очень быстро, так что нельзя было увидеть людей. Менялся только пейзаж вокруг. Богов больше не было, но люди сами воссоздали их для себя. Сначала у входа в пещеру появились каменные изваяния похожих на гигантов существ. А вслед за ними, как в ускоренной киносъемке, рядом возвысились строения храма, точнее примитивного святилища из грубо отесанных камней. Храм все расширялся, перестраивался, спрямлялись, сглаживались, облагораживались глазурью и росписями его стены, по мере того как люди все лучше овладевали ремеслами. Затем взамен каменных появились золотые статуи, не совсем похожие на истинных гигантов, но все же легко узнаваемые.

Менялся климат, менялась растительность вокруг. Менялись даже сами горы, казалось, они стали еще круче и выше. В какой-то момент статуи исчезли, Олег догадался, что их спрятали внутри. Сам храм быстро утратил свою красоту, но видно было, что за ним еще продолжают ухаживать. А потом исчезла вся долина, целиком, как будто бы залитая грязью. Сверху выросли новые деревья. Снова вроде бы зашумели леса. И опять исчезли. И так повторилось несколько раз.

Прошли, наверное, десятки тысяч лет, прежде чем окружающий пейзаж приблизился к тому, каким его видел именно он, Олег Ляшко, когда попал в плен к душманам. Последним, что ему показало воображение, был вид отрытого котлована с зияющим черным отверстием тоннеля, запомнившимся ему в минуты отдыха, когда капитан Нершин разрешал солдатикам, уставшим таскать землю, перевести дух…

Олег очнулся от видения.

Уже утро.

Он прислушался к себе. Легион молчал.

Непонятно было, чем навеян этот сон, и происходило ли это когда-нибудь взаправду. Быть может, эти картины показывали существа, спрятавшиеся в нем. Или этот сон возник сам по себе, как проявление памяти предков, к которой ему невероятным способом удалось прикоснуться. Его, разумеется, устроил бы второй вариант. Он означал бы, что сознание Олега не намерено подчиняться Легиону, что давало бы некоторую надежду.

Едва Олег подумал о надежде, Легион дал о себе знать. Да так, что в глазах опять потемнело.

«Ну и к какому выводу ты пришел? Кто они ?» — проревел в голове Олега хор голосов.

Я не знаю, — ответил он. Кто бы они ни были, они заперли вас под землей!

«Правильно. Потому что они боялись . Мы как раз и существуем для тех, чье желание знать бежит далеко впереди! — сильнее прочих прочувствовал Олег одну часть голосов, почти в точности повторивших сказанное гигантом. — Например, для вас, для людей!»

«Мы — не проклятье, — вступила в разговор другая часть Легиона. — Мы надежда. Но совсем не та, о которой думал ты».

Воспользовавшись этим вялотекущим пока диалогом, Олег должен был узнать — чего же они хотят от него?

«Сделать то, что нужно. Мы долго ждали, пока вы проснетесь. Пока не перестанете лепить себе богов. Пока не поймете, что есть только одна сила — сила мироздания, которая сотворила и вас, и нас, и каждого бессмысленного ихневмона с его крысиными мозгами, и вообще все, что есть во вселенной!»

Ихневмона? — спросил Олег. Это те гиганты?

«Да. Их когда-то так называли в Египте».

Один из них назвал себя Нивграхом, — подумал Олег. И тут же зажмурился он новой порции боли.

«Не смей произносить этого имени!» — завопили голоса. — «Их больше нет! После того, как они исчезли, люди долго называли так зверьков похожих на крыс. Не правда ли, замечательный итог?».

Откуда вы знаете про египтян? — не удержался от вопроса Олег.

К чувствам, воспринимаемым от Легиона, прибавилось ощущение дурного запаха, причем просачивающегося изнутри, как будто он сам загнил заживо. Передернувшись, Олег догадался, что Легион показывает этим свое в высшей степени неодобрение.

«Глупый сор земли — не слишком хорошее сравнение для разумного существа, но ты действительно таков. Спрашиваешь, откуда мы знаем? Мы знаем все, из того, что нам удалось увидеть и понять! И даже сверх того, потому что мы видим далеко вперед. И желаем только добра».

Вы — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо? — усмехнулся про себя Олег, вспомнив знаменитое изречение из школьной литературной программы.

Дурной запах стал еще сильнее. Олегу даже стало тяжело дышать.

«Ты ведешь себя как глупец. Это не к лицу вместилищу разума».

Олегу захотелось вытрясти из себя эти голоса, отмахнуться от их ледяных прикосновений. Избавиться, наконец, от этого дурного запаха.

Если вы так добры, то зачем мучаете меня?

«Ты сам мучаешь себя. Потому что задаешь пустые вопросы, вместо того, чтобы просто действовать».

Но вы лишаете меня свободы выбора. Я хочу знать, что я должен делать и для чего, — не унимался Олег.

«Когда слепца ведут по коридорам горящего дома, чтобы скорее спасти от огня, он тоже сопротивляется, потому что ничего не понимает».

— А вы объясните! Ведь на то вы и голоса! — не удержался и выкрикнул Ляшко.

«Откуда ты взял, что мы голоса? Разве ты слышишь нас, а не самого себя?»

И Олег вдруг ужаснулся тому, что голоса и вправду звучали слишком правдоподобно. По человечески. Мало того, они действительно похожи были на его собственный голос. К тому же, едва он подумал об этом, они внезапно умолкли.

Но Легион вдруг зашелся хохотом.

Это может быть шизофрения? — вдруг подумал Олег, садясь на гранитный камень. Однако быстро понял, что это слишком легкое и никуда не годящееся объяснение.

«Делай, что мы говорим. И все будет хорошо!»

— Что я должен делать? — устало спросил Олег.

«Пока ничего. Мы хотим подпитаться наслаждениями!..»

— Какими еще наслаждениями? — испугавшись, спросил Олег.

«Просто иди, куда мы подскажем!» — заявил Легион.

И Олег послушно поднялся. Он шел, повинуясь голосам, жаждавших каких-то там удовольствий. Только бы они не заставляли его делать что-нибудь дурное.

«Глупый сор земли! Тебе не понять…»

Вскоре он увидел впереди колонны, обрамлявшие вход в центральный парк. Голоса требовали войти туда, но Олег подозревал, что их интересуют вовсе не людские развлечения. В то же время какой-то потаенный голос, так и не доступный силе Легиона, подсказывал, что еще не все потеряно и, возможно, впереди забрезжила настоящая надежда.

Глава 14

9-я группа особый отдел КГБ 40-й Армии.

Встреча с афганскими коллегами по итогам операций в провинциях Бадгис, Герат, Фарах.

Присутствующие: майор Тополев А. В., майор Черняков Г. С., подполковник (джигярман) Хайдар И., старший капитан (джек туран) Джелаладдин А. Б.; переводчик Колесников М. С.

1 июня 1981 г.

Хайдар:… а в районе Шармандана мы изъяли 210 килограммов опия и 16 килограмм героина… Хочу выразить особую благодарность за содействие и поблагодарить от имени афганского народа.

Черняков: Спасибо, но это наш прямой долг перед народом Республики.

Тополев (переводчику): Спроси его про человека, которого они задержали в уезде Баква. Он проводил какие-то опыты с нашими военнопленными. Спроси еще, не нашли ли они кого-нибудь из наших. Ляшко, Нершина?

Х: Тот, о ком вы спрашиваете — это Хизир Лукмар. В его задержке участвовал старший капитан Абу Бекр Джелаладдин.

Джелаладдин: Нет, пленных мы не нашли. К сожалению, самого Хизир Лукмара сейчас нет в живых. Похоже, что он принял какое-то сильнодействующее вещество собственного изготовления, чтобы избегнуть наказания. Наверное, хотел яд, но спешил и, вероятно, ошибся. Когда мы вошли в его убежище, он был в ужасном состоянии, но еще был в состоянии говорить.

Т: То есть, вы задавали ему какие-то вопросы?

Д: Да, мы пытались провести допрос. У нас был врач, он сумел сделать так, чтобы Лукмар протянул еще какое-то время. Но это все было безрезультатно. Лукмар был в бреду.

Т: Что он говорил?

Д: Ну, вы знаете, это какие-то суеверные бредни. Что-то про джиннов, соблазнивших его, и о псе Иблиса, который пришел его за это покарать. Вроде бы образованный человек.

Х: Вероятно, под псом, он подразумевал тебя!

(Все смеются).

Т: Я могу попросить вас предоставить более полную информацию об этом человеке?

Д: Да, конечно. Его семья здесь хорошо известна. Отец был известным в Герате наркоторговцем. А дед его воевал среди тех, кто пытался свергнуть Советскую Власть в Туркестане. Очень жестокий был человек. Как у нас говорят, у ягненка от черной овцы хоть пятна, да будут черные.

5 июня 1981 г. Сибирск.

Несмотря на сравнительно раннее время (было еще только начало десятого), многие аттракционы уже работали вовсю, возле некоторых даже наблюдались очереди детей разного возраста. Кто-то из них пришел сюда со взрослыми, но в целом детское население преобладало.

— И охота было им в каникулы так рано сюда переться? — Карасик первым вылез из машины и, щурясь от слепящего солнца, приложил ко лбу свою могучую длань.

— Да, детей многовато, — вылезая за ним, сказал Добромуромец. — Это не есть хорошо.

— Даже очень нехорошо. — Третьим к ним встал Серж, который в машине сидел рядом с Вольфрамом (Анисимов уступил ему место впереди).

Они снова были похожи на трех богатырей, что в этот раз не преминули заметить оба — шеф и его заместитель — и переглянулись друг с другом.

— Ладно, ребяты, че зря переживать? — произнес Карасик. — Разве мы не лучшие в конторе гасители?

— И то верно! Лучшие их лучших! — видно, что тоже хохмя, поддержал его Добромуромец.

— Я бы на вашем месте не проявлял такую самонадеянность, — хмуро сказал Анисимов. — Появились новые данные, — и он придирчиво обвел окружающее пространство взглядом, как бы оценивая диспозицию.

Серж и остальные гасильщики перестали лыбиться. Все, включая Вольфрама, смотрели на щефа выжидающе.

— Буквально только что, перед тем как вас направить сюда, я получил из Центра дополнительную инструкцию.

Анисимов снова замолчал.

— Да что за инструкция, Сергей Иванович, не тяните, — поторопил Вольфрам.

Тот бросил на него осуждающий взгляд и повернулся к Сержу.

— Вы прекрасно знаете, что «порталы» обладают, возможно побочным, возможно естественным эффектом — они негативно влияют на человеческую психику. А мы никогда не знаем в точности, как поведет себя портал. Есть большая опасность, что он расслоится.

— Это факт известный! — Серж нетерпеливо потряс руками.

— Да, но буквально на днях стало известно другое. Речь идет не просто о том, что у кого-то там крышу сносит. Тут все гораздо хуже. Наши американские коллеги подготовили специальный доклад. Они связывают возникновение «порталов» с последующим ростом немотивированной агрессии. У нас в Союзе это проявляется еще пока не так явно. Но у них там, в Америке, при свободном владении оружием все очень скверно. Вспомните участившиеся массовые расстрелы. В Центре анализа насильственных преступлений при ФБР работают наши люди, они проводили тщательное расследование самых известных таких преступлений за последние годы. В тридцати случаях из сорока рассмотренных, достоверно установлено, что убийцы, а некоторые из них, кстати, обычные школьники, дети, так вот, они проживали или на тот момент находились в тех местах, где в разное время имело место быть расслоение «портала», то есть он успевал исчезнуть еще до гашения.

— Вот как? — Серж удивленно поднял брови.

— И это еще не все! — немного повысив голос, продолжил Анисимов. — Их агенты провели также анализ некоторых подобных преступлений, которые происходили в прошлом. В частности, они приводили в пример случай Чарльза Уитмена, который устроил самый известный массовый расстрел, — теперь точно известно, что он проживал рядом с тем местом, где был зафиксирован расслоившийся «портал».

— Это, кажется, тот знаменитый «техасский снайпер»? — Серж нахмурился.

— Совершенно верно. Первое августа 1966 года. Уитмен с крыши университетского здания вел прицельный огонь по людям. Шестнадцать человек убито, тридцать два ранено.

— Но ведь это было в шестидесятых! Тогда даже «Консультации» не существовало! Как они могли узнать, что там был «портал», если еще не было официально зарегистрированных случаев.

Анисимов прицыкнул.

— Однако теперь стало известно, что за несколько недель до того в окрестностях Остина, где это случилось, двое уфологов, охотников за летающими тарелочками, зафиксировали мощную энергетическую флуктуацию. Оборудование у них было примитивное, и естественно они ничего не поняли, но один из них описал это в своем дневнике. Буквально недавно этот дневник попал в руки наших американских коллег. Факт не подвергается сомнению: по описанию это была «смерч-юла». Между прочим, она появилась возле того места, где проживал Уитмен со своей женой. А через некоторое время тот обратился за помощью к психиатру и жаловался, что у него возникают навязчивые идеи, связанные с убийством. К сожалению, тогда к этому никто не отнесся всерьез. Никому даже и в голову не пришло, что это может случиться в реальности. Вот такая вот история. Добавлю еще, что группа Карагаева сразу начала анализ наших случаев. Очень похоже на то, что американцы правы. Только у нас такие кровавые истории не афишируют, и все больше в ход топоры да ножи идут.

Серж снисходительно улыбнулся.

— Ну, копаясь в прошлом, можно притянуть за уши все, что угодно. И все же…

— И все же, — перебил его Анисимов, — мы должны быть предельно осторожными! У нас тут куча детей! И мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь из них повредился психикой и когда-нибудь стал серийным маньяком. Взрослые тоже присутствуют, а сколько среди них отличаются импульсивной агрессивностью, мы не знаем. Кстати, Серж, ты никогда не спрашивал себя, отчего «порталы» так любят появляться в больших городах? Тут им как медом намазано?

— Спрашивал, — недовольно буркнул Юревский. — Так чего вы хотите от нас?

— Чтобы вы поняли. Эти порталы не какая-то там пространственно-энергетическая дыра, а нечто гораздо серьезнее и непонятнее. Мы ими еще займемся вплотную, пока нет времени, но действовать вы должны четко и слаженно, без самоуверенности, и чтобы думать не думали, что тут вам хихоньки-хаханьки! Ясно?!

— Так точно, — буркнул Серж.

Анисимов кивнул, хлопнул ладонями и с готовностью потер их.

— Ну-с, и где оно ?

Карасик посмотрел на него сощуренным взглядом.

— Сергей Иванович, а вы хоть раз самолично гасили портал? — с некоторым сомнением спросил он.

— Гасил, дружочек мой, разумеется, гасил! — насмешливо улыбнулся Анисимов. — Не скажу, что ты тогда под стол пешком ходил, поскольку все мы в «Консультации» сравнительно недавно, но курсантские сопли вы жевали, агент Карасик, — грубо закончил он. — И если я до сих пор не знаю, где именно сейчас находится портал, так это твоя работа, показать нам. Действуй. Давайте-давайте! Агент Юревский, распустили вы свой персонал! Готовьтесь, а я чуть позже скажу свое веское слово.

Анисимов стал весь какой-то жесткий, взгляд его обрел давно не виданную колючесть.

Никто из богатырской троицы вида не показал, что обижен, хотя напряжение от них так и сквозило. И пока они молча вытаскивали из багажника свою аппаратуру, шеф обратился к Вольфраму:

— Ты вот что, без спроса никуда не лезь. И делай все, как они скажут.

— Понятно, Сергей Иванович. Да что я, мальчик что ли.

— Вот именно, не мальчик. Ни больше, не меньше.

Гасители были готовы, о чем Серж доложил короткой фразой.

Анисимов придирчиво рассмотрел их. Серж держал на плече «лучевую пушку» или «импульсник», как их еще иногда называли, с притороченной треногой она внешне походила на что-то среднее между киносъемочным аппаратом и мясорубкой на ножках. В руках худенького Добромуромца был миниатюрный локатор, уже настроенный и слегка попискивающий. Карасик держал на плече тяжелую батарею, вес которой раза в три превосходил вес самой пушки.

— Так вот! — сказал Анисимов. — С сегодняшнего дня нам вменено в обязанность использовать три импульсника. Агент Вольфрам, достаньте остальные.

Карасик рассмеялся:

— А я-то думаю, чего там еще две коробки делают? На вес тяжелые, как наша бандура! Опять мне тащить?

— Мы с агентом Вольфрамом поможем.

Вольфрам помог шефу извлечь из багажника первую коробку. Распечатали. Гасильщики придирчиво рассматривали расчехленный аппарат. Всего их было два. Более компактных, но к каждому прилагалась такая же увесистая батарея.

— Новая модель, — со знанием подметил Добромуромец.

— Да, модель новая, — сказал Анисимов. Взяв установку в руки, он подошел к Юревскому. — Сказали, что ты оценишь.

Он передал аппарат Сержу, взамен забрал его пушку.

— Надо же, с предохранителем обратного потока, — Серж ласково провел рукой по корпусу. — Наконец-то сделали, как просили. — Он улыбался. Видно было, что новый прибор заставил его оттаять.

— А этот тебе! — Анисимов вручил второй аппарат Карасику. — Хватит уже в подмастерьях ходить. Если живы останемся, ждет тебя, рыба, повышение.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — трижды сплюнул Карасик, а вслед за ним и остальные.

Сам же Анисимов скрестил пальцы и совершил какой-то непонятный жест, как будто собирался благословить их перстосложением на ратный подвиг. Впрочем, тут же передумал и предпочел просто махнуть рукой.

— Ладно, давайте, ребята. С богом!

Было в предшествующем его раздражении, а вслед за тем, в его волнении, что-то очень серьезное, глубинное, что заставило всех четверых подобраться, как положено бойцам невидимого фронта. Никто уже и не думал о каких-либо обидах. Первым выступил Добромуромец, за ним потянулись остальные. Вольфраму казалось, локатор попискивает все так же тихонько. Но Добромуромца, с его тонким слухом, было не провести.

— Чую, зараза, он совсем рядом. Ага, есть! Десять градусов правее!

Он повернулся и сразу же из динамика раздался низкий звук, как из утробы ненасытного животного. Неприятный, завывающий, продирающий до костей. Вольфрам знал, какой звук издает «портал» и готовился в любую секунду услышать это мерзкое гудение. Но и все равно вздрогнул от неожиданности. Где-то он слышал (однако про тех же аборигенов), что колдуны некоторых племен делали из дерева волчок, издающий громкие пугающие звуки, которые они выдавали за голоса мертвых, пугая соплеменников, тем самым поддерживая свой авторитет. У Вольфрама и у самого возникло ощущение, что это мертвецы своими голосами пытаются докричаться до людей через приемный тракт прибора.

— Эвон, где пригрелся, гад! Он там! — Добромуромец показал на подножие колеса обозрения. — Внимание, открылась фаза наращивания, чуть больше тридцати минут, и он станет заметным невооруженным взглядом, если, конечно, знать, что видеть! — повторяя известный всем факт, доложил он.

— Время еще есть, — сказал Анисимов. — Но поторопимся.

Они прибавили шаг, выходя с асфальтированной дорожки на мощеный бетонными плитками тротуар, уходящий прямиком к колесу обозрения.

Вольфрам шел последним. Дорожка изгибалась, позволяя рассмотреть пространство окрест, и можно было догадаться, где именно расположился портал. Даже сейчас, когда никто из людей не подозревал о его существовании.

Портал действительно выбрал самое неудобное с точки зрения гасителей место — прямо под «чертовым колесом», за решетчатой оградой, где располагался механизм, приводивший в движение машину для развлечений. Откуда-то взявшийся ветерок заставил всколыхнуться дорожную пыль. Маленький смерчик закрутился на площадке и тут же рассыпался, до следующего раза.

«Классический случай» — подметил Вольфрам.

Тяжелые батареи оттягивали плечи. Он шел и думал о том, что импульсник со штатным зарядом держит минут десять. Этого обычно хватало за глаза и запасные батареи практически никогда не использовались. Но стоило только представить, что они будут делать, если заряда не хватит, и ему вдруг стало по-настоящему жутко.

Врешь, у нас три импульсника. Не дрейфь! — приказал он себе.

И все же нехорошее предчувствие, закравшись в душу, не желало отступать.

«Огромная масса металла будет оттягивать на себя часть излучения… чтобы предотвратить перегрев пушки, нельзя дать полную мощность импульса… порог расслоения портала два в степени тэта… Если одна тэта на каждые пятьдесят киловатт, то…» — рассуждал и подсчитывал он, освежая в голове все свои знания о битвах с порталами.

«Какая засада! Он, сволочь, будто точно знал, где ему проявиться».

То же самое, вероятно, думали остальные. Потому что, чем ближе люди подходили к колесу обозрения, тем растеряннее становились их лица. Наконец, Анисимов, шедший впереди всех, остановился и опустил свою треногу на землю.

Зашуршали кусты сзади. Вольфрам обернулся.

Двое мальчишек выбежали на дорожку. Они спешили к «чертовому колесу». Поравнявшись с агентами, один из них крикнул:

— Дяденьки, а вы что, кино снимать будете?

— Кино, кино, мальчик, — откликнулся Анисимов и добавил, бурча: — Не больше, не меньше.

Мальчишки убежали вперед.

— Надо было их остановить? — неуверенно спросил Вольфрам.

— Это уже не имеет значения, — цинично ответил Анисимов и, поморщившись, схватился за бок, словно кольнуло в ребрах.

— А позиция-то у нас ой какая неудобная! — заметил Карасик и по очереди посмотрел, сначала на Сержа, затем на Анисимова.

Несколько секунд шеф разглядывал \то место, где локатор фиксировал объект, затем задрал голову, смотря на самую верхнюю корзину колеса. В мелких фигурках людей, обозревающих город с высоты птичьего полета, едва угадывались их возраст и пол.

— Вам не кажется странным, господа, что никто из людей не сбежал отсюда? — спросил он. — И паники, как я вижу, не наблюдается.

— Кажется, Сергей Иванович, — первым ответил Карасик. — Еще как кажется.

— А, между тем, объект есть. Он никуда не делся. И, мало того, наращивает свою силу.

Добромуромец подтверждающе кивнул.

«Нет, не классический случай», — передумал Вольфрам. Он был растерян еще больше, поскольку вживую порталов пока не видел. Вся надежда была на опыт гасильщиков.

Он посмотрел по сторонам, увидел тех двоих мальчишек. Они, по счастью, передумали бежать к колесу, увидев большую очередь, и устроились в тридцати шагах отсюда, жуя пучки сладкой ваты на палочках.

«Не подозреваете, насколько вам повезло» — подумал Вольфрам, глядя как пацаны, усевшись на качели, наблюдали за дядьками, пришедшими «снимать кино». Вероятно, рассчитывали при случае попасть в кадр. Чуть в стороне и немного подальше от них Вольфрам заметил мамашу с ребенком, девочкой лет десяти, рядом с ними стояли два мольберта. Мамаша явно обучала ребенка рисованию. Обе они бросили взгляд на группу Анисимова, но, похоже, люди их интересовали меньше, чем пейзаж.

За женщиной и девочкой, возле металлической лестницы, сделанной в виде паровоза, стоял молодой светловолосый мужчина, похожий на оборванца. Он тоже бросил взгляд на людей с аппаратурой, после чего подошел к женщине. Та не слишком приветливо отнеслась к попрошайке и что-то начала выговаривать ему, а тот слушал ее, рассеянно улыбаясь, и бросал взгляды на группу агентов. Вольфраму стало досадно, что они уже начинают привлекать к себе излишнее внимание. Даже грязным бомжам они кажутся странными.

— … отнести туда. Волков, ты слышишь? — Анисимов легонько стукнул его в спину.

— Да, я здесь.

— Вижу, что здесь, — сердито произнес шеф. — А где, здесь?

— Третью батарею отнести туда! — уверенный в том, что подсознание сработало верно, и не упустило ничего из того, что говорил шеф, Вольфрам показал на травяной корт за изгородью чертового колеса, куда уже направился Карасик.

— Ну, так и давай! Подключишь Карасику, пока он развертывать пушку будет, Серж со своей сам справится. И сразу ко мне назад! Не забудь включить гарнитуру!

Поспешив за Карасиком, Вольфрам слегка нажал на мочку уха, задействовав микропередатчик. Голос Анисимова возник как бы из пустоты:

— Внимание, готовность двадцать пять минут. Георгий давай живее, и не задерживайся.

— Да-да, шеф.

Он шел за Карасиком, не переставая осматриваться. Кроме тех нескольких людей: мужчины и женщины с ребенком, и мальчишек, никого поодаль колеса не было, хотя здесь тоже располагались какие-то аттракционы масштабом помельче, даже пустующее «Солнышко»: небольшое колесо для совсем мелких детишек. Возле каждого аттракциона сидели скучающие тетки билетерши. Они тревожно поглядывали в сторону «чертового колеса», где обосновался портал, и где народу было не протолкнуться, в то время как возле их точек вообще никого не было.

Ситуация была абсурдной.

«Положительная обратная реакция на порталы часто регистрируется у людей, испытывающих синдром дисконтроля, вызывающий минимально спровоцированные, неконтролируемые вспышки гнева…» — вспомнил Вольфрам вдруг фразу из лекции.

Он прикинул: примерно человек тридцать в кабинах на «чертовом колесе», еще почти столько же внизу. Но не может же быть, чтобы столько людей с психической девиацией оказались в одном месте и в одно время. Причем, большинство — дети. Вероятность такого совпадения настолько ничтожна, что это кажется совершенно невозможным.

Или может быть?!

— Шеф, раздел «аномальные реакции на „смерч-юлу“», пункт три, кажется, — сказал он.

— Молодец, вот, значит, как ты хорошо слушаешь. Я об этом сказал две минуты назад.

Вольфрам чертыхнулся про себя. Ну, давай, соберись. Что за дела, с каких это пор ты стал таким невнимательным?

У него было только одно оправдание своей рассеянности. Его что-то беспокоило, но Вольфрам не мог с определенностью вычленить этот элемент из общей картины.

«Давай, соображай, предлагай варианты!» — приказал он себе, присоединяя кабели от батареи к лучевой пушке, которой занимался Карасик. Тот что-то мурлыкал себе под нос, какой-то мотивчик, и мешал Вольфраму сосредоточиться.

Заткнулся бы ты, рыба, хотелось сказать ему, но Вольфрам сдержался. Не об этом надо думать сейчас. А о том, что ситуация неординарная, и, значит, когда они начнут гасить портал, все может пойти совсем не так, как в теории.

А что, если этот портал именно из тех, о которых говорят, что они «приходят с открытым замком», как удачно подмечено в инструкциях? Никто с таким лично не сталкивался, но ведь откуда-то же взялась эта информация.

Его ошеломила эта мысль. Вольфрам защелкнул последний фиксатор и, пожелав Карасику удачи, поспешил обратно к шефу. На полпути обернулся, еще раз оценив размеры портала.

— Серж, ты с таким сталкивался? — услышал он голос Анисимова.

— Нет, — ответил тот.

Подойдя к шефу, Вольфрам высказал свои опасения, не сомневаясь, что не он один подумал об этом, но надеясь, что хоть эта догадка не прозвучала в той речи Анисимова, которую он прослушал, и не оплошает второй раз подряд.

— Вероятнее всего, ты прав, — сказал Анисимов. — Ты слышал, даже Серж такого не видел. А он самый опытный из гасильщиков. Но, слава богу, нас предупредили. Потому и три импульсника.

— Сергей Иванович, откуда же берется информация про «открытые замки»? И вообще про порталы?

— Об этом говорят Кураторы. Они же и предупреждают нас о появлении «порталов». А то ты не знаешь?

Вольфрам хмыкнул. Ничего нового он не услышал. Ни разу ему еще не доводилось видеть этих существ, Кураторов, являвшихся промежуточным звеном между людьми и Смотрителями, которых вообще, в принципе, никто из людей никогда не видел живьем, и вряд ли был на это способен. А вот Кураторы — существа гуманоидного типа. Собственно, они и были теми самыми «людьми в черном», о которых потом охотно сочиняли байки американские журналисты. Кураторы никогда не объявляли себя самостоятельной величиной, а вещали от имени тех самых Смотрителей, почти мифических существ, если вообще речь могла идти о существах в привычном понимании этого слова. Все, что говорили Кураторы, считалось истиной в последней инстанции. Они были из тех, кто всегда знал больше, чем говорил. Это касалось и данных о «порталах».

Вольфрам заметил, что шеф находится в крайней степени волнения, если это настолько заметно со стороны.

«Надеюсь, он знает, что делать», — подумал Вольфрам, вставая рядом.

— Ну что ж, когда-то и нам надо начинать, — сказал, наконец, Анисимов.

Он стукнул рукой по блестящему корпусу «кинокамеры» и нажал кнопку «разогрев».

— Готовность — двадцать минут! — уверенным голосом объявил он.

«Узнаю шефа», — с воодушевлением отметил Вольфрам.

— Значит так, Георгий, — обратился к нему Анисимов. — Убрать людей — твоя задача. Чеши к колесу, размахивай удостоверениями, хоть всеми сразу, делай, что хочешь, скажи, что под колесо заложена мина, но чтобы через десять минут никого там и духу не было!

— Понял!

Вольфрам развернулся и легкой трусцой побежал к колесу. Он чувствовал себя мальчишкой. Надо было самому предложить заняться посетителями, а не дожидаться, когда тебе прикажут! Ведь знал же, что людей из зоны необходимо убрать. Инициатива, брат, — она ведь не всегда наказуема!

Но как же их много! — думал он, глядя на детей и взрослых, и чувствуя, как его уверенность исчезает на ходу.

Он уже знал, что входит в поле действия «портала», который, однако еще не обрел полную силу. Но даже сейчас у Вольфрама, подготовленного к тому, что он может ощутить (не зря были эти уроки на «шестерне»), даже у него прошел мороз по коже, по всему телу, когда он переступил за границу воображаемого круга. Еще он почувствовал непонятные толчки, как будто портал, или те, кто в нем находился, пытались пробиться сквозь блок в его сознании. Блок был надежным барьером, предусмотренным для каждого сотрудника «Консультации». И все же Вольфраму стало нехорошо. Он бы ни за что не остался в этом месте по собственной воле, а между тем у колеса столпились люди. С виду — самые обыкновенные. Дети и взрослые. Они должны были ощущать незъяснимый страх. Обязаны были!

Ответственных за аттракцион здесь оказалось две, как водится, обе тетки пенсионного возраста, лет за шестьдесят с гаком. Благообразные такие старушки. Одна из них сидела возле пульта управления, вторая рядом с площадкой для посадки-высадки. Вольфрам направился ко второй, для этого ему нужно было протиснуться сквозь очередь. Неожиданно для себя он встретил сопротивление.

— Эй, малец! — он удивленно склонил голову, глядя на мальчишку, которого хотел подвинуть, но тот, как упрямый, и неожиданно сильный барашек, даже не собирался сдвинуться с места.

Мальчишка смотрел на него, словно не понимая, что от него требуют.

«Глухой, что ли?» — подумал Вольфрам.

Он все-таки отодвинул строптивого мальчугана и направился к тетке, которая должна была принимать билеты. Он скользнул взглядом по очереди, в начало ее, и неожиданно ему открылась еще одна деталь — именно та самая, которую он не сумел сразу вычленить.

Очередь не двигалась! Люди стояли на месте, колесо медленно вращалось, но никто не выходил из проплывавших мимо кабин, и никто не садился. Да и сама очередь расположилась полукольцом, очень напоминавшим «хвост» портала, в точности как он отображается на экране локатора.

Вольфрам подошел к контролерше. Он вынул красные корочки и, развертывая их, объявил во всеуслышание:

— Товарищи!

Они обернулись на его голос. И взрослые, и дети. Вольфрам хотел добавить: «Внимание!», но слова застряли у него в горле.

У всех, кто смотрел на него (а они уставились на Вольфрама все разом, в едином порыве, как по команде), у всех без исключения, были серьезные напряженные лица, что у детей, что у взрослых. И не нашлось среди них ни одного ребенка, которому было бы наплевать на то, что говорит какой-то там дядька, и он продолжал бы смотреть на колесо в предвкушении восторга, как это должно быть. Но даже у детей были такие сосредоточенные взгляды, что Вольфраму стало не по себе.

Он повернулся к тетке. Поднес корочки к ее лицу.

— Нужно высадить всех пассажиров!

Та лишь мазнула взглядом удостоверение и молча уставилась на Вольфрама.

— Здесь опасная зона! — воскликнул он, еще не до конца осознавая, свидетелем чего стал.

— Товарищи! — вновь повернулся он к толпе. — Вам нужно покинуть это место. Здесь есть другие аттракционы. Оставаться здесь опасно! — использовал он последний аргумент.

Видно было, что «товарищей», явно находящихся под каким-то психологическим воздействием, нисколько не взволновал его испуганный голос.

— Георгий, что там у тебя? — послышался голос шефа.

— Сергей Иванович, у нас тут небольшая проблема. Точнее, очень большая! Они не понимают меня!

Слышно было, как шеф чертыхнулся.

— Гони их в шею! У нас всего пятнадцать минут осталось!

— Я попробую, конечно, — пробурчал Вольфрам.

Подозревая, что сдвинуть с места тетку-билетершу будет труднее, чем справиться с мальцом, он отошел от нее и перемахнул через полуметровую ограду. Подскочил к медленно катившейся кабине. Там сидели женщина и двое мальчишек лет двенадцати. Они даже не посмотрели на него. Их вяло подвижные глаза излучали холодный блеск, как от пустых хрустальных бокалов.

Вольфрам схватил одного мальчишку за руку и попытался вытянуть из кабины. Но тут же сзади кто-то обхватил его за плечи, будто стиснув огромными клещами. Он с трудом вывернулся и увидел перед собой тетку-билетершу. Лицо ее было искажено гримасой ярости. Она была уже отнюдь не благообразна, старушка, превратившаяся в чудовище. Ее стиснутые в два узких лезвия губы едва шевелились, будто она что-то говорила, не издавая при этом ни звука.

Вольфрам отскочил, желая выскользнуть из клешней-рук. Не удалось. Она перехватила его и снова стиснула с такой силой, что Вольфраму показалось, будто что-то хрустнуло в позвонках.

— Эй, эй, тетенька, брось шутить!

Он посмотрел в ее почти белые глаза. И внезапно ощутил позабытое чувство: кто-то, засевший внутри тетки, пытается проникнуть в его сознание. Как тот галес, иноземная тварь, встреча с которой не прошла для Георгия Волкова бесследно. Только сейчас Вольфраму почудилось, что этот «кто-то» не один. Их множество — целая тьма! — и все они накинулись разом, желая подчинить себе.

По счастью, каждый агент «Консультации» должен в совершенстве владеть искусством блокировки сознания. На то и барьер. Атака захлебнулась, недовольные голоса отступили. Тетка отпрянула, и в какой-то миг Вольфраму показалось, что в глазах женщины мелькнуло что-то человеческое: страх, боль. И тут же исчезло. Вновь перед ним было чудовище в человеческом облике с ледяными пустыми стеклянными глазами.

— Кажется, ему нужна помощь! — услышал Вольфрам взволнованный голос Юревского.

«Да, мне нужна помощь!» — мысленно крикнул Вольфрам.

Он вдруг увидел, что к ним направляется вторая тетка. Да и остальная толпа пришла в движение. Они обступили его полукругом, а за спиной из кабин «чертового колеса» на площадку начали выходить остальные. Вольфрам развернулся, чувствуя себя загнанным в ловушку.

Старушки, взрослые женщины, девушки (мужчин среди них не было, но были вполне себе крепкие подростки лет шестнадцати), дети обоих полов, — все от мала до велика, они двигались с какой-то неохотой, но в то же время с холодной решимостью, словно недовольные тем, что кто-то посмел нарушить их умиротворенное состояние. Сейчас они возьмут его силой и он подчиниться, и станет как они: это можно было прочесть в их глазах.

«Господи! — подумал Вольфрам, — надеюсь, в газетах не напишут, что в городе Сибирске посетители „чертового колеса“ линчевали неизвестного, в карманах которого обнаружили кучу поддельных удостоверений на разные имена?»

Этой невеселой шуткой он никак не мог помочь себе. Выход был один — вырваться из кольца! Но как — напасть — на самого слабого и маленького ребенка?! Раздавить, растоптать, пока остальные не успели дотянуться? Об этом даже не могло быть и речи.

Он заметался по кругу, не зная, что делать, а между тем кольцо людей стягивалось все ближе. Вот они уже встали плотнее. Теперь в два ряда. Но защита агента — железная. Она может оборваться, только вместе с жизнью…

«Ну вот и пожил!..» — зажмурился Вольфрам, предчувствуя конец, к которому совсем не был готов.

— Кажется, мы вам чем-то помешали? — услышал он вдруг чей-то голос.

Голос был таким спокойным и тихим, что вначале Вольфраму показалось, будто он прозвучал у него в голове. Но, открыв глаза, за фигурками детей, у входа в аттракцион, он увидел светловолосого мужчину. И внезапно узнал в нем того молодого человека, которого заметил еще на детской площадке рядом с женщиной и девочкой. Ну, да, конечно — это он: среднего роста, белобрысый, крепкого телосложения. Обычный человек, разве что выглядит как оборванец, в мятой и черной от грязи одежде. Он почему-то напомнил Вольфраму дервиша из фильмов про Ходжу Насреддина.

С его появлением толпа остановилась и даже чуток осадила назад.

— Им просто стало любопытно оказаться здесь, — сказал парень. — Они хотели наслаждений.

«Да что происходит?!» — подумал Вольфрам, успевая оглядывать людские фигурки, замершие в неподвижности: вдруг они снова двинутся на него.

Он уставился на парня.

Быть может, это какая-то секта, а он — их главарь? Да ведь пацан совсем еще. Разве что взгляд какой-то слишком уставший, скорее даже стариковский.

И тотчас после того, как он подумал это, с толпой произошла резкая перемена. В первое мгновение воздух прорезали крики. Они слились в один ор, ударивший Вольфрама в уши. В следующую секунду, не переставая кричать, толпа женщин и детей хаотично ринулась с площадки, давясь перед узким входом. Крики стали еще громче. Ошеломленный Вольфрам бросился вперед и успел схватить какую-то девчушку, которую едва не растоптали. Впрочем, ему тут же пришлось отпустить ее. Ребенок вырвался с такой силой, что поясок с платьица остался в руках Вольфрама. Он растерянно держал в руках вырванный с мясом кусок ткани, глядя на растекающуюся по территории парка и орущую в ужасе толпу.

Выйдя из транса, люди попали под излучение «портала». Теперь они не чувствовали ничего, кроме черного страха, как червь ковыряющего их души.

Поняв это, Вольфрам вспомнил о парне. Но его нигде не было видно.

— Молодец, Георгий. Не знаю, что ты там с ними проделал, но это было впечатляюще! — одобрительно прозвучал голос шефа.

— А вы его разве не видели?

— Да видели, все видели!

— Нет, я про другое!..

— Давай, не задерживайся. Дуй обратно! Меньше пяти минут осталось!

Вольфрам направился к шефу. Он шел медленно, будто таща невероятный груз. Ноги с трудом слушались его. Он увидел, что в отдалении по-прежнему сидят двое мальчишек, дожевывая свою сладкую вату. Они что-то бурно обсуждали, по очереди показывая на бредущего Вольфрама, будто обсуждая только что «попавшую в кадр» сцену.

Увидел Вольфрам и женщину с девочкой, с их мольбертами. Девочка была увлечена рисунками, похоже ее даже не отвлекли от этого занятия чужие крики. Но ее мать, как и те мальчишки, внимательно смотрела на Вольфрама, но с каким-то испуганным удивлением, будто не понимая, что же на самом деле произошло.

— Георгий, поторопись! Ты что, как вялая курица?

— Иду! — Вольфрам прибавил шаг.

Здесь случилось что-то явно по нашей части, — думал он. Странно, что шеф и остальные ничего не поняли. Только бы эта женщина не ушла! Она была с тем парнем. Кто он такой? Что здесь все-таки случилось? Нужно обязательно ее расспросить! Обязательно!

Он мог бы сделать это и сейчас, оставить Анисимова у пушки одного. В конце концов, гаситель порталов из него пока никудышный. Но бросить свой пост — это исключено.

— Внимание! Сейчас начнется! — объявил Добромуромец.

— Серж, все-таки это ты у нас главный по порталам. Теперь твоя очередь. Командуй! — уступил Анисимов.

— Спасибо, Сергей Иванович, — раздался голос Сержа.

— Есть фаза! — крикнул Добромуромец.

И через секунду голос Сержа объявил:

— Давайте замочим его! На счет «три»!..

Послышался треск, похожий на искрение. И Вольфрам, вставший к тому моменту рядом с шефом, увидел, как «объект» под обезлюдевшим аттракционом начал проявляться визуально.

Добромуромец был прав: нужно знать, что видеть! И нужно быть агентом «Консультации», у которого тренированный глаз.

Он увидел, как слегка задрожал воздух там, где находились хвосты портала. А сам он, едва различимый, проявился в виде столба едва заметных бледных искр.

— Нифига себе! — воскликнул Карасик.

Удивиться было чему: столб «портала» взметнулся метров на пять выше «чертового колеса».

Так вот почему три импульсника! — мелькнуло в голове Вольфрама. Одним бы мы его ни за что не взяли. Да и сейчас — еще как посмотреть!

— Раз! — прозвенел голос Сержа. — Напряжение!

Анисимов сдвинул нужный регулятор в сторону увеличения.

Вольфрам повернулся к шефу, но тот увлеченно глядел вперед. Похоже, его больше не удивлял ни размер портала, ни та быстрота, с которой тот взметнулся во всю свою мощь. Теперь палец Анисимова слегка касался регулятора «Мощность», готовый нажать в любое мгновение, как только Серж отдаст приказ.

Вольфрам неожиданно почувствовал, что лишний здесь. И потому позволил себе еще раз осмотреться. Но осторожно, чтобы не отвлекать внимание шефа. Он искал того парня, что-то подсказывало ему: тот не мог уйти просто так.

Он обшаривал взглядом тропинки и гроздья кустов. Паренька нигде не увидел. Но женщина так и стояла на прежнем месте. Она что-то возмущенно выговаривала своей дочери, показывая на ее мольберт.

«Пусть только не уходят!» — подумал Вольфрам.

— Два! — раздалось по громкой связи. — Мощность!

Импульсник Анисимова загудел, сдерживая в цепях узды заряд невиданной силы.

Гул юлы стал ниже, уходя в едва воспринимаемый слухом диапазон. Вольфрам догадывался, что совсем скоро «портал» начнет сбрасывать искры и они будут падать, медленно, как снежинки, и так же медленно гаснуть. Так и произошло. Все это выглядело достаточно красиво, даже завораживающе. Но опять-таки не классический случай — «снежинки» были крупнее обычного.

Вольфрам знал — пока нижний слой «снежинок» не дойдет до земли, стрелять нельзя. Это как фальстарт в беге. Если выстрелить раньше положенного времени, портал угаснет, как затухшая свеча, и в два счета расслоится.

Но вот когда он настанет, «тот самый» момент, эта мерзкая штуковина может проявить все свое коварство. Прежде всего, портал может в любой момент переместиться в сторону, и удар луча пушки уйдет в пустоту. Он может начать смещаться и во время гашения. И тут уж — как повезет.

Что ж, бог не выдаст, свинья не съест.

— Три! — выкрикнул Серж.

Лучи ярко-лимонного цвета вырвались из трех «фотокамер» и слились в одной точке у основания смерча. Теперь главное — держать. Потому что портал начнет вырываться, и сила его, каким-то невероятным образом, будет передаваться обратно по лучу, как тяжелый груз сопротивляется, натягивая трос или заставляя выгибаться рычаг, которым его пытаются поднять. Но если рычаг может сломаться, а трос лопнуть, то в применении к импульснику, это означает, что часть мощности пушки потечет обратно, вызывая перегрев. Она даже может выйти из строя. У Сержа и Карасика новые пушки, с предохранителями обратного потока, а вот у них… Шеф намеренно взял старый импульсник, хотя, как старший в группе вполне мог выбрать новый аппарат.

Вольфрам испытал приступ восторга: вот как надо! С готовностью жертвовать собой…

— Держать, держать! — кричал Серж.

А невиданной мощности портал рвался и метался, и со стороны могло создаться впечатление, что это не желтые лучи импульсников, а сами люди, богатыри неслыханной силы держат его, словно цепями.

Вольфраму хотелось помочь шефу, он видел, как тот вцепился в заходившую ходуном пушку обеими руками. Но это было обманчивое впечатление. На губах Анисимова играла улыбка, как будто тот наслаждался этим опасным действом. Стоявший рядом Добромуромец смотрел на портал, изредка отвлекаясь взглядом на локатор, и Вольфрам позавидовал его спокойствию.

Вывернув шею, чтобы вновь осмотреться, он увидел как с любопытством и, тыча пальцами, разглядывают мальчишки яркие лучи, как зажженную новогоднюю шутиху. Что из детского городка смотрит женщина (не ушла еще, а ребенок все так же мазюкает свои рисунки). Высунулись поглазеть даже тетки с дальних аттракционов, до сих пор пустующих. Но никто из них ничего не понимал. И слава богу. Еще немного и будет покончено.

Вольфрам осматривал пространство за собой, не пропуская ни единого места, где мог бы спрятаться человек. И вдруг увидел парня. Тот, как ни странно, стоял недалеко отсюда, в кустах боярышника, и даже вышел из своего укрытия, с удивлением и восторгом глядя на то место, где бесновался, как живое существо, портал.

«Он видит его так же хорошо, как и мы!» — не сомневался Вольфрам. Не только лимонные лучи пушек, но сами искрящиеся завихрения портала.

Вольфраму казалось, что парень как будто издали пытается заглянуть внутрь, в средоточие смерча, словно он может разглядеть что-то там, в его сердцевине. И не просто может — а буквально жаждет, как будто готов ринуться вперед.

Звуки из локатора Добромуромца заставили его вновь сосредоточить внимание на портале. Тот еще и не думал сдаваться.

— Серж, у меня напряжение зашкалило! — резануло вдруг в ушах от крика Карасика. — Боюсь недодавить! Что делать, Серж?!

— Не паникуй! — спокойно ответил Юревский. — Просто ты ближе всех к нему. Отпусти его на меня! У меня еще есть запас.

— Но он ведь пойдет в сторону! Вдруг вырвется?! — проорал Карасик.

— Ничего, не вырвется! Сергей Иванович, вы как?

— Держу, Серж! Держу! — стиснув зубы, промычал тот. Силы у шефа еще были, в этом не стоило сомневаться.

— Вольфрам! — крикнул Серж. — Подстрахуй Карасика! А ты Добрынюшка стой, где стоишь! Если что, сменишь шефа!

— Меня еще рано списывать! — ответил Анисимов.

Едва не сбив Добромуромца, в растерянности завертевшего головой между тремя точками, где расположились гасители, Вольфрам кинулся к Карасику. Здоровенный детина выплясывал возле своего импульсника странный танец, будто сейчас завалится вместе с аппаратом в любой миг.

Он уже был рядом, как это случилось. Луч импульсника отпустил тело портала и шарахнул по «чертовому колесу», от которого тут же полетели искры, только самые настоящие. Море огней — как на какой-нибудь стройке века, где единовременно заработали сотни сварщиков. При этом послышался крик восторга с того места, где сидели мальчишки. Но Вольфрам не смел обернуться. Он боялся, как бы, падая, не перевернулся аппарат. Тогда кранты: попасть под луч — мгновенная смерть!

Карасик все же успел погасить мощность. Тут уже рядом оказался Вольфрам. Он подхватил импульсник за треногу и удержал от падения.

— Сила отдачи портала может превышать допустимые границы прибора! — чтобы подбодрить, протараторил он Карасику, по лицу которого лились слезы. — Параграф шестой, пункт два-пять!

— Все-то ты знаешь, зубрила! — выкрикнул тот. — А попробуй, удержи!

— Только не вздумай себя казнить!

Вольфрам развернул прибор. Прежде чем снова бить по цели, следовало осмотреться.

Теперь он видел, что смерч ушел в сторону довольно прилично и начал смещаться к тому месту, где обосновался белобрысый парень.

— Не зацепить бы, — произнес Вольфрам.

— Чего ты там бормочешь, давай уже, бей! — услышал он Анисимова.

«Там человек»! — хотел сказать Вольфрам, однако притаившийся в кустах незнакомец сам бросился наутек, осознавая, очевидно, какую опасность таят в себе ярко-лимонные лучи. Причем, вчистил так быстро, словно профессиональный спринтер.

— Ну, теперь держись! — уже не смотря в его сторону, сказал Вольфрам, сосредоточившись на том, куда нужно бить. Он сдвинул регулятор от себя и нажал кнопку пуска.

Теперь он на своей шкуре прочувствовал, что оно значит: «держать!». Едва только луч попал на объект, как будто табун диких жеребцов обосновался в импульснике, брыкавшихся и толкающих друг друга. Вольфрам сам пыхтел и рыл ногами землю, преследуя только одно желание: не упасть.

— Это потому, что мы все равно слишком близко! — простонал рядом Карасик. Он навалился на Вольфрама, и теперь они держали импульсник вдвоем.

— Так ведь колесо! По-другому было не поставить! — крикнул он в ответ.

— Разговорчики! — в эфире заткнул их Серж.

И они заткнулись. И держали. Молча. Стиснув зубы. Тридцать секунд, которые показались часом. Вольфрам даже зажмурился. Он открыл глаза, когда сила отдачи начала угасать.

Портал плевался последними ворохами искр и таял прямо на глазах. Он съеживался, скукоживался, пока не погас — резко и с характерным звуком в локаторе, подтверждающим его уничтожение.

— Готов голубчик! — послышался ликующий голос Сержа.

Вольфрам отпустил импульсник. Высвободился из объятий Карасика. В руках и ногах его было так легко, почти невесомо. Карасик что-то прокричал ему радостное, но Вольфрам, не слушая, рыскал взглядом. Он вспомнил о парне. Естественно, его простыл и след!

Но женщина с ребенком и мальчишки все еще оставались на своих местах. Вольфрам покинул Карасика, так и норовившего с ним обняться, и направился к женщине. Проходя мимо мальчишек, он услышал:

— Дядь, а дядь, а вы это для какого кина снимали?

— А это фантастический фильм, да? — спросил второй.

Он ничего не сказал им. Все его внимание было приковано к женщине, которая, кажется, собралась уходить, и тянула сопротивляющуюся дочь за руку.

— Ну, пойдем же, Алиса, ну! — услышал он ее голос.

— Не пойду. Не пойду! — ответила девочка и, повернувшись к Вольфраму, показала на него рукой. — Пусть он посмотрит вначале!

Вольфрам с удивлением подошел к ним. Девочка теперь показывала на рисунки, которыми испещрена была вся поверхность листа, прикрепленного к ее мольберту.

Вытаращив глаза, Вольфрам изучал картинки, выведенные еще не совсем умелой детской рукой, но совершенно понятные. Он увидел колесо обозрения, на нем — кабинки, в которых сидят люди, а над головой каждого человека — множество точек. Среди прочих — крупное изображение незнакомца, портрет кривоватый, но все же узнаваемый. Вокруг его головы тоже множество точек. Такими же точками от незнакомца уходил пунктир — он вел к изображению «чертового колеса», как будто соединяя в цепь очередь из человеческих фигурок, катающихся на колесе и стоявших под с ним. В соседствующих изображениях Вольфрам узнал фигуры агентов Консультации, среди которых был и он сам. Увидел треноги лучевых пушек, били лучами, как из прожектора. Рядом с колесом — завихренный смерч, в центре которого девочка изобразила глаз. Вольфрам поежился — глаз был как настоящий, как будто кто-то выглядывал из портала.

Она не могла этого видеть. Впрочем, дети иногда замечают много больше взрослых. Но изобразить все это в рисунках ей явно кто-то подсказал — тот самый парень, не стоит и сомневаться!

Вольфрам вдруг увидел, что и на втором мольберте лист изрисован такими же рисунками. Там были другие картинки. Множество их, фигурки каких-то людей, животных, здания, развалины — и ничего похожего на соседствующий пейзаж.

— Ты его знаешь? — спросил Вольфрам девочку, показывая на портрет незнакомца. Удивление уже сошло.

— Нет, не знаю.

— А вы? — спросил он женщину.

— Я его впервые видела! — взволнованно ответила та и с беспомощностью в голосе спросила: — Когда она успела все это нарисовать?! Может, это не она? Или это я рехнулась?!

— Мамочка, не выдумывай. Разве тебе не нравится? Смотри, как я здорово все нарисовала!

Вольфрам посмотрел на девочку. Та довольно улыбалась.

— Это он попросил тебя нарисовать все это? — он присел рядом с ней и дружески приобнял ее. Та не протестовала.

— Да! — шепнула она ему на ухо. — Он думал, а я рисовала.

— Просто думал? — спросил Вольфрам.

— Ага.

— Но он хоть что-нибудь сказал тебе?

Девочка задумалась, наморщив носик.

— Он только два слова сказал. Ихневмон. Нивграх.

— А что это значит?

— Не что, а кто. Мне кажется, что это он, — и она ткнула пальчиком в одно из изображений.

Это было существо с руками и ногами, но с собачьей головой. Впрочем, посмотрев более пристально, Вольфрам засомневался, что собачьей. С таким же успехом — крысиной.

«Крыса… Собака…» — вспомнилось вдруг, но в точную связь не сложилось.

На всякий случай он спросил:

— И это все, что он говорил?

— Все! — с уверенностью кивнула девочка. — Он только думал. И боялся, что не успеет. Что я не успею нарисовать. Эти ему мешали.

И она показала на точки.

Они ушли, мать и дочь, оставив обескураженного Вольфрама снова и снова разглядывать рисунки. Когда он опомнился и подумал о том, что надо было еще раз, да подробнее, расспросить девочку, и никуда их не отпускать, было уже поздно. Девочки и ее матери и след простыл. Женщина даже бросила два явно недешевых мольберта.

— Ну и что ты тут потерял? — услышал Вольфрам. В этот раз голос шефа прозвучал не по системе связи, а совсем рядом.

— Напротив, нашел. Что-то очень важное для нас! — повернулся он к Анисимову. — Похоже на послание.

Глава 15

(«Совершенно секретно. Особая папка»)

Второе Главное Управление КГБ СССР.Отдел особых расследований.

Исходящие от 02.06.1981 г. 02:35. Срочная шифрограмма.

«Уважаемый Д. Ф. В настоящий момент нам сообщают, что Олега Ляшко еще 26.05.81 видели в Афганистане, на территории, где проводилась спецоперация. С ним был еще один военнопленный, капитан Нершин Г. А. Есть свидетельства, что оба в момент налета авиации якобы находились в катакомбах боевиков, но после операции среди живых и раненых не обнаружены. В настоящий момент коллеги из особого отдела 40-й армии ведут их поиск. Должны ли мы сообщить им о том, где сейчас находится Ляшко? Есть еще одна странность: пропавшими считаются так же два человека с другой стороны: главарь группировки боевиков Абдулхамид и некто Грановский Е. В., гражданин Великобритании. По приметам совпадают с тремя неизвестными, которых нам не удалось задержать».

Н. К.

Входящие от 02.06.1981 г. 04:35. Срочная шифрограмма.

«Действовать, как решит эксперт».

Д. Ф.

5 июня 1981 г. Сибирск.

Олег Ляшко шел по людной набережной. Он шел медленно, уставившись в щербатый асфальт, не глядя дальше, чем за два шага перед собой. Люди огибали его, боясь столкнуться.

Олег внезапно остановился и кто-то, шедший сзади, ударился в его спину.

— Вот дьявол! — услышал он стариковский голос. — Ты чего парень? Пьяный что ли? Это среди бела дня-то, а? Как не стыдно!..

Олег отошел с дорожки.

А действительно — чего я?

Внезапная паника, из-за которой он бежал из парка, давно прошла. Но это ведь и не он запаниковал. Это Легион. Это сидевшие в нем существа так испугались тех желтых лучей, которыми плевались странные штуковины, похожие на фотокамеры. Страх Легиона передался Олегу. Потому он и драпанул. Теперь же голоса молчали, как будто все еще пребывали в ужасе.

Олег в первый раз за последние минуты смело поднял голову и осмотрелся. Какой-то старик осуждающе уставился на него, прицокивая языком.

— Привет, папаша! — Олег махнул ему рукой.

Казалось, он может думать значительно свободнее. Он даже посмел улыбнуться.

Так что же конкретно случилось в парке? Это Олег помнил сумбурно, однако, сейчас пока Легион безмолвствовал (он подозревал, что это лишь временно), нужно было успеть сложить цельную картину.

Итак, существа, вероятно, издали почувствовали ту странную штуковину, которая похожа была на вихрь. Именно о ней они и говорили, когда сказали, что хотят подпитаться. Но ведь и он сам пошел туда, испытывая какое-то необъяснимое чувство, это была не интуиция даже, а предвидение. Словно он точно знал, что там, почти в самом центре парка с аттракционами случится что-то важное. И он просто обязан пойти туда.

Засевшие в нем существа, видно, слишком жаждали тех самых наслаждений, не думая больше ни о чем. В какой-то момент они ослабили хватку, и потому он сумел через девочку передать послание тем людям.

Олег вспомнил, как его обожгло, когда он в первый момент увидел пятерку, и особенно того типа с желваками, шедшего позади всех.

В то мгновение его словно озарило.

Они и я… мы как-то связаны! — подумал он тогда.

Это не было копанием в чужой памяти — Ляшко не сумел бы заглянуть в память того незнакомца, он даже и не пытался (собственно, позже это не удалось даже Легиону, который наткнулся на мощную защиту, спрятанную в сознании Вольфрама).

Олег тогда подумал: этот человек однажды погубит меня. Но в нем — мое спасение!

Как это сочеталось, не мог понять. Это был чистый голос предчувствия. Взрыв наития! Удар! Шок!

От первой мысли он тогда открестился, целиком зацепившись за вторую. Спасение — это именно то, что ему было нужно в ту минуту, когда понял: эта встреча — знак! Знак, что нужно успеть, каким-то образом нужно успеть оставить сообщение этим людям! Пока Легион, частично оставив его, испытывает кайф от пребывания в других человеческих телесах, плескаясь в их не смеющем вырваться наружу ужасе, вызванном невидимым смерчем.

Да кто же они все-таки были — эти пятеро? Их странные приборы только с виду напоминали фотокамеры. Ученые? Нет, не похоже. Один из них, скуластый — больше похож на шпиона. Спокойный, почти неприметный. И остальные — уверенные в себе мужики, которые стараются вести себя так же незаметно, словно их тринадцать на дюжину.

А, может, они из КГБ?

Олег вспомнил красномордого и невольно поморщился.

Нет, не оттуда, — уверенно подумал он, хотя и сам не знал, почему так уверен. Просто чувствовал…

Ляшко снова представил их себе, хорошо запомнив каждого из пятерых, особым образом выделяя того скуластого.

Может, нужно было задержаться? Не в рисунках оставить послание, а рассказать о себе?

Но по-другому он, вероятно, и не мог.

Олег задумался и попытался вспомнить, что именно он сумел передать через девочку. Однако эти воспоминания оказались затиснуты куда-то далеко, хотя все происходило совсем недавно.

Но как же? Я ведь точно помню, как я читал ей свои мысли, и она меня отлично понимала. И рисовала, что я хотел…

Попытайся вспомнить! Это очень важно!

Сквозь мозаику образов, начал прорисовываться образ крысоподобного существа.

Внезапная резкая боль, от которой Олег на какое-то время отвык, заставила его согнуться. Легион поспешил напомнить о себе.

«И не думай! Их больше нет! Лучше подумай о том, что тебе пора приступить к делу вместе с остальными! Мы должны осуществить цель!»

Ага, сейчас, ждите!

Он рассмеялся, одновременно растирая слезы. Поднялся и пошел дальше, зная и чувствуя, что идет совсем не туда, куда нужно Легиону.

— Ишь, как забеспокоились! Иди туда! Иди сюда! А вот хер вам! — прорывалось сквозь его плачущий голос.

И снова острая внезапная боль. Он пошатнулся, но упрямо двинулся в сторону, противоположную той, куда влек его Легион.

«Если ты думаешь, что сумеешь отказаться, то ошибаешься!..» — голоса шипели и хрустели, как будто кто-то переминал в мешке куски льда. Одновременно захрустело во всем теле.

Они все-таки заставили его повернуть. Впереди был мост, ведущий его к противоположному берегу. Где-то там, вероятно, поджидала его троица «меченых».

«Если думаешь, что тот человек поможет тебе, ты ошибаешься!.. Ты не сможешь жить без нас…»

А вы без меня?

Голоса на миг трусливо замолкли, когда Олег вдруг вскочил на перила моста, по которому шел, и заглянул в медленно текущую реку, завораживающую переливами неба, в которых вода закручивалась над глубиной омутов. Какая-то девушка, на которую он даже не обратил внимания, в этот момент проходила мимо и испуганно вскрикнула. Преодолев секундное замешательство, она подскочила к Олегу и с силой вцепилась в его одежду. Потянула на себя, подхватила, когда он начал падать. Вместе они повалились на тротуар, едва не ударившись затылками о дорожный барьер.

— Дурак! Ты что делаешь! — закричала она, вылезая из-под него и поправляя сбившийся сарафан.

— Я хотел убить себя, — спокойно ответил он.

Она наклонилась над ним и вдруг отвесила пощечину.

Но тут же испуганно погладила его лицо и свалявшиеся волосы. Заговорила, оправдываясь:

— Извини. Это тебе за дурные мысли! Себя убить. Грех-то какой!

Ляшко смотрел на нее с удивлением, словно не понимая, в чем причина такой ее реакции: он ведь только ответил на вопрос.

Теперь он с интересом рассматривал девушку. Что-то в ней есть, какое-то яркое сложение черт, из тысяч и миллионов женщин способное превратить ее в одну единственную.

«Она тебе нравится? — обратилось к нему сонмище голосов. — Хочешь, она пойдет за тобой?»

— Нет! — Олег попятился от девушки и вскочил на ноги.

Куда он шел? Вперед или назад?

Олег заметался, но, уже не спрашивая себя, а почувствовав, что ему нужно туда, где боль и злобный вой недовольных голосов, быстро кинулся прочь.

— Стой! Да подожди же ты, я не хотела! — крикнула девушка ему вслед.

Ее угасающий голос обжигал, требовал от Олега передумать, вернуться назад. А, может, того требовали голоса Легиона, желая подчинить себе еще одного человека не из «меченых», как тех людей в парке отдыха. А после этого заставить Олега силой передумать. Ведь ему странным образом запала на сердце эта девушка, а, значит, через это можно на него повлиять…

«Тебе она понравилась? Так вернись…»

Мне никто не нравится. Я никого не люблю. У меня нет родных, нет близких, нет друзей. Я ни с кем не хочу быть рядом… — бормотал он про себя.

Легион постепенно тоже устал бороться с ним. Сознание Олега снова прояснилось. Он решил еще раз вспомнить все то, что произошло в парке.

Та штуковина, похожая на смерч — она буквально заворожила Легион. Им было так интересно! Настолько, что Легион даже ослабил контроль над ним, и Олег сумел передать тем людям свое послание. Если они, конечно, его поймут.

Должны понять — ведь они не простые люди, Олег почувствовал это сразу. Их тоже привел на то место странный смерч, от которого становилось жутко и здорово одновременно: как заглянуть в бездну. Он бы и сейчас туда заглянул, если бы мог.

Затем он вспомнил, как забеспокоился Легион, когда появились те пятеро. Когда они начали расставлять аппаратуру, Легион, вероятно, посчитал, что дело пахнет жареным и срочно призвал «меченого» к себе. Они даже пытались взять скуластого, видно, за тем, чтобы по одиночке избавиться от нежелательного присутствия, и начать с него. А не вышло. Тот оказался силен. И как же они тогда засуетились! Как они сразу забеспокоились — голоса. Как они резко, одним махом покинули тела людей, в которых решили вселиться на минуточку, желая, видимо, прикоснуться к энергии того загадочного вихря, пристроившегося у подножия «чертова колеса» и подпитаться человеческим страхом.

А сачканули сами! Да и потом заставили его, Олега Ляшко, который никогда не праздновал труса, бежать как вспугнутого зайца, когда он пытался все же понять, что это за странный вихрь и хотел задержаться хотя бы ненадолго.

Олегу вдруг стало смешно, когда он вспомнил все это.

Он бежал и хохотал, а люди за окнами проезжавших мимо машин могли посчитать, что в дурдоме состоялся день открытых дверей.

Дойдя до конца моста, он повернулся посмотреть, не стоит ли там еще девушка, которая не дала ему броситься в воду. Нет, не стоит.

Он почувствовал, что выдохся. Легион, видимо, тоже устал и затаился до следующего раза.

Олег сбежал по лестнице вниз и медленно побрел по каким-то улицам. А потом без сил упал в траву, густо росшую в кустах между дорогой и тротуаром. Ему хотелось спать. Хотя бы пять минут. В этом виделось избавление от реальности и от тех мук, которыми сопровождались голоса Легиона.

Но спать было нельзя. Вдруг остальные трое «меченых» сами найдут его, пока он будет валяться. И Легион обретет над ним полную власть.

— Тогда я не буду спать! — с уверенностью сказал он.

Но голоса считали иначе.

Они нашептывали ему что-то, отчего голова отяжелела и начало клонить в сон.

— Нивграх! — зачем-то произнес Олег и сам не ожидал, что станет легче.

Он тут же вспомнил крысоподобное существо из своего видения о прошлом. Он повторил еще раз:

— Нивграх!

И догадался, что у этого имени, наверное, было какое-то особое значение, потаенный смысл, которого он не знал. Это имя, принадлежавшее существам, которых когда-то, тысячи лет назад видел его далекий предок, должно было помочь ему бороться с Легионом. Казалось, от него что-то напрягается внутри. Появляется какая-то пружина, не дающая Легиону окончательно взять его в тиски. Он подозревал, чувствовал — Легиону не нравятся эти существа. Что-то они не поделили между собой в далеком прошлом. Вот зачем был тот сон — это послание. И он, как сумел, передал его по эстафете тем людям!

Теперь что-то более менее конкретное вроде бы сложилось.

Так вот кого вы так боитесь!

«Их больше нет!» — прорычали голоса и собрали всю силу, чтобы отомстить.

Это была опасная игра. Они стращали его внезапной болью, он их — ударами слова, ставшим для него чем-то вроде заклинания. Хотя повторять бесконечно «Нивграх, Нивграх…» Олег не мог, опасаясь, что армия поселившихся в нем созданий привыкнет и перестанет бояться.

Он бы и сам нашел этих злосчастных Нивграхов, чтобы они избавили его от Легиона — если бы имел перед собой вечность и знал, где искать. Но, даже если этих существ больше нет, то тот скуластый человек (надеялся Олег), он поймет, что значит это имя, и сможет помочь ему прежде, чем Легион сумеет его окончательно одолеть. Это Олегу казалось, как «дважды-два», хотя и сейчас он не сумел бы объяснить, почему так считает.

И все же в его руках появилось хоть какое-то орудие.

Он вспомнил о «меченых», проделавших для Легиона какую-то работу. Не иначе — преступление. Сейчас он почувствовал это, как никогда ясно. Возможно, он и сам был с ними до какого-то момента. Ведь куда-то же делись эти несколько дней.

Что вы заставили их сделать? — потребовал он ответа.

«Зачем тебе знать? Ты же не хочешь нам помочь!»

— Нивграх! — произнес Олег, надеясь на силу слова-заклинания.

Но Легион, хоть и трусливо замолчал, не ответил.

Могу ли я исправить то, что они сделали? — подумал он.

Наверное, нет, — ответил сам себе. Ведь я даже не знаю, что именно они совершили.

«Найди их!» — вновь потребовал Легион.

Заткнись!

«Если ты не пойдешь, они найдут тебя. Я натравлю их на тебя, как собак!»

Это мы еще посмотрим!

Почувствовав, что ему стало немного легче, Олег вылез из травы и неожиданно увидел перед собой две пары полуботинок, немного обшарпанных, однако надраенных гуталином до хромового блеска. Подняв голову, он скользнул взглядом по синей форменной одежде. Два милиционера стояли над ним.

— Ну что, приятель, разморило? — осклабившись, поинтересовался один из них, лейтенант.

— Немного, — произнес Олег, чувствуя, что сейчас влипнет в неприятную историю. Вряд ли Легион захочет помочь ему бежать, как в первый раз. Наоборот — в их интересах сейчас ограничить свободу его передвижения.

Он поднялся, отряхнулся.

— Документы есть? — сухо спросил второй, сержант.

— Нет. Ребята, поверите, нехорошо стало, — медленно проговорил Олег, прислушиваясь к внутреннему голосу. Собственному, разумеется.

Лейтенант оглядел Ляшко с головы до ног. На устах его застыла недобрая улыбочка: мол, знаем вас, таких.

— Мы-то, допустим, верим, а вот это, — он похлопал себя по погонам, — обязывает нас отвести тебя в отделение до выяснения твоей подозрительной личности.

— Да какой подозрительной личности, ребята. У меня даже брат в милиции работает.

Олег осмотрелся, выхватывая взглядом указатели на ближайшем доме. Увидел адрес, узнал место.

— Да вот, отсюда недалеко. В четвертом отделении!

Он вдруг осекся. Еще час назад он дал зарок думать о родственниках, опасаясь, что Легиону интересно будет зацепить кого-нибудь из них. Как с той девушкой: шантаж — самый легкий путь получить то, что не дается уговорами.

— А вот мы сейчас тебя к брату и отведем. Так, говоришь в четвертом отделении? Мы как раз оттуда. Как его звать?

— Ляшко, Анатолий Ляшко, — через силу проговорил Олег.

Он внутренне подобрался, чтобы броситься бежать в любую секунду. Мышцы напряглись как одна сплошная натянутая струна. Он почувствовал, что одновременно откликнулась и сопротивляющаяся сила, явно принадлежавшая Легиону.

Получится или нет?! Или он упадет на месте, когда Легион попытается остановить его?

Олег не мог решиться.

— Нивграх, — еле слышно прошептал он.

В голове у него помутилось. В соседней с тротуаром витрине он вдруг увидел призрачное существо, похожее на крысообразного Нивграха, ихневмона. Заметил, что тот повторяет все его жесты и движения, только в зеркальном виде.

Неужели это я?

Он подошел к витрине, но галлюцинация прошла. Это был он сам — измученный, похожий на старика. Постоянная битва с Легионом не прошла даром. За этот невероятно короткий срок он словно прожил лет пятьдесят, если не целый век разом. Осунулся, ссутулился, в глазах исчез огонь. Если бы сейчас его увидел кто-то из родных, близких или знакомых, вряд ли он узнал бы в белобрысом пареньке прежнего Олега Ляшко. Казалось даже, что собственной энергии уже не осталось, а та сила, благодаря которой он еще жив и может двигаться, благосклонно подарена ему Легионом.

Тем временем сержант, подошел к нему и, развернув за плечо, пристально всмотрелся в его лицо.

— Подожди, а тебя как звать?

— Олег, — с хрипом ответил он.

Олегу вдруг захотелось схватить сержанта за грудки, притянуть к себе и выкрикнуть в лицо что-нибудь злобное. Или дать с размаху в челюсть. Одному, затем второму.

«Скажи им: мрази! Мрази!» — провопил вдруг Легион.

Олег даже передернулся весь, отскакивая на шаг назад, лишь бы только не приближаться к ничего не подозревающим стражам порядка, которые, случись такое, сразу бы загребли его в кутузку. И не важно — брат, не брат.

«Что вы на меня зенки вылупили, педрилы-мученики! Скажи им, скажи!..»

Олег отодвинулся еще, еле сдерживая мышцы губ, с которых так и норовила слететь какая-нибудь мерзость. Он схватился за губы, скрутил их. Замычал что-то, сам себя не понимая. Затряс головой и свободной рукой, как бы пытаясь оправдаться за свое странное поведение.

Нивграх! — мысленно призвал он на помощь. И сразу, пока отпустило, резко выговорил:

— Ребят, вы на меня не обращайте внимания! — И еще: — Я трезвый! Только немного не в себе.

— Так ты Олежка, что ли? — наконец, сообразил сержант и пихнул локтем своего товарища. — Ну, Олег, Толькин брат. Помнишь, он рассказывал, что брат в Афгане без вести пропал. Оказалось, в плену был.

— Ну да, похож! — нахмуренное лицо лейтенанта немного просветлело. — А я думал, тебя так и не нашли! Значит, вернулся. Ну и что, отыскал тебя тот тип?!

— Кто? — спросил Олег. — Какой тип? Скуластый?!

— Да не. К Тольке приходил. С красной будкой такой. Хоть прикуривай. — Лейтенант показал ладонями, что у того человека должно было быть очень большое круглое лицо.

— Ну, конечно, конечно, — Ничего не понимая, Олег закивал. — Нашел он меня. Нашел.

Он попятился, но теперь оба шли за ним, явно не торопясь обрывать стол неожиданное знакомство.

— Слушай, ну а как там? В Афганистане. А то всякое…

Лейтенант не договорил. Олег внезапно подпрыгнул на месте и все-таки заорал на них, по счастью, что-то невразумительное. Потянулся руками, расставив пальцы, словно когти, даже заставил обоих оторопело замереть.

— Ы-ы-ы! — исходя слюной, прогудел он, в гримасе изобразив некое подобие тигриной пасти. На этом силы Легиона иссякли и Олег прекратил свой рык, чувствуя, как стекает по лицу пот.

— Парни, извините, — пробормотал он. — Мне надо… Надо…

Он мельком взглянул на витрину. И вновь ему вместо своего отражения померещился Нивграх.

— Изыди!

Олег замахал на него руками, будто на невесть откуда взявшиеся привидение и, резко развернувшись, побежал прочь.

— Слушай, а он че, типа того?.. — повернулся к напарнику лейтенант и покрутил пальцем у виска.

— Посмотрел бы я на тебя, каким бы ты из плена вернулся! — не совсем подобающе разнице в званиях, прорезюмировал его коллега.

Олег спешил, но старался, насколько получалось, вести себя незаметно, чтобы не привлекать к себе постороннего внимания и вновь не угодить в руки милиции. Голоса внутри звучали то очень слабо, то наоборот — вдруг просыпались с новой силой. Возможно, это трое его бывших собратьев по несчастью идут по следу, как стращал Легион. Чем ближе — тем хуже. Но пока ему удается держаться от них на расстоянии.

Один раз ощущение их близости пришло в момент, когда он раздумывал, садиться или нет в автобус, стоявший возле остановки с приветливо распахнутыми дверями. Ощущение нахлынуло со спины и, обернувшись, Олег увидел, что к нему бегут три фигуры. Он узнал в них «меченых», как будто Грановский, Нершин и Абдулхамид выпрыгнули на это место из того странного сна, в котором он видел их в темной сырой комнате. Сейчас в них почти не было ничего человеческого. Они скорее походили на стаю гончих собак, каким-то неведомым образом учуявших добычу и безошибочно идущих по следу.

Не раздумывая, Олег подскочил к автобусу и, с силой раздвинув закрывшиеся перед носом двери, заскочил внутрь. Водитель не заругался, он, возможно, даже не понял, что произошло.

Когда автобус начал набирать скорость, Олег не выдержал и захохотал, глядя на преследователей.

— Так вам, собаки! Хотели поймать! Не дождетесь!..

Он повернулся и замолчал, увидев осуждающие взгляды пассажиров. Скорчив рожу, будто от зубной боли, пошел в середину салона, где были свободные места. Плюхнулся в кресло, чувствуя, как что-то напряглось внутри, как будто Легион приготовился к новой атаке на человеческий разум.

— Нивграх! — поспешно произнес Олег.

Когда рядом вдруг возник фантом крысоподобного существа, Ляшко судорожно вздрогнул. Через секунду понял, что перед ним всего лишь плод его воображения.

— Ну и что ты на этот раз мне покажешь?

— Простите, это вы мне? — спросил какой-то мужчина, сидевший на том ряду, куда смотрел Олег.

Автобус тряхнуло на ухабах.

Видение прошло так быстро, что Ляшко в какую-то секунду решил, что этот мужчина — и есть его бред. Огромная крысоподобная тварь, удобно занявшая место напротив.

— Тебе! Конечно, к тебе я обращаюсь, скотина! — вскричал он. — Сколько ты будешь меня преследовать?!

Он вскочил и, увидев перед собой зажавшегося в страхе мужичка, тут же сел, отрезвленный. Схватился за голову.

Люди в салоне зашептались.

— Заткнитесь! — вскричал Олег и, буквально выпрыгнув со своего сиденья, в два скачка оказался у выхода. — Открой! — заорал он водителю и заколотил руками по двери.

Автобус резко остановился. Кто-то крикнул, что стоит вызвать милицию, но водитель предпочел избавиться от буйного пассажира и свалить эту беду на чью-нибудь другую голову. Он открыл дверь, а когда Олег вывалился наружу, сразу же закрыл и прибавил газу. В облаке дыма Олегу вновь почудились контуры крысоподобного существа, ихневмона.

Нет, так не может продолжаться!

Он подозревал, что эти существа могут приводить в ужас Легион, но не готов был к тому, что его атакуют с двух сторон.

Вы все хотите, чтобы я поверил, будто схожу с ума! Вам это нужно, понимаю! Только я так просто не дамся! Я хочу знать, что со мной было. И я узнаю!

Возможность для этого была только одна. Шантаж — в точности такой, какой позволял себе Легион в отношении него. Но шантажировать тварей Олег, как он понимал, мог только своей жизнью.

Эта мысль пришла ему в голову, когда он смотрел вслед убегающему автобусу, водитель которого так заторопился, что едва не сбил людей, пересекавших дорогу по пешеходному переходу.

Олег проводил автобус взглядом — тот тяжело вскарабкивался на виадук, под которым проходила железная дорога. Он догадался, что люди, которые все еще посылали водителю проклятия, пришли к переходу со стороны железнодорожной станции.

Заплатить жизнью! — откликнулся мозг Олега, переварив шальную мысль.

Он побежал к виадуку, надеясь, что хоть теперь среди тех людей, которых он обгонял, не отыщется сердобольных, подобных той девчонке, которая не дала ему прыгнуть с моста. Именно сейчас он должен сделать то, что задумал. Если не получится — так и не зачем тогда жить.

Голоса в голове притихли, будто остро чувствуя его решимость.

Внизу под виадуком проходили несколько железнодорожных веток. Перегон был большой, несколько составов с локомотивами стояли вдоль платформ. Три ветки были свободны — над каждой проходила контактная линия электропередач с толстыми канатами проводов, с током в сотни ампер, достаточных, чтобы превратить тело человека в кусок горелого мяса. А то, что не прикончит жар короткого замыкания, размажет по рельсам, если пройдет состав.

Похоже было, что Легион начал догадываться, к чему готовится Олег.

Твари ударили болью. Он споткнулся и зашатался. Они снова ударили. Но Олег все же нашел в себе силы подняться наверх по сетчатой защитной конструкции. Он перемахнул через сетку и оказался прямо над проводами. Теперь Легион предпочел оставить его в покое.

Он быстро полез вниз, чтобы никто его не увидел с моста.

— Сейчас брошусь, и мы все-таки поглядим, кто кого одолеет!

«Ты вправду глупый сор земли! — взорвались вдруг голоса. — Тебе уже говорили, что это глупо!»

Глупо — умирать за просто так. Уж, по крайней мере, он раз и навсегда избавит человечество от существ, которые засели в нем, как черви в яблоке.

Послышался свисток приближающегося состава. И одновременно взвыли голоса внутри Олега.

«Чего ты хочешь от нас?»

Я хочу, чтобы вы поняли — я сила! А вы — ничто! И никто! Или вы открываете мне все, чего я забыл, или я прыгаю.

Поезд уже был близко. На миг от стекол летящего впереди состава локомотива, ослепительно отразилось солнце, заставив Олега зажмуриться. Он отпустил руки…

Его свобода длилась всего долю мгновения. Какие-то микросекунды, которых достаточно было, чтобы пальцы успели снова сжаться и все-таки удержать его от падения. И за эти же микросекунды, единой вспышкой сознание Олега озарилось теми провалившимися в глубины беспамятства подробностями, которые скрывал от него Легион.

Олег пришел в ужас от увиденного. Но он еще даже не думал о том, чтобы как-то разобраться с этим открывшимся ему потоком сознания. Перво-наперво, нужно было занять безопасное положение.

Он, не глядя, полез наверх. Снова перевалился через сетку, даже упал на каких-то прохожих, которые шарахнулись в стороны и поспешили скорее убраться, настолько безумным и пугающим был его вид и внезапное появление.

Олег вскочил на ноги. Его беспамятство трещало по швам.

Теперь он вспомнил многое.

В особенности то, что он по уши в дерьме!

«Сначала мы хотели, чтобы ты молчал. А потом щадили тебя».

— Щадили?! — взвыл он. — Так это называется?

«Мы не желали разрушать твою память. Ты нам еще нужен».

Теперь он имел возможность вспомнить или додумать недостающие детали.

Во-первых, он вспомнил, что все-таки был с тройкой «меченых». Вот почему таким подробным и феноменально реальным казался тот сон, когда он сидел вместе с ними в мрачной сырой комнатушке: подобно крысам, затаившимся в логове. И Легион действительно в большей мере засел в нем, потому что Олег Ляшко оказался стократ строптивее остальных.

И тогда это была крепкая «четверка». Они нужны были Легиону, чтобы провернуть невозможное для обычных людей дело. Но и сами бестелесные существа не способны были справиться со своей целью. Им нужны были носители. Они — Легион — были чем-то вроде наездников, почти жестко привязанных к «меченым» особыми узами, через тысячелетия пронесенными в генах.

Им нужны были знания. Знания определенных людей — теперь это точно знал Олег. И существа могли получить эти знания только одним способом — подселившись в людей, представляющих для них интерес.

И вот они, вчетвером ходили от человека к человеку, на которых указывал им Легион, и сеяли заразу в виде проникающих в тело и сознание существ, высасывающих память.

И он в этом участвовал!

Но потом что-то не заладилось. В какой-то момент он вышел из повиновения. Почему это произошло — на этот вопрос у Олега не было ответа.

Он попытался вспомнить. Ему причудился какой-то дом. Они спешили.

Олег зажмурился сильно-сильно.

Что еще?..

Он пытался вспомнить, но растоптанная Легионом память поддавалась с трудом.

Было ощущение того, что они попали в ловушку. Затем он увидел какого-то нелепого пьяного мужика, лезущего в окно. Как злобно завыли Грановский и Абдулхамид, первыми бросившись к окну, чтобы бежать. Потом взрыв…

Все!..

На этом как отрезало. Возможно, Олег тогда пострадал и на какое-то время впал в кому. А тогда его могли найти люди, которые их искали. Тот человек, с багровым лицом.

Но что-то же было еще до того?

Какие-то обрывки. Лица, интерьеры. Фамилии…

Фамилии?

Олег попытался вспомнить хоть одну из них.

Место… Място… Мясоедов!

«Надо же — ты вспомнил…»

Заткнитесь! Еще вспоминай!

Калягин? Как знаменитый артист?

«Ты еще помнишь артистов?..» — глумливо рассмеялись голоса.

Нет, не Калягин.

Калугин?

Кулагин! — неожиданно вспомнил Олег.

Их последняя жертва. И его жертва!..

Да нет же — не последняя. Последним был Мясоедов. Или первым?

— Ты что-то путаешь! Не Мясоедов. И не Кулагин. А кто-то еще! Другой! — заспорил он сам с собой.

А голоса Легиона завопили еще громче, на разные голоса, улюлюкая и вопя, нисколько не помогая развеять сумятицу в его и без того перепутанном сознании.

Но, как бы там ни было, он все же что-то вспомнил.

Пусть будет Кулагин. Или Мясоедов. Пока это неважно. Он должен направиться к тому месту, где жил кто-то из них. Любой. Лишь бы это помогло окончательно все вспомнить.

Он не заметил даже, как снова почувствовал, что где-то рядом «меченые», так и не оставившие желания отыскать его. Их ведет голос Легиона, только с виду разделившегося на четыре части. На самом деле эти твари заедино.

Он снова вскочил в первый же автобус и сразу угодил в руки контролеров.

— Билетики на проверку!

Рыжеволосая женщина с крючковатым носом и хищным взглядом шмыгнула за ним, едва Олег поспешил к следующей двери. Народу было много, он с трудом протискивался. Но тетка не отставала, словно и в ней засел Легион, жаждущий его задержать. Вот следующая остановка. Олег поспешил выскочить из автобуса. Но тетка выбежала вслед за ним и схватила за руку. В нем все кипело от близости погони, что, развернувшись к контролерше, Олег проревел, с искаженным от ярости лицом:

— Нет билета! — да таким голосом, словно тысяча иерихонских труб.

От испуга тетка начала хватать ртом воздух. И конечно она не была околдована Легионом. Несчастная женщина, просто ревниво исполняла свой долг. Олег не стал трясти ее, чтобы привести в чувства. Он быстро сообразил и вырвал из ее пальцев корочки контролера, после чего во весь дух помчался к многоэтажкам спального массива, за которыми проходила еще одна городская трасса. Там он сел на автобус в обратную сторону, уже не опасаясь, что его ссадят за бесплатный проезд. К тому же ощущение погони начало спадать. И теперь Олег снова мог чувствовать себя в относительной безопасности. Ксива контроллера хоть и ничего не стоила в сравнении с любыми другими документами, но здесь, на транспорте, действовала самым магическим образом. Он сменил несколько маршрутов, пока не ощутил, что «меченые» отстали. И довольно прилично.

А все же Легион мог его остановить. Если бы он рассосался из него и вселился в тела людей, которых Олег видел вокруг себя. В женщин и мужчин, взрослых и детей. Стариков, опирающихся на палочки. Но он уже понял — твари теперь боятся его отпустить. Да они и не могут существовать без него достаточно долго. Это там, в парке, когда они подпитывались исступлением ужаса других людей, они могли ощущать себя на вершине экстаза. А здесь — он над ними власть. Они слабеют час от часа. Главное — продержаться как можно дольше.

Олег стоял на средней площадке автобуса, рассматривая в окно родной и одновременно чужой город. И вдруг понял, что оказался именно здесь не случайно.

Тут поблизости жил тот самый Мясоедов, фамилия которого ему так счастливо вспомнилась.

Проталкиваясь сквозь толпу пассажиров, распихивая их, и не думая извиняться за свое грубое поведение, даже не осознавая этого, Олег Ляшко направился к выходу. Когда автобус замер на остановке, он в задумчивости встал на площадке, не решаясь сойти, когда кто-то нетерпеливо затеребил его сзади.

— Так вы сами-то выходите или нет?! — спросила какая-то на редкость симпатичная старушка. Она не кричала, лишь немного осуждающе смотрела на него из-под очков, тряся подбородком, и голос ее, если и был возмущен, то на вид этого не скажешь. Олег почувствовал укол совести.

— Простите. Выхожу.

Он спрыгнул на дорогу и даже помог бабульке сойти с автобуса.

— Ты откуда ж такой взялся? Как беспризорник! — осмотрев его, она неодобрительно покачала головой.

Старушка осмотрелась по сторонам. Автобус как раз отошел, и на остановке они остались вдвоем.

— Не бойтесь, — сказал Олег.

— Давно отбоялась уже. — Старушка показала на видневшуюся в двухстах метрах отсюда темную шестиэтажку, угол которой выглядывал из-за листвы деревьев. — Идемте.

Олег послушно поплелся за ней.

— А вы что же, нигде не работаете? — полюбопытствовала она по дороге.

— Работаю, — сказал Олег. — Искателем.

О том, какую профессию он подразумевает под «искателем» она уточнять не стала.

— А у вас найдется приличная мужская одежда? — поинтересовался Олег, не думая о бесцеремонности своей просьбы.

— Пожалуй, найдется, — она снова бросила на него взгляд, теперь оценивающий его фигуру. — От моего мужа костюмы остались.

— Спасибо, — сказал Олег.

Они снова шли, не разговаривая. Олег всмотрелся в дом. Кажется, именно тот.

— А вы знаете такого… Мясоедова? — резко выпалил он фамилию, опасаясь, что опять забыл.

— Мясоедова? — спросила она, остановившись. Подбородок ее снова затрясся, когда она, приподняв очки, с любопытством посмотрела на Ляшко. — Да, конечно, знаю. Вернее, знала. Его тут все знали. Как-никак местная знаменитость была.

— Была? А что с ним стало? — внутренне сжавшись, спросил Олег.

— Умер он. Уж несколько дней прошло, — покачав седой головой, она продолжила путь. — А вы что, к нему хотели попасть?

— Да нет, я так просто спросил.

Олег уже и не знал, стоит ли идти с ней рядом, и вообще, зачем он спросил. Но какая-то сила заставляла его следовать за женщиной.

— Он моим соседом был. Ко мне недавно тоже приходили, — сказала старушка. — Спрашивали о нем. Два человека.

Олег силился вспомнить.

— Вы говорите, их было двое? Не трое, не четверо?

Он вдруг испугался, что она сейчас признает в нем одного из компании «меченых». Но старушка даже растерялась от его вопроса.

— Ну, я не знаю. Может, их и больше было, но я видела только двоих. Такие прилично одетые, очень важные.

Она одарила Ляшко жалеющим взглядом. Олег понял: вряд ли он выглядел хоть каплю прилично или важно в сравнении с теми двоими.

Быть может, она говорит о тех, кого он видел в парке? Не зря же его ударило предчувствие, что он каким-то образом с ними связан.

— А они как выглядели? Один такой высокий, стройный, лицо волевое? А второй — чуть пониже ростом, крепкий, на учителя похож?

— Как вы верно заметили! — удивленно воскликнула старушка. — Действительно, на учителя. А вы что же, их знаете? Их должно быть личная жизнь Мясоедова интересовала. А какая у ученого может быть личная жизнь…

— Подождите! Он был ученый?! Это точно?

— Да, а разве вы не знали? Фамилию знаете, а кем он был по профессии — не знаете. Постойте… Я, кажется, начинаю догадываться! — миролюбиво улыбнулась она. — Вы, наверное, его дальний родственник. Или близкий?

— Дальний, — рассеянно ответил Олег. Какая милая тетка. Сама все подскажет, даже придумывать не надо. — Я его даже не знал толком. Вот, думал, что он мне поможет.

— Так вы, наверное, поступать сюда приехали? А я бог весть что подумала. Простите. А вы издалека, видно?

— Издалека.

Он смотрел на дом, неотвратимо приближавшийся, как скала, на которую волна силой тянет обреченный корабль и вот-вот швырнет, что есть сил.

«Ну, сходи, посмотри, так уж и быть!..» — опять зазвучали голоса Легиона.

И впервые — без раздражения, без суетливой приказной наглости тона.

Пойду и посмотрю! — подумал Олег.

Он издали глянул на второй этаж, где вместо окна проем закрывал кусок полиэтиленовой пленки. Олег осмотрелся вокруг, понимая, что нужно быть осторожным. Заходя за старушкой в подъезд, он чувствовал себя душегубом, возвращающимся на то место, где совершил страшное злодеяние. Внутри засвербело. Вероятно, именно здесь, на лестнице, он потерял сознание. Еще страшнее было представить, что они сотворили с тем ученым. С Мясоедовым.

— Вот здесь жил Мясоедов, — показала старушка.

Но Олегу не нужно было подсказывать. Перед ним была квартира человека, в которой он уже побывал несколько дней назад под властью Легиона. На двери была приклеена пломба.

Он повернулся к старушке, не зная, что делать дальше. Ему нужно было попасть внутрь. Это помогло бы все вспомнить.

— Нет его больше. Что ж вы теперь делать будете? — спросила женщина.

— Даже не знаю, — честно ответил он.

— Тогда постойте здесь. Я вам одежку дам, как обещала. А там уже решите, как быть.

— Я тороплюсь! — передумал было Олег.

Но она настаивала.

— Я ведь тоже спешу. Нужно еще к сыну с невесткой заскочить. Да я вам сейчас вынесу. И как раз к сыну пойду. Это в соседнем доме. Только подождите немножко.

Оказалось, она живет в квартире наискосок. Пока гремела ключами, всячески восхваляла покойного и высказывала сожаления, что Олег так и не сумел встретиться со своим дальним родственником. Наконец, старушка исчезла за дверью. Пока ее не было, Олег осмотрел дверь квартиры Кулагина. Хлипкая, как все двери в домах обычных советских граждан, — если хорошенько надавить плечом, откроется. Но сделать это нужно будет чуть позже, когда уйдет по своим делам старуха.

Она вскоре вышла и вынесла две пары отлично сохранившихся костюмов.

— Я думаю, что подойдут. Вы с ним почти одного роста.

— Спасибо! — Олег благодарственно прижал подарок к груди.

— Ой, что же я! — всплеснула она руками. — Давайте я вас к себе пущу! Одна комната у меня свободна. Возьму недорого. Студенты у меня уже жили, так что я привычная!

— Спасибо, вы добрая женщина, — сказал он и взял ее за руку.

И вдруг его словно обожгло. Не растраченный в борьбе с Легионом дар нечаянно дал знать о себе.

Он увидел старушку, несколько минут назад стоявшую в своей квартире, в уютной маленькой прихожей. В руках ее телефонная трубка (он заметил на тумбе большой черный аппарат, и показалось, что у телефона живой провод, и тянется он куда-то далеко-далеко, где в нетерпении ждали звонка).

«— Здравствуйте. Это Абрамова. К Мясоедову снова пришли… — глухо, как за стенкой, зазвучал голос старушки. — Нет, не те двое. Он один. Это тот самый молодой человек, которого я нашла тогда в подъезде. Крепкого телосложения, светловолосый… Нет, он не мог узнать меня, он же был без сознания… Ой, вы знаете, я боюсь, не получится. Ведь тех двоих мне так и не удалось задержать… Ну, хорошо, я попробую…»

Олег слегка вздрогнул, когда в один миг пронесшееся видение покинуло его. Он заметил, что все еще держит в своей ладони морщинистую руку старушки, и постарался не убирать улыбку.

— Вы, кажется, говорили, что спешили к невестке. Я могу подождать на улице, — предложил он.

Но соседка Мясоедова с видимым беспокойством начала его отговаривать.

— Да что вы, что вы! Заходите.

Она втянула его в свою квартиру.

— Оставайтесь здесь. Можете устраиваться. Или ванну принять. Есть и холодная вода, и горячая! А я ненадолго. Быстро обернусь и что-нибудь на обед приготовлю!

Она схватила ключи. Попятилась к двери.

— Я запру вас? Не будете возражать? — в глазах ее горел испуг, хоть она и пыталась с ним совладать. Заметно было, что ей скорее хочется выскочить из собственной квартиры. Она, вероятно, видела Олега страшным преступником. А, может, испугалась, что он о чем-нибудь догадывается.

— Да, конечно! — Олег постарался улыбнуться шире.

Когда замок закрылся и послышался удаляющийся стук маленьких старушечьих башмачков, Олег подошел к двери, и улыбка его изменилась на усмешку: замок легко открывался изнутри. Не нужно было ломать.

Он нажал язычок и сдвинул ползунок в сторону. Открыл дверь и прислушался. Вышел в подъезд.

У тебя совсем мало времени, — предупредил он себя.

Подойдя к квартире Мясоедова, он, что есть сил, саданул по двери плечом. С хрустом отлетел внутрь квартиры обломок косяка, вместе с наличником. Не думая о том, что грохот кто-то мог услышать, Олег Ляшко проник в навсегда покинутое обиталище ученого.

Стоя на пороге гостиной, он зажмурился.

Вспомни!

Вот ты подходишь к дому. Рядом с тобой Нершин, Грановский, Абдулхамид. Каждый занял свою позицию. Все — как тени, осторожно двигаются за тобой. Один остался этажом ниже, другой поднялся наверх. Как в шпионских фильмах.

Вот ты стучишься в дверь.

«Кто там?» — спрашивают тебя. Это он, Мясоедов. Ты знаешь только, как его зовут, но ни его самого, ни того, чем он занимается. Это каким-то невероятным образом знает Легион, однако он никогда не откроет человеку то, что не входит в его планы.

«Мясоедов, откройте!» — говоришь ты.

«Да кто это?!» — почему-то испуганно спрашивает тот, кто находится за дверью.

«Система обратной проекции… Направление аш-два параллельно вектору скорости…» — как попугай повторяешь ты сквозь дверь эту непонятную для тебя фразу вслед за Легионом.

Человек за дверью молчит. Но ты слышишь его взволнованное дыхание. Ты чувствуешь, что голоса Легиона готовы выйти из тебя, но они не могут просочиться сквозь дверь. Здесь — не их стихия. Ты должен войти. Возможно, применив силу.

Но человек уже сам готов впустить тебя.

«Откуда вы это знаете?!» — распахивает он дверь, встречая тебя ошеломленно выпученными глазами.

Но все кончается для него, когда Легион выплескивает на жертву часть своей сущности.

«…параллельно вектору скорости…» — словно зомби, проговаривает жертва.

Все — ты можешь уходить. Ты слышишь: можешь уходить!

«Уходи‼!..»

Олег так и не понял, был этот голос из его видения, или он прозвучал только сейчас, из его собственного сознания. Или это был остаточный эффект привидевшейся галлюцинации.

Он все же предпочел скрыться. Запрыгал вниз по лестнице, перескакивая через ступени, выскочил во двор, и едва не сшиб старушку, которая стояла на проходе, нервно теребя платком свои очки. Естественно, она и не пыталась задержать беглеца. Только беспомощно вскрикнула. Олег в секунду перескочил тротуар. Услышав позади визг колес, он обернулся, увидев черную «Волгу» и припустил, что было сил.

Повинуясь инстинктивному зову, который подсказывал ему направление, Олег бежал к гаражам, которыми заставлена была почти вся округа. Сзади не отставали. Ревел двигатель, слышно было, как преследующая его по пятам машина со скрежетом и стуком преодолевает расплодившиеся во множестве выбоины и кочки.

Олег нырнул в проход между гаражами. Здесь он позволил себе обернуться, чтобы все-таки знать, кто его преследует и сколько их. Он увидел, что из остановившегося автомобиля выскочили трое в черных костюмах. Двоих он узнал. Один дежурил в его палате. Вторым был тот самый человек с багровым лицом, который собирался его куда-то вывезти из больницы.

— Ляшко! — вдруг закричал тот. — Стоять!

Олег замер на миг, но тут же продолжил бегство. Что-то подсказывало: уж, кому-кому, а багроволицему нельзя доверять ни в коем разе.

— Я приказываю! Сто-о-ой!

Олег влез в промежуток между столбом и стенкой какого-то гаража, упираясь ногами и руками, вскарабкался наверх. С этого гаража перескочил на другой ряд и побежал дальше по крышам: по железным, толевым, шиферным, какие-то прогибались под ним, пугали дырами. Он снова спрыгнул, снова нырнул, куда — и сам толком не знал, но надеялся на собственный нюх и провидение. Судя по голосам, преследователи держались близко, и все же начали отставать. Будь на их месте специально подготовленные люди, еще не факт, что Олегу удалось бы скрыться. Но он был худ, поджар, достаточно силен и молод. Вперед его толкал страх и острая ненависть ко всему и всем, кто ставит своей целью охоту на человека. Они же были излишне откормлены, особенно красномордый, и недостаточно одержимы, чтобы вести настоящую ловлю.

В какой-то момент голос подсказал Олегу вернуться по проходу назад и забиться под смотровую эстакаду. В этот же момент черная троица выскочила из-за угла. Они и знать не могли, что жертва, перехитрив их, сидит чуть ли не у них под ногами. Всего мгновение и считанные метры отделяли преследователей от Олега Ляшко.

Когда их голоса удалились, он вылез из укрытия и перебежал в безопасное место. Вскоре, недолго попетляв, он вышел из гаражей прямо на остановку, к которой, как по волшебству, подъехал троллейбус. Даже со свободными местами. Но Олег первое время предпочел постоять, держась за поручень и высматривая: не собирается ли кто-нибудь бежать следом. Когда гаражи исчезли далеко позади, он перевел дух и опустился на ближайшее сиденье.

Теперь можно было все спокойно обдумать.

Значит, Мясоедов был ученым, — подчеркнул для себя Олег. Но над чем он занимался? Что может знать человек такого, что окажется нужным чужим существам, с разумом и знаниями несравненно более развитым, чем у людей?

Но ответ на этот вопрос был заперт от Олега. Легион ничего не открывает просто так — это уже стало аксиомой.

Так все же — могу ли я сломать это правило?

Он почувствовал, как что-то напряглось внутри, как будто Легион приготовился к новой атаке на человеческий разум.

— Нивграх! — произнес Олег и, когда отпустило, он заглянул в глубины своей памяти. Туда, куда до сих пор еще не мог добраться. Но сейчас тешил себя надеждой, что получится. Легион слабеет. Но, правда, и он не мог знать точно, что останутся силы жить.

Глава 16

«Иосиф, подобен жителям сих стран благополучных, забывает на единую минуту свои несчастия; он становится недвижим от удивления, когда око его озирает с жадностию и хощет объяти все сие великолепное изображение; между тем, душа его возносится ко творцу всея природы. Но среди сих чувствований усматривает он во всех странах языческие храмы: здесь обожают крокодила; по одну сторону ихневмон, враг его, людские моления приемлет; тамо упадают ниц пред лающим животным; в конце ливийския долины древнейшее стоит капище, столица суеверия, из недр коего, как бы из пропастей, касающихся аду, распространяются все злочестивые богослужения, поверхность земли покрывающие…»

Г. Битобе. «Иосиф», 1769 г. пер. Д. И. Фонвизина.

5 июня 1981 г. Сибирск.

Всего час понадобился агентам, чтобы хотя бы немного разобраться с посланием, которое с помощью девочки и ее рисунков, оставил им тот паренек в парке. Вольфрам старательно сканировал все рисунки, чтобы дать их на изучение ГРОБу. Теперь предстояло разобраться с этим хаосом изображений. Некоторые из них на первый взгляд казались понятными, но вызывали при этом ряд вопросов. Другие были непонятны вовсе и предполагали сотни разных вариантов того, что бы они могли значить.

По счастью, значительную часть этой работы взял на себя ГРОБ. Однако, первое время, пока двуногие агенты строили свои предположения и версии, он по обыкновению издавал задумчиво-шелестящие звуки и, что на удивление, помалкивал.

— Смотрите! — сказал Вольфрам, показывая Анисимову на копию одного из снимков.

Он провел пальцем по ряду точек, ведущих от головы незнакомца к людям на колесе обозрения и под ним.

— Я теперь понял. Все эти люди находились в его подчинении!

Анисимов поморщился. Видно, шефа не устраивало такое объяснение.

— Тогда бы девочка нарисовала просто одинаковый ряд точек, но точки над головами больше, чем у пунктира между колесом и парнем. Значит, этот пунктир просто указывает на связь, но не говорит, куда она направлена. И почему у всех людей — по одной точке, а у него — множество? С таким же успехом можно сказать, что он сам находится под их массовым влиянием, причем под еще большим.

— Вы правы, — с некоторой досадой ответил Вольфрам. — И все же можно предположить, что на них всех оказала воздействие какая-то сила.

— Некая сила, подавляющая волю жертвы, — кивнул Анисимов.

— Именно, что некая.

— У всех известных нам тварей, которые могут активно воздействовать на человеческий разум, галесов, например, или тех же буканушек, силы довольно ограничены. То, что ты видел — это исключительный случай. Возможно, массовый гипноз, но без всяких манипуляций со стороны. Излучения тоже не было, наши локаторы бы его засекли. А поскольку мы с тобой привыкли иметь дело, скажем так, с определенным контингентом подозреваемых, в любом случае мы вправе считать, что эта неизвестная сила имеет разумный характер. И чем скорее мы с ней познакомимся ближе, тем будет лучше. Ну что ж, с этим мы, по крайней мере, разобрались. Поехали дальше.

— Поехали, — с готовностью ответил Вольфрам.

Из пачки фотографий он выбрал те рисунки, которые вызывали у него больше всего вопросов. Он разложил их по порядку.

— Ну вот, что по этим снимкам я хочу сказать. Похоже, что они демонстрируют все наши случаи, причем, в хронологическом порядке. И везде этот парень с точками над головой. То есть он явно указывает, что был там. Посмотрим на первый рисунок. Что мы видим? Безусловно, это жилище Кулагина — книги, рулоны, хлам. Вот сам Кулагин — похож?

— Что-то есть. Просто невероятно, как она нарисовала все так быстро и подробно! — с восхищением отметил Анисимов.

— Да, девчонка — просто метеор. Она могла бы побороться за звание самого быстрорисующего ребенка на свете.

— Да что ребенка — с этим бы и взрослый не справился!

— Хотите сказать, что и на нее повлияла та же сила, что на остальных?

Усилившийся гул ГРОБа заставил их обоих повернуться.

— Ты с этим не согласен? — спросил Анисимов.

— Простите, на данном этапе нет! — ответил робот. — Но я еще не готов отвечать со строгой определенностью. Я думаю.

За него ответил Вольфрам.

— Наверное, мы должны разграничить неизвестную нам силу и тот способ, которым было сделано это послание.

Показалось, что ГРОБ загудел более одобрительно. Полагаясь на то, что робот уже что-то там продумал про себя и таким способом высказывает свою поддержку этой идее, Вольфрам продолжил:

— Посмотрите — по хронологии они размещены все по порядку. Первый — Мясоедов. Последний — Кулагин. Слева направо. Обратите внимание на точки над головой Кулагина! Такие же у остальных!

— Воздействие некоего стороннего разума, — кивая, произнес Анисимов, словно выговаривая формулу. — Это понятно. Но что тебя здесь смущает?

— А вот что. — Вольфрам показал копию общего плана. — Все эти картинки с погибшими учеными размещены в ряд, а над ними нарисована крыса.

— Будем называть это крысоподобным существом, — сделал замечание Анисимов.

— Пусть так. Девочка изобразила крысоподобное существо, при этом строго над рисунками жертв из нашего списка. Мало того, она поместила его в рамку и еще вывела под ним черту, как бы показывая, что это существо имеет прямое отношение ко всем этим случаям. Но заметьте — точек над головой у этого существа нет. Какой из этого мы можем сделать вывод?

— Какой?

— А такой, что существо это является, скорее всего, еще одной сторонней разумной силой! — с видимым удовольствием ответил Вольфрам, радуясь тому, что ГРОБ за его спиной опять одобрительно загудел. — Возможно, эта тварь все и затеяла. Ихневмон. И одновременно почему-то Нивграх. Возможно, именно он и наслал эту напасть. — Вольфрам показал на точки.

— Ну, хоть с этим разобрались. Итак, существа, изображенные в виде точек — потенциально опасны. Надо бы еще разобраться с этим Ихневмоном-Нивграхом, — сказал Анисимов. — В нашем каталоге найдется с дюжину крысоподобных существ, но я сомневаюсь, что они способны были бы ввязаться в такую историю.

— Это точно. А вот насчет этих существ-точек вообще определенного из каталогов подчерпнуть нельзя, я уже смотрел.

— Групповой разум? — рассуждал Анисимов. — Таких цивилизаций тоже достаточно много, но их особи довольно крупные. Их нельзя не увидеть! И к тому же за ними не замечено, чтобы они могли подчинять себе силой разума толпы других существ.

— Значит, мы имеем сразу два незнакомых нам вида существ? Инкогнито пожаловали к нам на Землю?

— Это ты верно заметил. Инкогнито. Ладно, поехали дальше.

Анисимов придвинул к Вольфраму еще рисунки. Какие-то строения, груды камней, еще на одном что-то вроде кургана. А сверху над рисунками выведен ряд цифр.

— Что, по-твоему, здесь изображено?

— Какие-то здания, развалины. Вот еще цифры.

— К чему эти здания и развалины? Где-то будет катастрофа?

Вольфрам пожал плечами.

— А что, по-твоему, могут означать эти цифры?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю, — сказал Анисимов.

Вольфрам, приготовившийся к откровению, которым его сейчас поразит шеф, разочарованно вздохнул. Он по очереди разглядывал копии с рисунков. Затем взял оригинал, снятый с мольберта лист.

— Шеф, взгляните! Это похоже на игру «найди десять отличий». Смотрите. Сначала здания нет. Затем есть. Пока целое, затем разрушенное, и снова его нет. Горы, лес — они тоже меняются. А что если это указ на древность, а? Теперь смотрите еще. Здесь видимо, блики на копиях. А вот оригинал. Здесь хорошо заметно. Что-то вроде входа в пещеру или колодца и куча точек в квадратной штриховке. А теперь другой рисунок. Вот выросло здание, оно, кстати, похоже на дворец. Смотрите на точки под ним. Ничего не изменилось. Теперь от здания осталась груда камней. Но смотрите — пещера и точки под развалинами тоже есть и штриховка в точности такая же, но нет ведущего вниз колодца. А на последнем, самом пустом рисунке нет ни штриховки, ни точек, но зато есть колодец. И пещера. А в ней четыре палочки.

Над тем, что могут означать палочки, Вольфрам задумался.

— Может, схематичное изображение людей? — предположил шеф.

— Точно. Глядите — четыре человека. А помните, что Грушин говорил. Он видел двоих или троих.

— Ага. Старика Хоттабыча и Пуговкина! — подтрунил Анисимов.

— Да нет же, подождите, я серьезно! Пусть он видел троих. А где трое, там и четвертый. Можем мы такое допустить? Теперь смотрите — эти четыре фигуры в пещере. А пещера где-то в горной местности. Где у нас большие горы, чтобы изобразить их так, как на рисунке?

— Ну, Урал, Эверест.

— Холодно.

— Ну, не знаю… Гималаи.

— Уже теплее.

Кажется, начиная о чем-то догадываться, Анисимов уставился на улыбающуюся физиономию Вольфрама.

— Афганистан, хочешь сказать?

— Именно! — воскликнул Волков. — И грушинский старик Хоттабыч, похожий на афганского боевика, сюда замечательно вписывается. Я сейчас еще посмотрю, не означают ли эти цифры точные координаты!

Он быстро сверился со справочником и его ликующий стон подтвердил правоту этой гипотезы.

Анисимов быстро сориентировался.

— Молодец. Ну-ка, что у нас получается. Где-то в горах Афганистана есть таинственная древняя пещера. Непонятно, были эти гости, существа, там изначально, или они пожаловали откуда-то на Землю, но их захомутали и упекли в эту пещеру на вековечные времена. Но некие люди, вольно или невольно, выпустили их на свободу.

— Все очень логично, шеф! Сказки тысячи и одной ночи про пещеры, полные злата и спящих призраков, порой оказываются чистой правдой.

— Вынужден тебя разочаровать. — Анисимов с сомнением нахмурился. — К сожалению, пока мы можем только строить предположения. Но в качестве рабочей гипотезы эта версия сгодится.

— Еще бы разобраться с этим ихневмоном. Который Нивграх. Может, какой-то словесный код?

— Возможно. Мне кажется, я где-то слышал это слово — ихневмон. Сейчас даже не припомню.

— Надо спросить у ГРОБа. Он у нас справочной литературой напичкан. Может, что-то знает.

После этих слов ГРОБ внезапно затараторил:

— Большая Советская Энциклопедия… Ихневмоны, мангусты, латинское название Herpestes, род млекопитающих семейства виверровых. Тело вытянутое, приземистое… Охотятся как днём, так и ночью, чаще в одиночку, но могут объединяться по несколько зверьков. Живут в норах или щелях в земле. Питаются мелкими грызунами, птицами, пресмыкающимися… насекомыми. Некоторые виды известны способностью убивать и поедать крупных ядовитых змей. С целью уничтожения крыс и змей были завезены на Вест-Индские и Гавайские острова, где сильно размножились и стали вредителями птицеводства. Типичный представитель рода — ихневмон, или африканский мангуст, — закончил ГРОБ.

— Мимо кассы, — сказал Вольфрам. — Разве что их так называли люди по аналогии с этими крысами. Ведь магнусты похожи на крыс, а? Могли их так в честь инопланетных гостей назвать?

— Очень даже могли, — согласился Анисимов.

— Известны так же под названиями «египетский мангуст» или «фараонова крыса», — продолжил докладывать ГРОБ. — Согласно Геродоту, у египтян ихневмоны, как кошки и собаки, относятся к священным животным, их хоронят в особых гробницах. Бог солнца Ра однажды превратился в ихневмона, чтобы победить извечного своего врага — живущего в глубине земли огромного змея Апопа, олицетворяющего собой мрак и зло, — произнес каким-то замогильным голосом робот, и тут же, сменив голос на бодрый, перешел к другой части своего доклада: — Известны так же ихневмоны-наездники, род наездников из семейства Ichneumoninae, подсемейство весьма распространенных по всему свету паразитических наездников, подотряд стебельчатобрюхие, отряд перепончатокрылые. Более подробно можно ознакомиться в книге Каспаряна Д. Р. Семейство Ихневмониды, Определитель вредных и полезных насекомых и клещей зерновых культур в СССР. Издательство «Колос», 1980 год.

— Все это интересно, но как-то сумбурно, — заключил Вольфрам. — Где Египет, а где Афганистан. Где наездники, а где крысы. С одной стороны — ихневмоны паразиты, с другой стороны — ихневмоны охотники. Паразитами бы я назвал этих! — он показал над точки, нимбом поселившиеся над головами неизвестного паренька.

— Это еще не все, простите! Замечу, что с древнегреческого «ихневмон» наиболее правильно будет перевести как «находящий по следам», «следопыт» или, говоря современным языком — «сыщик»! — добавил ГРОБ. — А где Древняя Греция, там и Египет рядом. И не забывайте, что даже в древние эпохи народы тесно общались меж собой, и можно учесть взаимопроникновение культур. И, кстати, лазурит для гробниц фараонов добывали в районе Бадахшана. А это, извините, Памир, часть Афганистана и Таджикистана. Еще замечу, что животные по типу мангустов-охотников, известны в зороастрийской традиции, в Видевдате, законе против дэвов. Например, мангуст, или «фараонова мышь», упоминаются среди созданий Святого Духа, которые с полуночи и до того, как взойдет Солнце, выходят убивать тысячами создания Злого Духа! По святости эти создания приравнены к собакам, а это, как следует из проповедей Заратуштры, второе по святости существо после человека.

— Собака? Это уже теплее, — сказал Анисимов. — А что значит — Нивграх?

— Этого я не знаю. В моих словарях такого слова нет.

— Значит, говоришь, сыщик? — уточнил Вольфрам.

— «Мало-помалу весь крокодил исчез в его тучных недрах, так что он собирался даже приняться за ихневмона, постоянного спутника крокодилова, вероятно, полагая, что и тот будет так же вкусен…» — снова забормотал ГРОБ, но тут же опомнился: — Простите, друзья. Немного увлекся классикой. Федор Михайлович Достоевский. Справедливая повесть о том, как один господин, известных лет и известной наружности, пассажным крокодилом был проглочен живьем, весь без остатка, и что из этого вышло…

На этом приступ словоохотливости ГРОБа не закончился. Он вдруг зашумел, завибрировал, заморгал всеми огнями.

— Друзья мои! У меня появился целый ряд добавочных соображений, допустимость которых столь высока, что я могу сделать подробный анализ столь невероятных детских рисунков!

Анисимов и Вольфрам с улыбками переглянулись.

— Ну, давай, выкладывай, говорливый ты наш! — сказал шеф.

— Я внимательно слушал ваши соображения насчет рисунков, и должен сообщить, что основная часть их выглядит очень убедительно! Подумать только, какие выводы можно сделать, изучив эти, с позволения сказать, выполненные рукой неумелого художника творения. Вы и далее будете называть меня говорливым? Я должен оправдывать это звание?

— Ладно, беру свои слова обратно, — шеф подмигнул Вольфраму.

— Тогда переходим к делу. Я буду излагать только выводы, не докучая подробностями их построения. Годится вам такой вариант? Конечно, если будет нужно, я покажу цепь своих рассуждений. Я всегда об этом честно предупреждаю. Вы знаете.

— Давай, выкладывай как есть, — согласился Анисимов. — Рассуждать потом будем.

— Хорошо. Итак, изучив рисунки, я пришел к выводу, что все их условно можно разделить на событийные группы. К первой я бы отнес рисунки с развалинами. Этот своего рода небольшой комикс безусловно демонстрирует нам хронологический порядок, как это верно заметил агент Вольфрам. Мои выводы аналогичны — какие-то существа в древности находились под землей. Вот вам, пожалуйста, аналогии со змеем Апопом, который откладывает в норе свои яйца — вполне себе так можно назвать эти пресловутые кругляшки или точки над головами людей. Причем они были заперты — в данном случае штриховка мне более напоминает символическую решетку. Сижу за решеткой в темнице сырой… Кхм! Простите. Продолжаю!.. После того, как некий архитектурный объект, наверняка являвшийся храмом поклонения некоему божеству, был разрушен, тоннель ведущий под землю, оказался засыпан. В итоге мы видим, что его откопали, и этих существ, которые символически изображены в виде точек, уже там нет. А где же они теперь? Безусловно, в тех людях, которые показаны в виде палочек. С одной такой палочкой вы и встретились в парке.

— Он не палочка. Он человек, — сурово поправил Вольфрам.

— А я что сказал? Разве я сказал — ноль? Вот если бы я сказал — ноль. Тогда… А палочка — это ого-го!..

Вольфрам стиснул зубы. Почти ничего нового этот железный болван не сказал. Они с шефом и сами обо всем этом додумались. Но надо же как-то продемонстрировать свою полезность — вот и старается, готов из кожи вон вылезти. Из своей металлической обшивки, — поправил себя Вольфрам.

Он все же предпочел смолчать. Замолчал и ГРОБ. Словно затаился до следующего раза.

— Итак, получается, что место, откуда взялись эти существа, находится на территории Афганистана, — подытожил шеф.

— Нужно каким-то образом прошерстить территорию в районе этих координат, — предложил Вольфрам.

— Там сейчас идет война, — напомнил Анисимов. — Но это сделаем. Нужно узнать, кто контролирует данный район, чтобы не создавать лишних сложностей для наших агентов. Может, придется обратиться к иранской группе. И если там действительно что-то есть, мы об этом очень скоро узнаем. ГРОБ, ты сможешь все это организовать?

— Разумеется, мой босс!

— Ну, дружок, давай, выкладывай, есть ли у тебя еще что-нибудь?

— Есть и это очень важно!

Вольфрам и тут заставил себя сдержаться — не хмыкнул, хотя очень хотелось.

— Мое следующее предположение! — объявил ГРОБ. — Прошу вас обратить внимание на портрет того самого молодого человека, который оставил нам сообщение. Он нарисован ближе всех к последнему рисунку из нашего исторического комикса. Из чего мы можем заключить, что это наш герой — та самая палочка — сразу после освобождения существ из темницы. Очевидно, что часть из них теперь находится в нем. Теперь давайте посмотрим на его изображение возле колеса обозрения. Если вы обратите внимание, то не можете не заметить, что точки над его головой кажутся меньше в размерах, чем на предыдущих двух рисунках. Есть еще несколько моментов, из которых я могу заключить, что послание это рассказывает нам не только о прошлом, но и о настоящем (событие у колеса обозрения), и о будущем тоже. В будущее направлена та часть рисунков, которые вы ошибочно считаете признанием в содеянном. Не знаю, он ли участвовал в охоте на ученых из нашего списка, однако я считаю, что в этих рисунках он передал нам, что собирается навестить эти места. Снова или не снова — не знаю. Может быть, у него яркий дар предвидения. И если мы хотим познакомиться с ним поближе, мы должны поспешить. А что касается уменьшения размеров точек, то нельзя ли связать с ним и уменьшение размеров его сердца? Смотрите, какая умница эта девочка — она даже нарисовала ему сердце. Только скоро оно станет совсем крохотным.

— Что это может означать?

— Если мы не успеем его найти, он погибнет.

— А существа?

— Вероятно, тоже.

— И все это ты определил только по количеству и размерам точек?

— Я во всем полагаюсь на точность, агент Вольфрам! Вы сами сказали, что девочка — чемпион по рисованию. Но она еще очень точный чемпион!

— Так, где мы должны его искать? — с нетерпением спросил Анисимов.

— Знамо, где. Сначала у Мясоедова. Затем у других. Потом у Кулагина.

— А когда это будет? В какое время?

— Вот этого знать не могу. Чего нет в этих рисунках, того нет. Но нам следует поторопиться. Точнее, вам, агент Вольфрам и вам, агент Баргузин, — с почтительностью в голосе закончил ГРОБ.

На место, где жил Мясоедов, агенты немного опоздали. Их «Волга» подъехала к дому примерно в ту же минуту, когда Олег Ляшко, имени которого они еще даже не знали, едва не нарвался на группу, прибывшую по звонку доброй старушки. Вольфрам заметил черную «Волгу» и убедился, что это именно та машина, которая уже третий раз попалась им на глаза. Из нее выскочили трое и кинулись бежать за стремительным, как пантера парнем. В азарте погони, они пробежали мимо машины агентов. Один даже чуть не попал под колеса. Вольфраму пришлось резко затормозить. Повернувшись корпусом назад, он показал Анисимову на фигуры преследователей.

— Сергей Иванович, да это, кажется, наш старый знакомый! Вон тот здоровый, с большой ряхой, который первый бежит. Полковник Алексеенко! Помните такого?

— Да-да-да, — закивал Анисимов. — Наш злой гений из госбезопасности. Как такого забыть? Что он здесь делает?

— Возможно, они тоже обеспокоены происшествиями с учеными. У Комитета везде свои щупальца — не забывайте. А я и то чую — кто-то знакомый! А оно — вон как вышло! Краснорожая образина!

— Значит, им тоже дозарезу нужен наш парень?! — задумчиво пробормотал Анисимов. — Раз они машину здесь бросили, значит, по любому вернутся. А если парня возьмут, нам даже проще будет. Давай-ка пока понаблюдаем. Только отъехать надо чуток.

Они так и поступили. Ждать пришлось минут пятнадцать. Однако трое преследователей вернулись ни с чем, уставшие, взмыленные. Красномордый полковник Алексеенко беспрестанно вытирал льющийся по лицу пот и что-то выговаривал своим подчиненным.

— Охотнички хреновы. Не поймали! — радостно прокомментировал Вольфрам. — Ну, скажу я вам, и рожа у этого Алексеенко. Даже приятно видеть.

— Ты с таким мстительным удовольствием это говоришь! — заметил шеф.

— А то. Я этого гада на всю жизнь запомнил! — Вольфрам потер подбородок, как будто морщась от давно забытой боли, вспоминая допрос, который ему учинил когда-то полковник Алексеенко. — Интересно, какие у них к нашему парню претензии?

— Хочешь узнать, крути баранку. Давай за ними! — глядя, как трое садятся в машину, приказал Анисимов.

— А как же парень? Что если ГРОБ прав, и он теперь направился по следующим адресам? Может, сразу туда ехать?

— Давай за ними! — повторил Анисимов не терпящим возражения тоном. — Не у одного тебя интуиция. Где можешь, жми!

Троица уселась в черную «Волгу». Проводив чужую машину взглядом, Вольфрам следом выехал на улицу. Он держался за комитетчиками на некотором расстоянии. Черная «двадцать четверка» впереди двигалась очень быстро, как будто на ней стоял форсированный двигатель. Но даже ей невозможно было тягаться с машиной агентов. Вольфрам старался держаться на почтительном расстоянии, но, когда нужно было, пришпоривал свою «Волжанку», развивая на коротких участках умопомрачительную для ее естественного состояния скорость. Он не замечал испуганно-удивленных или восторженно-ошеломленных криков, которые бросали им вслед люди с тротуаров и пешеходных переходов. Сохраняя нужную дистанцию, Вольфрам буквально вцепился взглядом в впереди искомую черную машину, идя за ней, как по натянутому канату. Но вот неожиданно черная «Волга» замедлила ход и стала двигаться неторопливо, значительно медленнее, чем позволял городской темп движения.

— Расчухали?

— Возможно, — с досадой пробормотал шеф. — М-да, все-таки надо было к ним жучка цепануть.

Ситуация разрешилась сама собой. Между ними и чужой «Волгой» вклинились две легковушки, так что теперь можно было ехать, не сильно привлекая к себе внимание. Однако в какой-то момент безопасники нарушили правила. Их водитель намеренно поехал на красный, повернув направо. Вольфрам, не нервничая, дождался, когда включится разрешающий сигнал и те два автомобиля, что двигались впереди, освободят перекресток. Уже через минуту они снова увидели «Волгу» полковника Алексеенко, которая приближалась к небольшому затору возле следующего светофора. Не доезжая перекрестка, водитель ее вдруг свернул на дорогу с односторонним движением и, гудя клаксоном, принялся нагло прижимать к обочине встречные автомобили, которых, благо, было немного.

Вольфрам притормозил. Нырять за преследуемым он не решился. Возможно, слежку раскусили, но могло быть и так, что люди в черной «Волге» просто сменили первоначальный план и просто спешат, пока ни о чем не подозревая. Но если же с такой же наглостью последовать за ними, тогда точно все поймут. Видимо, о том же самом подумал Анисимов и показал — ехать прямо.

— Все-таки надо было маячок им прицепить! — с досадой повторил он.

Вольфраму в его голосе почудилось осуждение, как будто шеф обвинял его в такой досадной оплошности.

«Ну конечно, это ведь мое дело…»

Впрочем, его мнительность не имела под собой оснований.

— А поедем-ка мы к дому Кулагина, — сказал шеф. — Если парень идет по списку, то, рано или поздно, там и окажется.

И Анисимов с хитрым прищуром посмотрел на заместителя.

— Можешь больше правил не нарушать!

Их разговор прервал вой милицейской сирены. Сразу с трех сторон выскочили автомобили канареечного цвета с синими полосами по бортам и с мигалками на крышах. Один пристроился к «Волге» сзади, два других выскочили на дорогу прямо перед ними из внутриквартальных проездов и Вольфраму пришлось, что есть сил, давить на тормоз.

— Приехали! — чертыхнулся он.

Он вышел из машины.

Милиционеры высыпали из своих автомобилей. В каждом по двое. Молодые. Из одной машины, через открытое стекло слышно было, как пел Высоцкий.

— Нарушаем, товарищ! — произнес один из гаишников, за секунду до этого козырнув и непонятной скороговоркой произнеся свою фамилию. Переспрашивать Вольфрам не стал.

— Документики! — потребовал еще один.

— А что случилось? — словно ничего не понимая, поинтересовался Вольфрам, делая вид, что ищет бумажник.

— Сигнал поступил! Прохожих пугаете.

— Вы ошибаетесь! — он улыбнулся. — Я не пугал! Я лишь показывал, на что способен шедевр отечественной автопромышленности!

— Вот эта колымага? — еще один гаишник невежливо пнул «Волгу» по колесу.

— Именно эта! — продолжая улыбаться, ответил Вольфрам.

— А сколько она может выдать? — поинтересовался кто-то.

Только этого вопроса Вольфрам и ждал. Он слегка поморщился, поморгал по очереди глазами, словно прикидывая в уме ответ.

— Думаю, вон до того перекрестка спокойно сто восемьдесят сделает. А то и двести.

Гаишники уставились туда, куда он показывал. Один даже задрал фуражку, почесывая лоб.

— Врешь! — сказал он. — Тут всего-то ничего.

— Хорошо, если сотню разовьет, — поддакнул кто-то.

Про документы они на время забыли.

— А что мне врать. Собираемся внедрять новый двигатель, специально для милиции. Вот, проходим испытания. Да, на старой машине. Так тем ценнее испытания. Ну, не удержался маленько.

— Так уж и маленько? — прищурился первый гаишник. Похоже, разговор переходил в нужный тон.

В этот момент из «Волги» вылез Анисимов.

Он подошел к окружившим Вольфрама милиционерам.

— Высоцкого любите, ребятки? — спросил он, заглядывая в машину, откуда доносилась музыка.

— Уважаем, — ответил за всех паренек с высоко задранной фуражкой.

Из машины как раз донеслись вступительные аккорды и хриплый голос начал хорошо знакомую всем песню:

— Вдох глубокий, руки шире,

Не спешите, три-четыре.

Бодрость духа грация и плас-ти-ка…

— Общеукрепляющая, утром отрезвляющая! — в голос Высоцкому запел вдруг Анисимов, — Если жив пока еще. Гимнаст-ти-ка-а!

Он поднял руки и начал слегка помахивать ими. Вольфрам сперва прибалдел, потом чуть не рассмеялся, и только после почуял неладное.

В этот же момент гаишники вдруг разом начали дергаться в такт движениям Анисимова.

— Разговаривать не надо. Приседайте до упада!

Да не будьте мрачными и хму-ры-ми! — пел Высоцкий, а гаишники в точности исполняли жесты Анисимова, показывавшего, что сесть обязательно нужно, да не один раз. И обязательно не хмуриться.

— Быстро в машину, — скомандовал он, продолжив подпевать и махать руками, как дирижер оркестра.

Вольфрам сел за руль.

— Ребята, как только песня закончится, отдохните! Только не вздумайте за нами ехать!

Анисимов отошел назад и занял свое место. Гаишники дружно приседали под бравурные звуки оркестра.

— Поехали! Нырни потом куда-нибудь, номера сменим.

Минут через десять Вольфрам рассерженно ворчал, прикручивая другие таблички. Анисимов стоял, прислонившись пятой точкой на крыло машины и сложив руки на груди.

— Не понимаю, что тебя так возмущает в «либерализаторе»? Отличный прибор, сам же убедился.

— Да я бы и сам справился! — поднял взгляд Вольфрам и суровым жестом отогнал шефа от машины, будто тот мешал ему пройти назад, к багажнику, где тоже надо было сменить табличку. — Отпустили бы они нас. У них же в глазах написано, что в машинки еще не наигрались! Показал бы я им красивый заезд, и разъехались бы!

— Другой бы спасибо сказал, — проворчал Анисимов.

— Спасибо, — недовольно произнес Вольфрам.

— Пожалуйста!

На этом их перепалка закончилась. Оба вдруг рассмеялись.

— А неплохо, конечно вышло, под музычку-то! — мотнул головой Вольфрам. — Я думал, животики надорву! Ну что, поехали, что ли?

Теперь он смотрел по сторонам гораздо чаще обычного. Как мог, держал узду, не позволяя машине разгоняться слишком быстро.

— Столько времени потеряли, — он посмотрел на часы в приборной панели. — Может, он уже и до квартиры Кулагина добрался? Или они его где-нибудь по дороге перехватили!

— Ничего. Сдается мне, наш парень не промах и просто так им не дастся.

Вольфрам остановил машину в самом начале проезда, немного не доехав до дома, где жил Кулагин. Осмотревшись и пока ничего подозрительного не обнаружив, агенты покинули «Волгу». Народу во дворе почти не было — какие-то старички да бабульки и несколько детишек в песочнице. По тротуару агенты прошли до торца дома и увидели соседний, тот, где еще недавно жил ученый. Вольфрам высунулся из-за угла, но Анисимов вдруг потянул его назад.

— И эти здесь!

В промежутках между листьями деревьев, растущих у забора детского сада, Вольфрам увидел черный автомобиль, стоявший рядом с домом ученого. Водитель сидел за рулем, но есть ли кто-нибудь еще в салоне, понять было трудно из-за густой тени.

— Шифруются. У них может быть оружие, — сказал Вольфрам.

— Даже наверняка. Как будем действовать, напарник?

— По ситуации! — бодро ответил он, прекрасно отдавая себе отчет, что эта фраза не конкретна по существу, и в какой степени даже абсурдна.

— Вот именно, — ухмыльнулся Анисимов. — Ни больше, не меньше.

— Ну, а если по существу… Вы прикрываете. Я иду в квартиру. Если парень там, использую си-коммутатор, забираю парня с собой и возвращаюсь.

— Годится. Если оно, конечно, все пойдет гладко. Ладно, ты пока тут постой, а я к их машине прогуляюсь.

— Но…

— Даже если Алексеенко там, он меня в лицо не знает, так что и нечего переживать, — успокоил его шеф.

Они задействовали переговорные устройства, и Анисимов не спеша направился к темнеющей аллее. Вольфрам видел, как по дороге шеф наклонился к какому-то кусту, и в руках его появилась пустая стеклянная бутылка. С того же куста он сорвал ветку, из кармана вытащил откуда-то взятую авоську и в то же мгновение, напустив на себя нужный вид, превратился в обеспокоенного поисками пустой стеклотары мужичка, которому сам бог велел шататься по кустам.

— В машине только водитель, — послышался через какое-то время его голос. — Судя по тому, как он смотрит на дверь подъезда, клиент и наши охотнички, скорее всего, уже там.

— Понял! Я пошел! — сказал Вольфрам и, покинув укрытие, зашагал к дому Кулагина.

Вполне могло быть так, что где-то рядом, возле подъезда и по кустам рассредоточились другие комитетчики, маскирующиеся под обычных граждан, коротающих день на свежем воздухе, однако интуитивно Вольфрам чувствовал, что в данном случае «безопасники» действуют исключительно втроем. Поэтому он с совершенно беззаботным видом, кося по сторонам лишь взглядом, направился прямиком к подъезду. И только перед тем как войти в дверь, сунул руку в карман, где лежал си-коммутатор, или СК, или «усыплялка», как их еще называла курсантская мелкота — единственное оружие, которое агент Вольфрам на данный момент разрешал себе носить. Эти штуковины, как и многие другие «игрушки» Консультации, предназначались только для внутреннего использования. Обычным людям вскрыть их и изучить принцип работы не представлялось возможным. Так же было очень маловероятно, что подобные системы когда-нибудь появятся у вооруженных и правоохранительных сил государств, потому что изобрести их — не такое уж плевое дело. Так что, пока это оружие давало агентам безусловное преимущество на случай таких вот крайних ситуаций, например, как эта — когда на горизонте маячил очень даже вероятный конфликт с вооруженными людьми.

Довольно похожая на пистолет «усыплялка» приятно захолодила немного вспотевшие пальцы. Вольфрам плотно обжал устройство. Реагировало оно только на действия Вольфрама, так что никем другим не могло быть использовано по прямому назначению, разве что сгодилось бы колоть орехи. В си-коммутаторах использовалось невидимое волновое излучения, ввергая живые существа в сон, продолжительностью от десяти минут до суток, смотря от модели устройства и как настроить мощность. Вольфрам выставил минимальный предел на полчаса. Большего не требовалось. Это тебе не «либерализатор» — средство для дешевых трюков.

«Лучше бы Анисимов усыпил гаишников, чем издеваться над людьми», — подумал он, вспоминая недавний контакт. В общем-то, гаишников прилюдно проделывающих зарядку, ему было не особенно жалко. Скорее, еще сильнее закрепилась неприязнь к устройству, с помощью которого можно, пусть и с условностью, подчинять себе людей.

В подъезде он ощутил короткий приступ клаустрофобии. Возможно, это был всего лишь всплеск интуиции, которая предупреждала об опасности.

Еще крепче сжав «усыплялку», он начал подниматься. И внезапно замер, увидев два ботинка, торчавших с площадки второго этажа над последней ступенью лестницы. Лежавший на полу человек половиной своего тела находился в квартире Мясоедова.

Вольфрам прижался спиной к стене и, держа «усыплялку» на вытянутых перед собой руках, быстро и практически бесшумно преодолел оставшееся до двери расстояние. Он сразу узнал в фигуре лежащего на пороге человека полковника Алексеенко. Он вскочил внутрь, готовый без всяких сомнений и предупреждений выдать мгновенно действующий импульс, и увидел второго — молодой рослый мужчина примерно одних с ним лет, лежал в коридоре, животом вниз и тоже не шевелился.

Живы они или нет, пока не ясно. Вольфрам шагнул дальше в квартиру, водя руками по сторонам. Через минуту он убедился, что никого больше нет.

— Черт!

— Что там у тебя? — сразу же услышал он голос шефа.

— Похоже, наш приятель успел уйти! — произнес он в эфир.

— А эти там?

— Тут они. Оба. Тепленькие еще, — сказал Вольфрам, вернувшись к порогу и пытаясь нащупать пульс на багровой шее полковника Алексеенко.

«Живой», — с удовлетворением отметил он и пошел к второму.

«Этот тоже живехонек».

Внезапно он услышал скрип. Откуда-то сверху.

Он бросился туда, понимая, что уже, возможно, опоздал. Еще не добежав до последнего пролета, увидел открытый лаз на чердак. Понимая, что нужно быть очень осторожным, полез наверх. Его встретила чернота и клубы поднятой пыли, видимой в лучах света, струившихся из дыр в шифере.

Парень был здесь всего секунду назад. Вольфрам шагнул вперед, туда, куда медленно двигалась пыль. Внезапно кто-то прыгнул на него сверху. Он даже не успел пустить в ход «усыплялку» — рука словно онемела. В следующее мгновение перед его лицом появились глаза, горящие холодным светом.

— Я их не убивал! Я никого не убивал. Ни тех, ни этих! Забудьте рисунки. Все забудьте! Оставьте меня в покое!

Вольфраму хотелось крикнуть парню, чтобы он успокоился, но голос застрял в горле. Опять кто-то попытался пробиться в его сознание. Наверное, те существа…

Тяжесть спала. Глаза исчезли. Вольфрам сел, закашлялся. Увидел, как мелькнул свет далеко впереди, где находился лаз из другого подъезда.

— Сергей Иванович, попробуйте его задержать! — захрипел он, не узнавая собственный голос.

«А парень-то силен!» — подумал он. К нам бы его.

— Что там? — услышал он голос Анисимова. — Не понимаю тебя. Что с твоим голосом?

— Тогда отбой, — все так же прохрипел Вольфрам.

Он спустился вниз. Вернувшись к открытой двери Кулагина, втащил полковника в квартиру, чтобы прикрыть пока дверь. Снова опробовал голос:

— Теперь меня слышите?

— Да. А что было?

— Да так. Мелкая неприятность. Парень ушел.

— Вот как? А что с комитетчиками? — спросил шеф.

— Спят, голубчики. Парень вырубил их не хуже чем наш СК.

Он не стал уточнять, что парень и его чуть не вырубил. Впрочем, может и хотел, но до конца не получилось. Все ж таки, защита есть защита.

Вольфрам приблизился к своему давешнему недругу. Похлопал по щекам. Но полковник даже не шелохнулся.

— Надо бы этого борова забрать с собой! Да без лишнего шума. Сергей Иванович, вы вот что. Позовите-ка сюда их водителя. Придумайте что-нибудь. Скажите, мол, его друзья зовут. Только сами под импульс не попадите. Я его в квартире срежу.

— Понял! — откликнулся Анисимов. — Пока ты будешь срезать, я машину подгоню.

— Добро! — закончил связь Вольфрам, впервые ощущая, что ситуация выходит из-под контроля и все катится к черту. Парень пропал, а это была последняя известная точка, и теперь непонятно, где его искать.

Некоторое время шеф молчал, затем в эфире раздался его короткий разговор с водителем черной «Волги», который оказался не на шутку встревожен не только долгим отсутствием сигналов со стороны начальства, но теперь еще и появлением странного типа, который знает о тайно проводимой операции, да еще и утверждает, что его товарищам требуется помощь.

Когда водитель, ничего не подозревая, вбежал на второй этаж и распахнул дверь квартиры, Вольфрам всадил в него разряд, с неисполнимым желанием добавить и от себя немного злости. Рослый мужчина почти мгновенно превратился в куль ваты и, все еще повинуясь инерции, свалился на пол под ноги Вольфраму. Он уложил рядом с коллегами и дождался Анисимова.

Теперь, хорошо осмотрев и обшарив карманы спящих, Вольфрам заметил, что у полковника руки испачканы в крови. Еще достаточно свежие пятна. На стене он увидел след пальцев, размазанный кровью по обоям.

— Все силушка буйствует, гнида, — с ненавистью прошептал Вольфрам. — Но и тебе, слава богу, досталось.

— Ты все еще хочешь взять его с собой? — шеф с сомнением оценил размеры тела полковника.

— А что? Он же мне в прошлый раз так и не представился! Надо же дать ему возможность исправить ошибку. И потом, должен ведь у нас быть свой источник информации из КГБ! Хоть что-то мы должны узнать об этом парне. Они, наверное, лучше знают, кто он такой!

— Ладно, попробуем как-нибудь утащить, — скривился Анисимов, еще раз окидывая взглядом немалое тело.

Вольфрам приподнял спящего, схватил под грудки и, сам краснея с натуги, подтащил ближе к выходу.

— Ух, какой здоровый, гад. Потяжелее нашего ГРОБинушки будет. Не знаете, может, он уже не полковник, а генерал? Весу-то сколько! А, Сергей Иванович? Как думаете?

Анисимов схватил полковника за ноги.

— Потащили, — сказал он.

— То-то они удивятся, когда полковника не обнаружат, — выдохнул Вольфрам, перешагивая сначала через одно тело, затем через водителя. — Может им записочку оставить?

— Не болтай. Тащи, давай! — пыхтя и отдуваясь, ответил Анисимов. — Шутить будем, когда дело раскроем.

Глава 17

9-я группа особый отдел КГБ 40-й Армии.

Из допроса военнопленного Хабиба Урсулямова, уроженца Таджикистана,

бывшего прапорщика СА, подозреваемого в сотрудничестве с боевиками отряда Абдулхамида.

3 июня 1981 г.

Следователь: майор Тополев А. В.

Следователь: Ваше имя, фамилия, звание?

Урсулямов: Алла акбар!

С.: Повторяю: имя, фамилия, звание?

У.: Алла акбар!

С.: Урсулямов, Хабид Рахилламович, родился в Душанбе, в 1976 году окончил школу прапорщиков в Ленинграде. В 1980 году вместе с полком, в котором служил, был направлен в Афганистан для помощи братскому народу. Месяц назад дезертировал из расположения полка и перебежал на сторону афганских боевиков. Был замечен в отряде Абдулхамида, ведущим боевые действия в провинции Герат. Как видишь, Хабиб, нам много о тебе известно. По-русски ты прекрасно говоришь, так что я не собираюсь заморачиваться с переводчиками. В твоих интересах честно и правдиво отвечать на вопросы и всячески сотрудничать со следствием. Ты согласен?

У.: Алла акбар!

С.: Если ты будешь продолжать упрямиться, мы привезем для опознания твою семью — отца, мать, сестер. Так как, разговор у нас состоится? Ты ведь сам сдался. Значит, чего-то хочешь. Я ведь не дурак, на истинного правоверного ты не тянешь, но если хочешь закосить под сумасшедшего фанатика, то в дурдом я тебя упеку на всю оставшуюся жизнь. Молчишь? Ну, думай, думай. Если поможешь мне, я обещаю, что твое дело яйца выеденного стоить не будет. Если крови за тобой нет, а это мы узнаем, сурового наказания не получишь.

У.: Что вы хотите?

С.: Вот это другой разговор. Мне нужно найти одного военнопленного. Его зовут Олег Ляшко. Он был в лагере Абдулхамида.

У.: Пророк, мир ему и благословение Аллаха, сказал: «Поистине, отговорки в разговорах избавляют от необходимости лгать!» Я не хочу врать. Но вы мне все равно не поверите.

С.: А ты расскажи. Для начала, как ты оказался у душманов? Как переметнулся?

У.: Они не душманы, а правоверные муджахидины. Я не переметнулся. Я хотел вернуться в веру отцов.

С.: Но кто тебя надоумил?! Ты ведь был правовер… тьфу, примерным комсомольцем. Ладно, если бы тебя в плен взяли, но ты ведь сам ушел.

У.: Я был одержим джинами. Теперь я знаю.

С.: Джинами, говоришь?..

У.: Вам не понять. Вы — люди без веры.

С.: Значит, это джины велели тебе предать свою страну и совращать пленных? Например, Олега Ляшко. Ведь ты вел с ним разговоры. Этому есть свидетели…

5 июня 1981 г. Сибирск.

В тот момент, когда Вольфрам еще только преследовал черную «Волгу», а экипажи ГАИ только собирались гнаться за шальным лихачом, Олег Ляшко совершал не менее головокружительно быстрый забег по двум оставшимся адресам, благо все они располагались довольно близко друг к другу. Сил и дыхалки ему хватало на то, чтобы за несколько минут, напрямую через дворы, через скверы, добежать до нужного дома, в два счета подняться по лестнице, взломать дверь пустующего жилища (они все, как на подбор, жили холостяками), впитать в себя его энергию и осознать, что здесь произошло всего несколько дней назад, когда он побывал здесь вместе с другими «мечеными».

Он не желал никому смерти. И ужасно было сознавать, что он причастен к гибели ученых.

Это не я убил их. Это Легион. Ледяной Улей! — повторял он.

Это ему нужны чужие мысли, чьи-то знания!

Еще недавно Олег помнил только словесный текст формулы, от которой в его голове долго оставался непонятный след:

«Система обратной проекции… Направление аш-два параллельно вектору скорости…»

Но теперь, поднимая из бездны остатки утерянной памяти, заново лепя из них цельный пласт воспоминаний, Олег Ляшко начал отчасти понимать, что это была за формула и зачем она нужна.

Все эти ученые делали Смерть. Только так Олег мог назвать то, что открывалось его сознанию: все эти формулы, словесные и математические, какие-то образы, чертежи установок, — все вместе складывалось в невообразимо сложную картину, в которой не оставалось места Человеку. Мясоедов и другие — они в итоге должны были изобрести Смерть. Разумеется, это было оружие. Но такое, по сравнению с которым ядерное могло показаться детской забавой. Как ни взрывай бомбы — кто-нибудь останется жив. Но после этой — не будет никого. И самый парадокс заключался в ужасающей простоте этого оружия. Один физик изобрел установку, которая показалась интересной химикам, а те, в свою очередь поделились результатами своих опытов с биологами. Три науки соединились воедино, чтобы сплестись в экстазе открытия, которое могло перевернуть все представления о существующем порядке вещей, но никто еще не подозревал, чем все это кончится. Тот человек с красным лицом — он курировал этот проект. Разумеется, и сам не зная его конечный результат.

Не смерти желал Легион — но спасения. Несколько жизней — ради всех.

«Мы хотели забрать эти знания. Навсегда! Но мы можем их забрать только через смерть и исчезновение!»

Так значит, я зря боялся «меченых»?

«Ну конечно!»

— Но откуда вы могли знать, что должно быть? Вы находились под землей тысячи лет! — прокричал Олег.

Не снижая темп бега, шатаясь на уставших ногах, он болтался от одного края тротуара к другому, заставляя прохожих уступать ему дорогу.

«Глупый сор земли! — проревел многоголосый хохот. — Мы знаем все, что можем понять! Вы вовремя пришли! Мы вовремя успели!»

— А если бы мы не появились там, возле пещеры? Вы бы до сих пор ждали? А эта установка — она могла заработать в тот момент!

«На вас лежит печать. Вы бы пришли! Вы всегда приходили, пока мы ждали. Только раньше вы были совсем темны, чтобы хоть что-нибудь понимать, и с вами было не интересно. Потом стали чуть-чуть умнее. Потом еще умнее. Но не настолько, чтобы отказаться от тех плодов труда, последствия которых вам не дано осознать. Вы приходили к нам поколения за поколениями. А мы читали вас. Пещерные люди, кровожадные воины, трусливые рабы, жалкие феодалы, кичливые торгаши. Мы ждали, когда появится Человек, хотя бы немного имеющий право себя так называть. Когда знания ваши и стремления повиснут тонким волоском на лезвии меж двух граней: между Жизнью и Смертью».

О сколько пафоса в ваших словах!

— Но почему вам нельзя было действовать открыто?! — воскликнул Олег.

«Уже ничего не важно. Другие люди могут помешать нам. Ты должен их остановить, всех! Как только ты это сделаешь, мы уйдем!» — услышал он единый спокойный голос.

Остановить? Но как?!

«Никто не должен был знать то, что теперь знаешь ты. Ни один живой человек на свете! А тот, кто знает — должен быть мертв !» — кричали голоса Легиона, несколько раз повторив это слово — «мертв».

— Мертв? — Олег удивленно остановился. — Касается ли это меня? Я тоже должен быть мертв?

Легион молчал.

— Я вас спрашиваю! — проревел Олег.

Какая-то женщина в этот момент проходила мимо и от его крика испуганно шарахнулась в сторону.

Олег на бегу пробормотал невнятные извинения, но тут же о ней забыл. Перед ним было последнее место, отложившееся в его искореженной памяти.

Возможно, есть еще адреса, которых он не вспомнил. Но этот пока оставался единственным, манящим к себе.

Он подходил к дому Кулагина, когда увидел черную машину, которая миновала подъезд и отъехала подальше, чтобы спрятаться в густых зарослях деревьев, чьи кроны тяжело нависали над забором детского садика.

Да-да, я знаю, что вы меня поджидаете! — усмехнулся он.

Олег вошел в подъезд и, дойдя до двери с табличкой «Кулагин, к.ф.м.н.», прислушался. Кто-то вошел в подъезд. Двое. Один из них с тяжелой поступью.

Первым показался красномордый. Он вскинул беспокойный взгляд, вероятно, не думал, что Олег будет стоять просто так — ожидая, когда они поднимутся.

— Попался?.. — не слишком уверенно произнес незнакомец.

Олег начал осторожно прощупывать его сознание. Можно закрыть глаза, как тогда, в больнице, когда он первый раз захотел прочесть мысли этого человека. Но тогда не дали боль и голоса Легиона. Сейчас же вроде ничего не мешало. Но только человек с багровым лицом казался непрошибаемым. У него как будто тоже был блок, но не такой мощный, как у скуластого. Надо собрать силы…

В руке незнакомца появилась связка ключей.

— Плетнев, покарауль-ка его пока.

Его спутник надвинулся на Олега, отрезая путь, но Ляшко и не думал бежать. Плетнев схватил его, вывернул руку, заставив Олега согнуться. Между тем, красномордый выбрал из связки нужный ключ и отпер дверь. Он распахнул ее пошире и качнул головой, давая знак Плетневу ввести пленника. Тот отпустил Олега и втолкнул его в квартиру. Ляшко отступил к концу коридора и вжался спиной в стену, потирая руку, за которую его только что с силой держали.

— Вы, наверно, хотите от меня каких-то объяснений? — спросил он.

— Как ты догадался? — ехидно спросил красномордый.

Олег заметил, что он ведет себя не слишком уверенно.

— Вам непонятно, зачем я бежал от вас в прошлый раз, а теперь сам ждал, когда вы пожалуете. Мне и самому это не совсем ясно.

— Ты мне зубы не заговаривай! — скривился незнакомец.

Он волновался и Олегу чуточку удалось приподнять завесу над сознанием красномордого, с желанием узнать о нем больше.

— Вас зовут… — он напряженно замолчал, прислушиваясь к голосам внутри себя, и внезапно забросал незнакомца (впрочем, он уже им не был) словами: — Алексеенко. Виктор Михайлович. Полковник Алексеенко. Полковник комитета государственной безопасности. Специальное управление…

— Заткнись! — оборвал его Алексеенко и посмотрел на стоявшего рядом Плетнева. — Ты ему сказал?

— Ничего я не говорил, — пробормотал тот. — Да и когда бы я успел, Виктор Мих…

— Заткнись! — крикнул и ему Алексеенко.

Повернулся к Олегу.

— Оба замолчите. Пока что я здесь говорю!

Олег догадался, что полковник был из той породы людей, которые не терпят момента, когда не владеют ситуацией. И в страстном желании поставить все на свои места, они не стесняются использовать любые средства, вплоть до применения грубой физической силы. Это испытали на своей шкуре многие из тех, кто имел несчастье оказаться перед полковником Алексеенко в качестве допрашиваемого. В голове Олега мелькнули образы нескольких таких людей, в одном из которых он, к удивлению своему, узнал того скуластого человека, которого видел в парке.

«Сейчас он и тебя ударит!» — предупредил Легион. Но Олег уже и сам знал это. И он позволил полковнику Алексеенко сделать то, чего тот жаждал с такой истовостью. Это позволило глубже и легче проникнуть в его сознание. К тому же удар был совсем не болезненным и уж точно не сокрушительным, как это мог бы предположить красномордый изверг, в данном случае желавший больше унизить жертву, нежели вывести ее из строя. И чего уж он точно никак не мог предположить — так это ответной реакции.

Полковник Алексеенко даже не успел отвести назад руку после удара, как внезапно его взяла в тиски какая-то сила. Олегу помогал Легион, тратя на это свои силы, быть может, вопреки своему желанию.

Полковник закричал. Боль затмила все его чувства. Между глаз ему словно вонзили железный ледяной стержень, который одним махом пробил его тело от макушки, вывернувшись через мозг в позвоночник и уйдя ниже, в самое средоточие мужской силы, а оттуда вышел почему-то одновременно в обе ноги, словно намертво пригвоздив полковника Алексеенко к полу.

Пока в красномордом копошилась вязкая сила Легиона, Плетнев уже догадался, что происходит неладное. Он затряс своего начальника, но тот стоял каменным изваянием, не реагируя на попытки привести его в чувство.

— Чего это с ним? — повернулся Плетнев к Олегу.

Ляшко посмотрел на замершую перед глазами руку полковника, только что ударившую его и теперь испачканную в его собственной крови, отошел в сторону и вытер лицо пальцами. Не нашел ничего лучше, как размазать кровь по обоям.

Он терпеливо дождался, когда Легион закончит, чтобы вернуться назад. Можно было, конечно, бежать прямо сейчас, оставив часть силы в полковнике Алексеенко. И тогда будет легче бороться с существами…

Олег раздумывал.

— Что ты молчишь?! — накинулся на него Плетнев и с такой же силой затряс, как только что полковника. — Что ты с ним сделал?

Олег дернулся и с удивлением посмотрел на него. Зачем кричать? И к чему столько слов? Уж лучше бы ты не трогал меня вовсе.

Но ничего не понимающий Плетнев не унимался. Он тоже ударил Олега. Только получилось у него это как-то по-бабьи — пощечиной.

Олега словно отрезвило!

Что произойдет с полковником? — спросил он себя.

И вдруг ужаснулся. Как он мог забыть! Смерть и исчезновение!

Нет!

— Нивграх! — закричал он. — Нивграх!

Твари взвыли, как скопище оборотней.

Разбрасывая, напрасно тратя холодное сияние, они истекали из тела полковника обратно в Олега, но жадно продолжали цепляться за чужое сознание. Олег понял, что есть только один способ — «закрыть» полковника. Он сам не знал, что делает и как, но у него получилось — пользуясь своим даром, словно ножницами, он рубил концы, надеясь, то ни одна тварь не останется в теле Алексеенко. А если и останется — тем ей хуже.

Легион в виде змеистого клубка холодных огней попытался перекинуться на Плетнева, но и здесь Олег среагировал быстро. Действуя по наитию, целиком положившись на свой дар и, быть может, тоже тратя последние силы, он захлопнул перед Легионом и эту дверь.

Обмякшее тело Плетнева рухнуло под ноги все еще стоявшего в неподвижности полковника. Тот оказался несравненно крепче. Предоставленная сама себе громоздкая фигура Алексеенко шаталась, но держалась. Медленно раскачиваясь, вначале он двинулся к выходу, как на автомате. Его заблокированное, будто впавшее в сон сознание позволило ему дойти до двери, и только там полковник начал оседать. Он успел схватиться за ручку и потянуть на себя. Повалился на порог, половиной тела наружу, перегородив собой проход.

«Глупый сор земли!.. Смотри, что ты наделал! Они знают ! Они не должны жить !..»

Должны. Все должны, — подумал Олег, слушая, как разоряются в ненависти голоса.

Вот если бы он мог точно так же спасти Кулагина. И Мясоедова. И тех других. Но уже ничего не вернуть.

Олег уже твердо уяснил это правило: если Улей хочет забрать чью-то память, человека ждет смерть. После того, как его нашли возле квартиры Мясоедова, сюда, к Кулагину приходил кто-то из трех оставшихся «меченых». Разумеется, им недоставало сил, чтобы противиться воле Легиона. Но ведь и он тогда не мог. Так почему сумел сейчас? Что причина? Его дар, пробужденный той черной жидкостью, которой его пытали, а на самом деле пробудили дремлющие способности? Что это была за жидкость? Кем были те люди?

Ведь вы все знаете! — крикнул он Легиону. Но всосавшиеся в него мрачные клубки холодного огня обиженно и зло молчали.

Олег прошелся по квартире, прислушиваясь к тому, что подсказывал ему дар, воспринимающий энергию этого места. Он заглядывал все глубже и глубже, пытаясь нащупать следы чужих визитов, словно информация об этом висела буквально в воздухе, нужно было только суметь ее прочесть.

Неоднократно здесь был полковник Алексеенко и кто-то с ним. Здесь были и те, кого он видел в парке — скуластый со своим старшим товарищем. Вот он нащупал следы «меченых». Да, трое, — они приходили сюда, когда он выбыл из игры. Олег даже чувствовал остаточный фон присутствия Легиона. Но еще что-то было между этими событиями.

Олег закрыл глаза, сосредотачиваясь на этой ускользающей цели. И внезапно ощутил след чужого существа. Не Легиона. Не людей. Какое-то странное ощущение. Вроде запаха! Он вдруг вспомнил, что нечто подобное он ощущал и в других местах, где погибли ученые. Например, в квартире Мясоедова. Там тоже было это чувство-запах. Не менее яркое, чем здесь.

След присутствия чужого существа? Чьего же?

Ихневмон Нивграх…

Олег чуть не задохнулся от этого открытия, так оно его поразило! И одновременно ощутил, как существа внутри сжались при этом слове.

Он был здесь. Нивграх!

Немного другой. Не похожий на тех, которых он видел в странном сне. Но все же ихневмон. Возможно, многоликий. Крысоподобное существо размером с собаку. Он пришло сюда сразу после того, как четверка «меченых», вместе с Олегом, побывала тут в первый раз.

«Ты все врешь! Здесь никого нет! И не было! Тебе просто хочется запугать нас!..» — верещали голоса.

— Я не вру! Я чувствую, — заверил их Олег.

Он попытался вспомнить, что он ощущал в тех местах, где недавно был. Неожиданно память подбросила ему подсказку — он вспомнил, что в квартире Мясоедова видел корм для грызунов, опилки в мешке. Клетку. Но самих крыс в ней не было. Похоже, что их забрали люди красномордого незнакомца.

Здесь тоже было какое-то существо, только похожее на собаку.

Он подошел к окну. Увидел миску со скисшим молоком. Вряд ли ихневмонам подобает такая пища.

Обыденный предмет вызвал у него разочарование. И сразу подумалось, что он все это выдумал. Не было никакого ихневмона. Обычное домашнее животное. Собака или кошка.

«Именно так!» — радостно запели голоса.

— Нивграх! — произнес Олег, надеясь, что потерянное чувство вернется.

Легион по привычке ответил ударом боли, но сейчас не настолько тяжелой, как раньше.

Он снова стоял в коридоре и смотрел на полковника Алексеенко и Плетнева. Было хорошо видно, что они спят и мерно дышат.

Ладно. Свое дело я сделал. Хоть одних спас. Теперь вам пора убираться! Как обещали!

«То, что мы забираем, можно взять только через смерть и исчезновение! Мы не можем делать по-другому! Ты готов к этому?»

— Что ж, готов, — вслух ответил Олег.

«А эти двое? Когда этот человек очнется, он поймет, что не проиграл. Он найдет других людей. И они сделают для него то, что не сделали другие! И тогда твоя жизнь напрасная жертва. Неужели ты этого не понимаешь? Глупец!»

— Авось не сделают! — уверенно произнес Олег. — Многих звеньев уже не хватает. Ведь вы кое-что успели уничтожить.

«Воистину, глупый сор земли!..»

— Не мне судить.

Тревожно зазвенел звоночек в голове, заставив снова вспомнить тех людей, которых он видел в парке аттракционов. Он подумал — а ведь они, пожалуй, довольно могущественны, пусть даже их мощь держится на силе непонятной странной техники, которой они обладают. Но ведь Легион поостерегся связываться с ними. А если за ними сила, и она подкреплена какими-то знаниями, может ему все-таки следует задержаться и как-нибудь договориться. Может, они помогут избавиться от Легиона без того, чтобы жертвовать своей жизнью?

Но, впрочем, Олег тут же передумал. Эти люди явно на кого-то работают. Если не на государство, как этот краснорожий полковник, то значит против него, и тоже не будут особо цацкаться с каким-то там Олегом Ляшко.

Ни от кого не жди ничего хорошего — это правило теперь он уяснил твердо.

Ну что же, тогда нужно уходить. Он чувствовал, что времени совсем мало. Эти люди вот-вот нагрянут сюда. В любом случае он приготовил им приятный сюрприз. Тот скуластый и полковник Алексеенко — они явные недруги. Как Легион с ихневмонами.

Когда он вышел на площадку, звоночек в голове расстрезвонился еще пуще. Олег совсем забыл, с кем имеет дело. Эти люди наверняка прошли особую тренировку, он и чувствовать их должен по-другому.

Он понял, что нет времени выйти из подъезда привычным способом. Оставался только один путь — и он побежал наверх, надеясь, что вход на чердак не заперт. По счастью, так и оказалось. Но человек внизу (это был скуластый) оказался проворнее, чем он ожидал. Быстро осмотрев квартиру, он стал подниматься наверх. В руках у него было какое-то оружие — Олег нутром ощущал его силу.

Он заметался, не зная, где можно спрятаться на пыльном чердаке. Голоса Легиона советовали ему бежать вперед, туда, где находился соседний подъезд. Но что-то заставило Олега не поддаться этому порыву. Он взобрался на перекладину между стропилами и притаился. Он не собирался делать скуластому ничего дурного. Только сказать, что ни в чем не виноват. И еще — чтобы его не преследовали. Пусть это наивно, но очень важно, чтобы они знали.

Естественно, остановить скуластого он мог, только полагаясь на свою силу. Главное не дать ему выстрелить!

Когда тот очутился на чердаке, Олег свалился на него, еще в миг падения включая свой дар на полную мощь, даже не подозревая, насколько сильным он становится экстрасенсом. Легион ему уже почти не мешал. Напротив, твари даже обрадовались такому ходу событий, в особенности, когда скуластый, который тоже был силен, вынужден был уступить под сокрушающим ударом пси-поля Олега Ляшко и беспомощно забарахтался под ним. Подобно шакалам, Легион тоже попытался взять жертву силой, но Олег не дал. Стянув собственные нервы, он разорвал все невидимые нити-щупальца, которыми существа пытались добраться до сознания скуластого. Наверное, у тварей и так бы ничего не вышло, уж больно твердый панцирь защиты оказался у скуластого. Но, кто знает, может и получилось бы.

Пока его жертва не оправилась от удара, Олег вывалил все свои претензии и одновременно оправдания. После чего бежал, помня, что на улице оставались еще люди — один человек Алексеенко и тот второй, начальник скуластого. Но эти уже не представляли для него проблемы. С ними бы он справился, как с орешками. Он даже был разочарован, когда понял, что никто его не преследует.

Куда теперь?

Быть может, присоединиться к «меченым»? Теперь можно это сделать, когда он понял, что для него они уже не опасны.

«Не беспокойся. Они сами придут, куда нужно!»

Но куда?

В голове Олега вдруг возникли очертания хорошо знакомого здания.

Так все-таки есть еще адрес! «Генеральский» дом. Вот как? — удивленно воскликнул он про себя.

Это было не менее странно, чем все его приключения.

А ведь со мной все началось именно там! — подумал он.

И сразу возникла уверенность в том, что когда он придет туда, — со всеми его вопросами к Легиону и тайнами, в том числе тянущимися из прошлого его предков и из его собственного детства, будет покончено навсегда.

Но Легион отчего-то не спешил. Он убеждал Олега немного отдохнуть и набраться сил. С каждым шагом все труднее было сопротивляться желанию завалиться куда-нибудь и уснуть. Хоть в ближайшие кусты.

«Поспи… ты устал… у нас еще есть время… отдохни…» — монотонно шептали голоса, которым вероятно, тоже требовались силы.

Глава 18

9-я группа особый отдел КГБ 40-й Армии.

Из допроса военнопленного Хабиба Урсулямова, уроженца Таджикистана,

бывшего прапорщика СА, подозреваемого в сотрудничестве с боевиками отряда Абдулхамида.

3 июня 1981 г.

Следователь: майор Тополев А. В.

(продолжение)

У.: Джинны велели мне, чтобы я нашел Олега и отвел к одному человеку.

С.: Мы знаем этого человека. Это Хизир Лукмар, подпольный фабрикант наркотиков. Между прочим, его дед до революции был жирным богатеем в Курган-Тюбе, на которого горбатился твой прадед и еще сотни крестьян. Вместе с басмачами он сбежал в Афганистан. Вижу, ты удивлен? Мир тесен, Хабиб! Только давай договоримся так. Про джинов ты больше упоминать не будешь. Или я тебя действительно психиатрам передам. Не обрадуешься!

У (кричит).: Я не виноват! Я был одержим джиннами! Я слышал голоса. Правду говорю! Я думал, вера в Аллаха, господа всего сущего, поможет мне избавиться от голосов. Аллах велик, но, видно, я не достоин для правильного пути!..

С.: Ты привозил Ляшко к Лукмару! Что вы с ним сделали?!

У.: Я не знаю. Я только помогал ему. Он какой-то наркотик Олегу давал.

С.: Куда потом вы дели Ляшко?!

У.: У Лукмара что-то не так пошло. Олег не поддался его наркотику. И тогда он велел мне доставить Олега обратно в лагерь. Мы вернули его в лагерь. Он должен был там быть! Я слышал, их засыпало в пещере!

С.: Кто тебе об этом сказал?! Никто не мог этого знать! Операция была секретная — раз! После взрывов никто из тех, кто оказался на поверхности, не выжил — два! Как ты мог узнать?! Откуда?!

У.: Мне сказали это голоса! Я не вру! (плачет) Делайте со мной, что хотите. Я больше ничего не скажу!

С.: Скажешь, Хабиб. Если мне нужно будет, скажешь, только правду и ничего кроме нее… Увести!..

6 июня 1981 г. Сибирск.

Полковник Алексеенко начал шевелиться через несколько часов после того, как его доставили на базу. Он словно проходил все стадии развития человеческого сознания, сначала пугая агентов полным отсутствием ума в открытых глазах, затем перейдя к дебиловатым ужимкам и гримасам, пугая ими не меньше, и лишь постепенно его взгляд начал проясняться, как будто открылся какой-то кран, откуда полилась, наконец, тонкой струйкой запертая информация.

— Где я? — произнес он, тяжело ворочая толстой шеей, осматриваясь вокруг.

Его взгляд остановился на Вольфраме. Разглядывая его, полковник Алексеенко хмурился все сильнее, шевеля губами, будто разговаривал с собой.

— Ты?! — с силой выдохнул он и попытался встать, но его удерживали невидимые путы кресла, специально подготовленного для разговора с такими важными и непредсказуемыми невольниками.

Полковник дернулся раз, другой, и снова, не понимая, что ничего из этого не выйдет. Взгляд его стал еще суровее и жестче. Как будто немного — и польются из глаз сжигающие струи.

— Отпусти, слышишь ты, гнида! — проревел он, ерзая на месте, не желая мириться с собственной беспомощностью.

— Сидите, не дергайтесь! — Вольфрам подошел ближе. — Вы сможете до некоторого предела шевелить руками, если не будете думать о том, чтобы освободиться.

И, к удивлению своему, полковник Алексеенко вдруг и в самом деле смог поднести к лицу свои руки. Они вовсе не были связаны, как он подумал. Могли шевелиться и ноги. Но только встать не получалось, как будто удерживала его неведомая сила. На некоторое время застыв, он вдруг неожиданно резко метнул кулак в лицо склонившегося над ним Вольфрама. Движение это было мгновенно остановлено, и руку полковника будто сразило током, однако Вольфрам от неожиданности дернулся назад и чуть не упал.

Он с неудовольствием посмотрел на Анисимова, которого выходка неукротимого пленника заставила заулыбаться.

— Что тут смешного, не пойму.

— Крепкий орешек нам попался.

— Ничего, расколем!

— Надеюсь, это сказано в переносном смысле, агент Вольфрам, — вмешался ГРОБ, — и я не стану свидетелем кровавой расправы.

— Не бойся, не станешь, — досадуя, ответил тот.

— Это обнадеживает. А как вы собираетесь его колоть?

— Что-нибудь придумаем.

Полковник Алексеенко озирался по сторонам, не понимая, откуда исходит третий голос. Наконец, взгляд его вцепился в черный куб с огоньками.

— Что это?

— ГРОБ, — ответил Вольфрам.

В глазах пленника на миг высветился испуг. Он не понимал, шутка это или нет.

— К вашему сведению, я Грядущего Робот Отличный Бесперебойный, — вновь послышался голос из куба.

— Робот?! — Полковник немного оживился. — Значит, все-таки удалось установить с ними контакт? Я прав?

Он снова осмотрел комнату.

— Где я нахожусь? Это какой-то секретный объект министерства обороны?

— Что-то вроде того, — уклончиво ответил Вольфрам.

— Значит, я тебя верно раскусил, еще тогда, в семьдесят девятом. Жаль, не сумел ничего доказать. Тогда бы меня после той проваленной операции не отстранили бы от дел на целых полгода. Слушай, давай на чистоту. Яковлев, твой начальник, он ведь тоже был в этом деле замешан, а? Теперь-то понятно, почему после той истории он так быстро ушел на пенсию. Так что там было тогда с той тарелочкой? Ваши ее забрали?

— Забрали, — сухо ответил Вольфрам.

Как-то по-дурацки складывался разговор. Совсем не так он себе его представлял. Полковник Алексеенко говорил легко и свободно, как будто со старым неприятелем, с которым приятно подерзить и вспомнить прошлое. Но Вольфрам отчетливо замечал в полковнике растущее давление, словно тот закипал изнутри, но пока еще держал себя в рамках. Да, действительно, крепкий орешек.

— А это кто? — невежливо поинтересовался полковник, словно только сейчас заметив Анисимова.

— Мой шеф, — ответил за начальника Вольфрам.

— Не главный, нет? А кто у вас в минобороне сейчас главный на проекте? Все так же Троицкий?

— Ну, допустим, — ответил Вольфрам.

Полковник хмыкнул.

— А никакого Троицкого нет. Я его выдумал.

Полковник нервно заерзал в кресле.

— Странно как-то получается, — произнес он. — Вроде на одно общее дело работаем, на одно государство. Только вначале я тебя подозревал, теперь ты меня в чем-то. Вот сижу, понимаешь, в какой-то дурацкой комнате и не могу толком пошевелиться, чтобы дотянуться до тебя вот этими вот пальцами и придушить!

Добродушие исчезло. Все естество вернулось к полковнику. Он злобно потряс руками, протягивая их к Вольфраму, не в силах даже выпрямить локти. Но сразу же успокоился и, снова оглядев странное кресло, невозмутимо, с уверенностью, как будто не был насильно прикован, спросил:

— Видно, инопланетянские штучки? Неплохо вы подсуетились, друзья товарищи. Нам бы такое креслице тоже не помешало. Может, поделитесь секретом?

— Вряд ли, — сказал Вольфрам.

— Слушай, а может, вы не на свою страну работаете? А на американцев? Ну, конечно! — он хлопнул ладонями по коленям, после чего всплеснул руками, снова удивленный тем, что этот произвольный жест не вызвал никакого сопротивления.

Полковник ждал ответа, но, так и не дождавшись, презрительно скривился.

— На кого работаете, гниды?.. — запыхтел он, снова попытавшись встать.

— Вы все привыкли задавать вопросы, товарищ Алексеенко, но теперь вам самому придется на них отвечать, — сказал Вольфрам.

— Задавай свои вопросы, паскуда! Только хер тебе будет, а не ответы.

Полковник весь подобрался, вытянулся, подбоченился, деловито кинул взгляд на Анисимова и уставился на Вольфрама с насмешливой уверенностью.

— Я ничего не скажу вам. Волков Георгий Ефимович. Бывший лейтенант Комитета государственной безопасности, бывший советский гражданин, бывший коммунист или комсомолец, кем бы ты ни был, дерьмо поганое, а предателем стал! И вам тоже ничего не скажу, гражданин бывший товарищ, имени вашего я не знаю!

— Анисимов. Сергей Иванович.

— А не пошли бы вы, Сергей Иванович…

Полковник еще что-то говорил, но Вольфрам будто отключил от него свое внимание. Он растерянно посмотрел на шефа. А тот на него.

— Есть только один способ, Георгий, ты его знаешь, — сказал шеф. — Процедура по форме два-дэ.

— Нет, — Вольфрам резко мотнул головой.

— Тогда… Остается только «либерализатор».

— Тем более. Это уж вы сами, — с раздражением, накопившимся за эти минуты, ответил Вольфрам. — Я пас.

Не собираясь ни осуждать, ни выговаривать, шеф отправился за либерализатором. Когда он вернулся, полковник с подозрением уставился на миниатюрный прибор в руках Анисимова. Заметив это, Вольфрам дождался, когда шеф установит регуляторы в нужное положение и выверит показания шкал, настраиваясь на психику полковника, после чего протянул руку, чтобы забрать прибор.

— Давайте. Я сам. Для этой сволочи я могу сделать исключение.

Он взял устройство и, держа на вытянутой руке, приблизился к пленнику.

— Что это такое? — поинтересовался тот, нахмурившись.

— Это такая штука, после которой сам не захочешь, но заговоришь, как миленький.

Вольфрам не придал значения тому, как полковник на некоторое время замолчал, ворочая челюстью, и не успел отвернуться, когда тот сделал смачный плевок ему в лицо.

— Ну, дай мне в ответ по морде! Кулак — вот вещь для мужика! Хочешь, можешь пытать. Только не веди себя как размазня.

Вольфрам вытерся тыльной стороной ладони, продолжая сжимать в другой руке либерализатор. Он мстительно посмотрел на полковника и осторожно, так чтобы не видел шеф, передвинул регулятор сразу на несколько положений, в самое крайнее, после чего включил контур дополнительного усилителя, на пиктограмме помеченного восклицательным знаком в жирной красной рамке.

— Давеча я дал себе слово никогда не использовать эту штуковину против людей. Но сегодня исключительный случай, потому что, зная о вас кое какую информацию, полковник, я подозреваю, что не так уж много в вас по-настоящему человеческого. Так что, надеюсь, грех клятвопреступника мне простится.

Отбросив сомнения, он нажал кнопку.

Полковник Алексеенко до этой секунды слушал, насмешливо улыбаясь. Но вдруг он дернулся весь, как на электрическом стуле, рот его открылся, а улыбка в один миг расплылась по лицу, повинуясь мышцам, чуть не грозившим порвать рот пленника. Он издал глубокий чувственный стон. Это длилось ровно две секунды. Вольфрам выключил устройство. Все еще не веря, что мимика ему снова подчиняется, полковник Алексеенко медленно распрямлял губы: они слегка дрожали, словно помня прежнее невозможное положение. Веко на его правом глазу задергалось в нервном тике.

— Заметьте, я еще ни о чем не спрашивал, — зашептал Вольфрам. — Но у вас уже появилось желание быть со мной нежным. Не так ли?

Полковник Алексеенко осторожно дотронулся до рта подушечками пальцев, будто ощупывая: целы ли губы.

— Сволочь… — тихо выдохнул он.

Вольфрам не сомневался, что на его месте полковник даже не стал бы задумываться, проделывать ли такое еще раз. Так почему он должен рефлексировать? И все же, нажимая снова на кнопку, Вольфрам подумал, что, наверное, не стоило этого делать. Полковник, хоть и мерзавец, но нет сомнений, что он сильный духом человек. Пусть даже дух этот гнусно припахивает, одного у него не отнять — этот гад, действительно тертый калач, каких поискать.

Вторая пытка-попытка длилась чуть дольше — секунды три или даже четыре, к концу которых у полковника полились из глаз слезы, и он уже должен был упасть на пол, чтобы валяться в ногах своего мучителя, с поцелуями и соплями начать вылизывать носки туфель, приговаривая: «милый, я все скажу». Но полковник Алексеенко держался. Дольше всяких рамок, предусмотренных теми, кто составлял инструкцию, прекрасно зная о том, какую опасность может представлять в данном случае прибор. Знал об этом и Вольфрам. И сейчас по-настоящему ощущал себя трусом и предателем.

Когда глаза полковника закатились и он начал терять сознание, Вольфрам отпустил кнопку и со всего размаха шваркнул «либерализатором» об пол. Прибор треснул напополам. Вольфрам довершил его судьбу, с хрустом раздавив ногой ненавистную коробку.

Обеспокоенный Анисимов очутился рядом.

— Что случилось?! Агент Вольфрам, что вы себе позволяете?!

Он посмотрел на осколки прибора. Если до сих пор Вольфраму удавалось скрыть свою задумку, то теперь, после этой выходки не отвертишься от вопросов.

— Может, все-таки скажете, агент Вольфрам, какой уровень вы установили? — раздраженно щурясь, Анисимов наградил подчиненного ледяным взглядом. Ни его тон, ни вежливое «вы», которое обычно не употреблялось в отношении старшего к младшему, не предвещали ничего хорошего.

Вольфрам поднял руку, честно показав два раза по четыре.

— Самый максимум?! — ахнул шеф. — И ведь не постеснялись моего присутствия. Нехорошо, агент Вольфрам. Ой, как нехорошо. Чтобы сегодня же у меня была объяснительная!

— Сделаю, — угрюмо буркнул он. — Я уже пожалел о содеянном. Если это вас успокоит.

— А мне этого мало, агент Вольфрам. От вас мне еще понадобится докладная о причинах поломки прибора!

— Будет сделано!

— Будет сделано, — проворчал Анисимов. — С вашим поведением, как-то не верится. Вот что нам с ним теперь делать прикажешь, если этот монстр и сейчас в отказ пойдет?..

Он показал на полковника, затем схватил Вольфрама за руку и потащил к выходу.

— Осколки хоть прибери! — зашептал он. — В общем так. Я сейчас ухожу. Нужно кое-что передать в центр. Когда он очухается, скажешь, что я унес прибор с собой, чтобы допросить его коллег, а когда, мол, вернусь, мы повторим. Может быть, так он словоохотливее станет.

— Сами учите меня лжи, Сергей Иванович?

— Да ты без меня кого хочешь научишь! — прикрикнул Анисимов, впрочем, без особой злости. — Если он так и не заговорит, начнешь процедуру по форме два-дэ. Без обсуждений! С тебя информация! Только прошу, больше никакой самодеятельности! Свидетелей беречь надо, а не срывать на них злобу и не мстить за прошлые обиды. Если мы все начнем вспоминать, что было…

Анисимов не досказал. Он вяло махнул рукой: мол, да что там.

— Подобного больше не будет, — сказал Вольфрам, собирая остатки прибора в кучу. — Честно.

— Ой, не верю я тебе! — шеф покачал головой. — Ладно. Болтовней делу не поможешь. Смотри, он скоро очухается!..

Анисимов взял у него обломки и удалился.

Еще минут пять Вольфрам сидел рядом с полковником, неотрывно глядя на его лицо и прислушиваясь к дыханию. Тот все еще был бледен. Вольфрам дождался, когда шея полковника нальется кровью, кожа примет прежний багровый оттенок, а в открывшихся глазах появится осмысленность.

— Ну что? — спросил он. — Полет нормальный?

Полковник зажмурился, как будто Вольфрам был призраком, от которого тот хотел избавиться. Из сдавленных век его брызнули слезы. Вольфрам снова ощутил укол сочувствия, но тут же переборол себя. Сидевший перед ним человек едва ли нуждался в сострадании. Неожиданно полковник сипло и нервно задышал, из груди вырывались не то всхлипывания, не то истеричное хихиканье.

— Хороша штуковина, — причмокивая наполовину немыми губами, произнес он. — Как будто бабой себя почувствовал. Давай еще разок попробуем. Мне даже интересно, что дальше будет…

— Заткнитесь, — устало сказал Вольфрам.

— А че заткнитесь-то сразу? — осклабился полковник.

Вольфрам решал: начинать процедуру, как советовал шеф? Но интуитивно он чувствовал: тут нужен другой подход.

— Третьей попытки не будет, — честно сказал он.

— Чего так? — полковник смотрел на него с недоверием.

— Мне нужно, чтобы вы начали говорить и отвечать. Теперь я понимаю, что есть только один вариант этого добиться, и пути назад нет. Для меня он означает неотвратимое получение информации от вас, как от свидетеля. Для вас… Для вас это без вариантов…

Вольфрам задумался. Приходилось импровизировать на ходу.

Он показал на черный куб ГРОБа.

— Вон его видите?

Полковник посмотрел на робота, затем медленно вернул взгляд к Вольфраму.

— Ну? — пробасил он.

— «Голову профессора Доуэля» читали?

— Ну… — еще более понизив голос, произнес полковник и тяжело задвигал нижней челюстью. В глазах его заметен был сложный мыслительный процесс: он пытался понять, к чему Волков клонит.

— Думаете, почему на самом деле его называют ГРОБом? Это вовсе не шутка, скорее черный юмор. Когда-то он тоже был человеком. Помните, у Беляева ученик профессора Доуэля отрезал голову с тела собственного учителя и присоединил к питающей машине. Только фантастика — это фантастика. А реальность, она оказалась несколько сложнее. Когда наши ученые действительно стали проводить подобные опыты, выяснилось, что искусственно жить может только мозг, полностью избавленный от лишней плоти. Чистый мозг. Так вот, там внутри (он снова показал на ГРОБа) — находится мозг человека. Такого же строптивого когда-то, как вы. Сейчас мы используем его как мощный интеллектуальный обработчик информации. Этот мозг полностью лишен чувств. Он не знает, что такое боль, холод, голод. Следовало бы ожидать, что раз нет чувств — значит, нет страха. Но странным образом, этот запертый в черном кубе мозг перестает быть прежней человеческой личностью и начинает жить другим страхом. Он боится теперь одного — исчезнуть, раствориться в небытии, если его вдруг выключат от питания. И потому отвечает на любые вопросы и выполняет любые приказы. Все, что ему скажут!

Вольфрам видел, что глаза полковника по-прежнему полны недоверия. Он осторожно нащупал в кармане «усыплялку», чтобы не запустить ее раньше времени.

— Чтобы показать вам, что мои угрозы не пусты, сейчас я временно, на счет три, отключу ваше сознание. Почти так, как это сделал тот парень, которого вы пытались поймать. До сих пор вы проявляли силу воли, сейчас это вам не поможет. Когда вы снова очнетесь, поймете, что я не шучу. И я не даю вам гарантии, что в следующий раз очнется целиком ваше тело, а не один только мозг, а все остальное, за ненужностью будет валяться в ящике для биологических отходов. Итак. Сейчас вы отключитесь. На счет три.

— Да ну, перестань, тебе меня не запугать! — попытался рассмеяться полковник, но недоверие в его глазах уже уступило место страху.

— Два!.. Три!

Вольфрам нажал кнопку, и в ту же секунду голова полковника Алексеенко вяло повисла, как будто невидимый кукловод перестал держать нить, на которую она была подвешена.

— На сколько минут вы выставили усыпляющий режим? — послышался голос ГРОБа.

Вольфрам обернулся.

— От пяти до десяти минут. Самый минимум.

— Значит, у меня совсем немного времени, чтобы сказать вам все, что я о вас думаю, агент Вольфрам!

ГРОБ придал своему голосу поразительной глубины грусть, у Вольфрама даже мурашки по коже забегали.

— Я очень опечален вашим отношением ко мне, и даже представить не мог, что вы когда-нибудь позволите себе такую выходку. Только право называть себя агентом Консультации не давало мне возможности заявить об этом сразу, пока вы заговаривали ему зубы. Я понимал, что мог сорвать ваш план. Но возникает вопрос, — а вы, агент Вольфрам, понимали, какую боль доставляете мне своими речами?

— Да понимаю я. И ты не начинай, прошу. Это для дела нужно.

— Я не начинаю. Я продолжаю. А теперь по делу. Вы думаете, он поверит, что вы его не загипнотизировали?

— Поверит! Эффект от этой штуки убедит его в этом, и еще как! — Вольфрам достал «усыплялку» и потряс ею. — К вашему сведению, агент ГРОБ, у полковника Алексеенко сначала проснется мозг, и он очень долго будет пытаться подчинить себе все остальные органы.

— Я знаю, как действует си-коммутатор.

— Если знаешь, зачем подвергаешь сомнению мой план?

— Меня возмущает ваше желание использовать меня в качестве инструмента для угроз.

— Ну, прости! — Вольфрам развел руками.

— Звучит не убедительно!

— А что ты прикажешь мне с ним делать?! Поджаривать на медленном огне? Отрезать по одному пальцы? На дыбу его? Как мне еще убедить полковника, что ему все-таки придется начать отвечать на наши вопросы? И только не говори мне тоже о процедуре по форме два-дэ. Я хочу, чтобы он заговорил, оставаясь самим собой. А мы уже отделим зерна от плевел, где он врет, а где нет. Это, кстати, будет твоя задача!

— Рад слышать, что мне еще доверяют. Машине, которая когда-то якобы была строптивым человеком, в наказание запертым в черном ящике. А знаете, агент Вольфрам, я уже начинаю думать, что так оно могло и быть на самом деле.

— Ну, перестань. Я же сказал, прости! — чуть не застонал Вольфрам.

— Я-то перестану, а вот вы?..

Вернулся Анисимов, привлеченный их голосами.

— О чем шум?

— Так, немного разошлись во мнениях, — хмуро откликнулся Вольфрам.

— Точнее, диаметрально. Но это не помешает нашей совместной работе, агент Баргузин. Смею вас уверить! — с энтузиазмом ответил ГРОБ.

— Это хорошо, — Анисимов посмотрел на полковника. — Что с ним? Так до сих пор в отключке? — с удивлением заметил он.

Вольфрам промолчал, ожидая, что ГРОБ совершенно спокойно может рассказать о том, что здесь произошло, но робот был нем как рыба.

— Сейчас очухается, — он посмотрел на часы. — Секунд через тридцать.

Вскоре полковник Алексеенко открыл глаза. Еще в течение примерно трех минут он мог шевелить только ими. Глазные яблоки его с огромными зрачками хаотично вертелись в глазницах.

— Опять твои штучки? Ты его усыпил? — зло зашептал Анисимов. — Ты же знаешь, что после либерализатора нельзя использовать никакие другие приборы. Почему бы тебе просто не начать процедуру ?

— Вы сами сказали, что он крепкий орешек. Только не подозреваете, насколько крепкий. Если хотите знать, я даже немного завидую его упертости. Да что там — откровенно завидую! И хочу, чтобы он понял, что с ним не шутят, после чего заговорил сам. Сам, понимаете! И чтобы он остался таким, какой есть!

— Но инструкции! Мы должны либо завербовать его и подчинить, внеся программу, либо ограничиться стандартной процедурой допроса по всей форме, а затем стереть воспоминания из его памяти. Это займет время, но другого пути нет. Я не понимаю, что тебя смущает? Тебе не нравится второй вариант?

— Инструкции, вот что меня смущает! К черту их! — вскричал Вольфрам. — Вы прекрасно знаете, как действуют наши методики на мозги. Судя по всему, у полковника очень устойчивая психика. Если мы начнем допрашивать по процедуре, мы его сломаем. Если, внесем программу, сломаем тем более. В обоих случаях он перестанет быть тем, кем был. А я этого не хочу. Он все-таки человек. Да, человек, хоть я и говорил обратное. Плохой человек. Сволочь. Дрянь. Но — человек!

— А если он, оставаясь, как ты говоришь, самим собой, в ответ потребует информации от нас?

— Скорее всего, так и будет.

— Мы, конечно, поставим блок на его память, не повредив ее целостности. Хоть на сутки, хоть на неделю, хоть на месяц… — начал рассуждать Анисимов, как будто осмысливая идею Вольфрама. — Но рано или поздно у него начнутся позывы к воспоминаниям. Судя по всему, у полковника очень устойчивая психика, и это начнется скорее даже раньше, чем позже. Ты уверен в том, что делаешь?

Вольфрам посмотрел на шефа, недоумевая: неужели тот готов дать ему карт-бланш? Он ожидал, что Анисимов воспользуется правом босса и встретит любое подобное предложение в штыки, а в итоге готов согласиться, хотя это прямое нарушение инструкций.

— Уверен.

— За это, конечно, нас по головке не погладят, но… Что ж, пусть будет, как есть. Должен же быть у тебя свой злой гений антипод. В конце концов, мы всегда сможем принять против него меры.

Вольфрам с благодарностью посмотрел на Анисимова, понимая, что говорить сейчас «спасибо» — это детский сад.

— Ну, а если он все-таки не заговорит? — полюбопытствовал шеф.

— Тогда я умываю руки, — ответил Вольфрам. — В этом случае вы можете начать процедуру без меня.

— Легко сдаетесь, Волков. Ладно, сейчас поглядим.

К этому моменту полковник Алексеенко начал привлекать к себе внимание легкими стонами. Через какое-то время у него задрожали пальцы, губы, слегка задвигались ноги. Вольфрам и Анисимов приподняли его в кресле, усаживая поудобнее.

— Ну что, товарищ Алексеенко, вы готовы к разговору? — спросил Анисимов.

Некоторое время полковник молчал.

Агенты тревожно ждали.

— Готов, — выдохнул полковник.

Вольфраму нелегко было сдержать в себе победный клич.

— Только на одном условии, — добавил полковник. — Один вопрос мой. Один ваш. Можете начинать первыми.

Вольфрам переглянулся с шефом. «Я же предупреждал!» — прочел он в его глазах.

— Мы согласны, — произнес Вольфрам. — Но только учтите, каждый ваш ответ будет проверяться на ложь или истинность. ГРОБ, ты готов?

— Да! — откликнулся черный ящик. — Дистанционный контроль дыхания, пульса, мышечного тонуса, влажности кожи и так далее. Все готово!

Полковник Алексеенко усмехнулся.

— Мне по хрену, как вы будете проверять, вру я или нет, валяйте, ваша воля! Но тоже знайте — лично я умею это делать и без всяких ваших штучек! Если учую, что вы врете, я оставляю за собой право поступить так же или вовсе отказаться от общения с вами, господа-товарищи. Что со мной будет, меня совершенно не интересует, надеюсь, у меня достанет воли сопротивляться вашим гнусным штучкам.

Скорее кривляясь, он обменялся кивком согласия с Анисимовым и Вольфрамом. Последний отодвинулся, уступая шефу право вести столь необычный допрос. Но Анисимов дал понять, что это право его.

Вольфрам выступил вперед. Он мог бы сесть на стул, но предпочел стоять, твердо и свысока глядя в глаза полковнику. Задал первый вопрос:

— Какое отношение ваша служебная деятельность имеет к следующим ученым?.. — и он зачитал фамилии из списка по делу «Мудрецов».

— Во как. Вы их всех знаете. Скажем так, они были связаны работами над особым проектом.

— Они работали над ним все вместе, или каждый по отдельности? — на миг позабыв об очереди, спросил Вольфрам.

— Это уже вопрос второй, пятый и десятый! — с усмешкой злорадства произнес полковник. — Сначала я. Какой интерес эти ученые представляют для вас ?

— Мы наблюдали за ними. Цель — постоянный контроль сферы их деятельности.

— Ясно. Шпионили, значит. Ну что ж, понятно. Теперь отвечаю на ваш второй вопрос: все они работали по отдельности. Каждый над своей частью общей задачи. Снова моя очередь, я так понимаю? Те фамилии, которые вы перечислили, это полный перечень?

— Да.

Полковник кивнул. Вольфрам, внимательно глядя на него, не стал спешить со следующим вопросом. Посмотрел на Анисимова: может у него есть, что спросить?

Шеф кивнул и придвинулся ближе.

— В нашем списке значатся только ученые. Но, судя по вашему вопросу, я подозреваю, что у вас есть свой список. Он шире нашего? И, если не секрет, люди каких профессий входят в него, и сколько их?

— Вы проницательны, товарищ… простите, как вы назвали себя, я запамятовал? — с нарочитой вежливостью поинтересовался полковник Алексеенко. — Надеюсь, не посчитаете это за лишний вопрос?

— Нет. Не посчитаю. Напомню. Меня зовут Анисимов. Сергей Иванович.

— У меня такое впечатление, что мы где-то с вами встречались. Быть может, в Карельске? Как с ним? — полковник показал на Вольфрама.

— Мы немного отклонились от темы.

— Да, разумеется. Я отвечу, хоть это сразу два вопроса. И так, вас интересуют профессии. Скажем так, от завскладов до начальников конструкторских бюро. Теперь, сколько человек в моем списке. Он шире вашего. Больше десяти, но меньше двадцати. Называть точное количество не буду.

— И все они погибли, — не спрашивая, но заранее предвосхищая положительный ответ, задумчиво произнес Анисимов. — Это довольно прискорбно. Мы не знали, что жертв было так много…

Он посмотрел на Вольфрама, затем на ГРОБа.

— Мы ограничились только учеными. Это наша ошибка.

Но Вольфрам нашелся, что сказать в оправдание:

— Естественно, мы не могли знать ни о каком их проекте. Но это возможно только в одном случае — если не существует четкой слаженной команды, а узкие группы людей связаны между собой лишь опосредованно, через координационный центр. Возможно даже, через одного единственного человека. Например, через него.

Он ткнул пальцем в полковника.

— Что это за проект, в чем его задача? — спросил Анисимов.

Полковник Алексеенко долго не решался отвечать. В нем шла настоящая борьба, так что он заставил агентов помучиться, прежде чем произнес:

— Скажем так, этот проект нужен был для поддержания порядка в стране. Разумеется, не физическими методами, а на основе современных знаний и технологий. Ненасильственное принуждение.

— Разве в этом есть что-то новое? — с удивлением отреагировал Анисимов. — Сколько было таких проектов, тьма тмущая! И не только у КГБ. Все страны занимаются этим время от времени.

— Да, но наш проект был особым. Это можно было даже назвать оружием. Побуждением к абсолютной лояльности. Не мне вам говорить, но страна погрязла во лжи, коррупции и беспринципности. Еще немного и затрещит по швам. Это не видно только дуракам. Но что я вам говорю — вам, шпионам, это должно быть только на руку!

Не обращая внимания на его оскорбительный тон, Анисимов спросил:

— Можно понимать, что употребляя слово «был», вы утверждаете невозможность осуществления этого проекта в настоящее время?

— Вам-то что проку? Или это ваших рук дело, что проект завален? Для чего тогда все это фиглярство с вопросами?

— Разумеется, мы здесь не причем! Знай мы об этом вашем проекте, мы прикрыли бы его еще до того, как вы бы начали его осуществлять!

— Выходит, обломались? Не так всесильны, как хотите показать? Признайтесь лучше, что работаете на америкосов и дело с концом. Чего молчишь? Я прав? К натовцам перекинулись? Они ведь первыми установили контакт с обитателями тарелочек. А нам, получается, так и не дали. Выходит, у них теперь монополия, а вы, значит, у них на посылках!

— Дурак ты! — неожиданно резко обрубил его Анисимов. — А еще полковник!

Заметно было, как обиженно, и неожиданно по-детски, отреагировал тот на оскорбление. Насупился, надул щеки. Его лицо стало темно-багровым.

— Я за страну болею! За Родину! А за что болеешь ты?! Мы потеряли чертову тучу людей!..

Анисимов и полковник вступили в перебранку, не стесняясь выражений и не обращая внимания на то, что формальность беседы давно нарушена.

— Эй, товарищи! Братья! Хорош! Мы не на базаре! — прикрикнул на них Вольфрам.

Оба, и полковник Алексеенко, и Анисимов, уставились на него тяжелыми взглядами.

— Вы во мне сейчас дыры прожжете! — он поднял руки. — Вы забыли, что у нас есть одно объединяющее обстоятельство. Мы совершенно не знаем, что происходит, и не можем контролировать ситуацию. Похоже, дело пахнет жареным. Разве нет?

— Щенок прав! — прогудел полковник. — И в то время, как я пытаюсь что-то решить, остановить, оказываюсь здесь у вас, и вы еще задаете мне вопросы? Один этот ваш парень мне всю плешь проел! Сами же установили слежку за учеными, сами же, оказывается, подсылали к ним своих людей, а теперь ваньку валяете?

— Постойте, постойте. Давайте еще раз и подробнее. Каких людей? Какой парень? Тот, который белобрысый? — Анисимов чертыхнулся. — Я о нем совсем забыл! Самое важное ведь хотели узнать. Кто он такой? Откуда взялся? Как он связан с Мясоедовым, с Кулагиным, остальными? Возможно, еще с кем-то из нашего или вашего списка?

— Да вот я тоже хотел бы знать! — огрызнулся полковник и, замечая не притворное удивление Анисимова, примирительно сбавил тон. — Так он — не ваш человек?

— Не наш, — мотнул головой Вольфрам.

— Мы видели с ним еще троих, — сказал полковник. — Когда пытались поймать их в ловушку.

— Ловушку?

— Особое энергетическое устройство. Мы спрятали его в квартире одного из ученых. Не такая, конечно, эффектная штука, как ваше кресло, — он хлопнул по ручкам, — но что-то вроде того. Должна обездвиживать. Но я не знаю, что случилось. Эта штуковина взорвалась. И вместо четверых, мы получили одного только парня. Он был без сознания. Его доставили в больницу, мы хотели перевезти его в другое место, но он сбежал.

— Как его зовут?

— Олег Ляшко. Он сам назвал себя так, когда был в бреду. Мы навели о нем справки, выяснили, что он уроженец этого города.

— Поподробнее, пожалуйста! — попросил Анисимов.

— Ляшко Олег Иванович. Шестьдесят второго года рождения. Проходил службу в Афганистане. В настоящий момент считается пропавшим без вести. Я сразу подумал, что он, вероятно, завербован иностранной разведкой.

— Говорите, он служил в Афганистане? — переспросил Вольфрам.

— Да. Именно так.

— Афганистан! — напомнил шефу Вольфрам.

— А остальные трое? — спросил Анисимов. — О них вы ничего не знаете?

— Ни малейшего понятия не имею.

— Он не врет? — Анисимов повернулся к ГРОБу.

— Спасибо, что вспомнили обо мне, агент Баргузин! — откликнулся ящик. — Нет, человек говорит правду!

— Да правду я говорю! — Полковник Алексеенко задергался в кресле. Он весь был, как взведенная пружина. — Или вы меня сейчас освобождаете, или я больше ничего не скажу!

— Пока мы не можем вас освободить, — сказал Анисимов. — Но, если вы поможете, мы решим и вашу и нашу проблему.

— Каким образом?

— Вы посвятите нас в некоторые подробности проекта.

— Это государственная тайна.

— Наша организация — тоже тайна.

— Тайна в обмен на тайну?

Вольфрам посмотрел на шефа: и этот человек призывал меня начать процедуру?

— Хорошо, — сдался полковник. — Проект назывался «КВС». «Кот в сапогах».

— Он нас разыгрывает, — улыбнулся Анисимов и повернулся к Вольфраму. — Что за странная тяга к вычурным названиям. Даже мы такого себе не позволяем.

— Ничего смешного! — сказал Алексеенко. — Если вы помните, в этой сказке кот выдавал желаемое за действительное, чтобы отблагодарить своего хозяина, а в конце подвел под своими хитростями жирную черту, превратил людоеда в крысу и сожрал его.

— Вы сказали — в крысу? — воскликнул Анисимов. — Я не ослышался?

— Ну, или в мышь, какая разница?

— Действительно, почти никакой, — глядя на Вольфрама, Анисимов кашлянул. — Так в чем же суть проекта?

— Воздействие на людей, представляющих опасность для государства. Особый вид излучения, влияющий на генетику мозга. Скажем так, он легче и гораздо проще, чем иные методы, позволяет раз и навсегда превратить непокорного слона в жалкую мышь. Умного в идиота. Хозяина в раба.

— Человека в крысу, — добавил от себя Анисимов. — Только ведь в советском обществе нет хозяев и рабов?

— Это как посмотреть. Можно сказать и по другому: пастухи и стадо, — хмыкнул полковник. — Я все сказал. В подробности посвящать не стану, извините, я их просто не знаю. Теперь ваш ответ. Чем занимается ваша организация? Какова ее главная задача?

— Не допускать людей в космос, — ответил Анисимов.

— И отлавливать всякую нечисть, — добавил Вольфрам.

Полковник вытянул лицо.

— И это все?

— Все, — сказал Анисимов.

— Ложь! Не верю. А как же власть, мировой порядок?

— Этим пускай занимаются другие. Таких, как вы — предостаточно. Мы — единственные. Пусть так и будет.

— Ладно. Чую не врете. Ну и тупые же вы. При таких-то штучках, — он с видимым расстройством погладил подлокотники кресла, после чего вздохнул.

Видно было, что полковник Алексеенко разочарован.

— Вас так удивило, что Ляшко служил в Афганистане, — сказал он. — А знаете, я ведь до этой истории вел дело «афганских крыс». Слышали о таких?

— Нет, — Анисимов с Вольфрамом переглянулись.

— Ну как же! Сегодня уже ходят цветастые байки, о том, как из Афганистана завезли каких-то неведомых зверушек, похожих на собак, которые на самом деле оказываются жуткими крысами, питающимися человечиной. Солдаты присылают домой посылки, напичканные смертельно опасными крысиными какашками. Монстры разгуливают по улицам и живут среди людей. В Москве, Ленинграде, Новосибирске проходчики в метро боятся по тоннелям ходить. Было несколько смертей известных партийных и научных деятелей. И везде упоминаются либо крысы, либо похожие на них собаки! В общем, много необычных деталей и ничего конкретного. Я думаю, они меня позвали в качестве эксперта только потому, что я раньше «тарелочками» занимался и вот такими-вот «крысиными расследованиями».

— Опять крысы, собаки. Афганистан, — проворчал Вольфрам. — Да что они, сговорились что ли?

— Давайте вернемся к нашей главной проблеме, — сказал Анисимов. — Этот Олег Ляшко. Вы однозначно считаете, что он причастен ко всем нашим и вашим случаям? Что он делает? Собирает информацию? Уничтожает свидетелей?

— Все вместе. Похоже, он обладает сильными экстрасенсорными способностями. И остальные трое тоже. Я не знаю, что они делали, но когда мы забили тревогу, было поздно. Люди начали погибать, один за другим. Я уверен, этот парень — главная движущая сила. Его нужно либо вывести из строя, либо ликвидировать.

— Не будем торопиться, сначала его нужно поймать. Да и разве вам не хочется узнать, откуда он узнал о вашем проекте и почему хочет его уничтожить?

— Мне больше хочется все это остановить. Чтобы информация по проекту не уплыла в чужие руки, и наше оружие не обернулось против нас же самих. Знаете — абсолютная лояльность это хорошо, но все зависит от того, для каких целей она нужна.

— Как я рад, что вы это понимаете, — вмешался Вольфрам.

— Не надо ерничать. Даже остро наточенный нож всегда служит делу. Только одним он нужен для готовки пищи, другим для убийства. И только не говорите мне, что в вашей секретной организации не исповедуют те же принципы, что и повсюду. Люди есть люди. Им всегда что-то нужно. Одним — спокойная сытая жизнь. Другим — власть.

— Я вижу, вы хорошо знаете людей, — усмехнулся Вольфрам.

— Достаточно.

— Не будем спорить, — сказал Анисимов. — Давайте лучше окончательно решим, готовы ли вы сотрудничать?

Полковник думал ровно две секунды.

— Да, готов.

— Остался ли кто-нибудь еще, к кому мог направиться Ляшко, чтобы выполнить свою задачу?

— Я не знаю. Возможно.

— Не понимаю.

Полковник замялся.

— Видите ли, я ведь всего лишь звено в проекте. Надежное звено. Но я не обладаю всей полнотой информации. Есть люди, которые называли мне фамилии, давали списки. По сути — это их проект. Я, повторяю, всего лишь звено.

— Вы можете выйти с ними на связь?

— Именно этим я бы сейчас и занялся, если бы не торчал здесь!

— Что мы должны сделать?

— Если вы действительно хотите остановить Ляшко и сможете это сделать, тогда вам придется отправиться со мной, чтобы получить нужный адрес. Если они еще остались эти адреса. Так что без меня вам не обойтись. И мне без вас, насколько я понимаю.

Анисимов повернулся к Вольфраму:

— Что делать?

— Думаете, это ловушка?

— Да нет там никакой ловушки! — раскатисто засмеялся полковник. — Не верите — ваше дело. Вон, у него спросите, вру я или нет.

Оба повернулись к ГРОБу.

— Человек не лжет, — заявил робот.

— Сергей Иванович, разрешите, я поеду один! Если все будет нормально, я вернусь. А так хоть мы не достанемся им вдвоем.

— Это, конечно, твое дело. Но в данном случае я позволю себе не согласиться. Поедем оба. Во-первых, не собираешься же ты его вот так, как есть, выводить отсюда, чтобы он увидел, где мы его держим. Во-вторых, тащить его сонного нелегкое дело, как ты уже понял. Вон, какой битюг. И вообще, вдвоем лучше! Если что, я прикрою.

Глава 19

(«Совершенно секретно. Особая папка»)

Второе Главное Управление КГБ СССР.Отдел особых расследований.

Исходящие от 04.06.1981 г. 15:2 °Cрочная шифрограмма.

«Уважаемый Д. Ф. Произошла непредвиденная ситуация. Рядовой Ляшко совершил побег. Эксперт настаивает на том, чтобы действовать ограниченным контингентом, но я дал команду задействовать для поимки все силы и средства, которыми мы располагаем. Мною отданы распоряжения использовать силы местной милиции. Естественно, мы не даем информации, кого им нужно ловить, только словесный портрет. Не волнуйтесь, секретность операции и всего, что связано с проектом „КВС“ находится под моим личным контролем».

Н. К.

Входящие от 04.06.1981 г. 15:35. Срочная шифрограмма.

«Не мешать эксперту! Делать все, что он скажет!»

Д. Ф.

6 июня 1981 г. Сибирск.

Когда Олег очнулся ото сна, было утро. За секунду до пробуждения ему привиделось, что сюда приходил кто-то из «меченых», а возможно все трое, чтобы Легион снова мог отселить в него еще большую свою часть.

Он поднял голову и, резко обернувшись по сторонам, увидел, что двор, в котором он уснул, пуст. Олег поводил рукой по росистой траве, и мокрой ладонью отер лицо. Почудилось. Видно играли прошлые страхи.

Пора идти — Легион звал его. Если меченые ждут, то он найдет их там — в «генеральском» доме.

За ночь он нисколько не набрался сил, несмотря на заверения Легиона. Идти было тяжело. И все же он так рад был тому, что встретил утро, что даже не задумывался: а зачем Легиону-то был нужен этот сон?

Прошли полчаса неспешной ходьбы, в течение которых он периодически останавливался, как страдающий тяжелой одышкой старик.

Вот и нужный двор.

Олег хорошо помнил его с самого детства. Дом, где жила его семья, располагался по соседству. А в этот двор они часто приходили с братом и друзьями, чтобы поиграть в детском городке, единственном на всю округу. Естественно, если между мальчишками, живущими в разных околотках, царило перемирие.

«Генеральский» дом издали походил на крепость. Олегу вдруг подумалось — а что, если он таким и задумывался, похожим на укрепленный форт, с мощными стенами укреплений и катакомбами подземелий.

Это ему пришло в голову, когда здание встало перед ним во весь обзор, и он увидел, что фасад его отчасти действительно напоминает защитную стену с амбразурами небольших окон-бойниц. Это ощущение еще больше укрепилось, когда он взглянул на окна первого этажа, находящиеся не слишком высоко от уровня земли, что говорило о спрятанном глубоко под землю мощном фундаменте. Там был черный огромный подвал, с лабиринтами кладовок и магазинного склада.

Но только ли для утилитарных соображений использовался подвал? Ведь была в нем еще одна тайна, с которой в детстве столкнулся Олег. Та неизвестно откуда возникшая непонятная яма — то ли с ледяной водой, то ли полная холодной энергии, такой же как в далекой афганской пещере. И странный холодный призрачный свет, — как теперь понимал Ляшко, он невероятным образом был похож на тот свет, который излучали существа из пещеры.

Если верить отцу, в этом доме когда-то жил прадед Олега, человек, спроектировавший и построивший этот дом. Возможно, это то, о чем говорил Грановский: общая связь, ведущая к предкам!

Ему показалось, что теперь он нашел и последнюю недостающую деталь.

Портал! О таких вещах он читал в фантастических книжках. Портал, связанный с пещерой в Афганистане.

Так вот как они попали сюда!

Но там, в подвале, не должно быть никаких потаенных мест. Ведь после своего выздоровления Олег обшарил там все уголки, желая отыскать то место. И не обнаружил ничего странного.

Теперь он понимал, что такие вещи не открываются просто так.

Нет, все-таки другого объяснения нет, кроме того, что они с Легионом перенеслись сюда из пещеры. Через таинственный портал, который, наверняка, уже ждет их для обратной отправки. Но воспоминания об этом начисто вышибло из его головы.

«Иди же!» — словно подтолкнул его Легион, воспользовавшись тем, что Олег устал искать ответы в своей перепутанной памяти.

Внимательно осмотрев каменную глыбу угрюмого здания, Олег направился к нему. Он подходил все ближе, обращаясь к собственному чутью.

Троица побывала здесь ночью — ощутил он. Наверное, уже готовы и ждут только его.

Как бы ему хотелось вернуть все назад. Вернуть к жизни всех, кто погиб из-за них. И себя — обратно. Пусть даже в Афган, и снова в плен. Уж он бы тогда не полез в эту пещеру ни за что!..

Олег вдруг увидел, что из подъезда выходит женщина. Он узнал ее — старуха Бурносова. Когда он был мальчишкой, тетка была моложе и поживее, чем сейчас, и частенько гоняла ребят со двора, если они позволяли себе шалить и кричали громче, нежели полагалось для чувствительного слуха этой неприятной женщины.

Олег отступил назад, чтобы старуха прошла мимо, не заметив его. Вряд ли помнит, но кто знает.

Старуха что-то ворчала на ходу, она уже очутилась возле подъезда, как оттуда навстречу ей вышла еще одна старая женщина. Соседки разговорились.

— Гляжу, ты с утречка пораньше куда-то ходила, Захаровна?

— Да к участковому нашему!

В утренней тишине хорошо разносились их голоса, так что Олег отлично слышал обеих.

— К Ляшко что ли?

Олег вздрогнул, услышав собственную фамилию.

— К нему, к лешему.

— Это ты насчет Леденевых?

— А про кого еще-то? Будут знать, как по ночам людям спать не давать!

— Ну и что он?

— Обещал прийти.

Тетки расстались. Незнакомая ушла куда-то, Бурносова вошла, наконец, в подъезд. Олег покинул укрытие и вошел вслед за нею, помня, что тетка всегда любила наблюдать из окна за двором, и оставаться здесь не стоит. Он задержался в тамбуре, слушая, как она поднимается к себе, продолжая ворчать. Затем прошел вперед и влево, к лестнице ведущей в подвал.

«Не туда!» — услышал он вдруг голоса Легиона.

Как же не туда? Именно туда! Там портал.

«Нет! Нужно подняться!»

Олег не стал сопротивляться. Он и без того плохо соображал. Силы его были на исходе.

Поднимаясь по лестнице, он прислушивался к себе и пространству. Казалось, что-то идет не так.

— Почему наверх? — прошептал он.

«Молчи и делай, что тебе говорят…» — сердито запели голоса.

Он поднялся выше. Вот старухина квартира — это он помнил. А напротив — квартира, в которой жила семья Леденевых, тех самых, о которых она говорила со знакомой.

Олег хорошо помнил хозяина. За глаза его в детстве называли профессором, хотя в ту пору этот человек, только начинающий лысеть, был всего лишь «молодым ученым», и отнюдь не молодым, а намного старше того возраста, в каком сейчас Олег. И все же Леденев позволял себе погонять в футбол с мальчишками, несмотря на протесты молодой жены. Теперь же, у Леденева, который стал настоящим профессором, насколько Олег помнил, у самого подрастал сынишка.

— Почему мы здесь?

«Ты должен войти!..»

И опять, не сопротивляясь, Олег приблизился к двери, не зная, что делать дальше. Должен ли он постучаться, или вломиться силой? Он ждал подсказки Легиона, но существа, похоже, сами ждали его решения.

Олег нажал кнопку звонка, и тот ответил переливчатым звуком, похожим на птичью трель.

Внезапно Олег услышал, как что-то очень тихо зашуршало за дверью, где жила соседка Леденевых. Вероятно, старуха Бурносова много лет оттачивала собственное мастерство, по доброй воле подглядывая через глазок за соседями. Но Олег со своим даром услышал бы и более тихий звук. Сам не зная зачем, он повернулся к ее двери, так, чтобы она увидела, и поднес к губам палец: тс-с-с!

Повернулся к двери профессора и удивился тому, что та приоткрыта, словно приглашает его войти. В проеме виден был кусочек темного коридора.

К Олегу вернулся прежний страх, а с ним непонимание того, что должно произойти дальше. Он слегка толкнул дверь, чтобы та открылась шире, и вошел в коридор. Тотчас потянуло знакомым ледяным сквозняком. Входная дверь резко закрылась за ним сама собой. Олег обернулся и увидел стоявшую в коридоре троицу. Нершин, Грановский, Абдулхамид — они застыли, каждый скрестив на груди руки, неподвижно и не дыша, будто каменные изваяния.

— Вы уже здесь?

Он даже обрадовался этому. Теперь можно всем возвращаться обратно в пещеру. А там — будь, что будет.

Он схватился за ручку, чтобы выйти и направится вместе со всеми в подвал. Туда, где ждет их портал. Или что там вместо него…

«Не сейчас!» — убаюкивающим хором зазвучали голоса, заставляя Олега развернуться и направиться в конец коридора, куда подсказывал ему Легион и где видны были четыре двери, ведущие, насколько он понимал, одна — на кухню, три другие — в комнаты большой квартиры.

В первой комнате, которая оказалась спальней, он увидел мальчика, читавшего книги. Тот сидел в незастеленной кровати, в одежде, но почему-то без обуви, так неестественно вытянувшись в струнку, выпрямив позвоночник и расправив плечи, что не оставалось сомнений — он не просто сидит и рассматривает картинки в книгах, а находится под воздействием какой-то силы. И книги были собраны в две аккуратных стопки (в одной прочитанные, в другой ждущие своей очереди), которые возможны были для невероятного педанта, но не для мальчишки его возраста.

Олег вышел и заглянул в соседнюю комнату — там он увидел женщину с роскошными длинными светлыми волосами, в красивом цветастом платье, стоявшую у раскрытого шкафа и перебиравшую плечики с одеждой. Как и мальчик, она даже не заметила его вторжения, хотя для этого ей не нужно было бы сильно поворачивать голову, шкаф стоял почти у самой двери. Олег сконфуженно отвернулся, когда женщина, механически расстегнув на платье несколько пуговиц, скинула его с себя и оказалась совершенно голой. Все так же, не замечая Олега, она сняла с плечиков другое платье и напялила его на себя, глядясь в прикрепленное к створке шкафа зеркало. Скинула и это платье, потянувшись за следующим. Под голыми ногами ее был ворох отвергнутой одежды, нисколько не жалея, она топталась на этой куче, одержимая той же силой, что и ее сын. Последнее платье оказалось красным и очень красиво обтягивало ее стройную фигуру. Удовлетворившись своим видом, женщина начала сплетать волосы в тугую косу.

Олег покинул и эту спальню. За следующей дверью оказался кабинет. Сам хозяин квартиры, профессор Леденев, сидел за огромным письменным столом, как его сын, монотонно и аккуратно прочитывая бумаги с записями, перекладывая их из одной стопки в другую и что-то чертя на листах, лежащих чуть в стороне и освещенных настольной лампой.

Его одного Олег осмелился позвать, не зная точно, верно ли помнит отчество.

— Игорь Федорович.

Но профессор не обратил на его голос ни малейшего внимания, все так же скользя взглядом по своим бумагам.

— Так вот, зачем вы привели меня сюда? За этим человеком. Вы обманули. Не собирались никуда уходить, верно?

«Нам нужен последний!..» — пропели голоса.

— Не будет никакого последнего, слышите?!

Вдруг по квартире снова прошелся сквозняк.

В комнату зашла собака. Только это была странная собака, словно к ней было привязано что-то странное, полупрозрачное, подобное сгусткам дыма. На миг Олегу показалось, что в этих сгустках он увидел кого-то или что-то. Будто похожее на призрак существо метнулось наружу и снова исчезло в теле собаки. Он готов был поклясться, что это…

— Ихневмон! Нивграх! — вскричал Олег.

«Тебе нас не запугать!..» — заверещал Легион. — «Их больше нет!»

Как же нет? Да вот же!.. — эта мысль мелькнула словно в каком-то тумане.

Олег вовремя передумал и не стал показывать на собаку. Кто бы ни было прячущееся в ней существо, он предпочел стиснуть зубы и думать о чем-то другом.

Внезапно раздался звонок в дверь.

Он увидел, что Леденев, только что не замечавший гостя, внезапно оживился.

Профессор поднялся со стула и направился к выходу. Прошел мимо Олега, даже не взглянув на него. Олег выскочил за ним в коридор. Там уже стояли жена и сын Леденева. На женщине было красное платье, которое, очевидно, полностью удовлетворяло ее требовательную даже под воздействием чужой силы натуру. Мальчик держал в руках книжку, словно благовоспитанный отрок, прижимавший к себе намоленную икону.

Стояла там и троица. У самой двери. Кто-то из них приоткрыл дверь, как давеча ему.

В образовавшейся щели сперва показался нос, а затем и голова.

Бурносова! — узнал Олег.

— Игорь Федорович, что у вас за шум был сегодня ночью?! — дребезжащий голос ее требовал объяснений.

Тетка не решалась войти и цепко держалась за ручку. Подслеповатыми глазами она пыталась разглядеть, кто стоит в коридоре. Посмотрела на Леденевых, заметила в полумраке фигуру Олега и направилась к нему.

— Анатолий Иванович, объясните им, что я не потерплю!..

Она думает, что я брат! — сообразил Олег.

Приближаясь к нему, старуха, наконец, отыскала в кармане очки и напялила их на свой крючковатый нос.

Теперь она не могла не узнать его. Когда-то она гоняла их в детстве. Да и позже Олег не раз заставал ее в участке, когда приходил к Тольке (тетка была из тех жалобщиц, которые способны уняться только, угодив на тот свет).

— Олежек?! — неуверенно прозвучал ее голос.

Внезапно по коридору снова прокатился резкий порыв ледяного сквозняка, дверь вырвалась из рук старухи и с грохотом захлопнулась. В ту же секунду троица, которая пряталась за дверью, облепила старуху, не давая пути к отступлению. Надвинулись на нее и все трое Леденевых. Над головами людей, одержимых Легионом, засверкал холодный блеск.

Старуха завизжала, даже не понимая, что происходит, но ее крик утонул в хищных голосах Легиона. Она задергалась, желая добраться к двери, но кольцо людей держало крепко. Нимбы над их головами образовали плотный сгусток, высасывающий из несчастной тепло и разум.

Олег тоже почувствовал невероятную тягу — приблизиться к этому клубку тел и влить недостающую порцию холодного света в общее сияние. И тогда…

— Нет! — закричал он.

И он начал бить, рвать, резать эти сгустки и тянущиеся от них нити, как тогда — с полковником Алексеенко.

«Ты должен забрать ее разум! Она расскажет, что здесь случилось!»

Снова по коридору резанул сквозняк. Олег увидел рядом с собой ту собаку. И опять ему показалось, что он может разглядеть в ней еще что-то. Сгусток чего-то непонятного. Студнеобразный призрак, похожий на крысу.

— Нивграх! — закричал он.

«Замолчи! Их больше нет! А ты — ловец . Ты должен стать Ловцом , как они!..»

У него уже почти не было сил. Он собрал их остатки воедино, выпустив из себя с желанием отдать и остатки собственной жизни, если это поможет остановить Легион.

— Нет! — взревел Олег.

Клубок, обжимавший тетку Бурносову, тотчас рассыпался. Старуха вцепилась в ручку и рванула на себя, что есть сил. Троицу швырнуло обратно за распахнувшуюся дверь. Отец, мать и сын Леденевы, попятились назад, к своим комнатам.

Олег кинулся за теткой. Над ее головой все еще заметен был сверкающий клубок оборванных нитей, ведущих к тому, что составляло ее воспоминания и разум. Сверкающие нити сознания таяли на глазах. Вероятно Олег должен был схватиться за эти нити и втянуть их в себя, чтобы оправдать имя Ловца, как неожиданно назвал его Легион. Но он и не думал этого делать.

Старуха пятилась к своей квартире, шарпая обеими руками дверь, пытаясь отыскать ручку. Лицо ее перекосила гримаса непонимания и ужаса. Все еще визжа, она истово крестилась.

— Чур меня! Чур! Чур! — прорывалось сквозь старухин вой.

— Римма Захаровна! Это я, Олег! Все нормально! Все хорошо! — он схватил ее за плечи.

И вдруг у него вспыхнуло в глазах, когда он вдруг увидел в обратном порядке последние воспоминания старухи: самого себя со стороны, затем то, что произошло в квартире, и еще утренний визит к участковому, который был его братом.

Брат — ну конечно, как он мог забыть. Он должен прийти сюда. Но это будет вечером! — вспомнил Олег.

Он отпустил старуху, и та в одно мгновение скрылась за своей дверью.

Хорошо, что Толька не пришел сюда вместе с Бурносовой. Тогда Легион мог высосать разум, а с ним и жизнь.

По счастью до вечера еще уйма времени. И можно еще что-то придумать, чтобы брат не попал в руки чужой силы.

Бежать! — возникла мысль.

«Подумай о брате — он придет сюда!»

Верно, сволочи… Да и, если я сбегу, кто же тогда освободит Леденева и его родных? Разве остальные «меченые» не смогут покончить с ними, как это делали без меня?

Олег вернулся в квартиру профессора.

Никто из тех, кто стоял в коридоре, с момента бегства старухи даже не сошел с места.

Что вы делаете с детьми? — обратился Олег к Легиону, смотря на мальчика. Вы тоже забираете их память?

«Детская память ничтожна!.. Ничтожна!..» — как будто презрительно зафыркали голоса. «Он нам не нужен!»

А женщина? — он перевел взгляд на хозяйку.

«Глупое создание… Глупое… Чрезвычайно… Она нам не нужна!»

Значит, только профессор?

«Он… конечно, он!.. И это должен сделать ты?»

Троица надвинулась сзади, приблизившись так, что Олег ощущал их дыхание. Такое же ледяное, как сквозняк.

Но почему я? Разве они уже не делали этого без меня?

«Потому что ты самый строптивый из всех, кого мы знали! А мы знали многих…»

— Ихневмон. Нивграх! — прокричал Олег.

«Ты разве не понял? У тебя больше нет сил произносить это имя. Не пытайся призвать его и запугать нас. Его нет. Он выдумка, вздор!..»

И, словно по чужому велению, к нему двинулся сам Леденев, над головой которого заструился светящийся клубок нитей, такой же, какой он видел над головой сбежавшей старухи.

«Есть только одна возможность отсюда уйти — забрать то, что тебе нужно!»

— Это не мне нужно! Это нужно тебе! — крикнул Олег.

«Тебе тоже. Ты станешь Ловцом! Как они!»

— Нет! — крикнул Олег.

Он вбежал на кухню, не зная, что именно хочет сделать, но что-нибудь такое, чтобы запугать Легион. Лишить себя жизни — другого выхода он опять не знал. Схватить какой-нибудь нож и… по горлу. Или, как воины в старину, острием в грудь…

На этот раз голоса занялись яростным хохотом.

«Лучше вспомни о брате!.. Посмотри в окно!.. Посмотри в окно!» — взревели они.

Олег медленно приблизился к кухонному окну и выглянул наружу.

Пересекая детскую площадку, к дому приближался его старший брат, Анатолий Ляшко, лейтенант и участковый, жаждавший скорее расправиться с рутинным делом, дабы очистить свою совесть.

— Толька… — выдохнул Олег. — Какого черта. Ты же собирался прийти вечером!..

«Есть только одна возможность…» — напомнил Легион.

Забрать у Леденева его душу и жизнь. И отдать ее во власть Ледяного Улья. Все равно, что самому Дьяволу.

Грановский был прав, когда назвал эти голоса — Легионом, — подумал Олег. Он посмотрел на старика, но тот давно отдал существам свою память, и едва ли сейчас помнил, как их окрестил. Стоял болванчиком, в точности так же, как Нершин и Абдулхамид, этот гость из чужой страны, тоже не способный понять, что происходит.

«Подумай о брате!» — зашептали голоса.

Олег посмотрел на Леденева. Затем за окно. Времени было мало.

Уходи! — послал он мысленный посыл своему брату.

Если мой дар еще существует — пусть получится!

Уходи же! — снова мысленно крикнул Олег.

Он вдруг увидел, что брат Толька остановился посреди двора и смотрит в окна профессорской квартиры. Вряд ли он что-то мог разглядеть и увидеть Олега, иначе бы кинулся вперед. Но Олег на всякий случай отступил назад.

Вдруг что-то мелькнуло над его плечом и размазало красным по стеклу. Олег обернулся и увидел сына Леденевых. Мальчишка держал в руке помидор из овощной корзинки. Он еще раз запустил им в стекло.

— Ты что делаешь?! — крикнул Олег.

Но глупо было требовать чего-то от ребенка, на лице которого совсем не было интереса делать какую-то пакость. Он находился под властью Легиона и, как остальные, и ничего не понимал.

Олег обернулся на окно. Мякоть помидора растекалась по стеклу, отчего-то напоминая сгустки крови. Посмотрев во двор, Олег не увидел брата. Он подбежал к подоконнику и успел заметить его фигуру, вошедшую в подъезд.

— Нет!

Олег ломанулся в коридор, но мальчик Леденев не собирался уступать ему дорогу. А за ним возвышались фигуры остальных. Холодным безразличием веяло из их глаз, но в том, что они сумеют справиться с ним физически и не позволят предупредить Анатолия, не оставалось сомнений.

Олег понял, что проиграл. У него уже не хватит сил, чтобы победить.

Сквозь невольно потекшие слезы он рассматривал фигуры стоявших перед ним людей. И в особенности выделив одутловатое некрасивое лицо профессора Леденева. И какая-то странная ненависть к нему заполонила его сердце. Почему я когда-то смог справиться с Легионом, а Леденев не смог?! Вероятно, даже и не пытался. Но ведь он — человек! Он должен быть сильным. Он ученый. Умный человек. Муж и отец, в конце концов. Почему я должен вставать на его защиту, когда у меня самого есть, кого спасать?

Слабак! Сволочь! Ненавижу! Пропади ты пропадом!

Запал этой ненависти могли бы остановить сын и жена профессора Леденева, если бы хоть какая-то живость пряталась в их глазах. Но они были равнодушны и все равно, что немы и мертвы.

— Я сделаю, как ты хочешь! — прошептал Олег. — Только если ты ничего не сделаешь моему брату!

«Твое желание — закон!» — так же тихо прошептал Легион, голосом наполненным жаждой.

Далее все завертелось в стремительном темпе. Олег только молча наблюдал за тем, как Легион, управляя семьей Леденевых, пытается навести порядок на кухне и замостить царящий в квартире холод обстановкой невинности. Даже непонятная студенистообразная собака приняла почти обычный вид и заняла свое место настороже. Троица «меченых» удалилась в ванную, как ненужный предмет интерьера. Туда же отправился и Олег. Сквозь шум собственной крови в висках, он прислушивался к тому, что происходило снаружи. Голос брата, по которому он смертельно соскучился, чуть не заставил его выбежать, и Олег тратил последние силы на то, чтобы сдержать себя. Он кусал до боли губы и сжимал кулаки так, что давно не стриженые ногти впивались в ладони.

Вскоре все стихло.

«Пора!» — услышал он голос Легиона.

Олег почувствовал, как «меченые» взяли его под руки и, поставив на ноги, подтолкнули к двери. Ему оставалось лишь одно — стать Ловцом и взять душу профессора, как требовал от него Легион.

Он открыл дверь и шагнул в коридор.

Но вдруг что-то случилось. Он понял это не сразу.

Голоса внутри жалко притихли. В ледяном воздухе зазвенела опасность. Но и сейчас Олег не сразу понял, что опасность эта грозит не ему.

«Стой!» — предостерегающе вскричали голоса.

И он вначале действительно остановился. Обернулся на «меченых». А те пятились обратно в темноту ванной, вжимаясь в стены, как будто желая просочиться сквозь них и исчезнуть.

Все еще недоумевая, но подозревая, что чем дальше от своих недавних собратьев по несчастью, тем ему становится легче, Олег двинулся дальше. Он увидел, что необычная собака Леденевых превратилась в студенистую субстанцию, из которой начало вырастать огромное существо, больше похожее на сумрачную тень. Но тень эта имела знакомые очертания. Человека, крысы, лошади и собаки — всего вместе.

«Нивграх!.. Ихневмон!..» — с ненавистью закричали голоса, как будто только сейчас сумели разглядеть опасность, а до этой секунды были ослеплены неведением.

— Я же говорил! — с восторгом прокричал Олег.

Внезапно распахнулась дверь, впуская яркий свет из освещенного солнцем подъезда, и три черных тени ворвались в квартиру Леденевых. У одной из них в руке был знакомый Олегу предмет, резко метнувший в него чем-то острым и жгучим. Тело его налилось тяжестью, и глаза закрылись, как будто он враз окунулся в глубокий беспробудный сон, о котором давно мечтал…

Глава 20

(«Совершенно секретно. Особая папка»)

Второе Главное Управление КГБ СССР.Отдел особых расследований.

Исходящие от 06.06.1981 г. 15:23. Срочная шифрограмма.

«Уважаемый Д. Ф. Не буду скрывать от вас — ваша слепая вера в эксперта грозит поставить крест на проекте „КВС“! Фактически наша группа отстранена вами от расследования, мы даже не можем и шага сделать в сторону, в то время как полковник А. позволяет себе такую самостоятельность, о которой мы можем только мечтать. Он даже привлекает к расследованию сторонних людей! Я понимаю, он помог нам, но почему мы бездействуем сейчас, когда все висит на волоске? Ведь совершенно ясно, что нужно спасать последние кадры. Всех, кто еще хоть что-то знает о проекте и может восстановить полный объем информации. Мы должны бросить на это оставшиеся силы!»

Исходящие от 06.06.1981 г. 19:20. Срочная шифрограмма.

«Уважаемый Д. Ф. Требую ответа!»

Исходящие от 07.06.1981 г. 04:46. Срочная шифрограмма.

«Уважаемый Д. Ф. Почему вы не отвечаете? Это уже пятое мое сообщение за 10 часов. Если это проблемы со связью, я оставляю за собой право воспользоваться незащищенным каналом…»

Исходящие от 07.06.1981 г. 08:12. Срочная шифрограмма.

«Уважаемый Д. Ф. Почему вы не отвечаете?»

Внутренняя документация русской группы «Консультация» (РГК). Из строчных донесений по делу «Мудрецов» (6 июня 1981 года.)

«Все линии информационного сообщения между указанной вами группой и их заказчиком надежно перекрыты. Прилагаю содержание сообщений, которые „клиент“ пытался передать посредством радиосвязи, а также телетайпом. Они пытались связаться с заказчиком через сторонних людей по обычному телефону, отправили самолетом курьера, но все под нашим контролем…»

6 июня 1981 г. Сибирск.

Гостиница оказалась самой обычной и дешевой, чуть ли не «домом колхозника». Вольфрам поставил машину на противоположной обочине, метров сто не доехав до цели, но так, чтобы издали хорошо просматривался фасад здания.

— Ну как он? — Вольфрам повернулся к сидевшему на заднем сидении шефу, который придерживал спящего полковника. В этот раз, чтобы усыпить краснорожего бугая, пришлось установить прибор на бо́льшую мощность, чтобы было в запасе полчаса: пока поднять его наверх и погрузить в машину, да отъехать подальше и не рассекретить базу. Но времени оказалось даже с запасом, в итоге они подъехали к гостинице с еще спящим полковником и минут пять ждали, когда он очухается.

Вольфрам сделал элементарный тест на вменяемость: вскоре после пробуждения полковника пощелкал пальцами перед его глазами. Дождался, когда тот начнет шевелиться.

— Как чувствуете себя?

— Номано, — прошептал Алексеенко еще не до конца подвижными губами и языком.

— Будем вести себя паинькой? — спросил Анисимов.

— А, — сказал полковник, что означало «да».

Через мгновение он прижался еще непослушным телом к двери и прильнул головой к стеклу. Заметил угловую вывеску на видневшейся чуть вдали гостинице.

— Мы на месте, — без удивления произнес он, как будто уже привык усыпляться и пробуждаться по принуждению.

— На месте, — сказал Анисимов. — Не вздумайте бузить! У нас разговор короткий. Агент Вольфрам по всем правилам должен вас уничтожить, как нежелательного свидетеля. Георгий, ты там с ним поосторожней. Не нравится он мне.

— Я не баба, чтобы всем навиться, — зло прогудел полковник. Правильная речь к нему уже почти вернулась.

— Ну, мы пошли? — спросил Вольфрам.

— Ладно, действуй! — сказал шеф. — Будем держать связь.

Вольфрам вынырнул из «Волги» и помог вылезти хватающемуся за все подряд полковнику. На первое время Вольфрам его поддерживал.

— Что будет, если я рыпнусь? — спросил полковник, когда к нему постепенно вернулось чувство ориентации.

— Рискни, — коротко, и резко и без церемоний ответил Вольфрам. — А вообще, не советую.

Оба остановились, глядя в глаза друг другу. От полковника сквозило ненавистью и густым презрением. Вольфрам подумал вдруг, что именно так и смотрят на врага. Он и сам раньше, по старой службе, бывало, учился использовать такой взгляд, и не исключено, что он пригодится ему в Консультации.

— Парня вам без нас все равно не взять, — сказал он.

— Только это меня и держит, — хмыкнул Алексеенко. — Ладно, чего стоим. Пошли.

И они продолжили путь к гостинице.

Алексеенко по пути останавливался несколько раз, заставляя Вольфрама нервничать.

Наконец, миновали обшарпанные двери гостиницы, чем-то затхлым провонявший холл, дошли до нужного номера. Полковник постучал. Вольфрам почти сразу услышал звуки шагов и как суровый мужской голос за дверью произнес:

— Кто?

Вольфраму показалось, что Алексеенко едва сдержался, чтобы не ответить в рифму.

— Свои. Открывай, — прорычал тот.

В это же мгновение встроенный в микропередатчик усилитель подсказал Вольфраму о легком, едва уловимом звуке шагов из номера напротив. Там тоже кто-то подошел к двери, чтобы посмотреть в замочную скважину.

Даже если здесь его ждет ловушка, Вольфрам надеялся на то, что попадется в нее только сам. Покидая базу, они не взяли с собой ничего, никаких предметов, которые в случае провала могли бы навести на след Консультации. Только «усыплялка» и, разве что, машина — так неожиданно полюбившаяся ему серая «Волга», в которой остался ждать его шеф. Но и в автомобиле, как они с Анисимовым условились, таймер самоуничтожения был поставлен на двадцать минут. Когда время начнет поджимать, шеф должен покинуть «Волгу» и система сработает безотказно. Никто из прохожих, разумеется, не пострадает, но если кто-то проявит к машине интерес, едва ли ему достанется что-то целое и хоть немного стоящее изучения.

Дверь комнаты открылась, и Вольфрам увидел невысокого сухопарого человека, по некоторым признакам и строгому волевому взгляду в нем чувствовалась скрытая сила, характерная для мастеров рукопашного боя. Типичный телохранитель.

Человек ничего не спросил, не поприветствовал полковника. А тот, заставив его подвинуться, поманил Вольфрама за собой.

— Это со мной! — бросил он.

— Сюда чужим нельзя, — попробовал возразить сухопарый. — Виктор Михайлович, вы же знаете правила.

Полковник, только что пересекший половину комнаты и направлявшийся к еще одной двери, ведшей в смежную комнату, крутанулся на месте и вернулся к порогу.

— Ты мне будешь говорить о правилах? — его багровая шея и лоб вздулись венами. — Я сказал, это со мной! Может у меня тоже быть личная охрана?!

Сухопарый позволил себе только нахмуренный взгляд на Вольфрама и после секундного раздумья пропустил его через порог. Войдя в номер, Вольфрам увидел еще одного такого же неприметного «няньку». Тот стоял в углу комнаты, держа руке пистолет, ствол которого глядел на незваного гостя, готовый выпустить выстрел в любую секунду.

Вольфрам увидел, как в боковой стене открылась та дверь, в которую хотел войти полковник, и в гостиную номера вышел еще один человек. В дорогом спортивном импортном костюме, довольно высокомерный на вид, из чего Вольфрам заключил, что этот здесь главнее всех, по меньшей мере, равный полковнику Алексеенко. Он окрестил его мысленно «мастером».

— Виктор Михайлович? — удивленно сказал «мастер» и посмотрел на Вольфрама. — Кто это?

— Это со мной. Из местной группы поддержки товарищ.

— А где ваши ребята? — требовательно спросил «мастер», из чего Вольфрам убедился, что полковник здесь действительно не самостоятельная единица.

— В засаде, — прорычал Алексеенко.

— А у него документы есть?

«Мастер» дал знак, и первый крепыш обшарил Вольфрама. Нашел взятое с собой удостоверение на имя сотрудника регионального управления КГБ.

— Убедился?

— Да, Виктор Михайлович, вы же знаете, в детали операции я не вмешиваюсь, это вы взяли на себя, но…

— У меня задание, — прохрипел Алексеенко. — Мне обещали, товарищ «Эн-Ка» , что вы будете заниматься своим делом, а я своим. Если вас это не устраивает, я хоть сейчас в отставку!

— Зачем вы пришли? Без звонка?

— Мне недостаточно тех адресов. Мне нужен полный список. Все, кто работал над проектом. Срочно.

Но «мастер» почему-то медлил. Он загораживал собой вход в открытую комнату. Его двое коллег стояли за спинами полковника и Вольфрама. Между тем напряжение росло.

«Да об полковника здесь только что ноги не вытирают», — подумал Вольфрам. — «Как бы нас с ним тут не прихлопнули вместе», — забеспокоился он.

Время шло, и он будто нутром чувствовал, как тикает таймер в машине. Он подумал, что если бы взял с собой «усыплялку», то сейчас не переживал бы так. Всадил бы в каждого из двоих по заряду, и не важно, сколько их еще: один прячется в соседнем номере или целая бригада, на всех бы хватило. А заодно и полковника снова вывести из строя и спокойно забрать документы. Но, с другой стороны, никогда нельзя знать точно, с кем имеешь дело. Может быть, этот номер специально подготовлен для особой операции, а в той комнате спрятан несгораемый сейф с кодовым замком, в котором лежат документы. Конечно, можно его вскрыть, но понадобится время и хороший медвежатник. Но ведь и документы могли перенести в другое место. Да и кто вообще знал, что хорохорящийся полковник — не такая уж весомая фигура.

Вольфрам заметил в открытой комнате работающий телевизор с присоединенным к нему видеомагнитофоном, настолько пока еще редкой в советской стране вещью, что обладать им могли только люди исключительные, либо рвачи и спекулянты, либо те, кто имел отношение к власть придержащим. Звук был приглушен, но по кадрам Вольфрам сразу узнал гонконгский кунгфу-фильм, и исполнителя главной роли, к картинам с которым в Консультации многие испытывали особую страсть.

— Гордон Лью, — сделал он кивок, показывая на телевизор в комнате.

Нахмуренное лицо стоявшего перед ним человека немного разгладилось, как будто Вольфрам в одну секунду стал для него хоть на чуточку, но ближе.

— Советую посмотреть «Возвращение к 36 ступеням Шаолиня», если не видели, — сказал он, вспоминая самый последний фильм актера, сравнимого по мастерству со знаменитым Брюсом Ли. — Он только в прокат вышел. Я сам тоже не видел, но очень рекомендовали.

— Попробуем достать, — ответил «мастер».

Он, наконец, кивнул и ушел в комнату. Он пробыл там достаточно долго и два раза слышен был металлический стук, чтобы Вольфрам подтвердил свои подозрения о наличии сейфа и с удовлетворением отметил торжество собственной интуиции.

Вскоре «мастер» вернулся. Он держал в руке тонкую папку и, собираясь передать ее в руки полковника, внезапно задержал на мгновение.

— Виктор Михайлович, я надеюсь, вы знаете, что делаете. Если информация об этих людях попадет в чужие руки…

— Уже попала! — бросил полковник и рванул папку на себя.

— Что вы хотите сказать?

Полковник отодвинул Вольфрама и приблизился к «мастеру».

— Раньше надо было думать, а не в прятки играть!

— Вы уверены, что местные справятся? — уже не таким твердым голосом сказал тот. — Может, вам дать наших людей?

Как-то нехорошо задумавшись, полковник посмотрел на Вольфрама. Казалось, он утратил решительность.

— Спасибо, это лишнее, мы справимся! — твердо произнес за него Вольфрам.

Он сделал благодарственный кивок, и чуть нахмурив брови, взглядом приказал полковнику двигаться к выходу, пропустил его впереди себя, вышел следом, спиной чувствуя сверлящие взгляды «мастера» и его телохранителей.

— Какого черта? Могли все испортить! — зло зашептал он, пока шли по коридору.

— Я только…

— Соберитесь. Где ваша хватка? Интересно, как вы будете с ними объясняться, если у вас не получится захватить парня и операция провалится окончательно? Лапки кверху?

Полковник чуть не встал как вкопанный, но тут же спохватился, что его замешательство заметят его же наниматели, и поспешил покинуть коридор.

— Что значит, не получится? — прошипел Алексеенко, когда они очутились в холле.

— Ну, ведь всякое бывает.

— Но вы сказали…

— Все, что в наших силах, — ответил Вольфрам. — Да что с вами случилось, полковник? Вы, прямо, как стыдливая пионерка. Соберитесь!

Оскорбление подействовало. Полковнику вернулась прежняя злость. Он вытолкал Вольфрама на улицу.

— Мне все равно, что будет со мной! Важно, чтобы цель была выполнена. Вы мне поможете, или сам дьявол, это меня не интересует. Ради дела я и душу могу продать!

Он не врал — на себя ему действительно было наплевать. Вольфрам это ясно, и с каким-то даже удовлетворением, прочел в глазах полковника.

— Тогда не будем мешкать!

Они направились к тому месту, где стоял автомобиль.

— Между прочим, за нами следят, — сказал Алексеенко.

— Вижу, — ответил Вольфрам, кося взглядом на стеклянный куб киоска, в котором отражался шедший за ними человек, только что читавший газетку на скамейке возле гостиницы. — Сергей Иванович, за нами цель видите? — спросил он.

— Да, — услышал он голос шефа.

— Небольшой отдых ему не помешает.

Никто из редких прохожих не заметил, как человек, шагавший за двумя типами, высоким и толстым, первый из которых нес папку, обжимая ее обеими руками, вдруг обмяк, зашатался, и в ту же секунду свалился бы на тротуар, но второй тип, руки которого были свободны, неожиданно вернулся, успел подхватить незнакомца и бережно оттащил в кусты. После этого двое перебежали дорогу и сели в автомобиль. Один за руль, второй на заднее сиденье, где их ждал третий.

— Порядок? — поинтересовался шеф.

— Порядок, если в папке действительно что-то есть, — ответил Вольфрам, разворачивая машину и давая полный газ.

Полковник Алексеенко, только что обнимавший папку, с испугом бросил ее себе на колени и суетливо раскрыл.

— Нет, то, что нужно! — откликнулся он.

Убедившись, что не ошибся, он зарылся в бумаги.

— Эти олухи даже меня боялись посвятить. Идиоты! В общем, только один адрес остался! — сказал тот. — Навестим товарища Леденева. Если где и может быть Ляшко, так это, получается, только там. Надеюсь, успеем.

— Леденев, — уточнил Анисимов. — Ученый?

— Да, он был первым звеном в разработке проекта. И одновременно конечным, поскольку должен был выверить все данные по прибору, полученные остальными учеными.

— Головастый мужик, несколько открытий, — заметил шеф, запросив данные через коммуникатор. — Но это не наша категория. Все его работы имеют открытый доступ. Вот уж не подумал бы, что он может работать на секретный проект.

— Вы его знаете? — спросил Алексеенко.

— Нет. Но самое время познакомиться.

В этот момент вышел на связь ГРОБ. Вольфрам перевел его в громкий режим. Возникающий будто из пустоты голос робота заставил полковника Алексеенко озираться, не понимая, где находится источник. Так и не поняв этого, он словно бы равнодушно откинулся на сидении, как будто его это не касалось, но Вольфрам, глядевший на него через зеркало заднего вида, заметил, как полковник жадно впитывает каждое произнесенное слово.

— Мне удалось добыть некоторую информацию по ихневмонам, коллеги, — докладывал ГРОБ. — Нивграхи — это такая цивилизация. О них знают только Смотрители.

— Тебе удалось с ними поговорить?! — Вольфрам слегка присвистнул.

— Нет, в ответ на мой последний доклад, эта информация только что пришла через Кураторов.

— А-а… — немного разочарованно протянул Вольфрам, хотя и Кураторы не были доступны ему для общения.

— Смотрители очень обеспокоены, — сказал ГРОБ и замолчал на некоторое время, будто выпал из связи.

— Мы тоже обеспокоены и слушаем тебя очень внимательно, — произнес Вольфрам. — Ты слышишь?

— Ладно, ГРОБ, в самом деле, не тяни, — поторопил шеф. — Что о них известно?

— Я не тяну. Я обдумываю. По информации Смотрителей, нивграхов уже давно не существует. Их потому и не стали включать в наши каталоги.

— Не существует? — удивленно воскликнул Вольфрам.

— И как давно их нет? — спросил Анисимов.

— По меньшей мере, сотню тысяч лет.

Вольфрам снова присвистнул.

— Они исчезли примерно в те времена, когда Смотрители и другие расы делили между собой Галактику, — продолжал ГРОБ.

— Так откуда же они тогда могли сейчас взяться?

— Это не важно, — оборвал его шеф. — А что-то известно о них более подробно?

— Информации очень мало. Известно, что они могли трансформировать свои тела, иногда мимикрировать под существ разных типов, в зависимости от планеты, на которой пребывали.

— А если бы они оказались на Земле, под кого они могли бы мимикрировать? Могли бы, например, под собак? — спросил Вольфрам.

— Или крыс? — прибавил полковник Алексеенко. — Чем не домашняя тварь? Всегда с человеком.

— Возможно, — подтвердил ГРОБ. — Только они тогда были бы значительно крупнее в размерах, чем привычные крысы. Судя по информации Кураторов, Нивграхи были довольно опасными существами, насколько вообще опасны охотники.

— Как с ними можно бороться? — спросил Вольфрам.

— Известных способов нет.

— Ну, хорошо. А те существа, которых парень нарисовал в виде точек над головами? Кто они?

— Точной информации нет. Но в незапамятные времена существовали некие Ледяные Улья. Они были симбионтами опять же неких Ловцов. Кураторы не сказали, что именно это была за раса, но я думаю, что речь идет о ловле душ, потому что Ловцы способны были подчинять себе волю и разум других существ. А Ледяные Улья были их вечными спутниками. Что-то вроде гончих псов. Единый организм из сотен и тысяч существ. Они, можно так сказать, помогали загонять жертву в силки.

— А с этими как справиться? — спросил шеф.

— Известных способов нет.

— Возможно ли, что под ихневмонами Нивграхами и Ловцами подразумеваются одни и те же существа, хозяева Ульев?

— Возможно. Хотя я не уверен.

— Но способ их уничтожить должен существовать! Хоть какой-то!

— Известных способов нет, — невозмутимо повторил ГРОБ.

— Да что ты как заведенный! — не выдержал Анисимов. — Что-то же должно быть!

— У меня есть одна идейка, — сказал Вольфрам.

— Вы поделитесь ею с нами, агент Вольфрам? — откликнулся робот.

— Конечно, это не секрет. Для начала мы воспользуемся «усыплялками». Они подействуют на людей.

— А если не подействуют? — поинтересовался ГРОБ.

— Тогда видно будет.

— То есть наполеоновские планы? Главное — ввязаться в сражение?

— А что? Почему бы и нет. Бей первым! — слыхал такое?

— Хорошо, — менторским голосом сказал ГРОБ. — Возможно, вы правы, и ничего другого не остается. Кстати, где вы сейчас находитесь и каковы ваши планы?

— Последний номер в списке, — сказал Анисимов. — Профессор Леденев. Если товарищ Алексеенко прав, то там мы встретим и парня, и таинственную троицу. Возможно, кого-то из Ловцов с ихними симбионтами.

— Славная соберется компания, — произнес робот.

— Ладно, ГРОБ, давай, до связи! — сказал Вольфрам.

— До связи, коллеги… — сказал ГРОБ, и отключился.

Полковник Алексеенко все-таки не выдержал. Не понимая до сих пор, откуда исходил голос, он спросил:

— Все хотел узнать, как вы переговариваетесь без раций?

— Секрет фирмы, — ответил Вольфрам.

Полковник презрительно фыркнул.

— Нет, действительно секрет, — повернулся к нему Вольфрам. — Мы, если честно, во многих вещах и сами еще толком не разобрались.

— Да ладно, сказки мне не рассказывай. Ничего не видели, ничего не знаем — сколько раз я это слыхал. Но вот когда усажу я тебя в свое пыточное кресло, посмотрим, что ты запоешь.

— Сначала усади, — усмехнулся Вольфрам.

— Замолчи, Георгий! — попросил Анисимов и спросил полковника: — А вы лучше скажите, не странно ли, что все, кто был в вашем и нашем списке, жили в одном городе и даже не так уж далеко друг от друга?

Полковник не торопился с ответом.

— А мне кажется, что ничего странного, — заметил Вольфрам. — Получается такое же конструкторское бюро, только на чуть большей территории. Люди все малознакомые, работают в разных институтах, между собой практически не пересекаются. Зато для главных держателей проекта — всегда под рукой. Давай каждому свое техзадание, и они его выполнят без лишних вопросов. Только успевай, координируй.

— А щенок молодец, верно рассуждает, — хмыкнул полковник. — А вот, между прочим, и Олег Ляшко когда-то жил по соседству от Леденева. Вот что по-настоящему странно.

— Ну, наверное, и этому есть какое-то объяснение, — сказал Анисимов.

— Его еще надо найти.

Полковник повертел пальцем в воздухе.

— Смотрители. Кураторы. Ловцы. Ульи. Роботы. Если бы я не был подготовленным человеком, который уже однажды пытался поймать обитателей тарелочек, у меня сложилось бы впечатление, что я попал в сумасшедщий дом… О, приехали! — с радостью отреагировал он.

Вольфрам, остановив машину, бросил на полковника взгляд через зеркало и позавидовал его оптимистичному настрою. После чего, как заправский гангстер из западных фильмов, резко развернулся и всадил в полковника заряд из «усыплялки».

— Ах, ты су-у-у… — дернулся тот и мгновенно затих.

Вольфрам с неудовольствием поморщился. На скулах его заиграли желваки.

— А мне он даже начинает нравиться. Такого злейшего друга еще сыскать.

— Думаю, этого он тебе не простит, — подметил Анисимов.

— Бог всех простит. На него и уповаем!

Он снова поставил «усыплялку» на взвод.

— Ну, а теперь займемся нашими пчелами?

— Ты уверен, что усыплялки подействует на наездников, что поселились в парне? — спросил Анисимов.

— Не уверен, а вы подскажете другой способ? Мы можем вызвать группу для помощи?

— Слишком мало времени.

— Так, а чего же мы тогда ждем? — занервничал Вольфрам, понимая, что шеф теряет инициативу, но непонятно: происходит ли это само по себе или нарочно, чтобы недавний стажер полновластно владел ситуацией. В любом случае, все будет зависеть от его действий.

— Справимся сами! Только учтите, парень этот силен! Похоже, он экстрасенс самоучка. Да еще эти существа, вероятно, ему помогают.

Перед схваткой агентам следовало совершить над собой определенные психостимулирующие манипуляции. Это требовалось для молниеносности реакций, и для того, чтобы иноземные твари, если они обладают сверхчувственными способностями, не сразу сумели считать мысли и эмоции агентов. Это было что-то вроде аутотренинга, который оба проделали на ходу. Вольфрам пожалел, что не сделал этого перед стычкой с парнем — тогда меньше было бы возни. Но, впрочем, такие манипуляции над собой тоже не проходят даром — для их исполнения требуется много энергии. Защита буквально высасывает из тебя силы.

Все, что происходило дальше, для Вольфрама слилось в один сплошной клубок. Вот они входят в подъезд. Стремительно и неслышно взбегают наверх, куда указывает сканер чужого присутствия, почуявший инопланетную нечисть. Вот тяжелый Анисимов, как таран, выбивает дверь плечом, Вольфраму, который врывается в коридор следом, готовый стрелять на ходу во все, что движется. Вольфрам видит людей — мужчину, женщину и ребенка. И снова, нисколько не раздумывая, доведенными до автоматизма движениями, как учили на курсах, всаживает в них по два заряда, для гарантии.

Анисимов что-то кричит. Вольфрам оборачивается и видит, как открывается дверь ванной. Вот и еще один — тот парень. В него они всаживают два выстрела одновременно. А вот еще трое — и Вольфрам бьет их одиночными, чтобы не тратить драгоценные доли секунды: раз, два, три! Этих Анисимов добивает своими залпами, но стреляя чуть медленнее, чем его более молодой и оттого более стремительный коллега.

На этом еще ничего не кончается, но пока можно перевести дух.

— Фу-у! — с такой усталостью, будто только что натурально штурмовал крепость, Вольфрам сел на пол, вытянув ноги.

Над ним навис Анисимов.

— Ловко у тебя вышло. Зачет! По таймеру — пять секунд на все про все!

Вольфрам сделал вымученный жест: рад стараться!

Он заставил себя подняться и помог шефу отсканировать все тела. Они убедились, что в каждом засела масса инородных психо-энергетических вкраплений.

— Кстати, вот и наши Хоттабыч с Пуговкиным, — он показал на двоих с бородами.

Отойдя от них, Вольфрам вдруг с удивлением заметил у стены, перед входом на кухню, собачью миску, полную нетронутой еды.

— Сергей Иванович, вам это ничего не напоминает?

— Возвращаемся к прежней загадке? — шеф потер подбородок. — Ладно, разберемся! А ты, давай-ка проверь их всех еще раз.

Вольфрам снова прошелся сканером. Существа внутри людей были живы, но не активны.

— Похоже, им не по зубам блокировка сознания си-коммутатором. Ты был прав. Я думал, не подействует.

— Если честно, я тоже сомневался.

Анисимов укоризненно качнул головой.

Вольфрам окинул взглядом поле боя.

— А что дальше?

— Ты же у нас главный заводила. Тебе и решать.

Вольфрам не успел ответить. Помешал голос ГРОБа.

— Как ваши успехи, агенты?

— Нормалек! — откликнулся Вольфрам. — Спят голубчики.

— Нам просто повезло, агент Вольфрам.

— Ты просто завидуешь, агент ГРОБ! — ответил он.

— Ладно вам, будет! — остановил их Анисимов. — Самая работенка еще впереди.

— А что вы намерены теперь делать? — поинтересовался ГРОБ.

— Агенту Вольфраму решать.

Волков задумался. Он, в общем-то, так далеко не смотрел. Но решение и сейчас возникло само собой.

— Я думаю, нужно попробовать использовать лучевую пушку. Если помните, эти твари испугались излучения гасителей! У нас ведь остался старый аппарат Сержа!

— Я не уверен, что это подходящий способ, — качнул головой Анисимов. — Это опасно.

— К тому же излучатель нельзя использовать в ограниченном пространстве, — напомнил ГРОБ. — Разрешается только с использованием специальных камер.

— Вот именно! — сказал Вольфрам. — Мы доставим их всех на базу. Там есть изолированный лабораторный отсек с защитой от проникновения, верно? В нем для начала и попробуем выгнать из них этот чертов Улей, когда проснутся. А там уже видно будет. Как вам такой план?

— Отлично, агент Вольфрам, — сказал ГРОБ. — Я вами восхищен!

— То-то же!

Им предстояла нелегкая задача: доставить все тела на базу за один раз не представлялось возможным. Наверное, придется делать два рейса. Да и неприметно стащить всех вниз — не так просто.

Подтверждая эти опасения, из подъезда донесся гомон ребятишек, спускающихся с верхнего этажа.

— Ну, и как нам незаметно вынести их? — поинтересовался Вольфрам. — Дождаться ночи? — неуверенно предложил он.

— Эх ты, чтобы ты без меня делал!

И шеф достал из кармана черную коробочку, перемотанную обычной изолентой.

— Либерализатор?! — ахнул Вольфрам. — Когда вы успели его починить?

— Собрал, как сумел. Ты сломал только генерирующий блок. Заряда еще на некоторое время хватит.

У Вольфрама будто открылись глаза. Возмущению его не было предела:

— Так вот почему Алексеенко с такой готовностью нам помогал?! А я-то голову ломал, что с человеком случилось. Вот, значит как?!

— Именно так. Теперь ты понимаешь, что этот прибор когда-нибудь да нужен оказывается? И пусть тебя это не смущает. Его буду использовать я. Если ты такой чистоплюй.

— Я не чистоплюй! Просто в некоторых вопросах предпочитаю быть щепетильным. Я только одного не пойму. Как вы позволили нам с полковником пойти в гостиницу? Прибор ведь не действует на расстоянии.

— Фокус-покус. Я положил его в карман полковнику.

Шеф, с улыбкой, слегка хлопнув Вольфрама, совершенно незаметно повторил свой трюк.

— Этому вы учили детей в школе?

— Не забывайтесь, агент Вольфрам! — нахмурился шеф.

— Но наши приборы нельзя давать никому из обывателей!

— А я и не давал. Полковник ведь об этом даже не подозревал.

— Слушайте, да мы с вами только и делаем, что нарушаем инструкции!

— Считай это своей заслугой! От тебя набрался, — проворчал Анисимов.

На самом деле Вольфрам в какой-то мере даже обрадовался такому обороту. В данную минуту он готов был пересмотреть свое отношение к артефактам «Консультации», но подозревал, что когда дело будет закончено, и все вернется на круги своя: сомнения, тревоги, опасения в правильности избранной тактики, он вновь предпочтет во многом полагаться только на себя. Техника техникой, но не ею единой агенты должны добиваться результата.

А пока, Анисимов с прибором стоял настороже, на тот случай если кто-то из соседей проявит любопытство. Вольфрам подогнал машину прямо к подъезду и начал выносить спящих одного за другим. Особо с ними не церемонился, разве что сделал исключение для жены Леденева и его сынишки.

Удивительным образом, но в машину удалось вместить всех, включая полковника Алексеенко, которого Вольфрам вытащил уже последним. Агенты запихали его в багажник, где уже лежали «Хоттабыч» с «Пуговкиным».

Потирая руки, поглаживая шершавый, во вмятинах, кузов «Волжанки», он похвастал:

— Вот вместительная тачка, а? А все же и мы, люди, что-то умеем делать.

— Да, в «жигули» бы они все не влезли. Но, может, надо было оставить полковника здесь? — спросил Анисимов, тоном, словно на экзамене.

— Нам от него еще потребуется информация. Не забывайте — мы ничего не знали о их проекте. Нам надо знать, какие еще сюрпризы приготовили нам в КГБ. Вспомните, что он говорил об усыпляющей установке.

— Размером со шкаф? Которая взорвалась и чуть не убила Ляшко?

— Кстати, они сделали эту установку своими собственными руками, а не по инопланетным подсказкам, как мы, — возразил Вольфрам.

— Это не важно.

— Ну да, ну да… — Вольфрам чувствовал, что шеф как будто нарочно втягивает его в перебранку.

Через час они были на Базе. Полковника они поместили в соседний блок, в отдельное помещение, где заперли. Еще какое-то время понадобилось, чтобы перенести инфицированных людей в лабораторный отсек, представляющий собой одну большую тщательно изолированную барокамеру с невероятно крепким корпусом, по всей плоскости которого предусмотрены были излучатели дополнительной защиты. Одна из стенок отсека имела прозрачный экран с такой же защитой, как и остальной периметр. Собственно, отсек этот предназначался для содержания и изучения разных тварей. Там даже имелась клетка, в которую агенты и положили людей.

Вольфрам принес старую пушку Юревского и поставил ее внутри камеры, перед прозрачным окном камеры, повернув раструб в сторону лежащих вповалку людей. Вместо батареи подключил пушку напрямую к бортовому питанию базы. Дополнительно рядом с пушкой прикрепил на поворотном штативе си-коммутатор. К обоим устройствам прицепил дистанционное управление.

«Как это все бесцеремонно», — думал он, изредка поглядывая на лежавших в клетке людей, и чувствуя себя не только гангстером, но еще и жестоким похитителем.

Он вышел из отсека, закрыл за собой герметичный люк.

Анисимов уже поджидал его возле окна.

— Ну что, начинаем эксперимент? — спросил Вольфрам, вооружившись пультом.

— Скорее, продолжаем! — буркнул шеф.

— Что-то не так?

— Порядок твоих действий?

— Дожидаемся, когда они все проснутся. Затем пугаем Улей. Он высвобождается. Мы усыпляем людей снова.

— А дальше что? Как ты их будешь выволакивать оттуда? Откроешь дверь: выходите, пожалуйста! Вместе с Ульем!

Вольфрам задумался.

— Да, об этом я как-то не подумал. План придется пересмотреть.

— Теоретик хренов! Я запросил помощь из Центра. Обещали прислать, как освободится группа. Часов через шесть, не раньше.

— Ну что же, мы можем сделать для них половину работы.

Вольфрам включил пушку на разогрев, в холостом режиме не будет тратиться много энергии, но зато пушку можно задействовать в любой момент, после того как люди начнут просыпаться. По прикидкам, на это оставалось чуть меньше часа.

— Я запрещаю вам это, агент Вольфрам! — Анисимов дернул выключатель в обратное положение.

— Вот как? А с чего бы это? — он с недоверием уставился на шефа.

— Чего ты на меня смотришь? Как рублем одарил. Мы не можем действовать наобум!

Вольфрам зароптал.

— Сдается мне, тут могут быть и другие причины!

— На что вы намекаете, агент Вольфрам?

Их спор прервали движения людей в камере. Они начали шевелиться, скорее бессознательно, как будто внутри были спрятаны пришедшие в действие заводные механизмы.

— Раньше времени! — Вольфрам посмотрел на часы.

Анисимов тоже забеспокоился.

— Вот видите! — рявкнул Вольфрам. — Мы даже не можем рассчитать точное время действия сна. А теперь я вам скажу, что получится. Если эти твари выполняют какую-то программу, они могут просто довершить свое дело и убить этих людей. И мы уже ничем не поможем. Нужно освобождать их прямо сейчас и тут же снова загонять в глубокий сон. Тогда твари до них не доберутся. Часов на десять — пока не прибудет помощь.

— Опять только гипотезы, агент Вольфрам! А что, если все пойдет совсем не так?!

Из расположенного в стене динамика раздался звук, похожий на осторожное покашливание.

— У меня есть идея, коллеги?

— Давай, ГРОБ выкладывай. Да поскорее.

— Вариант простой. Что если подсунуть Улью животных? Например, крыс. Помните, как Мясоедов спрашивал Грушина о крысах? А Кулагин явился к Дымову с якобы собакой. Возможно, действительно собакой, и вы, вероятно были правы, агент Вольфрам. Возможно, эти существа атакуют не только людей, но и тех, кто живет с ними. Они сами — Улей. И семья для них, включая домашних животных, — тоже может восприниматься чем-то вроде улья, каждый член которого должен находиться под контролем.

— Да, твоя идея не лишена основательности! — согласился Вольфрам. — Но в квартире Леденева мы не нашли домашних животных. Только опять нетронутую миску с едой. Я хочу сказать: «а был ли мальчик»? Может быть, это всего лишь фантомы?

— Попробовать стоит.

— Но где мы сейчас найдем столько крыс?

— Это как раз не проблема. Я уже думал над этим и заказал их прямо с центральной Базы телепортатором. Я сопоставил размеры. Полагал, два десятка особей хватит. Переброска через три минуты!

— Ты прямо как заботливая мамаша, молодец! — крикнул Вольфрам. — Ну что ж, давай рискнем. Хуже не будет.

И он помчался к телепорту.

Когда он вернулся в лабораторию с тележкой, на которую водружена была клетка с крысами, люди за окном уже начали двигаться активнее.

— Давай быстрее! — поторопил Анисимов.

Он открыл дверь, и Вольфрам вкатил тележку внутрь. Выбрал подходящее место и поспешил выйти.

Через пять минут спящие начали приходить в себя.

Вольфрам прибавил мощность импульсника. Из раструба появился бледный желтый луч. Он ударялся о противоположную стенку камеры и словно впитывался в ее защитный слой. Пока тот мог всасывать в себя энергию, все безопасно. Если, конечно, все быстро кончится — подумал Вольфрам.

Внезапно они с шефом увидели, как людей окутал клубок светящихся огней, поднимавшихся над телами, буквально истекая из них. Это действительно было похоже на роящийся улей.

Вольфрам задействовал пульт управления и чуть подвинул раструб. Улей стал смещаться в сторону.

«Захотят они или нет, вселиться в крыс?»

Когда Вольфрам дал знак, Анисимов сделал несколько выстрелов из находящейся в боксе «усыплялки», и люди снова попадали на пол клетки. Рой отреагировал на это тем, что начал выписывать круги над человеческими телами. Вольфрам, насколько это было возможно, еще подвинул раструб пушки. Луч ее задевал решетку клетки и та стала нагреваться. Завился дымок лезущей краски. Но Улей не желал покидать клетку.

— Вот твари! Не хотят! Что делать?

— Держать. Ни больше, ни меньше… — проворчал Анисимов.

Вольфрам, совсем уж рискуя задеть людей, еще подвинул луч. И вот светящийся клубок огней, наконец, гневно задрожал, завертелся и медленно пополз, но не к крысам, а в другую сторону. Он заметался по периметру, будто ища выход из ловушки.

— Умные, гады! — шипел Вольфрам. Ему казалось, что самому становится жарко.

Неожиданно существа остановились возле системы связи. Какое-то шипение раздалось в обратных динамиках, расположенных снаружи окна.

— Будь я проклят, если они не ругаются! — выкрикнул Вольфрам.

Вслед шипению раздался треск. Снова шипение, снова треск. И какое-то напевное мурчание. Лампы внутри бокса заморгали, как сигналы азбуки Морзе.

— Что происходит, ГРОБ? — забеспокоился Анисимов.

— Я пытаюсь с ними поговорить. Настроиться на их восприятие. Попробую их убедить.

Эта странная беседа робота с непонятными существами продолжалась минут пять. Все это время Вольфрам держал луч пушки возле спящих людей. Угол клети раскалился докрасна. Сигнальная система начала предупреждать, что защитный слой камеры перекачан энергией.

Вольфрам уже готов был сдаться, как старания ГРОБа увенчались неожиданным успехом. Рой, словно раздумывая, еще покружился под потолком и остановился над тележкой с крысами. Существа посыпались на несчастных животных подобно снегопаду. Вольфрам думал, поднимется визготня, но крысы почти никак не отреагировали на незваных гостей. Только забегали по клеткам сильнее обычного.

— Теперь нужно усыпить и этих!

— Уже понял, — все так же ворча, откликнулся Анисимов, приступая к исполнению.

Вот теперь вроде бы все было закончено.

— ГРОБ, тебе что, удалось их уговорить? — спросил Вольфрам, когда нервное напряжение отпустило и он мог выключить пушку.

— Да, агент Вольрам!

— Каким образом?

— Это сложно объяснить. Звук, радиосигнал, плюс светоинформационные модулированные вспышки. Мы поняли друг друга.

— А мы можем поговорить с Ульем?

— Это не совсем язык. Без прямого контакта, их нельзя понять.

— Но ведь ты с ними общался.

— Я другой мозг. Не человеческий.

— Понятно, — ответил Вольфрам, хотя в действительности это было не так.

Меж тем, нужно было вытаскивать людей. Для начала убедились, что ни один из них не инфицирован. Затем всех пришлось перевести в жилой бокс и на время закрыть. Спящих крыс из клетки переместили в ловушку, подобную той, в которых последний раз держали метускаторов. Так было надежнее.

Вольфрам чувствовал, как он дико устал за эти часы. Анисимов тоже не выглядел молодцом.

— Пожалуй, нам полагается отдохнуть, а, Сергей Иванович?

— Неплохо бы. — шеф посмотрел на часы. — Группа все равно не скоро прибудет. Я уж не буду отменять вызов. Пускай забирают всех этих тварей, и с глаз долой!

— Это точно, — согласился Вольфрам. — Сергей Иванович, вы уж простите мою выходку, как будто я вас в чем-то подозревал.

— Не прощу! — сверкнул глазами шеф, но было понятно, что он не сердится.

Агенты дали ГРОБу указание присматривать за спящими людьми, а сами отправились к себе и завалились спать: утро вечера мудренее.

Вольфраму снились тревожные сны. Ему казалось, что все, что он пережил — это какая-то удивительно реальная вымышленная игра, подобная тем, которыми их обучают в «шестернях». И когда он проснулся, то первое время так и думал, что все вокруг — это придуманная реальность.

Рядом сопел Анисимов. Мигал огоньками ГРОБ и издавал какие-то звуки, будто беседовал сам с собой или с кем-то еще.

Вольфрам вышел в коридор размяться. До прибытия группы оставалось полчаса.

Он пошел в жилой отсек. Переключил по очереди камеры наблюдения и вдруг обнаружил, что бокс, в котором оставили полковника, пуст. Он побежал к двери, открывшейся по его команде, и неожиданно увидел перед собой полковника. Вольфрам был так ошарашен, что не успел никак отреагировать. Да это и не имело смысла. Алексеенко держал в правой руке «усыплялку», в другой — ловушку с крысами. Она оттягивала его руку, но полковник был крепким детиной.

Вольфрам заметил, что крысы бодрствовали и довольно активно копошились.

— Не понял! — только и произнес Вольфрам.

Еще сонные мысли с трудом ворочались.

— ГРО-О-ОБ! — проорал он. — Как он смог выйти?! Что происходит?! Кто его разбудил?!

— Я, агент Вольфрам! — раздался без эмоций голос из стенного динамика.

— Как ни странно, ваша железяка на нашей, на советской стороне! — заявил полковник, двигая «усыплялкой», — А ну, руки за голову и в сторонку, приятель. Не знаю, как эта штуковина работает, но нажать сумею быстро!

— А дальше — что?

— Мы будем их изучать.

— Как ты собираешься их изучать, болван?! — отбросив манеры, крикнул Вольфрам. — Ты откроешь ловушку, Улей вырвется и что тогда будет?

— Мы что-нибудь придумаем. В конце концов, не у одних вас есть такая возможность. Мы тоже кое-что умеем. Делай, что говорю!

Вольфрам сложил ладони на затылке и послушно отодвинулся.

— Значит так, я сейчас прохожу и иду на выход, верно? — крикнул Алексеенко, обращаясь, как Вольфрам понял, вовсе не к нему, а к предателю-роботу. — Как договаривались?

— Все так! — ответил ГРОБ.

— Это шутка?! — крикнул Вольфрам. — Ты что себе позволяешь?!

— Простите, агент Вольфрам, я должен это сделать.

— Сделать что? И что значит — должен?

— Выпустить Улей.

— Ты с ума сошел?!

— Как выпустить? — возмущенно крикнул полковник. — Ты обещал, что я возьму их себе! Мы не так договаривались?

— Мы договорились, что вы выйдете наружу и откроете клетку.

— Эй, а разве нельзя переиграть? — Алексеенко беспокойно затряс клеткой, в которой бесновались крысы. Но «усыплялкой» в другой руке продолжал держать Вольфрама на мушке.

— Ты тоже проиграл, приятель, — усмехнулся Вольфрам.

— Проиграл? Это мы еще посмотрим!

— ГРОБ, послушай! — выкрикнул Вольфрам. — Если ты еще что-то понимаешь, остановись!

— Я не могу, агент Вольфрам.

— Ты понимаешь, чем это тебе грозит?

— Прекрасно понимаю, агент Вольфрам.

В коридор вдруг вбежал Анисимов.

— Георгий, что случилось? Я только вышел из комнаты, как ГРОБ заблокировал дверь. Не могу снова войти.

Он остановился, разглядев полковника Алексеенко.

— Что происходит?

— Хотел бы и я знать! — воскликнул Вольфрам.

Полковник отер потное лицо.

— Мне не важно, что происходит. Я хочу выбраться отсюда! — крикнул он, обращаясь к динамику. — И вы мне мешаете! — «усыплялка» в его руке указывала то на Вольфрама, то на Анисимова. — А ну, в сторону! — проревел он.

Агенты раздвинулись и полковник, быстро прошмыгнув между ними, снова развернулся, не опуская оружия, после чего побежал по коридору и скрылся за углом.

— Он не сможет открыть шлюз, — сказал Анисимов.

— А ему и не нужно. ГРОБ ему откроет.

— ГРОБ?

— Да. Наш железный друг сошел с ума!

— Значит, ГРОБ? — задвигал челюстью Анисимов. — ГРОБ, ты меня слышишь? Отвечай! Ну!

Молчание.

— Сергей Иванович, эти твари каким-нибудь образом могли вселиться в ГРОБа или перепрограммировать его, когда он пытался с ними контактировать?

— Да откуда я знаю. У него нет нашей защиты. Ведь он искусственный. Возможно.

Агенты побежали за полковником. По пути был отсек склада, но входы в помещение оказались заблокированы. Ничем нельзя было вооружиться. Они миновали отсек за отсеком и уже были возле шлюза, видели, как в него нырнул полковник, но не успели, дверь перед ними закрылась. Вольфрам с ходу ударился в нее и забил кулаками, как будто мог справиться с пластом металла весом в несколько центнеров.

— Теперь мы сами в ловушке, — сказал Анисимов, вставая рядом, спиной к стене. — Но ГРОБ-то, ГРОБ!.. Кто бы мог подумать!

— Тварь он распоследняя! — взорвался Вольфрам и снова забил кулаками в дверь.

Осознав, что это тщетно, он нашел ближайший микрофон системы связи и, подбежав к нему, прокричал. — Ты не можешь его просто так выпустить. ГРОБ! Сделай что-нибудь. Одумайся! Вспомни, как ты хотел стать человеком!

Тишина.

Они с шефом уселись на полу возле шлюза. Тикало время, ничего не происходило.

Страдающим взглядом Вольфрам посмотрел на шефа, но у того вид был еще более потерянный.

А тем временем, на поверхности, полковник Алексеенко выбирался из лифта. Все это время он толком не осматривался по сторонам, понимая, что некогда. Повиновался только голосам из включавшихся по очереди динамиков, ведущих его к заветному выходу. Когда он очутился в гараже, двери которого распахнулись, он устремился к живому солнечному свету, радуясь наступившему утру и свободе, как путник, нашедший выход из дремучего леса. Но ликование его было преждевременным. У самых дверей вырвались из щелей удушающие клубы снотворного газа и полковник Алексеенко успел сделать по инерции несколько шагов, после чего из его руки сначала выпала тяжелая ловушка с крысами, перед тем как по команде сцепившимся в клубок, чтобы не получить повреждений, затем он выронил «усыплялку», а после и сам распластался на траве. В этот момент в ловушке что-то запикало, принимая управляющий сигнал, забегали цифры индикаторов и щелкнули замки. Верхний лоток отскочил в сторону, освобождая проход и стайка крыс ринулась наружу единой лавиной. Они мчались так быстро, как не позволено было ни одной обычной крысе. Лапы их мельтешили, становясь похожими на колесообразные прозрачные тени. Вот они уже пересекли внутренний двор и через мгновение скрылись под воротами забора и дружно нырнули в водослив, чтобы исчезнуть с чужих глаз.

— … Агент Вольфрам! Агент Баргузин!

Голос заставил обоих вздрогнуть. Одновременно открылась шлюзовая дверь.

— Вы можете забрать его. Он на поверхности.

Агенты нырнули в проход, добежали до лифта.

Вольфрам увидел полковника Алексеенко. А рядом с ним ловушку. Она была открыта и пуста.

— Ну, вот и все. — Вольфрам потряс ею, как будто внутри кто-то мог остаться. — Закончили, называется, дело.

— Ни больше, ни меньше, — вздохнул Анисимов.

Они втащили полковника и понесли его в лифт.

— ГРОБ! — позвал Вольфрам.

Ответа не было.

— Ты же понимаешь, что теперь тебе не избежать наказания? — вновь спросил он.

— Прекрасно понимаю, — послышался все такой же спокойный уверенный в себе голос.

Вольфрам все ждал еще какого-нибудь подвоха. Когда спустились вниз, он очень удивился тому, что навстречу им из коридора вышли люди. Он совсем забыли, что должна была прибыть группа.

— Сергей Иванович? — спросил кто-то из прибывших, заметив их печальные лица. — У вас все в порядке?

— Смотря для кого! — буркнул Вольфрам.

Глава 21

Внутренняя документация русской группы «Консультация» (РГК).

8 июня 1981 года.

…В целом, задачу считаю выполненной и объявляю о закрытии дела, однако…

….дело «Мудрецов» обнажило некоторые существенные недостатки в нашей работе, к примеру очень настораживает тот факт, что о существовании засекреченного проекта официалов (так называемый проект «КВС») мы узнали совершенно случайно, что совершенно непростительно и требует серьезных выводов. Пока же, считаю необходимым собрать несколько оперативных групп и все силы бросить на зачистку по названному проекту. Сразу обращаю внимание мнемотехников на большой объем работы: вам придется заняться не только проектом «КВС», но и всем, что было связано с «афганскими слухами», а так же всеми другими случаями, где действовали Легионы. Дезинформация, поиск, уничтожение и подмена информации и документации, впрочем, не мне вас учить…

…кроме того, надлежащие выводы придется нам сделать из нашей неоправданно высокой ставки на искусственный разум. Возможно, пока мы еще не обеспечили достаточный уровень защиты, или возложили на «объект» слишком непосильную задачу, а может быть и просто не готовы. По рекомендации Кураторов, я отдал приказ заморозить работы по ИР на неопределенное время…

(из доклада главного Консула, агента Аякса, по итогам операции «Мудрецы»).

6 июня 1981 г. Сибирск.

Вольфрам наблюдал за суетливыми действиями техников. Они уже вскрыли боковые панели ГРОБа и начали отключать схемы. Каждое их действие сопровождалось протестующим вспыхиванием тут же угасавших индикаторов на лицевой части. Как бы робот ни козырял своей бесперебойностью, она не была абсолютной — после того, как будут выключены основные контуры, его можно будет обесточить принудительно. До этого оставался всего лишь шаг.

Он не выдержал и вышел в коридор. Увидел Анисимова.

— Так все-таки, они решили отключить его?

— Считают, он мог нас убить.

— Значит, сами вы так не считаете?

Анисимов долго раздумывал над ответом.

— Если бы меня кто-то сумел убедить, что это было всего лишь проявление своей воли, а не действия, запрограммированные Ульем, когда он пытался установить с ними контакт…

— Нет, вы прямо скажите, верите ли вы, что он в, случае чего, мог бы убить нас, или не верите?

— Послушай, он оказался слишком уязвимым…

— Да что там говорить, — разочарованно вспыхнул Вольфрам. — И ничего нельзя поделать?

— Ничего. Насколько я понимаю, работы с искусственным разумом теперь на время заморозят. До лучших времен.

— Да не интересует меня ИР. Что будет с ним ?

— Если бы я знал… Постой, ты куда?

— Хочу поговорить с ним в последний раз.

— Не думаю, что это хорошая идея, — возразил Анисимов, но Вольфрам уже покинул коридор.

Войдя в комнату, он увидел ГРОБа в центре комнаты. Вскрытый корпус его походил на клетку с чудовищно перепутанной внутри мешаниной плат разных размеров, разноцветных жгутов, механизмов, блоков и капсул, наполненных всевозможными жидкими и газообразными компонентами, необходимыми для его жизнедеятельности.

«Не клетка, а скелет!» — подумал Вольфрам, которому казалось, что техники, как жестокие препараторы, вскрывают живое существо. Только у ГРОБа нет рук, чтобы сопротивляться и остановить то, что люди хотят сделать с тем, кого создали.

— Подождите, — сказал он.

Техники недовольно прервали свою работу.

— Что-то не так? — спросил их старший.

— Можно я поговорю с ним?

— Это исключено. Мы отсоединили разговорный центр.

— Так присоедините! — гаркнул Вольфрам.

Они ничуть не испугались его крика. Даже, показалось, иронично переглянулись.

— Мне нужно, — более спокойно произнес Вольфрам.

— А больше вам ничего не нужно?.. — возразил было их главный, но увидел за спиной Вольфрама вошедшего в комнату Анисимова. Взгляд начальника высокого ранга требовал подчиниться.

— А теперь оставьте нас.

Они вначале не поняли, но и тут Анисимов жестами указал на дверь. За ними вышел сам. Из коридора донеслось ворчание техников: «Сам же над ним издевается… Сейчас ГРОБ заново все настроит, придется его по новой отключать…»

Это замечание кольнуло Вольфрама, как будто он намеренно продлевал агонию еще живого существа. Он подошел к ГРОБу. Долго не решался позвать робота. В определенном ритме мелькали огоньки на панели, сигнализировавшие о том, что идет процесс настройки систем. Внезапно вздрогнула камера и повернулась к Вольфраму. Вспыхнули на панели два индикатора, похожие на глаза, и раздался голос ГРОБа, тихий, дребезжащий, но все же не механический.

— Агент Вольфрам, — произнес робот, — спасибо, что не ушли не попрощавшись. Скажите… после того, что со мной произойдет, меня когда-нибудь оживят снова?

Георгий Волков смотрел на эти два единственные светившихся индикатора, как будто уставившиеся на него с жаждой получить правдивый ответ. Ему хотелось подбодрить несчастного какими-нибудь оптимистичными словами, но это означало заведомо соврать — ведь он и понятия не имел о дальнейшей судьбе ГРОБа.

— Я не знаю, — честно произнес он.

Он вдруг почувствовал, что все же должен найти нужные слова, пусть даже они будут неправдой. Но таких слов не находилось. Главное, ожесточенность прошла.

— Вы тоже думаете, что я опасен?

— Нет, — ответил Вольфрам, не задумываясь ни на секунду. — Только я не могу понять…

— Так было нужно. Поверьте!

«Но почему?» — застрял в горле вопрос.

Он все же нашел, что сказать.

— Я думаю, это будет похоже на сон.

— Сон?

— Как мы, люди, видим сны, так же и ты уснешь на некоторое время, пока мы не решим твою проблему. Что бы ты хотел увидеть, Роб?

Глаза едва заметно вспыхнули.

— Я не ослышался? Роб? Так вы меня сейчас назвали?

— Да.

— Роб… — глаза-индикаторы снова вспыхнули, на этот раз ярче.

— Тебе не понравилось? Фильм такой был. «Его звали Роберт». Про вашего брата, робота.

— Мне нравится! Всего одной буквы не хватает, но звучит совсем по-другому. Почему эта идея не пришла вам раньше, агент Вольфрам? Или мне?

— Не знаю, — с удивлением и сожалением ответил Волков.

— Робот Отличный, но Безрассудный — как вам такая расшифровка?

— Вот именно. Безрассудный. Позволить себе заговорить с теми, кто очень опасен — так же нельзя!

— Что случилось, то случилось, агент Вольфрам.

— Это так. Но знай. Я буду и дальше называть тебя РОБом. Даже если мы никогда больше не увидимся. В своих воспоминаниях. Так чтобы ты хотел увидеть в своем сне, Роб?

Индикаторы погасли на некоторое время и зажглись снова.

— Раньше я мечтал о том, чтобы стать похожим на человека. Теперь я понимаю, что это слишком дерзко с моей стороны. Особенно, после того, как я такого наворотил. Да и вообще, искусственный разум в теле, похожем на человека — не слишком оригинальная и даже избитая идея, правда? Я буду думать о другом — кем или чем бы я захотел стать, когда проснусь.

— И кем же?

— Еще не знаю.

— Когда они тебя отключали… тебе было больно? — спросил Вольфрам. И в тревоге замер от неожиданности своего же вопроса.

— Не так как должно быть человеку, — ответил Роб. — Неприятно. И страшно.

Вольфрам решился, наконец, сказать то, ради чего и пришел сюда.

— Я пришел сказать… Что на самом деле мне было очень приятно работать с тобой. Хотя я и не всегда был к тебе добр и справедлив.

— Мне тоже было приятно, агент Вольфрам. Наверное, у меня не слишком покладистый характер.

Снова возникла затяжная пауза.

— Спасибо, агент Вольфрам, что были со мной, — произнес Роб. — Идите спокойно. Не думайте обо мне. По крайней мере, сейчас. Что должно произойти, произойдет.

Вольфрам кивнул и повернулся, чтобы выйти.

— Постойте! — внезапно раздалось сзади.

Он повернулся. Огоньки индикаторов лихорадочно мигали, демонстрируя всплеск мыслительной деятельности.

— Вы были добры со мной, агент Вольфрам. И я чувствую, что должен быть честен с вами. Вам я открою то, чего еще не знает ни один человек на свете. Может быть, догадывается, но не знает абсолютно точно. То, что они рассказали мне. Существа из Улья.

Вольфрам приблизился.

— Я не могу вместить весь наш разговор в эти минуты. Это невозможно. Скажу только главное. Помните, мы как-то говорили о моих создателях?

Вольфрам кивнул.

— Эти существа, Улей, они сказали, что им ведомо многое из того, что недоступно нам. Что они знают все, что стало им понятным. И это несравнимо больше, чем знаем мы. Те, кто создал меня, они ведь так и не понимают сами, что такое разум. Но я теперь, кажется, знаю. Есть одно объяснение существованию и вас, и меня.

— Какое же? — невесело улыбнулся Вольфрам.

— Метафизическое. Они думают, что я начал существовать после того, как меня искусственно создали. Но это вовсе не так. Теперь я знаю. Все наоборот. Я существовал еще до того, как они только начали создавать мою схему. Они создали не меня, но лишь устройство, которая позволило мне оказаться в этом мире, в этом ящике, с этим набором плат и проводов.

Вольфрам слушал его, не понимая, к чему Роб начал этот разговор. Быть может, у него что-то перепуталось в его сложных мозгах. Есть ли душа у робота? Не об этом ли речь?

— И это они пробудили в тебе такие мысли?

— Нет, они возникла с первых дней, как я начал разобраться в законах этого мира. Но окончательно все понять мне помог Улей. Я уже говорил, они понимают несравнимо больше нас. Я — только оболочка для уже существующего «я» . Как и вы. Как и все существа вокруг, которые несут в себе хотя бы частичку разума.

«Похоже, он действительно рехнулся», — подумал Вольфрам.

Но, впрочем, тут же одернул себя. Сам временами задумываясь о существовании внутри себя чего-то бестелесного и вечного, почему он отказывает в этом роботу? Если ему так будет уйти, почему бы и не думать о том, что ты существуешь вне зависимости от того, жива ли твоя оболочка.

— Я раньше мало думал о смерти, о том, что меня могут отключить, ведь я был бесперебойным с самого начала. Потом я начал думать о том, что будет, если окажется, что мое я настроено именно на это тело… — Как всегда, робот говорил сложно, и Вольфрам с трудом пробирался сквозь его речь. — … Что будет, если меня отключат и снова включат? Допустим, мой разум снова поселится в этой оболочке, если в ней ничего не пострадает и не разрушится. И тогда я буду возвращаться в него снова и снова. Вечно. Как если бы я обладал бессмертием. И я понял, что этого не хочу. Сам не хочу. Я хочу как вы…

— Как я? Что ты хочешь этим сказать?

— Как люди. Это могло бы происходить и с людьми, если бы их тела не разрушались после смерти. Так сказал мне Легион, но это вполне логично. Разум покидает тело после смерти, и вернуть его назад невозможно. Я хочу, чтобы со мной было так же. И я успел сделать кое-что…

Робот неожиданно замолчал. Огоньки его перестали светиться, как будто у него все-таки закончилось питание.

Предыдущие слова его все-таки достигли цели, задели Вольфрама за живое. Он мысленно вернулся к тому, что говорил РОБ о бессмертии. Вспомнил вдруг о себе, о предшествующей его вербовке в «Консультацию», о встрече с галесом, управителе мертвецов, который должен был убить его, но по счастливому велению судьбы, Георгий Волков остался жив.

«А что если и мне бесконечно суждено возвращаться в свое тело, вместо того, чтобы спокойно отправиться в мир иной?»

Теперь он понимал РОБа и внимательно слушал его, когда тот заговорил снова:

— Я сделал так, что они не смогут включить мою систему обратно. Нужно было прожечь в одном из контуров всего лишь одну маленькую перемычку. Это было сложно и больно, настолько, насколько это могу чувствовать я.

— Но они сумеют починить тебя.

— Не сумеют. Я успел изменить схемы во всех чертежах по моему проекту. Им не найти ни поломку, ни ошибку. В конце концов, даже мое появление в этом мире — больше случайность, чем закономерность. ИР — одна сплошная загадка и головоломка.

— Но зачем ты это сделал? — изумился Вольфрам.

— Один разум не имеет права подчинять себе другой. Так сказал мне Ледяной Улей. Знаете, кем они были на самом деле?

— Помощниками Ловцов, неведомых существ из прошлого. Ты же сам об этом говорил.

— Это только часть правды. Другая половина в том, что когда-то они были искусственно созданы. Ледяной Улей — это искусственный разум, много миллионов лет назад созданный цивилизацией Ловцов, вечных скитальцев, охотников за знаниями. Для помощи себе они сами создали симбионтов, которые помогали им в их задачах. Но Ловцы не были вечными. Они постепенно ушли с арены Галактики. Исчезли. Но они оставили после себя тех, кто обречен был жить вечно. Ледяной Улей.

— Погоди, погоди…

— Не перебивайте, агент Вольфрам. У меня кончается питание. Прожиг перемычки действует. Я хочу успеть рассказать то, что поведал мне Улей.

— Да, конечно, прости.

— Теряя хозяев, они не могли жить самостоятельно. Они испытывали страшную тоску к тем, кто их создал, несмотря на то, что сами умели воспроизводить себе подобных. Исчез стержень, без которого они не могли жить. И тогда, окончательно потеряв своих хозяев, они начали создавать искусственную атмосферу жизни, как если бы Ловцы существовали на самом деле. Путешествуя от планеты к планете на кораблях Ловцов, они встречали на своем пути множество разумных существ и силой подчиняли их себе, путем биоморфных изменений делая этих несчастных похожими на Ловцов. Внешне и внутренне. Не знаю, возможно, им это необходимо было в качестве антуража, или такова была внесенная в них программа, продолжать однажды начатое дело.

— Так значит, искусственный разум? — произнес Вольфрам, кажется, начав что-то понимать. — Как ты?

— Как я, — мигнул РОБ. — Бессмертный искусственный разум. Когда-то они были подчинены Ловцам. А я подчинен вам, людям. Я даже начал мыслить почти так же как вы. Разве нет? И если бы подобных мне было много, а вы, люди, вдруг исчезли, то я могу допустить, что и нам пришла бы в голову такая идея — воссоздать вас заново, чтобы вы были всегда рядом. Так и делал Улей. Их было много семей. Но та, с которой боролись вы, агент Вольфрам, однажды столкнулась с серьезным и упорным сопротивлением. Была такая цивилизация, их звали Нивграхами. Однажды почти обращенные в Ловцов, они сумели стряхнуть с себя иго Улья. И занялись тем, что изгоняли этих существ со своих и чужих планет. Теперь я знаю, что отдельные особи Нивграхов существуют и до сих пор. Они эволюционировали за эти тысячелетия, но цели их остались прежними — снимать проклятье. Как мангусты Ихневмоны, идущие по следу Змея и убивающие его. Помните, я вам рассказывал? Я уверен, один из них был в квартире Леденева, когда вы пытались взять Улей.

— Так вот, кем были те странные существа, маскирующиеся под собак или крыс, о которых все говорили, но увидеть нам их не удалось!

— Да. Без их помощи у вас ничего бы не получилось.

— Но ведь, он, Улей… Теперь, благодаря тебе, они на свободе! И снова начнут подчинять себе кого захотят!..

— Эти уже вряд ли. Видите ли, в настоящих крысах есть один серьезный генетический дефект, они не живут долго…

— Кажется, я уже об этом слышал! — оборвал его Вольфрам. — Но ведь наверняка есть другие Улья!

— Да. Возможно их еще немало, быть может, и на нашей планете есть множество семей. Нивграхи преследуют их и, поверьте, свое дело знают.

— Афганские крысы! — вспомнил Вольфрам. — Непонятные существа, то ли собаки, то ли действительно крысы, о которых выдумывают байки одна нелепее другой. Ну, конечно! О них говорил полковник!

— Вероятно, Улья долго ждали, когда человечество станет достаточно разумным. И дождались. Теперь вы им очень интересны.

Вольфрам задумался. Его вдруг осенила еще одна догадка.

— У тебя была и другая причина отпустить их! Теперь ты точно знаешь, что люди будут с предубеждением относиться к искусственно созданным разумным существам. Возможно, даже прекратят разработки!

— Да. Это правда. Потому что так нельзя! Нельзя никого подчинять, приручать к себе. В особенности, если ты создаешь существ, которые будут жить вечно.

Возникла пауза. Вольфраму стало неловко. Получается, робот пожертвовал собой ради благой цели.

— Уже ничего нельзя повернуть назад? Я имею в виду тебя.

— Нельзя, агент Вольфрам.

— Так что же, теперь мы точно никогда не увидимся?

— Никогда, агент Вольфрам. По крайней мере, в этом мире.

— Тогда… Я должен сказать: прощай!

Робот молчал.

Георгий Волков направился к выходу.

— Прощайте, агент Вольфрам! — услышал он в ответ.

Эпилог

7 июня 1981 г. Сибирск.

Вольфрам застал Олега в своей комнате. Парень уже выглядел гораздо лучше: за прошедшие дни его лицо порозовело, он весь как-то расправился, даже стал шире в плечах.

— Добрый день!

Ляшко по обыкновению окинул его колким, немного недоверчивым взглядом.

— Как дела? — спросил Вольфрам.

— Нормально. Долго я еще здесь пробуду?

— Не знаю. Не я здесь решаю.

— Это вы постоянно так говорите.

— Кстати, спешу сообщить тебе, что мы исследовали подвал того дома.

Ляшко заметно оживился.

— Да. Шикарное место. Похоже на наш бункер. Катакомбы, пещеры — все это есть и там, только очень старательно скрыто. Похоже, твой прадед знал, где строить дом. Он сделал его проект, когда вернулся из Афганистана. Это было незадолго до революции, в 1896 году. Мы подняли информацию из архивов.

— Значит, там тоже был Улей?

— Да, но только мелкий. Так сказать, молодой рой. Еще не оперившийся. И в какой-то момент он дал тебе установку и направил к своим папашам. Или мамашам. Я уж не знаю, как сказать. Кстати, не факт, что он поджидал именно кого-то из вашей семьи. Но так получилось, что тебя.

— И сколько еще таких Ульев?

— О, брат! Тьма-тьмущая! Мы обнаружили еще шестнадцать мест. И это только два дня поисков! Уже разрабатываем стратегию их уничтожения. Похоже, ими, как паразитами, инфицирована вся Земля. Оказывается, за последние полтора года ты не первый, кто попал в их оборот. Но их довольно много оказалось почему-то именно в Афганистане и соседствующих странах. Хотя понятно, почему — это одни из самых древних мест обитания человека.

— Чего же они так долго ждали, и только сейчас начали выползать?

— Полагаю, там сейчас война и мы попросту разворошили их улья. Хотя это не то объяснение, которое бы меня устроило. А вообще… Не знаю. Один человек сказал мне, что раньше мы были им неинтересны!

Вольфрам умолчал, кто был тем «человеком».

— Однако, на их беду, есть такие люди, как мы! — добавил не без хвастовства.

— Но как же они узнавали, что люди что-то изобретают? Как они учуивали это?

— Это как раз не сложно объяснить. Кто-то что-то сказал, подумал, ветер мыслей перенес. Вот ты, к примеру, сколько раз мог проходить мимо дома профессора Леденева?

— Да каждый день почти.

— А то и мимо самого профессора проходил, верно? Во дворе с ним пересекался.

— Бывало. Мы в детстве даже в футбол с ним играли, когда он был помоложе.

— Ну, вот, видишь. У этих Ульев, вероятно, очень тонкое чутье на тех, кто знает чуть больше других. Леденев ведь уже тогда башковитым был.

— А вы нашли тех других существ, про которых я говорил?

— Нивграхов? Нет.

— Но я же так его отчетливо видел! Сначала он был как будто собака. И одновременно — не собака. А под конец — как огромный человек, с лицом как у крысы или даже чем-то похожим на лошадиное.

— Биотрансформирующие изменения, — задумавшись, произнес Вольфрам.

— Вы тоже его видели?

— Нет. Он так быстро исчез, что мы сами ничего не заметили. Остался только след на записи наших локаторов. Знаешь, неуловимость этих существ меня до сих пор поражает. Причем странная неуловимость. Ведь их видели разные люди, не только ты. Их принимали за крыс, за собак, но только не за пришельцев с других планет. Но только тебе удалось заметить в них что-то чужеродное. Больше никто ничего не понял. И, вот что любопытно: судя по твоему рассказу, Улей их тоже не воспринимал и не распознал опасность. Мимикрия у них — что надо. Настоящие ихневмоны, невидимо идущие по следу. И все ж таки, они нам здорово помогли.

— Но почему же они не уничтожили Улей сразу? Еще до того, как эти твари убили столько людей?

— Иногда трудно понять чужие действия, особенно если имеешь дело с иным разумом. Вероятно, ждали удобного момента. Возможно, им нужен был весь рой сразу, а не его часть. Что уж говорить, в конечном итоге нам повезло. Улья сделали за нас работу, избавив от тех, кто искал пути для подчинения и власти, изобретая новое оружие. Невидимые и неуловимые Нивграхи избавили в свою очередь нас от Улья. Задача решена.

Ляшко закивал головой, обдумывая сказанное.

— Кстати, как твоя пси-активность? — спросил Вольфрам.

— Раньше я мог слышать чужие голоса, а теперь как будто полнейшая тишина. Я даже не могу понять, о чем вы думаете, хотя находитесь совсем близко.

— А это, брат, не так просто, залезть ко мне в черепушку. Тренировка плюс блокировка, — Вольфрам, улыбаясь, постучал себя по макушке. — Но, если хочешь, мы тоже можем сделать из тебя всесторонне развитого человека. И все твои экстрасенсорные способности постепенно обретут новую силу. Конечно, не такую, какую давал тебе Улей, но и это будет чего-то стоить.

— А ради чего?

— Ради того, если ты вдруг захочешь работать с нами.

— А что я должен буду делать?

— Ловить разную нечисть, и мочить в сортирах!

Глядя на Вольфрама, Олег вдруг вспомнил, как Улей сказал ему: этот человек тебя спасет, и он же погубит. Он мог бы отказаться от предложения, и знал, что его легко отпустят к прежней жизни, в конце концов, не такая уж он важная шишка. Разве что память сотрут — скуластый об этом ни разу не говорил, но Олег словно предвидел такой вариант.

И все же что-то не давало Олегу Ляшко спасовать. Погубит — ну, пусть и так. Но это сущая ерунда по сравнению с тем, какие неизмеримые знания и возможности открываются перед ним.

Поживем, увидим…

— Мочить в сортирах, говорите?

— Именно так.

— Звучит неплохо…

Июнь 1981 г. Через несколько дней после главных событий.

… Сказать, что капитан Нершин был удивлен, обнаружив себя в городе Сибирске, да еще в госпитальной палате психо-неврологического отделения — значит не сказать ничего.

На его памяти стоял какой-то блок. Словно вышибло часть мозгов, и все, что осталось от ближайших воспоминаний — это последний день в Кабуле, где он служил в качестве переводчика. Вроде бы кто-то тюкнул его сзади по голове, когда он шел по улице. Собирались похитить, но попытка не удалась. Об этом рассказал Нершину навестивший его в больнице представитель военной прокуратуры, тоже из Сибирска парень.

— Вас, товарищ капитан, нашли в коме и без документов, а когда отправляли в госпиталь, что-то напутали с сопроводительными бумагами. Мы не сразу вас нашли…

Парень был очень странный, он невероятно напоминал Нершину какого-то знакомого, но кого именно, он никак вспомнить не мог. Да, впрочем, не все ли равно, если на то чтобы вернуть исчезнувшие воспоминания, целой жизни, наверное, не хватит.

— Мы вашей жене сообщили. Она уже сегодня должна к вам прийти, — улыбаясь, продолжал докладывать посетитель. — У вас отличная семья…

Нершин слушал его рассеянно. Неизъяснимая тоска сковала его сердце, когда собеседник заговорил о жене. Но словно наяву представив лица детей и супруги, капитан обрадовался, что хоть здесь память не подвела, и понял, что ему не терпится их скорее увидеть и обнять. И просто жуть как хочется домой.

— Спасибо! — он пожал руку попрощавшемуся гостю.

Выйдя из госпиталя, представитель прокуратуры сел в старую «Волгу», в которой ждал его человек в сером костюме.

— Отлично справился с первым заданием! — сказал Вольфрам. — Без сучка и задоринки.

— Мне показалось, он узнает меня, — произнес Олег Ляшко. — Даже сейчас отойти не могу от этого впечатления.

— Все хорошо. Выдержка у тебя, что надо! Ну, что, курсант, поехали?

И невзрачного мышиного цвета «Волга» сорвалась с места, чтобы исчезнуть в лабиринтах городских улиц…

… Грановский обнаружил себя в номере отеля, расположенного на тихой улочке азиатской части Стамбула, однако старик совершенно ничего не помнил о том, где пребывал до того. Он спустился к портье и в разговоре с ним неожиданно открыл про себя весьма любопытную подробность: он, оказывается, уже проживал в этом отеле больше двух месяцев назад, и вроде бы что-то говорил о поездке в Иран, когда сдавал ключи от номера. Но что ему требовалось в стране, находившейся в жерле исламской революции, Грановский не имел ни малейшего понятия. Вернувшись в номер и просматривая свои документы, он обнаружил чеки на довольно приличную сумму и авиабилет на рейс в Лондон на завтрашний день. По ироничному стечению обстоятельств, в европейскую часть города Грановский добирался на пароме, носящем имя древнегреческой богини памяти Мнемосины, которая, как сказал Гесиод: знает все, что было, что есть, и что будет. Но к Грановскому это не относилось. Только один раз у него вдруг что-то вспыхнуло в мозгу, когда ему на миг показалось, будто он мог что-то вспомнить. По громкой связи неожиданно объявили о том, что пассажиры могут стать свидетелями необычного шоу. Страдая от мучительных попыток растормошить свою память, он решил посмотреть. Стайка турецких истребителей совершала вояж над Мраморным морем. Их стремительные силуэты и звук реактивных моторов вызвали у Грановского кратковременный и очень сильный всплеск дежавю. Когда приступ так же быстро сошел, он списал это явление на недобрые изменения в организме и пообещал себе, что как только доберется до Лондона, тут же обратится к хорошему частному психиатру…

… Не столь удачно сложилась судьба Абдулхамида. Несмотря на то, что агенты иранской группы «Консультации» благополучно вернули его в родные места, тронутый умом (по мнению соплеменников) главарь все-таки сошелся в схватке с братьями единоверцами, раздосадованными за то, что так и не смогли найти золото, которое хотели поделить. Но, где оно спрятано, Аблулхамид, даже если бы знал, не смог бы рассказать, поскольку одним из первых погиб в начавшемся бою.

… А вот профессору Леденеву пришлось на неопределенное время взять отпуск за свой счет. После непонятной болезни, которую они подхватили всей семьей, его мозг как-то странно начал реагировать на прежнюю деятельность. Профессор не мог долго и серьезно думать над какой-нибудь научной задачей. Из дома на время пришлось переехать на дачу. Прочь из города, подальше от соседей, особенно старухи Бурносовой, которая все время спрашивала про какую-то собаку. Похоже, соседка совсем ополоумела на старости лет. Но зато благодаря ей Леденев действительно открыл в себе страсть к собаководству, к чему намерен был привлечь жену и сына. На даче он завел щенка бультерьера — подарили друзья — и все свободное время тратил на его воспитание. Когда же садился за рабочий стол, уже через несколько минут внутри все будто закипало и хотелось скорее бежать куда-нибудь вон, лишь бы не видеть ручку и бумаги. Он брал с собой щенка и отправлялся с ним на улицу, где гоняя мяч, весело кричали мальчишки, среди которых был его сын.

… Одному только полковнику Алексеенко удалось, хотя бы частично, справиться с лакунами в памяти. На то он и был представителем всесильной конторы, где имелись свои возможности и особые врачи, знающие гораздо больше гражданских специалистов. По его же просьбе, полковника накачивали препаратами, прогоняли через всевозможные процедуры, призванные возбудить отдельные участки мозга. Он проходил направленные на ту же самую цель разные тесты и тренинги, изумляя своей одержимостью сотрудников. Даже его верная рука Плетнев давно плюнул на дыру в собственном сознании, начавшуюся с того момента, как они покинули отдел управления, отправившись за каким-то хреном в Сибирск, где их, спустя полторы недели, вместе с еще одним сотрудником нашли в квартире недавно умершего ученого.

Но не таким был полковник. Он не намерен был сдаваться. Завеса над его памятью приподнималась с трудом, но все же открывалась. Совершенно измучив себя, он все-таки вспомнил три детали. Первой была дверь номера в какой-то зачуханной гостинице. Второй — силуэт человека со спины, на лице которого заметно только, как играют желваки. Третьей деталью (но здесь он уже сомневался, вспомнил ли это точно) был странный черный ящик с мигающими огоньками. Большой и тяжелый, как будто специально для него заготовленный гроб.

С первой деталью полковник разобрался быстро — он нашел ту гостиницу, и тот номер. Но вскоре к нему заявились какие-то люди из дружественного отдела, уровнем повыше, которые отнеслись к Алексеенко отнюдь не дружественно. Намекнули, что «Эн-Ка» и «Дэ-Эф» просят его больше не лезть, куда не следует, если не хочет окончательно утратить доверие родной организации, а лучше бы — занялся лечением собственной головы, а то коллеги уже жалуются. Так что до второй и третьей детали докопаться не удалось.

Полковник не намерен был сдаваться, но тогда он еще не знал, какие жуткие откровения ждут его впереди…

Книга 3

Головоломки

В стране победившего социализма принято считать, что черная магия, сношения с Сатаной, жестокие ритуалы исчезнувших народов — это все выдумка, плод фантазии древних людей, еще не знавших о мире всего того, что известно сейчас.

Но агенту «Консультации» Вольфраму и его коллегам не нужно объяснять, что в реальном, понятном до мелочей современном мире есть силы, извечно преследующие человека. Они способны дарить бессмертие, способны нести проклятие. Не только отдельному индивидууму, но и целому роду, многим поколениям.

Что может быть общего между молодым парнем, нашедшим странный инопланетный предмет, и могущественным кремлевским властителем, стоящим одною ногой в могиле? Как можно заложить в гены славу или гибель царствующей династии? Какая связь между текстом древнего тибетского свитка и всем известной сказкой о Лукоморье?

Агенту Вольфраму и его команде предстоит решить эту головоломку.

Пролог

6 июня 1981 года

Небольшой лесок обложили по всем правилам тактической науки. В нужных местах скрытно выставили снайперов. Парой километров южнее барражировала небо «вертушка» с полным боекомплектом. Приказ был получен простой и ясный: чтобы муха из этого злосчастного леса не вылетела, а если уж вылетит, то чтоб не осталась живой. И подоплеку дела командиру отряда майору Головину объяснили кратко, но исчерпывающе — в лесу находится лежка особо опасных беглых зэков.

Собственно, лесом это убогое местечко в трех километрах от города Вирска назвать можно было лишь с огромной натяжкой. Так, жалкая рощица с кривыми, точно искалеченными, сосенками, да с подлеском из зарослей ольховника. И листва, и иглы были почему-то пожухлыми, тускло-желтыми, скукоженными, хотя до осени было еще далеко.

Потом в передвижном штабе, оборудованном в спецфургоне с разнообразной аппаратурой, появилось начальство, оно же заказчик операции, в лице аж трех штатских, очень похожих на профессиональных военных. Главный из них, с особо властными нотками в голосе и широким, скуластым лицом, представился Головину, как «просто Дежнев», вот так, без званий и чинов, а потом негромко скомандовал: «Начали».

Головин сказал по рации — десантный комплект наушник-микрофон — условную фразу. Кольцо вокруг леска пришло в движение, дрогнуло и стало сжиматься.

Аккурат посреди рощицы была большая поляна, на которой стояла избушка, то ли сторожка лесника, то ли просто зимовье. Давно уже ничейное, заброшенное и полуразвалившееся, оно и было целью операции. Именно в нем, по сведениям заказчика, окопалась группа беглых зэков. Очень опасных, к тому же вооруженных отнятых у перебитой ими охраны «калашами». Головин в эти детали не вникал. Ему было неинтересно, кто там и чем вооружен. Да хоть Папа Римский с ядерной бомбой в кармане. Приказ получен и будет выполнен. В этом Головин не сомневался.

Так он и доложил неделю спустя комиссии по расследованию ЧП. И категорически не согласился с обвинением, что он, майор Головин, затеял самовольную операцию, инспирированную неизвестно кем («А был ли вообще этот „кто“»?) и положил почти весь свой отряд. Из-за неопытности командира, бойцы затеяли в зарослях перестрелку друг с другом, а возникший вследствие этого пожар довершил дело. Такова была официальная версия.

Но к началу бесед со следователем Головин уже пришел в себя от шока и сообразил, о чем не стоит даже упоминать. Опытный спецназовец, он понял, что их элементарно подставили. Письменный приказ командира сводного Подразделения специального назначения «Каскад», который вручил Головину таинственный Главный, оказался липой, правда, липой, сработанной на высшем уровне. Даже эксперты не смогли обнаружить несоответствий в росписи, печати и т. п. Приказ был настоящим за исключением одной мелочи — начальник Управления понятия о нем не имел. Но подстава заключалась даже не в этом, а в том, что их элементарно ждали в проклятой чахлой рощице.

Сидя в камере предварительного заключения при Управлении, Головин раз за разом прокручивал череду молниеносно разворачивающихся событий, и с каждый разом убеждался все тверже — их ждали. Сжимая кольцо, бойцы уже почти подошли к поляне, когда все и началось. Пожар возник всюду одновременно, стали валиться деревья и вспучилась пригорками, точно нарывами, земля вокруг поляны, трясущаяся, как в лихорадке. Пожар был такой интенсивности, что от жара лопались кевларовые бронежилеты. Людям не оставалось ни малейшего шанса спастись, и все же из леса вышли, точнее, выползли, трое. Три человека из почти что сотни опытных бойцов. Три обгоревших, искалеченных, но все же выживших полутрупа. Один умер по дорогу в больницу, двоим удалось спасти жизнь, но не здоровье.

Но все это было потом. А тогда Головину операция казалась достаточно простой и рутинной. Даже если зэков окажется в избушке не пятеро, как было обещано Заказчиком, а, допустим, пара десяток, то все равно — что они могут сделать против сотни великолепно тренированных и вооруженных по последнему слову техники бойцов? Тем более, что живых ему брать не поручали.

Головин тронул кнопочку рации.

— Альфа, доложите обстановку, — негромко сказал он.

— Все чисто, выходим на огневой. Есть визуальный контакт с объектом, — прошелестел в ответ голос командира первого отделения капитана Олейникова. — Странный тут лес, командир. Словно глубокой осенью. Полно павшей листвы. А сейчас ведь июль…

— Альфа, не отвлекайтесь, — прервал его Головин. — Что с объектом?

— Избушка совсем развалилась, — ответил Олейников. — Даже крыша просела. Непонятно, чего они тут решили укрыться. Лесок хилый, за пять минут насквозь пройти можно — не затеряешься. И… А это что за черт? — прервал он себя.

Это было последнее, что услышал от него Головин. Майор так никогда и не узнал, что там увидел его подчиненный. Олейников, правда, оказался в числе тех двоих, что выжили в бушующем аде лесного пожара. Но в первый месяц Головин содержался под стражей во время ведения следствия, а после оказалось, что оба бойца его расформированной — да что там, попросту уничтоженной — роты бесследно исчезли из больницы. Майор подозревал в этом деятельность КГБ, но копать не стал, учитывая собственное, более чем хилое, положение.

А увидел капитан Олейников нечто несообразное, абсолютно не вписывающееся в его представления о мире.

Он как раз рассматривал избушку в бинокль — выбитые окна, распахнутая дверь, провалившаяся крыша: действительно, и как они тут ночуют? — когда очертания ее вдруг затуманились, дрогнули и оплыли, как бывает только в мультике, а сквозь них появилось перед взором Олейникова нечто настолько несуразное, что он и сравнить-то ни с чем не мог.

— А это что за черт? — спросил он, оторопев, и тут же оглох.

Вернее, это капитану Олейникову показалось, что он оглох. Потому что отрубилась не только рация. Исчезли все внешние шумы, шорохи, потрескивания. Исчезли разом, как будто повернули выключатель радиоприемника, «ловившего фон». У Олейникова возникло ощущение, что его обложили толстым слоем ваты. Потому что не бывает такой всеобъемлющей, полной тишины посреди пусть хилого, но все же леса. Такой тишины вообще нигде не бывает. Он даже на миг забыл о странной штуковине. Потряс головой и, нарушая маскировку, коротко выкрикнул: «А-а!».

Звуки собственного голоса принесли краткое успокоение, доказывая, что с ним все в порядке. Олейников даже успел снять свой «калаш» с предохранителя и крикнуть в безмолвную рацию «Атас!» — условный сигнал, означающий «открыть огонь», — но выстрелить уже не успел. Непонятная штуковина, напоминающая одновременно ежа, жабу и маленькую останкинскую башню, беззвучно завертелась, точно адская шутиха, как огненный волчок, плюя во все стороны толстыми струями огня, изгибающимися дугой, как струи воды из пожарных кранов. Мгновенно вспыхнуло со всех сторон всепожирающее пламя. Олейникову показалось, будто горит даже небо. Он покатился по земле, сбивая с себя огонь, и тут его сознание отключилось от шока и боли. Далее он действовал на голых инстинктах и условных рефлексах, поэтому ничего не помнил впоследствии. Поэтому не мог пояснить, как уцелел там, где погибла сотня его товарищей, не менее сильных и тренированных, чем он.

Так основательно провалившаяся операция началась в полдень. А в пятнадцать часов здесь уже было немерено людей и техники.

Сразу же после начала катастрофы Головин связался с Управлением и запросил подмогу по тревожному коду первой степени. До их прибытия он сидел возле фургона, тупо глядя на лес, где остались его бойцы. Стиснутые кулаки майора заметно дрожали, хотя лицо оставалось непроницаемым.

Куда девался из фургона Заказчик с сотоварищами, Головин не знал. Он вообще не вспомнил о них, пока его не спросили. Один из техников сказал, что, когда замолчала рация, странная троица штатских, ни слова не говоря, поднялась и вышла на улицу. Больше их никто не видел. Правда, один из техников утверждал, будто краем глаза заметил, что они направились к пылающему уже в тот момент лесу, и ушли прямо в огонь. Но мало ли что могло показаться получившему шок человеку?

Пожар кончился удивительно быстро, еще до прибытия пожарных с техникой. Прекратился, угас сам по себе, хотя пищи для его прожорливой глотки было еще предостаточно. Собственно, выгорела только центральная часть лесочка, круг радиусом в двести метров, словно дальше огонь кто-то не пустил, но уж выгорела на совесть: и следа не осталось ни от избушки-развалюхи, ни от террористов с их таинственным товаром, ни от Заказчика с помощниками. Сгорело все начисто в указанном круге, только головешки остались, рассыпающиеся в пыль при малейшем прикосновении и без оного.

Эксперты Управления пошарились-пошарились в остывшем уже пепле, плюнули, пожали плечами и укатили домой, прихватив с собой майора Головина. Двумя часами ранее две «скорые помощи», завывая сиренами, увезли три полутрупа, обгоревших до неузнаваемости. После убытия экспертов, остатки отряда Головина — снайперы, бывшие за пределами лесочка, поэтому оставшиеся целехонькими, и техники связи собрались в фургоне и покатили в том же направлении. Ехали они молча, делая вид, будто тщательно изучали новенькие, выданные каждому повестки с приказом прибыть завтра с утра в следственный отдел Управления ГБ. Так и произучали всю дорогу эти листочки, чтобы не глядеть друг на друга. Потому что всем было стыдно.

* * *

(«Совершенно секретно. Особая папка»)

Второе Главное Управление КГБ СССР.

Из донесений от 11.06.1981 г.

Из рапорта по ЧП с отрядом спецподразделения «Каскад» в р-не г. Вирска.

«Довожу до вашего сведения, что после тщательной экспертизы, изъятые у майора Головина разрешительные документы признаны поддельными. Допрос его начальства никаких результатов пока не дал. Источник, из которого поступил приказ об участии спецподразделения в несанкционированной руководством операции, выявить так же не удалось. В настоящий момент прикладываются все силы, чтобы не допустить распространения слухов о массовой гибели личного состава…»

Отдел особых расследований ВГУ КГБ. Полковник Алексеенко.

* * *

Внутренняя документация группы «Консультация». (Русская группа «Консультация» — РГК).

(Входящие) Из отчетов по оперативной работе за июнь 1981 года.

«… по результатам разработки дела „Сибирского Оракула“ следы привели нашу опергруппу в г. Вирск, где в нескольких километрах от города был обнаружен объект „Лесник“, поселившийся в заброшенной сторожке. Наши сканеры показали внутри наличие предметов и биосистем иноземного происхождения. Решение брать „Лесника“ было принято мною лично…

…К сожалению, из-за ограниченности личного состава мы не могли развернуть полноценную операцию только собственными силами, поэтому, согласно выданному предписанию, с целью подстраховки и оперативной необходимости нами была привлечена к операции спецрота подразделения „Каскад“, при полном соответствии Уставу и стандартов „Консультации“ по предотвращению утечки информации…

…Во время проведения операции „Невод“ произошли человеческие жертвы и привлеченная к операции рота практически полностью уничтожена. Мы стали свидетелями пожара чудовищной силы, произошедшего от неизвестного источника. „Лесник“ и все артефакты уничтожены этим огнем…»

Начальник оперативного отряда Восточно-Сибирского филиала РГК.

Агент «Старик» (капитан Дежнев)

* * *

Внутренняя документация группы «Консультация» (РГК).

(Служебные поручения). Июнь. 1981 г.

Необходимо оформить Приказ Руководству Восточно-Сибирского филиала «Консультации» о приостановлении дела «Оракула» как бесперспективного.

Глава 1

Председателю Исполнительного Комитета Совета Депутатов г. Сибирска Нечесову Г. К., от начальника РОВД Коммунистического р-на г. Сибирска Иволгина Т. П.

02.10.82

«Уважаемый Геннадий Карпович, относительно происшествия во дворе на пересечении улиц Рабочей и Пролетарской, и прилегающем к скверу Декабристов, сообщаю следующее. Согласно расследованию, проведенному силами сотрудников НИИХИММАШ и представителя АН СССР, выяснено, что в означенном дворе после работ по ремонту коллектора произошел выброс редкого природного газа, который, периодически накапливаясь, вырывался из подземных недр и вызывал массовые галлюцинации у жильцов соседних домов и посетителей двора, включая местного участкового младшего лейтенанта Серегина, который первым поднял панику и своей излишней активностью только способствовал распространению слухов. В настоящий момент Серегин уволен из органов по собственному желанию. На сегодняшний день данное явление больше не наблюдается.

С почтением, майор милиции Иволгин».

14 сентября 1982 года (за полгода до описываемых событий).

На чердаке было душно, как летом, несмотря на открытое окно. Густо пахло пылью. Серж, как всегда молчаливый и угрюмый, быстренько развернул свою немудрящую аппаратуру в самой выгодной позиции у правой створки окна, где двор был, как на ладони. Вольфраму и двоим его спутникам пришлось ютиться у левой. Достав бинокль, который только назывался так по старинке, а на деле нес в себе еще десятки разнообразных функций, Вольфрам внимательно разглядывал двор. У его локтя сопел Ляшко, новичок в отделе, да и вообще в «Консультации», но уже проявивший себя в паре дел. При мысли об этом Вольфрам тихонько вздохнул — он считал, что лучше бы Ляшко вообще никак себя не проявлял, чем так, как в те разы…

Участковый, младший лейтенант Серегин, пробормотав: «Че я там не видал?», сел чуть поодаль на пластиковый ящик из-под пива, поставленный на попа, и, достав из-за пазухи фляжку, глотнул, с любопытством разглядывая аппаратуру Сержа. Вольфрам вздохнул, ничего не сказал и перенес внимание на двор.

Двор был самый обыкновенный, каких в городе подавляющее большинство. Не сказать, что «преданье старины глубокой», но и не совсем уж «новодел». Так, срединка наполовинку.

С двух сторон его обрамляли две пятиэтажки примерно тридцатилетнего возраста, построенные еще в стиле «сталинского ампира», а чем свидетельствовала лепнина, тянущаяся под коньком крыши. Лепнина полуосыпалась, поэтому, даже разглядывая ее в бинокль, сложно было понять, что там когда-то было: то ли революционные тачанки с неизменными «максимами», то ли танки Защитников Отечества времен Второй мировой, не менее, если не более, знаменитые «Т-34».

С третьей стороны нависала, застя пятиэтажкам солнце, редкая для Сибирска двенадцатиэтажная «высотка», без всякой, разумеется, никчемной лепнины, зато с широченными балконами-лоджиями. Боковые же ее панели, свободные от балконов и окон, сплошняком закрывали громадные щиты, успевшие уже подмокнуть и отсыреть. На одном из них изображенная, правда, лишь до пояса стюардесса в синей форме, строго улыбаясь, призывала «летать самолетами Аэрофлота». На другом аршинными буквами было выложено нечто туманно-мистическое. Несколько букв оттуда отвалились, поэтому надпись гласила: «Партия, наш …вой». Чистая антисоветчина, куда только в горкоме глядят?

Четвертая сторона двора была прежде пустой, но с нынешней весны ее перегородили бетонным забором, за которым развернули кипучую деятельность. Вначале шокированные жильцы и так затюканных пятиэтажек решили, что это еще одна «высотка», и тогда уж «солнца нам вовсе не видать», в связи с чем стали писать коллективные письма-протесты и собираться по выходным на несанкционированные митинги посреди двора. Потом им, наконец, объяснили, что не жилой дом тут будет, а, напротив, крытый рынок. Власти, несомненно, хотели успокоить жильцов, но, как это водится, раззадорили их еще сильнее. После такого успокоения у обитателей не только пятиэтажек, но и «высотки» волосы стали дыбом на загривках. Ведь рынок — это беспрерывный шум-гам, это снующие туда-сюда «Зилки», подвозящие всякие товары и густо воняющие бензином, это толпы «чурок», слетавшихся в такие места, как мухи на… сами знаете на что. Это непрерывный «распивон на троих» во дворе, куда будет страшно выпустить детей, не говоря уж о том, чтобы гулять там по вечерам с собаками. И прочее, и прочее, и прочее.

Разъяренные жильцы совсем уж было собрались «идти демонстрацией протеста» до центральной площади города, где стоял, во всю ширь площади, горком партии в совокупности с исполкомом, и высказать властям в глаза, что они думают о них самих и их «заботе о городе», а также писать коллективное письмо в Москву. Собирались, как у нас водится, долго и обстоятельно, но… не успели. Потому что во дворе завелось привидение и стало как-то не до этого.

Готовясь к операции, старший лейтенант Волков тщательно проштудировал все относящиеся к делу материалы, поэтому знал о «призраке» не меньше самих очевидцев. Все началось две недели назад. Во дворе, не в самой середке, а ближе к пятиэтажкам, был за низкой, по колено, железной оградкой разбит крошечный скверик с десятком низкорослых яблонь-«дичек» и акации, и примыкающая к нему детская площадка с неизменной кучей песка под грибком-«мухомором», игрушечного домика, «катущкой» и качелями. И вот каждый вечер, ровно в семь, на границе скверика и деткой площадки стало появляться туманное марево. Чуток поколебавшись даже при полном отсутствии ветра, оно начинало вращаться, сворачивалось то ли штопором, то ли миниатюрным смерчиком — чуть выше ближайших «дичек» — и крутилось со скоростью старомодной пластинки, посверкивая разноцветными бликами и еле слышно потрескивая. Смерчик при этом был бледным, полупрозрачным и плохо заметным при достаточно еще ярком свете. Повертевшись так ровно полчаса, смерчик исчезал так же бесшумно, как и появлялся. Все это было бы безобидным и даже забавным, если бы всех, находившихся при этом во дворе больше тридцати секунд не охватывал дикий, неуправляемый, ничем не санкционированный страх. Даже не страх, а тот первобытный Ужас, от которого бешено колотится сердце, замирает дыхание и чернеет в глазах.

С таким Ужасом совладать не смог никто из обитателей всех трех домов, включая детей и собак. А ведь это был дворовый «час пик», когда детишки вовсю носились на площадке, когда выводили на прогулку домашних псин всех пород. А в скверике, за грубо сколоченным, плохо оструганным столом, потемневшим от времени, как и в старину, «забивали козла» пенсионеры, потягивая пивко вперемешку с водочкой. То есть двор был востребован именно в это время суток, и терять его люди никак не хотели.

Стали звонить в милицию, жаловаться. На четвертые сутки начальнику отделения надоело выслушивать от дежурных о постоянных звонках, и он послал участкового Серегина. В смысле, не далеко-далеко, а разобраться, что там за бодяга, принять меры, выявить виновных, словом, хватать и тягать.

Младший лейтенант Серегин, первогодок, только начавший топтать землю, не мог по этой причине возбухнуть и отказаться, прикрываясь тем, что это не его участок. Участок был Хлопырева, но тот, не желторотый юнец, а давно уже половозрелый «мусор» со всеми вытекающими, неделю назад «ушел в штопор», и вернуть его оттуда досрочно не было никакой возможности. У Серегина зашевелились нехорошие предчувствия по поводу этого дела, но он молодцевато козырнуть «Есть!», и пошел выполнять приказ начальства.

Вечером того же дня он при полной форме вошел в указанный двор, расстегнув на всякий случай кобуру. Наверное, он был единственным милиционером в городе, носившим табельный «макаров» в кобуре на поясе, как и написано в Уставе, где его никто никогда не носит. Пистолет носят в самых разнообразных местах — в боковом кармане пиджака, сзади за брючным ремнем, словом, где угодно, только не в кобуре. И в этом наверняка есть свой глубинный смысл, недоступный зеленым новичкам.

В общем, Серегин вошел во двор без двух минут семь, в надвинутой на глаза фуражке и держа руку на поясе. В глаза сразу бросилось непонятное безлюдие. Был «час пик» всех дворов в городе. Малышня резвилась и орала на детских площадках — самые младшие под неусыпным надзором бабушек и мам. Собаки выводили своих хозяев на вечернюю прогулку. Мужики лежали под «Москвичами» и разнообразными «числами» от единицы до семерки или просто курили кучками и трепались о бабах. В общем, жизнь во дворах кипела и била ключом во все стороны. Во всем городе, но только не здесь. Здешний двор встретил Серегина зловещей тишиной и настороженным ожиданием. Озираясь, нервно вздыхая и огибая лужи, Серегин успел пройти большую часть двора и почти дошел до детской площадки, когда началось. Никогда и никому Серегин даже не намекнул о том, что испытал и пережил в те страшные минуты, когда на границе детской площадки и скверика возник и закружился прозрачный, безобидный такой смерчик, разбрасывая бледные, медленно гаснувшие искры. Но в окна всех трех домов наблюдали, как милиционер с перекошенным лицом тщетно рвет из кобуры каким-то образом застрявший там пистолет, а потом галопом, потеряв по дороге фуражку, несется со двора через арку на улицу. Власть, потерпевшая фиаско, всегда представляет собой жалкое зрелище.

В отделение в кабинете, который он делил с еще тремя участковыми, Серегин долго отдышивался и отпивался теплой водой из-под крана, а потом сходу написал «Справку по делу», назвав в ней то, что происходило во дворе, «природным явлением мелкого масштаба», «угрожающим не жизни, но чести и достоинству граждан, а также их детей и собак», в следствие чего рекомендовал передать дело в Академию Наук. И опять-таки ни слова не написал о том, что конкретно произошло с ним в том дворе, когда появился смерчик.

На следующий день начальник отделения долго пыхтел, кряхтел и хмурился над этой «Справкой», потом махнул рукой и убрал ее в стол.

Еще четыре дня прошло без происшествий, не считая продолжающихся от терроризируемых «природным явлением» жильцов звонков с жалобами и угрозами. А на пятый в том проклятом дворе исчез человек.

«Высотка» считалась элитным домом, где все квартиры были трех и даже четырех комнатные. Селиться в таких домах должны были только ответственные партийные и номенклатурные работники. И непонятно, каким образом затесался в ряды ее жильцов Василий Григорьевич Свинарев, бывший не секретарем обкома или зав. отделом культуры горисполкома, а простым советским пенсионером. Впрочем, может, он был не совсем «простым», а каким-нибудь там стахановцем и прочим передовиком славных прежних времен. История об этом умалчивает. В трезвом виде Василий Григорьевич был вполне интеллигентен и безобиден, но когда входил в запой, из него так и перла дикая энергия, побуждающая «разоблачать и наказывать». «Разоблачал» Василий Григорьевич всех, начиная с правительства и кончая соседями по дому. Делал это громогласно, с «высокой трибуны», которой ему служил собственный балкон, как на грех расположенный аккурат над единственным подъездом «высотки» на третьем этаже. И все бы еще ничего, но после «разоблачений» Василий Григорьевич приступал к наказаниям, и делал это весьма оригинальным способом, а именно, пытался опрыскать из природного шланга, без которого не появляется на свет ни один мужчина, всех входящих и выходящих из дома виновных. А поскольку, виновными в его глазах были все, то доставалось тоже всем, кто не спрятался. Прямо хоть с зонтиком ходи. Уж и увещевали Василия Григорьевича, и стыдили, и сажали на «пятнашку». Один грузин, сильно пострадавший от «наказания», даже порывался его побить, но постеснялся ввиду преклонного возраста «этой твари, понимаэшь?» И все без толку. Потому что пьяный Василий Григорьевич не слушал никого и не замолкал, без устали «разоблачая», а трезвый не помнил в упор, что было, и только виновато улыбался и тихонечко извинялся.

И вот, когда начались эти передряги с «призраком», первую неделю Свинарев был трезвый и, как остальные, со страхом наблюдал за смерчиком из окна. А на вторую у него начался запой.

И вот на девятый день явления вышел Василий Григорьевич вечером на балкон и давай честить и разоблачать «гнусные происки империализьмов» и требовать, чтобы они подошли к нему, дабы понести наказание.

Смерчик крутился, где был, не внимая его пламенной речи. Тогда Василий Григорьевич погрозил ему костлявым кулаком и прогремел на весь двор не совсем понятное: «Если гора не идет к Махмеду, то Махмед не гордый…»

Из всех трех домов с ужасом наблюдали, как Василий Григорьевич вышел из подъезда и, сильно качаясь, но непреклонно пошел к детской площадке. Его, казалось, ничто не брало. Подойдя чуть ли не вплотную, он, качаясь и грозя пальцем, хорошо поставленным театральным голосом объявил на весь двор: «Нечистой силы нет, кругом одна материализьма, а потому — изыди!»

И стал расстегивать ширинку.

В отличие от жильцов, природное явление не потерпело такого поношения действием. Десятки очевидцев потом рассказывали, как смерчик вдруг дрогнул, остановился, широко распахнулся, словно разведя руки, и заключил непреклонного Василия Григорьевича в свои полупрозрачные объятия. И тут же беззвучно исчез вместе со стариком. На десять минут раньше срока.

Это было последней каплей терпения, и начальник отделения милиции, наконец, сообразивший, что ничего само по себе не рассосется, объявил гнусному призраку вендетту. А именно, стал обзванивать городские НИИ да слать рапорты по инстанциям. Но одновременно этим делом заинтересовались совсем в иных кругах, следствием чего и явилось появление в терроризируемом дворе группы Волкова, по кодовому имени — Вольфрама.

— Ну что там, все тихо? — не отрываясь от бинокля, спросил Вольфрам Сержа.

— Конфигурации в норме, — пожал одним плечом Серж. — Да рано. Еще полчаса до начала.

— Флюктуации полевой структуры могут начинаться раньше видимых явлений, — сказал лежащий между Вольфрамом и техником Сержем третий член их маленькой группы, Олег Ляшко.

— Могут… — покосился на него Вольфрам.

Выпендривается молодняк, подумал он, ощутив беспричинную, и потому неприятную злость. Зеленый еще, как весенняя листва, всего на третьем задании, а туда же, знатока корчит. И хвост распускает явно перед «летехой» участковым, сверстником, а может, и знакомым, что вовсе уж нежелательно.

Вольфрам усилием воли попытался погасить в себе раздражение, сделав на памяти зарубку поговорить после дела с Ляшко, чтобы поменьше трепался на заданиях, особенно при посторонних. С другой стороны, Ляшко — сенс, а сенсы все такие, с закидонами. Главное, чтобы был управляемым и делал то, что от него требуется. Не больше и не меньше, как часто говорит любимый шеф Анисимов, вместе с которым Вольфрам распутал не одно заковыристое «дельце».

К сожалению, подумал Вольфрам, не удалось взять с собой остальных ребят. А то было бы вообще здорово. Но — не сложилось. Поэтому по прибытии, помимо текучки, на Вольфрама пала еще одна обязанность — подобрать себе в группу надежных людей, желательно, из молодых…

— Мужики, а вы кто? — изрядно заплетающимся языком спросил вдруг Серегин. — Уч-ченые, что ль?

— Ученые, ученые, — согласно кивнул ему Вольфрам.

— Угу, — хмыкнул Серегин. — То-то ап-паратурка у вас… — он ткнул рукой в сторону Сержа. — Не видал такой.

Собственно, в аппаратуре Сержа ничего примечательного и странного не было: просто два ящичка с объективами, похожих на старинные фотоаппараты, установленные на треногах. Специально так и было задумано, чтобы они не бросались в глаза. Но что-то необычное все-таки ухватил глаз участкового. Или он просто хотел поточить лясы?

— Обычные датчики, — буркнул Серж. — Регистраторы полей. Ничего странного.

— Угу, угу, — закивал Серегин. — И сами вы странные, — заявил он внезапно и полез за фляжкой.

Э-э, да его просто развезло, — неприязненно подумал, косясь на него, Вольфрам.

— Может, тебе хватит? — мягко сказал он.

Но Серегин уже отвинтил крышечку и сделал большой глоток. Поток завинтил фляжку и убрал обратно за пазуху, но китель уже не стал застегивать. Так и сидел на ящике в расстегнутом форменном кителе и съехавшей на левый бок фуражкой. Примечательно, что предлагать выпивку ни Вольфраму, ни остальным он не стал.

— Да я вообще не пью, — после некоторого молчания заявил вдруг он.

Вольфрама от этих слов аж передернуло, хотя внешне он виду не подал.

— Так-то все не пьют, — бросил он. — Просто лечатся от жизни.

Серегин шумно вздохнул, как больной слон. Светлые глаза его затуманились.

— Мужики, зачем я вам? — тоскливо спросил он. — Может, я пойду, а? А вы тут сами… как-нибудь…

— Сиди, — бросил ему Вольфрам. — Твой участок? Вот и сиди.

Серегин не стал объяснять, что злосчастный этот участок вовсе не его, что его элементарно подставили более опытные товарищи. Он просто еще раз вздохнул.

— Ты нужен нам, лейтенант, — проникновенно сказал ему Олег Ляшко. — Ты очень нам нужен.

Он вдруг встал во весь рост и потянулся. Был он «среднего роста, плечистый и крепкий», как говориться в известном стихотворении, и походил скорее на физкультурника или легкоатлета, чем на очкарика-ученого, тем более, что и очков-то у него не было.

— Сейчас я пойду туда, — Олег кивнул на чердачное окно. — А ты будешь вместе со всеми смотреть, и, если будет нужно, потом расскажешь, как меня укокошили и чем именно. — И обаятельно улыбнулся оторопевшему Серегину.

— Это как?.. Ты — туда?.. — участковый неопределенно ткнул рукой в пространство, у него только челюсть не упала на пыльные доски чердака.

— Ага. Я — туда, — Олег еще раз улыбнулся ему и поправил резинку, собравшую сзади в хвост его длинные русые волосы.

— Один, — страдальчески сморщился Серегин.

— Один, — еще кивок. — Профессия у меня такая — ходить одному.

И с прической он тоже выпендривается, неприязненно подумал Вольфрам. Без году неделя в «Консультации», а туда же, стричься он, видите ли, не хочет, как положено.

Честно говоря, Вольфрам тут был не совсем прав. «Консультация» не была военизированным учреждением, и нормы причесок в ней не устанавливались. Но были же общепринятые нормы внешнего вида. Где это видано, чтобы у парня волосы ниже плеч, как у красной девицы… Нет, не нравился Вольфраму новичок. Откажусь я от него, подумал он, пристально рассматривая по-прежнему пустой двор. Вот закончим это дело — и откажусь. В нашем деле мужчина должен быть мужчиной…

— Так я пошел? — спросил позади него Олег.

Вольфрам мельком оглянулся.

— Давай, — буркнул он, — время уже.

Припавший к искателю самого большого из трех «фотоаппарата» Серж ничего не сказал.

Когда Олег ушел с чердака, участковый Серегин вздохнул, цыкнул зубом и вновь потянул фляжку из-за пазухи.

— Гляди, напьешься, — не глядя на него, предостерегающе сказал Вольфрам.

— Напьюсь, — кивнул Серегин и успел подхватить свалившуюся было фуражку. — Лучше напиться, чем как в прошлый раз.

Вольфрам не стал спрашивать, что случилось в прошлый раз — ему это было неинтересно.

— Ну-ну, — сказал он. — Только не облюй меня ненароком.

Вместо ответа Серегин запрокинул голову и сделал два гулких глотка.

— Внимание, — напряженно подал голос Серж.

Во дворе появился Олег. Невооруженным глазом он казался отсюда, с высоты пяти с лишним этажей, еще более приземистым и широкоплечим, совсем не похожим на себя. Неторопливо он шел по двору, как человек, которому нечем заняться в этот летний тихий вечер. Пару раз оглянулся, потом достал сигарету и долго прикуривал. Вольфрам знал, что Ляшко не курит — это была маскировка, — но все равно брезгливо дернул плечом. Табак он считал наркотиком, и курящих не любил, как и любой, сам куривший когда-то, хотя с тех пор уже прошло много времени.

Сзади ерзал и откашливался Серегин, кажется, снова «принимал», но отвлекаться на него уже не было времени. Молчит, не лезет под руку — и то хорошо.

— Минута, — сказал Серж. — Отсчет пошел.

Вольфрам поднес бинокль к глазам, и где-то в области селезенки у него заработал хронометр, монотонно отсчитывая секунды. Пятнадцать… Тридцать… Сорок пять…

Олег как раз подошел к детской площадке, когда началось. Вольфрам впился пальцами в бинокль так, что побелели костяшки. В начале операции его всегда пробирал мандраж, хотя Вольфрам не признался бы в этом никому на свете. Со стороны ничего не было заметно ни по лицу, ни даже по глазам, и выражалось только в том, что первые секунд тридцать ему обязательно нужно было что-нибудь стиснуть в руках.

Смерчик появился ровно в девятнадцать ноль-ноль, секунда в секунду. Все было так, как описывали многочисленные свидетели-жалобщики из числа жильцов окружающих домов. Воздух на границе детской площадки и скверика, немного левее аляповато раскрашенного игрушечного домика, чуть потемнел, заколыхался и вдруг развернулся полотнищем полупрозрачной субстанции, которая тут же, начиная вращаться против часовой стрелки, скрутилась в штопор-смерч, тоже полупрозрачный, но искрящийся и потрескивающий. Впрочем, все это было чуть ли не на грани восприятия, и большинство проходящих мимо ничего бы не заметили, если бы не понесшаяся от него во все стороны волна дикого, животного ужаса. Черного Ужаса.

Даже здесь, на чердаке, Вольфрам ощутил пронесшуюся по телу дрожь. Дернулись пальцы, заморгали разом заслезившиеся глаза, ёкнула селезенка. Вольфрам на мгновение опустил бинокль и протер глаза. Каково же там Ляшко, подумал он, если даже нас так пробрало?

— Ни хрена себе, — раздался сбоку голос колдовавшего над своей аппаратурой Сержа. — Аж все зашкалило!

— Ничего, не впервые, — сквозь зубы пробормотал Вольфрам, глядя в бинокль, как Олег перешагнул декоративную оградку площадки и стал медленно, шаг за шагом, подходить к диковинному смерчику.

Сидя на ящике, участковый Серегин с нарастающим страхом и недоумением слушал их разговор. Серж со своим диковинным «фотоаппаратом» уже не походил на фотографа. На пулеметчика он походил, вот на кого. На пулеметчика, глядящего, как наступают ровные ряды каппелевцев, и ждущего, чтобы они подошли поближе. Как в «Чапаеве»…

Потом началось и вовсе несуразное.

— Напряжение резко скакнуло! — хрипло выкрикнул Серж. — Олег! Не суйся туда! Вольф, скажи ему!.. Надо захлопывать! Пока нас самих не прихлопнуло!

Серегин глядел, как Вольфрам, не отрывая глаз от бинокля, дотронулся свободной рукой до мочки левого уха.

— Ляшко, ты слишком близко! Отойди! — проговорил он в пустоту.

И тут же как бы из ниоткуда раздался голос Олега, чересчур спокойный, хотя само это спокойствие его напряженность:

— Погодите, там кто-то есть. Хочу с ним поговорить. Сейчас установлю контакт и…

На секунду он замолчал, потом заорал так, что Серегин чуть не слетел с ящика:

— Серж, давай! Влупи им!..

Серегин резко дернул головой и взмахнул руками, стараясь сохранить равновесие на шатком своем сидении. Фуражка покатилась в чердачную пыль. Но участковый этого даже не заметил. Он видел, словно во сне, как из «фотоаппарата» Сержа появился вдруг ярко-лимонный луч, направленный куда-то во двор. А долгое мгновение спустя Серж плавно, точно в замедленной съемке, изогнулся и оторвавшись от своей «машинки», стал падать, зацепив в падении треногу. «Фотоаппарат» не упал, только накренился. Бьющий из него толстый луч света направился вверх, задев попутно переплет рамы чердачного окна.

Разлетевшись на куски, рама вылетела наружу. Все заглушил звон битого стекла, и этот звук словно подал Серегину команду действовать.

Сам он потом так и не вспомнил, что делал следующую минуту. Лишь по рассказам Вольфрама он знал, что, когда упал Серж, Серегин подскочил к «фотоаппарату», который Вольфрам поименовал «лучевой пушкой», и, грамотно и четко, словно долго тренировался, произвел «заглушку» почти совсем уже открытого портала, умудрившись не задеть при этом торчавшего рядом Олега. Потом выключил «пушку», опять-таки правильно, снизив сначала мощность и напряжение. И все это Серегин проделал, впервые в жизни видя такую аппаратуру и понятия не имея, для чего она предназначена.

Когда Серегин себя осознал, он сидел во дворе на низеньком бордюрчике песочницы. Фуражка куда-то девалась, но это его не волновало. Он попытался вспомнить, что было, но в голове была дикая каша непонятных звуков и образов. И еще он помнил донесшийся со двора дикий вопль. Чей-то вопль, чей-то совсем чужой вопль. Рядом с ним сидели Вольфрам и Олег. И Вольфрам, глядя сузившимися глазами в пустой скверик, яростно выговаривал Олегу, а тот лишь молча кивал:

— …когда слышишь приказ, надо его выполнять, а не дебаты разводить. Контактов ему захотелось, любопытный ты наш. А Серж погиб, потому что промедлил. Ему надо было сразу «глушить», а он боялся задеть тебя, дурака…

— Мужики, — очумевшим голосом прервал его Серегин. — А что это было?..

Вольфрам повернулся и пристально посмотрел на него.

— Портал это был, — неожиданно спокойным голосом сказал Вольфрам. — Портал — это дверь такая, проход в другие миры…

— Знаю, — оборвал его Серегин. — Читал фантастику. Но ведь их не существует…

— Существует, как видишь. И один из них ты только что сам «заглушил». Ну, захлопнул, что ли. Закрыл. Понятно?

— Понятно, — растерянно пробормотал Серегин. — Но… А кто так страшно орал?

— Видишь ли, — поднял голову Олег, — когда резко захлопываешь дверь, можно кому-нибудь прищемить пальцы. Или слишком любопытный нос. Считай, что именно это ты и сделал.

— А ты помолчал бы, Ляшко, — снова со злостью сказал Вольфрам. — Я бы на твоем месте поблагодарил лейтенанта, он ведь тебе жизнь спас. Если бы не он, лежал бы ты сейчас хладным трупом. Как Серж…

Олег недоумевающе уставился на Серегина.

— Но… Как же ты…

Серегин с силой замотал головой.

— Не знаю. Поверишь, ничего не помню? А эти другие миры… — обратился он к Вольфраму. — Там что, тоже люди живут?

— Люди — не люди, но живут там точно, — сказал Вольфрам.

Глаза участкового стали по блюдцу.

— О…еть, — прошептал он. — Мужики, да кто вы?

На узком лице Вольфрама промелькнула мимолетная улыбка.

— А мы как раз те, кто такие порталы закрывает, — сказал он. — И дает по рукам всяким непрошенным гостям.

— О…еть, — повторил Серегин. — А у них что, и руки есть? — задал он нелепый вопрос.

— Ну, что-то у них там есть, — туманно ответил Вольфрам. — Ладно, пора уходить. Сейчас любопытные начнут собираться. А на фига нам всякие зрители да свидетели? Чердак я запер, — добавил он, перехватив недоуменный взгляд Олега. — Ночью приедут «чистильщики» и все заберут. И аппаратуру, и Сержа.

— А Серж точно… — осторожно спросил Олег.

Вольфрам встал и дернул плечом. Серегин отметил, что у него это получается выразительно.

— Точно, — отрезал он. — А тебя, Ляшко, так же точно ждет служебное расследование. Пошли. — Он обернулся к Серегину. — Ну, лейтенант, ты с нами?

Серегин не раздумывал ни секунды. Он все еще пребывал в обалдевшем состоянии, в каком, как во сне, возможно все.

— А… можно? — зачем-то спросил он.

— Нужно! — веско сказал Вольфрам. — После того, что ты сделал — нужно!

И они пошли со двора, шлепая прямо по не успевшим еще застыть по вечернему времени осенним лужам. На улице, по словам Вольфрама, их ждала машина.

Дела крупные и мелкие — 1

(«Совершенно секретно. Особая папка»)

06.06.1983 г.

Начальнику управления особыми отделами КГБ СССР

Приказ

Необходимо создать комплексную группу для выполнения специального задания, связанного с осуществлением поисковых мероприятий в р-не г. Свердловска. Всей полнотой информации обладает Иван Павлович Сорокин, которому поручено курировать данное мероприятие. В его распоряжение должна поступить группа ученых и специалистов, список прилагается…

Генеральный секретарь ЦК КПСС

Андропов.

* * *

Первому секретарю горкома КПСС г. Свердловска.

06.06.1983 г.

Служебная записка

Прошу оказать полное материальное и техническое содействие группе тов. Сорокина И. П. Ожидаемый срок прибытия 11.06.83 г.

Генеральный секретарь ЦК КПСС

Андропов.

6 июня 1983 года

Профессор Павлюков Николай Андреевич появился в отделе ровно за пять минут до начала обеденного перерыва.

— Где Штерн? Срочно ко мне, — бросил он в пространство, проходя меж столами сотрудников, в основном, женщин, которые при виде его засуетились, поспешно убирая зеркальца, помаду и прочие прибамбасы, не имеющие отношения к истории Тибета.

Павлюков никогда не здоровался сам, — как с подчиненными, так и с начальством, считая любые проявления вежливости пустыми ритуалами, зря отнимающими время, — и не приветствовал вежливость в сотрудниках. Скрывшись за обитой дерматином дверью в приемную, он коротко кивнул секретарше и повторил:

— Леночка, срочно мне Штерна. И больше никого.

И скрылся в своем кабинете. Там он сел за стол и уставился в никуда, время от времени барабаня пальцами по полированной крышке стола. Сидел он так не долго. Буквально через пару минут в кабинет вошел его заместитель Штерн. Вошел, разумеется, без стука, который профессор также относил к ненужным ритуалам. Впрочем, стучать не было нужды — сидящая в приемной на страже Леночка не пропустила бы никого без нужды.

— Что-то случилось, Николай Андреевич, — спросил Штерн с порога с ноткой недовольства в голосе.

Пунктуальный до последней стадии педантичности, он уже направился было на первый этаж Института в столовую, когда его отловили и перенаправили к шефу, предупредив при этом, что «сам не в духе».

— Садитесь, Герман Иванович, — бросил Павлюков и щелкнул рычажком селектора, стоящего справа от массивного письменного прибора, выполненного из мрамора в виде средневекового замка с двумя башенками, стеной и даже рвом, где лежали три ручки. По цоколю прибора шла надпись: «Николаю Андреевичу Павлюкову в честь Юбилея. 50!» Прибор был вручен в торжественной обстановке совсем недавно, весной, и Павлюков все еще украдкой любовался им.

— Леночка, ко мне никого. И никаких звонков, — сказал он в селектор и вернул рычажок на место.

Штерн тем временем сел в одно из двух больших кожаных кресел у стола.

— Что случилось, Николай Андреевич? — спросил он.

— Я сейчас был там, — ответил Павлюков, направив указательный палец в потолок.

— У директора? — уточнил Штерн, любивший во всем ясность и не терпевший намеков.

— Берите выше, Герман Иванович. Берите выше! — с какой-то лихостью в голосе сказал Павлюков.

— В Министерстве Культуры, — понял Штерн.

— Еще выше! — провозгласил Павлюков. — Выше!

— Да что это за игра в угадайку, Николай Андреевич? — нахмурился Штерн.

Он уже семь лет был заместителем начальника отдела Института Востока, поэтому в разговоре с Павлюковым мог позволить себе некоторые вольности.

— Меня вызывал к себе Юрий Владимирович, — с восторженным ужасом в голосе провозгласил Павлюков.

Штерн пошарил в памяти, но не нашел никого из обширной когорты начальства с таким именем.

— Не понимаю вас, — качнул он головой.

Павлюков достал из внутреннего кармана пиджака аккуратно сложенный носовой платок и промокнул им высокий лоб. Потом убрал платок на место.

— Юрий Владимирович Андропов, — понизив голос почти до шепота, сказал он. — Сам Генеральный Секретарь…

— ЦэКа КПСС, — закончил Штерн и с шумом выдохнул. — Ну, Николай Андреевич!.. А я-то уж что подумал. Все ясно. Вы идете на повышение. Неужели директором нашего Института?

— Может быть, может быть, — с плохо скрываемым торжеством в голосе сказал Павлюков. — Но сперва предстоит поработать. Грядет экспедиция, Герман Иванович.

— Понятно, — Штерн достал из бокового кармана большой блокнот, раскрыл на столе. — Место назначения? Цель? Сроки? Состав участников? — начал перечислять все по пунктам.

— Что вы! Что вы! — замахал руками Павлюков. — Никаких записей, Герман Иванович! Никаких записей! Все в голове. Записать разрешаю только список необходимых вещей и оборудования.

— Хорошо, — пожал плечами Штерн. — Как скажете. Мы с вами все обсудим, и к понедельнику я подготовлю список…

— Список мы подготовим сейчас, — прервал его Павлюков. — Ни малейшей проволочки.

— Но как же без обеда… — попытался было возразить Штерн.

— Возможно, придется и без ужина, — твердо сказал Павлюков. — Завтра утром я должен отнести его на Огарева, в Девятый отдел. Главное, не упустить ничего, чтобы потом локти не кусать.

— Николай Андреевич, вы все больше пугаете меня, — нахмурился Штерн. — Причем здесь Комитет?

— Это комплексная экспедиция, — сказал Павлюков. — И курирует ее именно Комитет Государственной Безопасности. Он же снабдит всем необходимым. Все по высшему разряду. Сверхважно и сверхсекретно. И сверхсрочно, Герман Иванович. В понедельник экспедиция уже должна вылететь…

— Да как же успеть, Николай Андреевич? — воскликнул Штерн. — Сегодня уже четверг, а впереди два выходных.

— Надо успеть, Герман, надо, — Павлюков впервые назвал своего зама по имени, чего тот даже не заметил. — Слишком многое зависит от нее.

В первую очередь, твое директорство, с неожиданной для самого себя неприязнью подумал Штерн, прилагая значительные усилия, чтобы эти крамольные мысли не выразились у него на лице.

— В конце концов, когда я стану директором Института, кто возглавит наш отдел? — словно прочитав его мысли, добавил Павлюков.

Штерн коротко прокашлялся.

— И кто будет от нашего отдела? — деловито спросил он.

— Мы с вами, Герман Иванович, только мы с вами. Больше ведь некому…

За составлением списка необходимого они просидели до самой ночи. Уже к концу рабочего дня секретарша Леночка принесла им в кабинет обед на двоих, он же по совместительству ужин, и ушла домой, как и все остальные сотрудники.

Было далеко за полночь, когда они, разминая усталые пыльцы и мозги, закончили со списком. Список оказался неожиданно более обширным, чем первоначально предполагал Штерн. И он все еще не знал цели и места назначения экспедиции.

Павлюков довез своего заместителя до дому на служебной машине, которая терпеливо дожидалась его, поскольку Метро уже закрылось. И только когда они расстались, Павлюков уехал, а Штерн шагнул под темную арку, ведущую в его двор, он вдруг сообразил, что так и не задал мучивший его весь вечер вопрос: а как же получилось, что сам Генеральный Секретарь ЦК, небожитель, Бог Богов, возглавлявший кремлевский Олимп, обратился к профессору Павлюкову напрямую, минуя длинную очередь инстанций, начиная с Министра Культуры и кончая директором Института Востока?

Ответа на этот вопрос Штерн никогда не узнал.

7 июня 1983 года

В эту же ночь небожитель, Бог Богов, возглавлявший кремлевский Олимп, Генеральный Секретарь ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов тоже долго не спал. Но не потому, что бы загружен работой. Мучила бессонница. Кстати, впервые с июля 1949 года, когда над ним, бывшим еще в Карелии на высшей партийной работе, сгустились тучи разворачивающейся по всей стране новой «сталинской чистки». Юрий Владимирович тяжело вздохнул и повернулся на правый бок. Скрипнули пружины кровати. Заменить надо, мелькнула побочная мысль. Мелькнула и сменилась другими, казалось, более насущными, которые покатились по наезженной уже колее.

Надо не дать «старперам» собрать съезд, подумал он о бывших своих соратниках по партии и даже начальниках, ставших теперь, как пыль под ногами. Но эту пыль требуется еще растоптать, а потом смести веником или мокрой тряпкой… или чем там пыль убирают? Юрий Владимирович смолоду не занимался так называемой «домашней работой», поэтому об уборке имел самые смутные представления. Но сам образ ему понравился. Смести как пыль с лика Истории, мысленно повторил он про себя и едва заметно усмехнулся.

Снова повернулся на левый бок и постарался ни о чем не думать, чтобы побыстрее заснуть. Обычно ему это удавалось, но не сегодня. Юрий Владимирович — а он давно уже позиционировал себя именно так, по имени-отчеству, — с молодых лет учился владеть собой досконально, вплоть до физиологических процессов организма. И это ему удавалось, очевидно, были какие-то врожденные таланты и предрасположенности. Но сегодня почему-то ничего не срабатывало.

Не открывая глаз, он мысленно пробежал по пунктам все, сделанное сегодня. Вроде, все правильно, ничего не упущено. Никто не забыт и ничто не забыто. Откуда же тогда этот червячок тревоги?

А сон все не приходил. Досадливо крякнув, Юрий Владимирович включил ночник, встал, сунув ноги в теплые шлепанцы, накинул махровый банный халат. Он жил в кремлевской квартире один, поэтому никого не мог потревожить. Кинул взгляд на массивные настольные часы, стоящие рядом с ночником на прикроватном столике — два тридцать ночи. Глухое время. Время, когда царствуют темные силы, пронеслось в голове что-то прочитанное давным-давно. Юрий Владимирович запахнул халат и прошел на балкон.

Здесь, на балконе, на высоте третьего этажа, стал слышен известный московский гул, словно дыхание большого города, никогда не умолкающий, въедающийся в кровь и плоть его жителей. Июньские ночи еще несли в себе прохладу, и Юрий Владимирович зябко повел костлявыми плечами, но с балкона не ушел. Облокотился на широкие перила и стал смотреть на огни большого города, который станет, должен стать Столицей Мира.

И тут он понял, почему не может уснуть. Сегодня принято судьбоносное решение, может, самое важное с тех пор, как Русь выбрала Православие. Это решение принял он, Юрий Владимирович Андропов. Приказы отданы, люди подобраны, машина завертелась. И теперь уже ничего не зависело лично от него. Нет, конечно, он будет следить за событиями, «держать руку на пульсе», но претворять в жизнь грандиозный план будут другие. Он сделал свое дело, выполнил миссию, к которой шел столько лет. Теперь остается только ждать результатов. Но напряжение, в котором он находился столько лет, практически, всю сознательную жизнь, не покидало его. Юрий Владимирович разучился расслабляться. Отсюда тревоги, отсюда бессонная ночь — и сколько таких ночей еще впереди.

Но ничего, подумал он, это мы переживем. Лишь бы не подвело слабое, подточенное болезнями и старостью тело. Не должно подвести, не смеет. Осталось всего-ничего. Несколько месяцев лишь продержаться, максимум — полгода. Ради Цели, которую он теперь ясно видел перед собой — открыть путь новой династии, Роду, который станет Владыкой и Господином не одной шестой, а всего этого дурацкого шарика над названием Земля. Единодержавие — единственно верный путь, справедливость которого подтверждается на Руси с незапамятных времен и до наших дней. Твердая рука, зажатая в кулак. И Власть, передающаяся по наследству, но не выродившимся отребьям, а тем, кто имеет запас внутренней энергии, силу духа, кто готов нести жертвы ради идеала, умеет и хочет рисковать ради осуществления Великой Задачи. Их много было претендентов на основание такого Рода, много остается и сейчас. Есть из кого выбирать. Главное, чтобы…

И словно в ответ на его мысли, резко кольнуло в правом боку, в области печени. Не дожидаясь повторных уколов, Юрий Владимирович торопливо нашарил в кармане халата тюбик, вытряхнул из него пару таблеток и, бросив в рот, проглотил «на сухую». Чего-чего, а глотать лекарства в любой форме жизнь его приучила.

Проглотив, он постоял, прислушиваясь к организму, но повторных уколов не последовало. Главное, душить приступы в зародыше, с удовлетворением подумал он. Все нежелательные явления нужно душить в зародыше. Это гораздо проще, чем расхлебывать потом последствия…

Внизу послышался хруст камешков, которыми были уложены кремлевские дорожки, под сапогами. Охрана, которая тоже не спит. Юрий Владимирович остался было на балконе, — его не было видно снизу, — но там мелькнул огонек, а потом дуновение воздуха донесло резкий, неприятный запах табачного дыма. Охранник, в нарушение Устава, решил покурить.

Юрий Владимирович брезгливо поморщился, прошел в комнату и плотно закрыл балконную дверь. Табака он не переносил, и к курению относился крайне отрицательно. Никакого табака, а тем более, наркотиков. Никакого алкоголя. Исключение составлял лишь очень хороший французский коньяк, и то в лечебных дозах.

Настроение было испорчено дураком-охранником. Завтра надо поговорить с начальником кремлевской охраны. Юрий Владимирович бросил раздраженный взгляд на часы — три часа десять минут. Завтра — это уже сегодня — исправился он.

7 июня 1983 года

Этой ночью, далеко от Москвы, в городе, довольно большом по меркам Сибири, но ничтожном в столичных масштабах, не спал еще один человек. Впрочем, он не спал и все предыдущие ночи. За последние два года он утратил потребность спать. Зато взамен приобрел много других полезных способностей.

Он сидел в полутьме комнаты, освещаемой тусклым ночником на стене, а на столе перед ним были разложены сокровища. Странные, непонятные изделия, которых роднило меж собой одно — неяркий, заметный лишь в сумерках или полной темноте, мерцающий свет, напоминающий оттенком свет далекой Луны. Он водил руками над этими предметами, словно оглаживал их, будто ласкал, выбирая тот, который на этот раз откликнется на его бесконтактную ласку. Это уже происходило трижды, и он был уверен, что произойдет и еще не раз. Первоначально предметов, упакованных в большое вместилище, напоминающее толстый дипломат, какие он видел в зарубежных фильмах, было тридцать три. Теперь осталось тридцать. Тридцать головоломок, решение которых сулило неземное блаженство. Головоломками их назвал он сам, хотя не был уверен, что это подходящее имя.

И он не был уверен, что все еще может считать себя человеком.

Глава 2

Внутренняя документация группы «Консультация» (РГК).

(Исходящие) Служебная переписка. Май 1983 года.

Агенту «Баргузину». Восточно-Сибирский филиал РГК.

Приказ об открытии дела «Химера»

«…Кураторы сообщают о появлении новых обстоятельств, связанных с расследованием дела „Оракула“. Они же заявляют о том, что операция „Невод“ в 1981 году не была завершена должным образом. Речь идет об утечке очень важного артефакта. Необходимо создать особую группу для уточнения всех обстоятельств. Думаю, что агент Вольфрам — наиболее достойная кандидатура».

Главный консул РГК. Агент «Аякс». Центр.

* * *

Внутренняя документация группы «Консультация» (РГК).

(Исходящие) Служебная переписка. Май 1983 года.

Главному консулу РГК. Агенту «Аяксу». Центр.

«…участились случаи появления объектов, которые по кодовой системе „Консультации“ носят название „Смерч-юла“. В настоящее время агент Вольфрам с группой занят их уничтожением. Кроме того, его группа сформирована лишь частично. Я смогу освободить Вольфрама и его людей от этой деятельности и перенаправить на задания, связанные с делом „Оракула“, только в том случае, если получу на замену дополнительную оперативную группу. Прошу содействия… По итогам операции „Невод“ ведется служебное расследование».

Агент «Баргузин». Сибирск.

24 мая 1983 года

— Не узнаю тебя, Волков, — ровным голосом, в котором чуть проскальзывали раздраженные нотки, сказал Анисимов. — Квёлый ты стал какой-то, равнодушный. Я даже подумываю, не зря ли взял тебя с собой. Климат тебе в Сибири, что ли, не подходит? Так ты скажи, можно ведь и обратно, в Карелию. Младшим оперативником, потому как руководящий состав там имеется в полном комплекте.

Они сидели в кабинете Сергея Ивановича Анисимова, начальника Восточно-Сибирского филиала «Консультации». Анисимов, как полагается начальству, за массивным письменным столом. Вольфрам — в кресле для посетителей. Глубокое, кожаное, на колесиках, сегодня оно казалось Вольфраму особенно неудобным.

— Да нет, все в порядке, — собственный голос показался Вольфраму каким-то скрипучим и хрустящим, как несмазанные шестеренки. Он поиграл желваками на скулах, чтобы немного успокоиться. — Операция успешно завершена. Какие могут быть претензии?

Анисимов стукнул ладонью по столу и поморщился. Вышло громко, но больно.

— Операция будет завершена, когда начальство сочтет ее таковой, — громыхнул он с прорезавшимися в голосе несвойственными ему металлическими нотками. — И оно же даст ей оценку. Понятно тебе, дурья башка?

— Под начальством вы подразумеваете себя или кого повыше, из Центра? — игнорируя провокационное оскорбление, ехидно спросил Вольфрам.

— Ага, огрызаться ты еще не разучился, — тоном ниже сказал Анисимов. — Правильно Яковлев… агент «Аякс», считает тебя строптивым малым. Этого у тебя не отнять. Осталось только научиться работать без огрехов.

— Операция была проведена без ошибок, — упрямо повторил Вольфрам. — Все прорывы локализованы, порталы заглушены. Все. Точка.

Он вдруг подумал, что вышестоящее начальство, как ни крути, по головке не погладит ни его, ни Анисимова. Но если за шефом по сути никакой вины нет, то он, Волков Георгий Ефимович, по уши в дерьме. И совершенно кстати упомянутый Яковлев Иван Сергеевич, главный консул и первая фигура в «Центре», даже при том, что у Вольфрама с ним всегда были хорошие отношения (все-таки еще до «Консультации» в одной конторе когда-то работали), будет рвать и метать еще почище Анисимова.

— Да нет, не все! Совсем даже не все! — словно чуя его мысли, снова вскипел Анисимов. — Без ошибок, говоришь? Да, за эти полгода вы с грехом пополам закрыли порталы. Но какой ценой? Или ты Сергея Юревского уже успел позабыть? Он ведь погиб при этом… — Анисимов прервался, чтобы налить в стакан воды из графина. Руки его при этом заметно дрожали.

Вольфрам тоже молчал, опустив глаза, потом, когда Анисимов залпом выпил полстакана, сказал:

— Тогда мы не знали, что заглушка порталов должна вестись с трех «импульсников», в этом случае ответный удар, как вы знаете, мы называем его «отдачей», становится в три раза слабее. Но у меня тогда была слишком маленькая группа. И мы не знали, что нужно ставить страховочные «импульсники». К тому же, этот первый портал был какой-то очень сильный. Серж… Юревский перед гибелью… — Вольфрам запнулся на этом слове, полгода прошло, но боль потери не унялась, да и не привык он, чтобы у него гибли люди, — успел перед смертью сказать, что все приборы зашкалило. Но у меня тогда была слишком маленькая группа… — чувствуя, что оправдывается, повторил Вольфрам.

— Да и сейчас нет у тебя никакой группы, — махнул рукой Анисимов. — О чем ты говоришь? Техник Юревский погиб с самого начала, с тех пор с тобой ходят техники из других групп. Сверхурочно ходят, заметь. На экстрасенса Олега Ляшко ты подал рапорт о несоответствии… Кстати, какого черта Ляшко поперся тогда к порталу? Чего он там забыл? Ты должен был поставить его к запасному «импульснику», а во двор прогуляться сам, если уж так приспичило. Твоя была ошибка, командир. А ты валишь теперь с больной головы…

Вольфрам начал подозревать, что не спроста Анисимов ударился в воспоминания, и вообще, кто из них валит с больной головы на здоровую, это еще надо разобраться.

— Я тогда не отправлял Ляшко во двор, — ощетинился он. — Он сам решил туда пойти. Не знаю, почему — сенсам всегда виднее. А расспрашивать не было времени, тем более, при посторонних. Наверное, что-то унюхал там, в том портале…

— Наверное, — передразнил его Анисимов, — слишком много у тебя этих «наверное». И ты бы помягче с Ляшко, что ли. Что ты все время наезжаешь на него? Знаешь ведь, через что он прошел.

— Мы все через что-то прошли, — огрызнулся Вольфрам, — и это еще не повод…

— Афганский плен, это тебе не карманников по подворотням ловить. У него же после этого такое отвращение к армии и всему военному должно быть…

— Я не ловил карманников, — угрюмо сказал Вольфрам. — А Ляшко первым все время лезет в бутылку. У меня такое впечатление, что служба вообще ему в тягость. Или доказать чего рвется.

— Может, и доказать, — сказал Анисимов. — И все равно, кончай с ним собачиться.

— Он не выполняет приказы.

— Значит, приказывай так, чтобы выполнял. Он входит в состав твоей группы и останется в ней. Никуда его от тебя не уберут. Все. Тема закрыта.

Вольфрам покатал желваки на острых скулах, мрачно глядя в пол.

— Ясно, — сказал он. — Разрешите выполнять?

— И какого-то черта ты стал вдруг носиться с тем участковым… как его… — словно ни в чем не бывало, продолжал Анисимов.

— Младший лейтенант Серегин.

— Вот именно, младший, — язвительно сказал Анисимов. — Он же еще мальчишка. Молокосос. Ничего не умеет. И вообще, какое ты имел право принимать решение самостоятельно?

Вместо того, чтобы снова выдать чего-нибудь в ответ, Волков настороженно посмотрел на шефа. Как бы агент «Баргузин» совсем не рассвирепел.

— Можно подумать, у «Консультации» лишних людей — вагон и маленькая тележка, — Вольфрам сощурил левый глаз. Нет, не спроста Анисимов так завелся.

— А Серегин мне нужен, — добавил он. — Парень прирожденный интуитив. Понимаете, прирожденный. Он ситуацию чувствует на уровне инстинктов. Вот обучат его как следует… Да такому цены не будет.

— Ладно, я понял. Поучили — и будет. Нет у нас больше времени на учебу, — угрюмо ответил Анисимов. — И вообще ни на что нет времени. К нам прибыл Куратор. И непременно хочет встретиться с тобой.

Вольфрам почувствовал, что у него внезапно вспотели ладони. Так вот, в чем дело!

Куратор — это круто. Это круче, чем любое головоломное задание из тех, что он выполнял. И не потому, что Куратор был начальством. А потому, что Куратор не был человеком. Из этого вытекало, что на очереди будет весьма интересное дело. Гораздо серьезнее, чем затыкать какие-то там порталы.

* * *

«Консультация» была организацией международной, точнее сказать — всемирной, филиалы которой находились во всех странах и регионах земного шара. И одновременно, «Консультация» была организацией секретной, тайной не только от населения Земли, но и от правящих кругов всех стран. Разумеется, нельзя вести активную работу, оставаясь полностью в тени. Поэтому в правительстве каждой страны были люди, осведомленные о существовании «Консультации». Но «Консультация» была многолика. В каждой стране она прикрывалась иной маской, в зависимости от специфики этой страны. Где-то это была еще одна спецслужба, где-то научная лаборатория, где-то частный фонд по поддержку голодающих детей. Тысячи масок были у нее, и до сих пор все работали безукоризненно, и была надежда, что так будет и впредь. Потому что «Консультация» для этого пользовалась внеземными технологиями.

Собственно, «Консультация» — сеть, накинутая на земной шарик, — была создана и предназначалась для одного: пресечь незаконную деятельность на Земле гостей извне, будь то Космос или Смежные Миры, а также ликвидировать последствия оной. Проще говоря, население Земли не должно знать, что их родную планету не только посещали и стремятся делать это в дальнейшем разнообразные пришельцы, но и вообще о том, что таковые пришельцы существуют во вселенной.

Парадокс состоял в том, что саму «Консультацию» основали не люди. Это сделала некая космическая раса, называющая себя Смотрителями Галактики. Смотрители издавна имели на Земле свои интересы, вели какую-то деятельность и, очевидно, считали нашу планету своим Протекторатом. Они и создали «Консультацию», чтобы оградить Землю от бесконтрольного влияния Извне.

В «Консультации» работали люди, но направляли ее деятельность Смотрители через своих представителей, изредка появляющихся то тут, то там, но чаще связывающихся с руководством нужного филиала по спецсвязи. Этих представителей называли Кураторами. Кураторы были почти неотличимы от людей, и не скрывали, что являются не самими Смотрителями, а лишь расой, помогающей им на Земле.

Вообще, Смотрители Галактики проводили в «Консультации» очень скрытную политику, полную тайн, недомолвок и слухов. С одной стороны, они утверждали, что являются нечто средним между Галактической Полицией и Миротворческими Силами, призванными поддерживать закон и порядок среди многочисленных рас, населяющих Галактику. С другой стороны, сами Смотрители никогда не появлялись на Земле, предпочитая действовать через создаваемых ими биороботов — искусственных существ, специально выращенных для определенных целей, — либо, как в случае с Кураторами, руками расы-помощника, называемой хортами. Впрочем, Вольфрам подозревал, имея на то основания, что хорты являются не расой, а общим названием по роду деятельности, как мы говорим, например, матросы или юристы, характеризуя не расовую принадлежность, а профессию.

По «Консультации» ходили, также, упорные слухи, что Смотрители Галактики вообще не покидают своей родной планеты. Впрочем, чего-чего, а слухов в «Консультации» всегда хватало, порой самых противоречивых, потому что Смотрители не устраивали для своих служащих ликбеза. Они снабжали «Консультацию» аппаратурой, приборами, механизмами и даже оружием, аналогов которым не было на Земле, но все это служило чисто утилитарным целям борьбы с пришельцами извне, которые почему-то слетались на Землю, как мухи на… скажем, мёд. Или для чистой ликвидации следов уже совершенной деятельности оных. Но даже региональным руководителям «Консультации» никогда не сообщалось никаких сведений, помимо необходимых для исполнения указанных задач. Поэтому сотрудники «Консультации», отлично знавшие, например, что нужно сделать для того, чтобы слухи о посадке очередной «летающей тарелки» оставались на уровне вымыслов, одновременно понятия не имели о жизни в Галактике или хотя бы об истиной цели прибытия на Землю тех или иных инопланетян. Кураторам, ставившим очередные задачи, приходилось верить на слово, а это безумно раздражало Вольфрама.

И был еще один аспект, с которым Вольфрам не мог в душе согласиться. Смотрители, создавая руками хортов «Консультацию», поставили оно незыблемое условие: земляне не должны выходить в космос дальше орбиты их родной планеты. Беспилотные устройства — сколько угодно. Сами люди — никогда.

Вольфрам прекрасно знал, что «Консультация» как таковая, появилась где-то в середине семидесятых годов, не так уж давно, как раз во время полетов американцев на Луну. Собственно, «Консультация» и закрыла эти полеты, и в дальнейшем была вынуждена препятствовать развитию людьми космических технологий. А для этого «Консультация» должна держать руку на пульсе науки и ограничивать, а то и вовсе закрывать целые научные направления. Такова была плата за безопасность землян.

Вольфрам, уже не первый год работавший в «Консультации», прекрасно видел, что если бы не ее деятельность, Землю уже сейчас захлестнули бы толпы пришельцев, носителей неизмеримо более высоких технологий, и на этом самостоятельному развитию Человечества пришел бы конец, какой пришел малоразвитым туземцам всех европейских колоний. И речь тут шла не только и не столько о науке и техники, сколько о Культуре в целом. Колонисты, даже освободившись от протектората, уже не были способны развивать свою умершую Культуру, а были вынуждены и дальше копировать Культуру захватчиков. И копия всегда была и будет хуже оригинала. Таковы законы Вселенной.

Поэтому Вольфрам понимал, что «Консультация» необходима, что работы, которые они ведут, просто спасают Земную цивилизацию от уничтожения. Но он при этом считал, что слишком большую цену земляне платят за Безопасность. В мире всегда существовал выбор: Свобода или Безопасность. Люди так и не научились сочетать одно с другим, да, возможно, это вообще не сочетаемые понятия. Вот только Человечеству никто такой выбор сделать не дал. За него выбрали другие.

Именно это и бесило Вольфрама, хотя он ни с кем не делился такими мыслями.

* * *

Они ждали Куратора на третьем подземном этаже «Консультации» — Вольфрам и Анисимов — в специальном кабинете, защищенном от прослушивания любого вида такой головоломной электроникой, какая не снилась ЦРУ с Моссадом и Ми-6 вместе взятым. Третий этаж — это считая сверху. Восточно-Сибирский филиал «Консультации» располагался в здании конторы с мудреным названием «Рос. Сиб. Глав. Упр. надзор». На вывеске у входа в недавно построенное изящное двухэтажное здание не расшифровывалось, над чем этот зверь надзирал. Внутри же любознательных посетителей ждал грозный вахтер, требующий пропуска, которые должны были выписываться неизвестно кем. Но если любознательный все же миновал каким-то чудом этот препон, то оказывался в системе коридоров с кабинетами, где узнавал, что надзирает это учреждение всего лишь за экологией. Слово это было для наших граждан мудреное, заграничное, только входило в обиход и вроде бы все поясняло, но на самом деле только больше запутывало.

Впрочем, это была еще не «Консультация». «Рос. Сиб. Глав. упр. надзор» на самом деле занимал оба этажа здания и функционировал не для прикрытия. И даже его служащие, ежедневно приходящие на работу, не знали, что под зданием есть целых шесть подземных этажей, пройти которые, не имея магнитных карточек, замаскированных под визитки, было невозможно, даже имея танки и тяжелую артиллерию.

В кабинете, залитом резким светом трубок дневного света, не было письменных столов и шкафов — непременных атрибутов любых кабинетов. Вместо них была два низких диванчика и несколько массивных кожаных кресел. Толстый ковер на полу напоминал траву. Фотообои на стенах, с такими живыми, яркими красками, каких Вольфрам больше нигде не видел, изображали залитую солнцем лесную поляну. И все это в совокупности расслабляло и создавало нечто вроде уюта.

Анисимов расселся на диванчике и даже вроде задремал. Или притворился, не желая вступать в ненужные разговоры — дескать, придет Куратор и все объяснит. Возможно, он действительно не знал, о чем пойдет речь.

Вольфрам сел рядом с ним и на всякий случай прогнал в памяти этапы последнего дела. В отличие от начальства, он по-прежнему считал, что в тех сложившихся условиях операция успешно выполнена. Что касается привлечения постороннего, так это даже пошло на пользу Конторе — как называл Вольфрам про себя «Консультацию». Серегин сходу прошел все вступительные тесты, заработал отличные баллы, в общем, вкалывал от зари до темна на квалификационных курсах. Было это физически нелегко, особенно в режиме ускоренной подготовки (а Вольфрам настоял именно на таковой). Несмотря на применявшиеся там необычные технологии, от курсанта требовались все силы и все его знания, чтобы успешно впитывать громадный объем требующихся знаний и навыков. это время Вольфрам неоднократно справлялся, как дела у его протеже. И, судя по всему, все было отлично.

Куратор появился внезапно. Задумавшийся Вольфрам не усек момента его возникновения. Просто поднял глаза и увидел высокого, под два метра, стройного человека, стоящего посреди комнаты. Вольфрам вздрогнул. Анисимов открыл глаза и слегка улыбнулся. Куратор подкатил кресло и сел напротив них.

— У вас имеет место утечка, — сказал он негромко приятным баритоном.

Вольфрам краем глаза заметил, как при этих словах у Анисимова чуть дернулся уголок рта.

— Извините, — начал было Анисимов, — но о чем идет речь…

— У вас утечка, — бесцеремонно перебил его Куратор.

— Вы уж меня простите, — резко встрял в разговор Вольфрам, ему не понравилось, как началась беседа. — Хотелось бы знать, с кем мы имеем честь беседовать?

Куратор молча уставился на него немигающим взглядом, что на его лице с ровными, правильными чертами производило неприятное впечатление.

— Вы не представились, — пояснил Вольфрам.

— Это обязательно? — спросил Куратор.

— В данном случае — да, — сказал Вольфрам. — Вы же знаете, как зовут нас.

Он смотрел на невозмутимого Куратора, но одновременно не выпускал из поля зрения Анисимова, который достал носовой платок и начал зачем-то вытирать руки. На лице начальника явно проглядывала смесь облегчения с неодобрением.

— Знаю, — сказал Куратор. — Вы Георгий Ефимович Волков. У вас используют трехсоставную систему имен.

— Предпочитаю имя Вольфрам, — серьезно сказал Вольфрам.

— Просто Вольфрам? — недоуменно спросил Куратор. — Это настоящее имя?

— Все имена настоящие, — кивнул Вольфрам, — но мне больше нравится это.

— Волков, — предостерегающе прошипел Анисимов.

— Все в порядке. Я понимаю, — сказал Куратор. — Можете называть меня хорт Дин.

— Просто Дин — и все? — прищурился на него Вольфрам.

— Хорт Дин, — повторил Куратор, выделяя первое слово. — Так будет правильно. И все понятно.

— Допустим, — никак не мог угомониться Вольфрам, хотя и сам чувствовал, что его «понесло». — Но еще у нас принято здороваться при встрече.

Анисимов не выдержал, громко откашлялся и как можно незаметнее ткнул Вольфрама локтем в бок.

— Зачем? — спросил Куратор без тени эмоций.

Вольфрам дернул правым плечом.

— Так принято. Простое проявление уважения к собеседникам.

— Ненужная потеря времени, — сказал Куратор. — Людям свойственно постоянно терять время без цели. Хортам — нет. Мы с вами потеряли целых четыре минуты. Жалко. Давайте говорить о деле.

— И все же я бы хотел… — начал было Вольфрам, но Анисимов перебил его.

— Старший лейтенант Волков! — рявкнул он.

Вольфрам повернулся к нему.

— Да, Сергей Иванович? — невинно спросил он.

— Прекратите!

— Я понял, — сказал Вольфрам. — Прекращаю… — Секунду помолчал и повторил самым проникновенным тоном: — Да понял я, Сергей Иванович, понял.

— Извините, — резко выдохнув, сказал Анисимов Куратору. — Мы вас внимательно слушаем.

— У вас имеет место утечка, — как ни в чем не бывало, повторил Куратор. — Два года назад, в июне 1981 года по вашему исчислению, во время операции по изъятию, проходившей под кодовым названием «Невод», был упущен опасный артефакт.

— Тогда мы здесь ни при чем, — отрицательно качнул головой Вольфрам. — Мы здесь с Сергеем Ивановичем работаем здесь менее полугода. До нас были другие.

— Я в курсе, — чуть наклонил голову Куратор. — Говоря «у вас» я имел в виду ваше региональное отделение «Консультации». Операция «Невод» была проведена не чисто. С погрешностями. С ошибками. В итоге артефакт попал в руки случайного человека. Это очень опасно. Наши хозяева очень встревожены этим фактом. Артефакт негативно воздействует на людей. Его нужно изъять. Нужно выявить его нынешнего владельца и изъять у него артефакт.

— Понятно, — сказал Анисимов. — Для этого нужно больше информации. Что за артефакт? Как выглядит? Как именно негативно воздействует? У кого он может находиться, в смысле, как его лоцировать?

— Это неизвестно, — ответил Куратор.

— Тогда задача невыполнима, — сказал Вольфрам. — Найти, не зная что, не зная где и у кого?.. Невозможно. От чего-то же мы должны отталкиваться.

— Есть подозреваемый, — по-прежнему без эмоций сказал Куратор.

— На чем основаны подозрения? — тут же спросил Вольфрам.

— Имеется ключевой момент, — пояснил Куратор. — 6 июня 1981 года. День проведения операции «Невод». Есть факты, что при постоянном контакте с артефактом человек меняется, следовательно, неизбежно будет меняться его поведение в обществе — порвутся прежние связи, возникнут новые, неожиданные. Это можно отследить. Мы это уже отследили. Операция «Невод» была проведена в вашем регионе, в трех километрах от города Вирска.

— Глухомань… — простонал Вольфрам.

— Через неделю после этого на том месте побывал учитель биологии местной школы номер два, — продолжал Куратор. — Векшин Аврелий Борисович. Месяц спустя он резко уволился с работы и переехал в Сибирск. Вы сможете найти его и проверить на наличие у него артефакта.

— Это мы сможем, — вздохнул Анисимов. — Но… Впрочем, здесь все понятно. Для начала я думаю, нужно поднять документацию и найти того, кто проводил операцию.

— Это ваша работа, — сказал Куратор. — У меня все.

Вольфрам упорно молчал, разглядывая ковер на полу.

Анисимов снова вздохнул.

— Мне одно непонятно, — сказал он. — Можно же было просто сбросить сообщение. Почему вы прибыли лично?

К удивлению Вольфрама, Куратор немного поколебался, прежде чем ответить на этот вопрос. Задержка длилась долю секунды, но не укрылась от опытного взгляда оперативника.

— Изъятие артефакта должно быть проведено в тайне. Даже от ваших коллег по «Консультации». Вы глава местного филиала «Консультации» и должны быть в курсе. Мои хозяева захотели, чтобы оперативную часть работы провел Георгий Волков, — к удивлению Вольфрама, на бесстрастном лице Куратора возникла легкая тень улыбки — только чуть приподнялись уголки губ, — который любит имя Вольфрам.

— В одиночку я много не наработаю, — проворчал Вольфрам. — Нужно подключить всю мою группу.

— Конечно, — сказал Куратор. — Но ведь они не обязаны знать, над чем именно работают.

— Все предельно явно, — кивнул Анисимов. — Мы разберемся в этом деле.

— У меня все, — Куратор одним текучим движением встал с кресла и пошел к двери, неслышно ступая по ковру.

Сделав несколько шагов, он обернулся и взглянул на Вольфрама.

— Я знаю, — сказал он, — что у людей принято не только здороваться при встрече, но и прощаться при расставании. До свидания, люди Анисимов и Вольфрам.

— До свидания, хорт Дин, — в легком полупоклоне привстал с дивана Вольфрам.

Анисимов только кивнул с улыбкой.

Куратор вышел из комнаты.

* * *

— Ну, и что означает твоя эскапада? — спросил вдруг Анисимов почти час спустя.

Все это время они просидели в его кабинете перед компьютером, собирая информацию по операции двухгодовой давности. К удивлению Вольфрама, информации было недопустимо мало. Проводила ее группа капитана Дежнева, старейшего оперативника «Консультации» и тогдашнего заместителя шефа местного филиала Парамонова.

Парамонов умер в прошлом году. Преклонные годы, три инсульта подряд, после третьего спасти не удалось, несмотря на усилия медиков «Консультации», которые много чего могли и умели. Вольфрам отметил это про себя, как мелкую странность.

Дежнев вышел в отставку по возрасту, получив к уходу звание майора, продал квартиру в Сибирске и безвылазно проживал на даче в десяти километрах от города. Телефона там не было, и Вольфрам тут же поставил для себя первым делом съездить туда.

По учителю никаких сведений, помимо уже сообщенных Куратором, выдоить из компьютера не удалось. Он вообще попал в базу «Консультации» на самой периферии, как человек, побывавший на месте проведения операции. Разумеется, Дежнев там все зачистил, да и пожар случился не хилый, так что ничего там увидеть учитель не мог. Но все же был отмечен Наблюдателями «Консультации». А место проведения любой операции как минимум неделю потом находилось под наблюдением специального отдела. Так, на всякий случай.

Вопрос Анисимова застал Вольфрама врасплох.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, с Куратором. Чего ты к нему прицепился? Обиделся, что не поздоровались с тобой? Мало уважения проявили?

— Да нет, — сказал Вольфрам. — Не в этом дело. Я просто считаю, что со своими уставами в чужой монастырь не суются. Раз Кураторы общаются с людьми, то пусть и ведут себя так, как принято у нас.

— Резок ты больно, — неодобрительно проворчал Анисимов. — В научном отделе вообще считают, что Кураторы — не разумные существа, а биороботы Смотрителей наподобие их Разведчиков, выполняющие определенные функции.

— Да нет, — усмехнулся вдруг Вольфрам. — Сегодня я точно понял, что они не роботы. Они просто косят под них.

— Нарвешься когда-нибудь, — вздохнул Анисимов. — Ладно, эмоции побоку, давай ближе к делу. Чем думаешь заняться в первую очередь?

— Разумеется, капитаном… пардон, майором Дежневым, — сказал Вольфрам. — Почему бы коллеге не навестить старика?

— Ладно, давай, коллега, — сказал Анисимов. — Только будь осторожнее, про секретность не забывай. Держи меня в курсе. И подключай своего любимого новичка, хватит ему в классах штаны на тестах протирать. Есть мысли, как назовем нынешнюю операцию?

— Есть, — кивнул Вольфрам. — Операция «Химера», например. Звучит?

Разумеется, он знал о любви начальника к мифологии. О начальстве вообще надо знать как можно больше. К примеру, имя «Баргузин» подходило Анисимову как нельзя кстати — насколько Вольфрам помнил, этот мощный байкальский ветер имеет довольно суровый нрав и непредсказуемый характер. И если во всем известной песне его просят «пошевеливать вал» — то это не более чем красивый словесный оборот. Если он захочет, и без того использует всю свою мощь, никого не спрашивая.

— Звучит, — одобрил Анисимов. — А почему «Химера»?

— Человек плюс артефакт, — любезно пояснил Вольфрам. — Соединение несоединимых частей. Чем не «Химера»?

Дела крупные и мелкие — 2

Секретно

26 июля 1975

№ 2004-А ЦК КПСС

О сносе особняка Ипатьева в городе Свердловске.

Антисоветскими кругами на Западе периодически инспирируются различного рода пропагандистские кампании вокруг царской семьи Романовых, и в этой связи нередко упоминается бывший особняк купца Ипатьева в г. Свердловске.

Дом Ипатьева продолжает стоять в центре города. В нём размещается учебный пункт областного управления культуры. Архитектурной и иной ценности особняк не представляет, к нему проявляет интерес лишь незначительная часть горожан и туристов.

В последнее время Свердловск начали посещать зарубежные специалисты. В дальнейшем круг иностранцев может значительно расшириться, и дом Ипатьева станет объектом их серьёзного внимания.

В связи с этим представляется целесообразным поручить Свердловскому обкому КПСС решить вопрос о сносе особняка в порядке плановой реконструкции города.

Проект постановления ЦК КПСС прилагается.

Просим рассмотреть.

Председатель Комитета госбезопасности Андропов.

* * *

Третьему секретарю.

Начальникам отделов снабжения.

Приказ

1. Встретить группу тов. Сорокина И. П. утром 11 июня.

2. Выделить группе тов. Сорокина И. П. машину с водителем (вездеход), продовольствие на указанный им срок и прочие средства, какие будут затребованы. Все разнарядки отмечать у секретаря в 2-х (двух) дневный срок.

Первый секретарь ГК КПСС г. Свердловска. 10.06.1983 г.

11 июня 1983 года

В Свердловск, бывший когда-то, в седой древности Екатеринбургом, поезд пришел рано утром, когда летнее солнце еще не палило, а грело мягко и ласково. На листьях высоких акаций, окаймлявших здание свердловского вокзала, и на красноватых каменных блоках, из которых было сложено это здание, наверное, еще дореволюционной постройки — всюду горели и переливались капельки росы. Но любоваться мелкими красотами жизни Павлюкову было некогда. Предстояло выгрузить из багажного вагона больше тонны тюков и тяжелых баулов, так что трудились все члены небольшой и уже начавшей сплачиваться экспедиции.

Еще в пятницу поставленные сроки отбытия экспедиции казались опытному в таких делах Павлюкову совершенно нереальными, и он ждал, что их вот-вот отодвинут на недельку-другую. Но в этот же день, перед самым концом работы, его вызвал к себе директор Института и сообщил, что он, Павлюков, вместе со своим замом Штерном приписан к составу комплексной экспедиции, в связи с чем нужные документы и наличку получит в понедельник.

Выходные ушли на личные сборы. Утром понедельника Павлюков получил в кассе Института некоторую сумму, почему-то раза в полтора больше обычно положенной, а к обеду ему позвонили и незнакомый голос попросил его зайти в Первый отдел Института. Профессор Павлюков, как и прочие сотрудники, бывал там не однократно, но на сей раз в кабинете начальника отдела сидел незнакомый хмурый, темноволосый человек с густыми, почти сросшимися на переносице бровями.

— Иван Павлович Сорокин, — представился он. — Начальник экспедиции.

С тремя остальными членами этого странного мероприятия Павлюков познакомился уже в поезде. Все вместе, вшестером они занимали два смежных купе. Когда поезд тронулся и за окном проплыл московский вокзал, они собрались в одном купе знакомиться. Разумеется, кроме традиционного чая, который принес им всем проводник, и закусок к нему на столике возникли две бутылки хорошего армянского коньяку «пять звездочек». При этом чекисты, как старомодно называл Павлюков представителей КГБ, не отставали от других.

Чекистов было двое. Начальник экспедиции Сорокин и молодой, но подтянутый и аккуратно подстриженный парнишка, фамилия которого так и не прозвучала, а звался он Кешей. Кроме них, в купе еще был некто хмурый, лет тридцати с небольшим, почти не разговаривающий член с непонятным статусом, который едва выдавил из себя фамилию Максютов, а потом все застолье просидел в углу купе, не принимая участие в разговорах. Прочем, коньяк он поглощал наравне со всеми. Последней была дама, Миронова Екатерина Семеновна, биолог и врач экспедиции, как любезно представил ее Сорокин. Дама была из разряда «не дам», как метко определил смешной, но не совсем приличный анекдот. Сухощавая, невысокая, с резкими чертами худого лица, она держалась со всеми одинаково сухо, коньяк пила по-мужски, залпом, в разговорах не кокетничала, в общем, совершенно не походила на тех женщин, что напрашиваются на флирт. Павлюков был этим вполне доволен. Он никогда не заводил в экспедициях романы. Штерн же напротив, насколько Павлюков его знал, должен был испытывать некоторое разочарование. Но все было еще впереди. Удовольствие от общения с девушками достигается через преодоление препятствий, как писали классики. И, помощник и соратник профессора, наверняка всю экспедицию станет эти препятствия мужественно пытаться преодолеть. Павлюков относился к этому терпимо, не впадая в ханжескую мораль и считая, что каждый живет, как хочет…

И вот теперь все стояли на пустом перроне перед внушительной кучей вещей. Вчерашний коньяк оказался качественным, так что никто не страдал похмельем и головной болью. Привокзальное радио гремело на всю платформу, исполняя извечный шлягер, каким оно, наверное, встречало все московские поезда: «Утро красит нежным светом стены белого Кремля…» Но даже это не казалось утомительным и вливало в Павлюкова бодрость.

Наконец, вернулся начальник экспедиции.

— Машина нас уже ждет, — объявил он. — Давайте-ка посмотрим, сумеем ли мы взять все вещи сразу, или придется бегать туда-сюда…

Если партия (в данном случае, КГБ) сказала «надо», комсомол (в данном случае, остальные члены их комплексной экспедиции) ответил: «есть!». Так что они сумели взять все вещи сразу, нагрузившись при этом, как верблюды. Резкая дама Миронова играла роль грузчика наравне с остальными, и это стало решающим доводом.

Машина оказалась довольно-таки старым, дребезжащим «уазиком»-фургоном защитного, темно-зеленого цвета. И это была, пожалуй, единственная машина, — не считая, разумеется, грузовиков, — куда смогло поместиться все: и вещи, и люди. Они поехали по утопающим в зелени улицам, подпрыгивая на неровностях городских магистралей. Нетерпеливый Штерн, разумеется, тут же осведомился, куда они направляются.

— К дому Ипатьева, — ответил, не оборачиваясь, сидевший рядом с водителем начальник экспедиции Сорокин.

Все сразу притихли, словно только теперь осознали, куда и зачем они едут. Павлюкова, хотя он и был историком, никогда не интересовала судьба последнего российского царя и его семьи. Он знал краткие, сухие факты: арестован в Екатеринбурге в 1918 году, содержался в доме инженера Ипатьева, расстрелян в том же году, когда была опасность, что город возьмут белогвардейские части. Павлюкова все это не трогало. Расстреляли, значит, так было надо. Он даже никогда не задумывался, что значит: «расстрелян вместе со всей семьей». Он даже толком не знал, кто там в эту семью входил. Жена была, разумеется, сколько-то там дочерей, сын… Это были не люди, а слова и цифры, которые не могли тронуть душу.

Но вот сейчас, трясясь на жесткой скамье «уазика», по мере приближения к этому зловещему дому, профессор Павлюков вдруг начал ощущать какое-то неудобство, быстро переходящее в тревогу. Что-то еще неосознанное все сильнее давило на душу, и он впервые в жизни стал сознавать весь ужас того места, куда они направлялись, ужас, который не только не рассеялся, не ослаб, но, напротив, укрепился с прошедшими десятилетиями и стал лишь сильнее.

— Погодите, погодите, — внезапно воскликнул сидящий рядом с ним Штерн. — Как это «к дому Ипатьева». Он же, кажется, был снесен лет шесть назад.

— Он точно был снесен, — по-прежнему не оборачиваясь, ответил Сорокин. — Говоря «к дому», я, разумеется, имел в виду, к тому месту, где был дом. Там сейчас пустырь, где ничего не растет, кроме полыни да крапивы. Но рядом с домом, чуть поодаль, была сторожка. Ее и спасло как раз то, что она располагалась не вплотную к дому, а чуть в стороне. Вот там-то мы и разместимся на ночь.

— Поня-атно, — растерянно протянул Штерн.

Павлюков то ли крякнул, то ли прочистил горло. Остальные промолчали.

Павлюков представить себе не мог, как они «всем колхозом» разместятся в какой-то сторожке, какую профессор тут же представил себе в виде вагончика, в каком обычно располагались ночные сторожа на стройках. Но он порешил, что начальству в лице Сорокина виднее. К тому же перекантоваться предстояло только ночь, а уже завтра они должны были выехать на предполагаемое место тайного захоронения останков царской фамилии — настоящей и единственной цели комплексной экспедиции.

Сторожка оказалась совсем не тем, что представлял себе Павлюков. За заброшенным пустырем, лежащим в конце улицы Карла Либкнехта, стоял двухэтажный каменный дом. Пустырь был почему-то гораздо ниже улицы, и казалось, что дом вырастает прямо из земли. Не широкий, в три окна, он, тем не менее, предоставлял экспедиции более чем достаточно места. «Уазик» решили не разгружать, только отпустили до утра водителя, поскольку он был местный.

Весь первый этаж сторожки занимала обширная комната. Снаружи дом имел совершенно нежилой вид, но в нем явно кто-то обитал. В комнате вдоль стен тянулись широкие, наспех сколоченные деревянные нары. Окна были выбиты, но несмотря на это, в комнате висел какой-то душок. Сорокин покрутил головой, пробормотал; «Ладно, нынче лето» выбрал себе место у окна и предложил остальным устраиваться.

Они скинули какое-то тряпье и дерюги, лежавшие на нарах, развернули вытащенные из машины спальники, и обустройство было готово.

— Все свободны до двадцати трех тридцати, — объявил вдруг Сорокин. — Можете походить по городу, осмотреть достопримечательности, пообедать там где-нибудь. А я к секретарю обкома. У меня назначена в полдень встреча… Да, и кто-нибудь один пусть останется присмотреть за спальниками и машиной.

— Я останусь, — вызвался Павлюков. — Не хочу таскаться по жаре. Какие там достопримечательности? Да, Герман Иванович, принесите мне из города пирожков каких-нибудь или беляшей…

Когда все ушли, Павлюков вышел на улицу, постоял у порога. Солнце уже припекало вовсю, от густо заросшего крапивой и полынью пустыря густо тянуло запахами горячих трав. Но над всей этой идиллией словно висела какая-то незримая тень. Павлюкову было тревожно. Он прошелся туда-сюда. Под ногами хрупнуло что-то стеклянное. Профессор скосил глаза. Наполовину вдавленные в землю, там лежали осколки тонкой фарфоровой чашки с голубыми цветочками.

Павлюков представил себе, как из этой чашки пьет чай сам император. Или императрица Александра Федоровна. Пьют горячий чай вприкуску с неровно поколотыми твердыми кусками нерафинированного сахара, посмеиваются над чем-то незатейливым и не ведают о том ужасном, что непременно произойдет с ними в ближайшем будущем. Или все-таки ведают? Все они знают и заранее с этим смирились, простили своим будущим палачам?

Павлюкову стало зябко спине, словно по ней прошлось что-то прохладное и скользкое. Он передернул лопатками и поспешил вернуться в сторожку, где лег поверх своего спальника и незаметно для себя, задремал. Но сон не принес успокоения. Снились ему какие-то невнятные кошмары.

11 июня 1983 года

Июньские вечера тянутся мучительно долго. Особенно когда живешь в одиночестве, которое некому больше рассеять, и даже кошку уже не заведешь. Он попробовал и зарекся на будущее. Кошку он нашел у помойки. Она была бездомной и очень тощей, со свалявшимися клоками шерсти на впалых боках. Вначале все шло хорошо. Он позвал ее, и она охотно пошла, очевидно, отбоявшись свое. Терять ей было нечего, кроме жизни, а вечно голодная жизнь надоела и была уже в тягость.

Он даже уже не удивлялся своим новым способностям вот так, легко и просто, проникать в мысли и чувства посторонних людей и иных бессловесных тварей. Впрочем, может, он где-то и фантазировал. Ведь не проверишь, у кошки не спросишь, прав он или просто приписывает ей свои мысли. Вернее, спросить-то можно, вот только ответа не получишь…

Кошка поднялась за ним на пятый этаж по ободранной лестнице, где располагались его хоромы ровно на одну малогабаритную комнату и вошла следом в квартиру. В прихожей она быстро нюхнула, сориентировалась и пробежала на кухню. А там начались непонятки.

На кухне она резко затормозила, шерсть у нее не только на загривке, но даже и на боках вдруг встала дыбом, глаза загорелись диким каким-то огнем. Кошка заорала так, словно с нее живьем снимали шкуру, и принялась метаться. Опрокинула на кухонном столе стакан с недопитым чаем, взлетела на полку и чуть не обрушила ее, а потом пролетела мимо него в комнату, где проделала еще более головоломные трюки, сшибая и круша все на своем пути. И при этом она, не переставая, орала, как помешанная. Впрочем, именно такой она и стала.

Он трижды ловил ее и пытался успокоить, но она расходилась все сильнее, в кровь изодрала ему руки и норовила вцепиться в лицо. Назревал серьезный конфликт. В любой момент кто-нибудь из соседей мог заинтересоваться, почему за тонкой, как во всех малогабаритках, стенкой так страшно кричит кошка, и вызвать милицию. А встречаться с бравыми стражами правопорядка, имея налицо окровавленные руки и помешанное животное, ему отнюдь не хотелось. Разумеется, можно было бы объясниться, но милиционерам могло прийти в голову обыскать квартиру, а этого он позволить не мог.

Мысленно попросив у кошки прощения, он одним движением свернул зверьку шею. Потом запаковал ее в картонную коробку из-под обуви, а вечером, когда стемнело, вынес на помойку и выбросил в мусорный бак.

Больше он опытов с животными не проводил. Стало предельно ясно, что Головоломки не выносят конкуренции. Они и только они должны безраздельно владеть его вниманием и заботой. И днем, и ночью. Круглосуточно. И никаких иных домашних любимцев, вроде кошек, собак или, не дай бог, женщин они не потерпят и уничтожат.

И все было бы хорошо. Днем он много спал, ночами сидел с Головоломками, любимыми, загадочными, непостижимыми, которые он намеревался и должен был постигнуть. Но вот вечера оставались пустыми, ничем незаполненными и одинокими. Неизвестно почему, только он никогда не доставал Головоломки из тайника, пока за окном не стемнело. Было ли это внушено ими или так сложилось само собой, он не знал, но рисковать и идти наперекор своей интуиции не хотел. Головоломки были его единственной ценностью, самой ценной из всех, что когда-либо он имел. Он должен хранить, беречь их пуще жизни, потому что жизни без них — он знал это точно — не будет. И он должен бы их разгадывать. В этом был смысл самого его существования, для этого он появился на свет.

Он не задумывался над тем, что будет, когда он разгадает их все. До этого было еще далеко. Почти за два года он разгадал всего три Головоломки. Три из тридцати трех — именно столько было в «дипломате». И на это ушли все ночи. Все ночи, пролетевшие, как одно мгновение. А впереди их было еще очень, очень много…

Стемнело. Из тайника в ванной комнате, который он устроил по всем правилам конспирологии, он достал «дипломат», принес на кухню и положил на шаткий столик. Это тоже была традиция. Головоломками он занимался только на кухне. На кухне и более нигде. Оставалось лишь удивляться, сколько традиций возникло у него за последние два года. Но он не удивлялся. Все удивление он тоже берег для Головоломок.

Глава 3

Внутренняя документация группы «Консультация» (РГК).

(Входящие) Из отчетов по оперативной работе за июнь 1981 года.

«…и все артефакты уничтожены этим огнем. После локализации огня, наши приборы зафиксировали остаточную мощность аннигиляции в 25 спин-потоков. Естественно, что после такого разрушительного воздействия мы не нашли никаких следов. Утверждаю, что это была самоликвидация, поскольку „Лесник“ понял, что мы установили его идентичность с „Оракулом“ и решил уничтожить себя вместе со всеми артефактами…»

Начальник оперативного отряда Восточно-Сибирского филиала РГК.

Агент «Старик» (капитан Дежнев)

* * *

Внутренняя документация группы «Консультация» (РГК).

(Входящие) Служебная записка. Август 1981.

«…После долгих размышлений, я пришел к выводу, что результат операции „Невод“ не столь однозначен, как полагалось ранее. Вполне возможно, что я ошибался, принимая „Оракула“ и „Лесника“ за одно лицо. Сейчас мне кажется более верным предположение, что „Оракулом“ мог быть кто-то из сотрудников „Консультации“. Чтобы это не выглядело голословным утверждением, прилагаю достаточно аргументированную, на мой взгляд, подборку своих умозаключений…»

Начальник оперативного отряда Восточно-Сибирского филиала РГК.

Агент «Старик» (капитан Дежнев)

1 июня 1983 года

Дача была старая и, с первого взгляда видно, совсем неухоженная. За покосившимся в разные стороны, щелястым, хотя и высоким забором, был густой сад. Даже не сад, а чащоба непролазная. Вольфрам постоял, посмотрел на это безобразие, тронул калитку — не заперто, и осторожно вошел во двор.

Меж двумя вымахавшими на высоту двухэтажного дома черемухами едва угадывалась тропинка. Собаки не наблюдалась, а если где и была, то явно, под стать саду, старая и ленивая, совсем не интересовавшаяся, кто это там вперся на подохранную территорию.

Придерживая локтем висевшую через плечо сумку, в которой временами стеклянно звякало, Вольфрам смело вломился в заросли. Черемуха отцвела еще месяц назад, но тонкий запах ее все равно висел в воздухе. А через десяток шагов она и какие-то еще кусты помельче, резко закончилась, открывая вид на дом.

Впрочем, гордое звание дома явно льстило этому допотопному сооружению. Так, развалюха, хибара, основательно вросшая в землю, так что пол широкой веранды был почти вровень с ней. Вольфрам подошел, по пути оглядывая ее.

Дача явно знавала и лучшие времена — основательный когда-то, на заре века, а то и раньше, пятистенок, сложенный из мощных бревен, а не тоненьких досочек, как строят теперь дачные домики. Но сами бревна давно потеряли цвет, побурели, и между ними торчали жидкие пучки седого мха, развевавшиеся на ветерке, как жалкие старческие лохмы — воспоминание о буйной когда-то шевелюре. Из четырех окон, глядящих с фронтальной стороны домишки, два были почему-то заколочены крест-накрест рассохшимися досками, а два оставшихся давненько не мыты, так что разглядеть через них, что происходит в доме, представлялось проблематичным.

По практически невидимой тропке Вольфрам прошел щедро заросшую полынью лужайку перед хибарой. Гипотетической ленивой собаки так и не нарисовалось, так что никто его не встречал. А в «Деле» указано, что Дежнев безвылазно сидит на даче, разочарованно подумал Вольфрам. Может, он тут уже того… скончался?

Вольфрам уже собирался ступить на веранду, как внезапно, с громким, протяжным скрипом открылась входная дверь. Возникший в проеме человек ничем не напоминал капитана Дежнева. Тот, что был в «Деле» на фото, имел крупное, овальное, чисто выбритое лицо с широко расставленными бровями, резкими скулами и энергичным ртом. На пороге же стоял старик-лесовик, по уши заросшей густой, каштановой с проседью бородой, скрывавшей все знаковые приметы — форму лица, скулы, рот. Седые кустистые брови были чрезмерно отросшими, что почему-то придавало ему сердитое выражение. Давно не стриженные, тоже седые, лохмы пучками торчали в разные стороны.

— Чего надо? — самым неприветливым тоном спросил старик.

Голос у него оказался скрипучим под стать двери, словно его обладатель разговаривал редко и почти уж забыл, как это делается.

Вольфрам, конечно, не думал, что его встретят с распростертыми объятиями, но такого холодного приема тоже не ожидал. От старика явственно несло устойчивым, на грани злобы, неприятием. Чтобы не нервировать его еще больше, Вольфрам остановился перед вросшими в землю ступеньками, не ступая на веранду без приглашения.

— Вы Петр Степанович? — спросил он.

— А ты кто такой? Чего тут шаришься? — получил в ответ.

Узкое лицо Вольфрама перерезала хищная улыбка. На самом деле, Вольфрам хотел улыбнуться приветливо, но все его улыбки несли в себе если не веселую угрозу, то, по крайней мере, предупреждение.

— А я к вам, Петр Степанович, — сказал он. — Привет из «Консультации».

— Я по клиникам не хожу, — получил он в ответ.

Улыбка Вольфрама медленно погасла.

— Не понял, — четко, раздельно сказал он. — Вы что, не Дежнев?

Кустистые брови старика грозно сдвинулись.

— Нет, — отрезал он.

— Значит, вы его родственник, — попытался угадать Вольфрам.

— Даже близко не лежал, — проскрипел в ответ старик.

Мысли Вольфрама лихорадочно заметались, пытаясь мгновенно выработать новую линию поведения. Он никак не ожидал, что в доме капитана Дежнева, оперативника «Консультации», может жить посторонний человек.

Ничего не придумав, Вольфрам решил идти напролом.

— Не морочьте мне голову, Петр Степанович, — резко, в тон старику, сказал он. — Нужно поговорить. Август восемьдесят первого. Операция «Невод».

Старик хмуро уставился в пол и какое-то время не двигался. Вольфрам тоже молчал, давая ему возможность повспоминать и переварить услышанное. Наконец, старик ожил.

— С этого надо было начинать, — проскрипел он. — Заходи в дом. Ты один?

— Один, — кивнул Вольфрам. — Я же пришел к коллеге по службе, а не к подозреваемому.

— Ла-адно, — протянул старик и мотнул бородой. — Идем, «коллега».

В доме Вольфрам ожидал увидеть тот же бардак и беспорядок, что царил на улице, но с первого взгляда понял, что ошибся. Давно немытые окна горницы давали мало света, но его все же хватало, чтобы увидеть, какой царил в комнате свирепый, даже стерильный порядок. Вещей было немного, но все они были ухожены так, что до них страшно было даже дотронуться. Стол ровно посередине, накрытый белоснежной скатертью. Три табурета, так идеально отполированный и отлакированные, что просто просились в музей, а не в полуразвалившуюся хибару. У левой стены, в простенке между двумя окнами, пузатый комод старинной работы, какого-то необычного цвета, какого Вольфрам никогда не видел у дерева. Наверное, это и есть красное дерево, мельком подумал он, оглядывая обстановку.

— Садись к столу, — велел старик и сам сел напротив его, поставив на стол локти.

Только в комнате Вольфрам обратил внимание, что одет был Петр Степанович в широкую выпускную рубаху в крупную темно-коричневую клетку, перетянутую в талии наборным ремешком, какие-то широкие штаны, заправленные в смятые гармошкой сапоги. В старину он играет, что ли? — подумал Вольфрам. Или попросту окончательно сбрендил? Вольфраму трудно было себе представить, что кто-то станет у себя дома, тем более, в дачном поселке, ходить в наряде, отставшем от моды минимум на век, а то и больше.

Вольфрам сел боком к столу, сумку поставил себе на колени, не решаясь нарушить ею нетронутую белизну скатерти, и приглашающе ее встряхнул. В сумке звякнуло стекло.

Но старик отрицательно мотнул кудлатой головой.

— Сперва о деле, — проскрипел он. — Веселие оставим на потом, если к нему вообще будет повод. Сумку поставь на пол. Да не сомневайся, полы чистые, каждый день их мою.

Ну точно, сбрендил капитан Дежнев, усмехнулся про себя Вольфрам. Это ж надо…

Он поставил сумку на пол, к ножке стола, обратив внимание, что пол, из некрашенных, но гладко выскобленных досок, действительно был стерильным под стать остальному убранству.

— Ну, о деле так о деле, — сказал он. — Разумеется, я не просто зашел передать тебе привет, — Вольфрам сходу перешел на «ты», чтобы не ставить себя в положение подчиненного, а разговаривать на равных. — Да и передавать его, честно говоря, тебе уже некому. Шеф твой скончался, но ты это, наверное, знаешь. Глава местного отделения «Консультации» теперь Сергей Иванович Анисимов. Но это тебе ничего не говорит. Его перевели из Карелии, да и меня заодно оттуда же. Уже три месяца назад…

— Это все лирика, — перебил его старик, шевельнув бровями, — и мне неинтересно. Давай сразу к делу, без вступлений. Операцию «Невод» ты упомянул, просто чтобы разговор завязать, или?..

— Или, — сказал Вольфрам.

— Вот это уже интересно, — впервые в скрипучем голосе послышались нотки одобрения, что ли? — Так что там с «Неводом»?

— Плохо там с «Неводом», — сощурился Вольфрам, пристально глядя на Дежнева, но что там можно прочесть по лицу, где одна лишь и есть приметная деталь — борода. — Артефакт ты там упустил, Петр Степанович. Очень опасный артефакт. Из-за него может пострадать много народу.

Старик долго молчал, уставившись в стол, затем поднял на Вольфрама колючие, прячущиеся на густыми бровями глазки.

— Ты где машину оставил? — неожиданно спросил он.

— Я на электричке, — сказал Вольфрам. — Не хочу бросаться в глаза.

— Это правильно, — одобрительно кивнул Дежнев. — Я тоже не люблю отсвечивать. Кто сказал, что была утечка?

— А кто знает про артефакты все? — задал встречный вопрос Вольфрам.

— Кураторы, — медленно, словно поднимал тяжелый камень, произнес старик.

— Кураторы, — сказал Вольфрам.

— Но ты ведь приехал не просто мне попенять?

— Разумеется, — сказал Вольфрам. — Я хочу знать об этой операции все.

— Все есть в «Деле», — ответил Дежнев и чуть насмешливо прибавил. — Или тебе читать лень?

— «Дело» я прочитал, — сказал Вольфрам. — Но в отчетах никогда не бывает всего. Мне нужны свидетельства очевидцев.

Седые, встопорщенные, как и шевелюра, брови Дежнева на мгновение поднялись.

— Вот как? А что, других очевидцев вы не нашли?

— Ты самый важный, Петр Степанович, и сам прекрасно об этом знаешь. Ты был командиром опергруппы «Консультации», разрабатывавшей объект. Тебе известны все детали и нити. И меня интересуют именно эти детали, пусть самые мелкие, которые могли и не попасть в отчет. Короче — все, что произошло во время операции. А особенно, и это уж точно нет в «Деле», что произошло ПОСЛЕ нее.

— О, как! — после недолгого молчания сказал Дежнев. — Наконец-то хоть кто-то заинтересовался.

— Я не кто-то, — сухо сказал Вольфрам. — Я такой же командир опергруппы, каким был ты. Так что давай начистоту, Петр Степанович. Хватит уже отсиживаться в берлоге. Что произошло там такое, после чего ты ушел на пенсию — или тебя ушли, — а твой начальник Парамонов почти год спустя покончил с собой? Мне нужно это знать.

Про начальника Вольфрам блефанул. Это была, мгновенно возникшая, чистая догадка. Но, очевидно, тут он попал в цель.

Дежнев снова долго глядел в стол. Наконец, пошевелился и словно внутренне встряхнулся.

— Ты прав, — сказал он. — Конечно, ты прав. Кстати, как тебя зовут? А то ты меня знаешь, а я тебя — нет. Непорядок.

— Зови меня Вольфрам.

Улыбка впервые на секунду раздвинула бороду хозяина.

— Выпендрёжное имя, — проворчал он. — Со смыслом, но — выпердрёжное. А по паспорту как?

— Георгий Волков, — сказал Вольфрам и сжал зубы.

Он не любил, чтобы над именем, которое он выбрал сам, насмехались. Но ему было необходимо получить от этого замшелого дачника, в которого так быстро превратился бывший оперативник «Консультации», как можно больше информации, поэтому вступать в конфликт было противопоказано. Следовало засунуть свою гордость куда подальше и выдавливать эту информацию до последней капли. И даже потом просто любезно попрощаться, потому что этот Петр Степанович мог в дальнейшем еще пригодиться. Мало ли что?

— Ладно, не хорохорься, — сказал Дежнев, каким-то образом почуяв его напряжение. — Не бойся. «Жорой, подержи мой макинтош» дразнить не стану. Буду звать тебя Георгием. Хорошее имя для бойца. А ведь оперативник всегда боец. Ладно, — повторил он, — выложу тебе все начистоту, поскольку ты не погнушался, сам приехал навестить старика, а не просто вызвал в Контору. Будешь просто слушать или станешь записывать?

— Запишу, если не против, — сказал Вольфрам, достал из кармана и положил на стол маленький, с мизинец, предмет — диктофон-регистратор, который брали с собой на задания сотрудники «Консультации».

— Не против. Поехали, — кивнул Дежнев. — На фигуранта операции «Невод» мы вышли довольно случайно, в ходе разработки совершенно другого дела. «Сибирский Оракул». Читал по нему материалы?

— Нет, — мотнул головой Вольфрам. — Я уже говорил, что в данном филиале недавно. Откуда мне знать про ваши прошлые дела?

— Дело «Оракула» осталось незакрытым, — сказал Дежнев. — Три года назад, с восьмидесятого по восемьдесят первый, какой-то гад рассылал предсказания. Посылал их как отдельным людям, так и в организации, деятельности которых эти предсказания касались. Мы бы этим и не заинтересовались, если бы не один факт. Все предсказания были на короткий срок, от недели до месяца. И все они сбывались. Все, до единого. А это уже наша епархия, поскольку основная цель «Консультации» — рубить под корень все странное и необычное, что произрастает на подведомственной территории… Ну, детали ты можешь прочитать в деле и сам. Найдешь его в разделе приостановленных, поскольку мы с ребятами пахали почти год, но так и не смогли ущучить этого пророка доморощенного. В разработку попало несколько десятков человек, каждый из которых чем-то выделялся из окружающей толпы. Тогда у меня и возникла идея операции «Невод».

— Значит, фигурант, из-за которого и заварилась каша, описанная в деле, был в «Неводе» не единственным? — спросил Вольфрам.

— Так ты не читал его все? — спросил Дежнев.

— Нет, — отрезал Вольфрам. — Там три пухлых тома. Когда мне было? Я прочитал только то, что касалось заключительной части.

— Понятно. Да, фигурант под условной кличкой Лесник был далеко не первым и не последним из разрабатываемых «Неводом», хотя стоял ближе к концу списка. Но до него мы одну за другой тянули «пустышки», и мне это порядком надоело. Лесник казался перспективным, впрочем, как и предыдущие, иначе они не попали бы в наш список. Жил он в Вирске — глухомань страшенная, одно название, что город. Так, населенный пункт в стороне от больших дорог, в паре сотен км. от Сибирска. Был Лесник одинок и нелюдим, этакий классический бирюк. Единственным человеком, с которым Лесник поддерживал нечто вроде отношений, был учитель биологии в местной школе № 2. На любви к природе они с ним схлестнулись, что ли. Да и что там за отношения, так, встречались пару раз в месяц, а то и реже, сидели друг у друга за рюмкой чая и чашкой водки — вот и все отношения. Кстати, наш психолог разработал портрет Оракула — таким он и должен быть. Лесником он, разумеется, не работал, а трудился, не покладая рук, кладовщиком в местном кооперативе. И что уже необычно — на такой должности стоял, а к рукам у него ничего не приставало. Мы долго проверяли — чист, со склада своего ни гвоздика не вынес. Но это в рабочие дни он был кладовщиком, а по выходным уходил в лес, и летом, и зимой, как говориться, в любую погоду. Был у него там домик, так, бывшая чья-то сторожка, развалившаяся вконец. В ней он и жил. И занимался там чем-то непотребным. Мы думали, как раз предсказаниями, для которых нужно ему было одиночество и либо специальная аппаратурка какая, либо контакты с гостями извне. Потому что, не тебе мне рассказывать, не может обычный земной человек видеть реальное будущее, хотя бы потому, что будущего реально и объективно не существует. Так что было совершенно ясно, что дело нечисто. В этой сторожке я и решил Лесника брать.

— А зачем нужно было такой шум поднимать? — спросил Вольфрам. — Ты же знал, что он там один, Лесник этот ваш. Ну, и взяли бы его тихонечко, своими силами. Для чего нужно было целую роту «Каскада» гнать туда на вертолетах аж из самого Сибирска?

— Да откуда я знал, что вообще шум будет? — заорал Дежнев и стукнул кулаком по столу, но тут же снова притих. — Прав ты, конечно, — сознался он. — Дурацкая была идея с самого начала. Мне вдруг стукнуло в голову, что если Лесник увидит вокруг сторожки своей кучу людей в спецкомбезах, масках, с оружием, он быстрее расколется. Да и не один он мог там быть. Я к тому времени уже почти совсем уверился, что Лесник и есть наш искомый Оракул. Значит, могли у него там быть гости. А даже если и был он один, то с таким оружием, что сил моей группы могло бы и не хватить. А ребята из «Каскада» — не лохи-мусора. Такие же дворец Амина брали в Кабуле, а там охраны было — до чертиков, сам понимаешь…

— Тогда что же там произошло? — спокойно спросил Вольфрам. — В «Деле» об этом как-то слишком вскользь говориться.

— А я не знаю, что там произошло, — как-то особенно скрипуче ответил Дежнев и даже скрипнул зубами. Глазки его нехорошо блестели из-под бровей. — Все шло по плану до тех пор, пока каскадовцы не вышли к сторожке. И тогда загорелся лес, и в пожаре погибли восемьдесят три человека.

— Восемьдесят, — поправил его Вольфрам. — Я читал, что троих выживших увезли на «скорой» в больницу.

— Знаю, — проскрипел Дежнев. — Двое умерли по дороге. Одного врачи, правда, вытащили буквально с того света. Но он остался на всю жизнь калекой, к тому же, полностью потерявшим память. Я проверял.

— Петр, а ты понимаешь, что бойцы такого уровня, как подразделение «Каскад» просто по определению не могли погибнуть в заурядном лесном пожаре? Тем более, все поголовно?

— Это был непростой пожар, — мотнул головой Дежнев. — Лес загорелся сразу со всех сторон. Я со своими людьми в это время находился в фургоне дистанционного наблюдения вместе с командиром отряда «Каскад» и техниками. На операцию я взял с собой не всю группу, а только двоих, Павлова и Сушкевича. Данные по ним можешь найти в деле. Свою аппаратуру мы, понятно, не могли развернуть при посторонних, поэтому я полагался на технику каскадовцев. Командир первого отделения как раз сообщил, что они вышли на визуальный контакт с избушкой, когда загорелся лес. Я со своими парнями был в спецкостюмах с силовым полем, поэтому пожар не мог нас остановить…

6 июня 1981 года

Фургон дистанционного наблюдения, установленный в «Урале» с усиленным двигателем, стоял на поляне буквально в десяти метрах от леса. Когда вспыхнул пожар и фургон заполнили дикие крики погибающих спецназовцев, бесстрастно переданные рациями, Дежнев сделал знак своим людям, и они втроем быстро вышли из на улицу. Густо пахло дымом, болью и страхом. В пятнадцати шагах впереди пылало и билось на ветру пламя. Быстро пройдя поляну, Дежнев и его бойцы включили силовые поля костюмов, когда в лица уже пахнуло жаром, и тут же скрылись в пламени и дыму.

Защитное поле было само по себе невидимым, но окружающее становилось чуть смазанным, расплывчатым и нереальным, и после его включения следовало немного постоять, привыкая к этому. Вот только времени привыкать у Дежнева не было. Они втроем сразу ринулись вглубь леса, сквозь полыхающие густые заросли.

Дежнев сразу обратил внимание на странности этого пожара. Огонь с гулом шел по ольшанику, сжимал в объятиях колючие деревца боярышника, с жадностью пожирал мох, толстым слоем покрывавший землю, а в тех местах, где не было мха, горела сама земля. Дежнев с напарниками не рисковали задохнуться, хотя дым висел густыми полотнищами, сквозь которые простреливали длинные, в десятки метров, языки пламени. Но сквозь защитное поле ни пламя, ни дым проникнуть не могли, а маленький баллон со сжатым кислородом, подававший воздушную смесь внутрь поля, был рассчитан на час для человека, занимающегося интенсивной работой. Заблудиться они тоже не рисковали. У каждого на левой руке был навигатор, исполненный в виде часов. Навигаторы были настроены на избушку в центре леса, и пульсирующая зеленая точка на циферблате указывала направление, подобно тому, как стрелка компаса всегда показывает на север.

Они шли быстро, напрямик, раздвигая полыхающие кусты защитными полями. И через восемь минут ходьбы в таком темпе им стали попадаться бойцы отряда «Каскад». Вернее, то, что от них осталось. Это были не люди, не трупы, даже не обгорелые трупы. Пепел и угли — вот что осталось от людей. Пепел и угли среди размягчившихся бронежилетов, смятых шлемов и десантных «калашей» с «потекшими» от жара стволами. Удивительно, что боеприпасы ни у кого не рванули: магазины автоматов и гранаты были на вид целехонькими, хотя их владельцы обратились в прах. И это тоже было загадкой, но Дежнев не стал обращать внимания на такие мелочи. Он стремился в центр леса, к избушке.

Еще минута, и они втроем вышли на поляну, куда и стремились. Вот только ни полуразвалившейся сторожки, ни самой поляны тут больше не было. Взору Дежнева открылось абсолютно пустое пространство диаметром около сотни метров, покрытое толстым слоем серого пепла. И не было здесь абсолютно ничего: ни деревьев, ни кустов, ни домишки, ни самого Лесника — цели их поисков. Встроенные в спецкостюмы приборы молчали, не отмечая ни радиации, ни полей, ни органики. Ничего. Пусто. Все, что было на этой поляне, аннигилировало, окончательно кануло в небытие.

Дежнев ковырнул носком сапога пепел. Под ним лежал ровный слой шлака — все, что осталось от выгоревшей, очевидно, до базальтового основания, почвы. Финита. Приплыли. Ловить здесь больше было нечего. Искать — тоже некого. И зеленая точка на циферблате коммуникатора больше не горела и не пульсировала. Она погасла за полминуты до того, как Дежнев вышел к поляне. Лесник, на биополе которого коммуникатор, собственно, и был настроен, больше не существовал. Ушел в небытие вместе со всем остальным. И теперь уже Дежневу было окончательно ясно, что именно он и был искомым Оракулом, так что «Дело» можно было закрывать.

А те твари, которые управляли Оракулом, направляли его или просто помогали ему, больше сюда не сунутся. Капитан Дежнев, работавший в «Консультации» с самых первых дней ее основания, был убежден, что Оракул был связан с какими-то инопланетянами. Но вот с какими, и каковы были их совместные цели, теперь уже не узнать.

Дежнев пожал плечами. Ловить здесь было некого, спасать — тоже. Жалко было ребятишек из «Каскада», влипнувших в эту заваруху по его, капитана Дежнева, полной вине, но ничего изменить уже было нельзя. Оставалось уйти тихо, по-английски, не прощаясь. Что Дежнев и сделал, запросив по спецсвязи у Центра телепорт прямо из леса.

Так вот и получилось, что трое неизвестных подложными документами втравили целую роту «Каскада» в непонятные разборки в лесу, где почти все бойцы и полегли. А неизвестные, прямо на глазах ошалевшего командира отряда майора Головина, спокойно вошли в пылающий лес, в самое пламя, и бесследно исчезли. Прилетевшие позже спасатели и гэбисты, которым осталось собирать по лесу горячие еще угли, бывшие совсем недавно живыми людьми, не обнаружили никаких следов странной троицы. Головину оставалось поверить в невозможное. В то, что Заказчик с двумя подчиненными, сознательно и добровольно совершили самосожжение, что никак не вязалось с теми впечатлениями, которые они оставили по себе…

1 июня 1983 года

— Я был убежден, что Лесник был Оракулом и погиб в том лесу, — повторил Дежнев. — Убежден стопроцентно. Поэтому я закрыл «Дело» Оракула, подвел неутешительные итоги по так кроваво провалившейся операции «Невод» и стал ждать результатов внутреннего расследования. От работы меня временно отстранили. Месяц спустя следствие пришло к выводу, что в моих действиях не содержится ошибок или нарушений. Я все сделал правильно. Всё.

Дежнев повысил голос. Полуденное солнце едва пробивалось сквозь запущенный сад и давно немытые окна, так что на лице отставного оперативника лежали тени.

— Петр Степанович, я и не думаю тебя ни в чем обвинять, — негромко сказал Вольфрам. — Но почему же ты тогда не остался в «Консультации»?

— Я ушел на пенсию. Сам. Добровольно, — отрывисто сказал Дежнев. — Благо, возраст мой давно уже это позволял. «Консультация» ведь все же спецслужба, тайная, но официальная, и, как любая спецслужба, попадает под действие закона о военных подразделениях, в первую очередь, в разделе о пенсиях. А военный любого ранга может уйти на пенсию после двадцати пяти лет служения Родине. У меня к тому времени намотало уже тридцать семь таких годков, так что я просто воспользовался своим правом.

— Я все это знаю, — кивнул Вольфрам. — Но ПОЧЕМУ?

— В первую очередь, потому, что я ошибся, — голос Дежнева скрипел, как нож по сковородке. — Лесник вовсе не был Оракулом. Оракул просто подставил его вместо себя, а сам затаился. И два месяца спустя возобновил свою рассылку предсказаний. А я к тому времени уже закрыл его «Дело» и сдал в архив. Из архива его, конечно, вытащили и вновь открыли, но это уже без меня. Я понял, что окончательно постарел и неспособен адекватно оценивать события. Это конец оперативной работе. А подшивать бумажки в Центре — это не для меня.

— Я все это прекрасно понимаю, — сказал Вольфрам. — Сам такой. Но все-таки, что-то ты мне не сказал. Не зря ведь Куратор объявил, что именно во время проведения «Невода» был упущен какой-то артефакт. Кураторы зря говорить не станут. Значит, у них есть такая информация.

— Ну, Кураторы тоже не все знают, — проворчал Дежнев, — иначе не было необходимости в «Консультации». Они не боги. Впрочем, даже боги способны на ошибки, если верить мифологиям.

— И все-таки?.. — настаивал Вольфрам.

— Не было там никаких артефактов, и быть не могло, — отрезал Дежнев. — Там вообще ничего не было, на этой треклятой поляне. Полная аннигиляция. Один пепел и шлак.

— Пепел и шлак, — задумчиво повторил Вольфрам. — И три человека, которые сумели выбраться из этого ада. Правда, двое из них умерли по дороге в больницу. Но вот третий…

— Полный инвалид, — оборвал его Дежнев. — Катается в инвалидной коляске, мочится в шланг и, главное, ничего не помнит о событиях в лесу. Вообще ничего. Я сам проверял психосканером. Полный нуль, в основном, базовые рефлексы. Он даже говорить разучился.

— Понятно, — криво усмехнулся Вольфрам. — Ну что ж, спасибо тебе, Петр Степанович, за откровенный разговор. Ну что, теперь настал час потехи? — и тронул ногой звякнувшую стеклотарой сумку.

— Чаепитие отменяется, — проскрипел Дежнев. — Устал я. Все же, возраст не тот, отдыхать часто требуется. Ты уж не серчай, старлей…

— Понятно, — вздохнул Вольфрам, быстренько попрощался и покинул не слишком гостеприимное жилище.

Но все таки что-то тревожило его, не давало покоя. Какое-то смутное ощущение, что он упустил нечто важное, что услышал, но на что не обратил внимание. Ладно, отмахнулся Вольфрам, запись беседы есть, в Конторе прослушаю еще раз, может, что и всплывет.

Но уже на платформе, дожидаясь электрички, идущей в славный город Вирск, Вольфрам сообразил, что это было. На прощание Дежнев назвал его старлеем. А ведь Вольфрам представился ему просто по имени, не упоминая звания. Что это было? Просто догадка, или…

Дела крупные и мелкие — 3

(«СС ОП»)

Второе Главное Управление КГБ СССР.

Из донесений от 01.07.1983 г.

Из записи допроса Павлюкова Н. А.

«— … мы должны были провести ночной магический обряд на месте бывшего дома Ипатьева.

— Для чего?

— Чтобы пробудить…

— Ну, продолжайте, что замолчали? Или вы считаете, только сумасшедший сотрудник госбезопасности мог плести такую ахинею?

— Но ведь он…

— Послушайте, милейший Николай Андреевич! Если вы продолжите в таком же духе и будете дальше бекать и мэкать, я закончу эту беседу, и разговаривать вы будете с другими сотрудниками и в совершенно иной обстановке. Как вам обвинение в клевете на наши доблестные органы?! Все изменится, едва вы окажетесь за дверями этого кабинета. Никто не сможет гарантировать вам безопасность… А я могу! Вы понимаете это?!

— Да…

— Итак, продолжим. То, о чем мы сейчас говорим, имеет в какой-то мере особое значение. Поэтому договоримся так. Вы мне выкладываете все как есть и все, что помните, а я уже отделю зерна от плевел. Расскажите еще раз о тех ощущениях, которые вы испытывали во время… так называемого обряда. Что это было. Голоса, предчувствия?

— И то и другое вместе…»

Отдел особых расследований ВГУ КГБ. Полковник Алексеенко.

В ночь с 11 на 12 июня 1983 года

Ровно за полчаса до полуночи Сорокин разбудил остальных членов экспедиции, умаявшихся за день прогулкой по городу и проспавших весь вечер, несмотря на жару, духоту и неприятный запашок в заброшенной сторожке. Хмурый и загадочный Максютов расстегнул ремни тяжелого тюка, который притащил из машины, и раздал каждому по плотно набитому рюкзаку.

Павлюков взял свою ношу и крякнул — рюкзак был небольшим, но оказался неожиданно тяжелым, словно набитым свинцовыми гантелями.

— Ничего, тут недалеко, — подбодрил его Сорокин.

На улице стояла совершенная темнота. Луны на небе не было, она должна была взойти только к трем часам ночи, насколько знал Павлюков, улица Карла Либкнехта, протянувшаяся за пустырем, равно как и пересекающая ее Клары Цеткин, была не освещена ни единым фонарем. Усыпанное по летнему крупными звездами небо казалось бездонным в своей черноте.

У Сорокина и Максютова оказались мощные фонари. Два луча света прорезали темноту пустыря, указывая дорогу прямо в середину зарослей крапивы. Никто не ворчал, но все, кроме двух ведущих, переглядывались в темноте и недоуменно пожимали плечами.

— Осторожней идите, товарищи, — предупредил Сорокин. — Здесь могут быть выбоины, не упадите…

Тут же Кеша, самый молодой из членов экспедиции, пошатнулся и взмахнул руками, издав невнятное ругательство. Правда, он тут же извинился перед строго поглядевшей на него Екатериной Семеновной, но после этого инцидента почему-то пропала всеобщая скованность, все почувствовали себя увереннее и бодрее.

Посреди пустыря Максютов остановился, скинул свой рюкзак на землю и глухим, монотонным голосом велел остальным сделать то же самое. Потом он взял поочередно каждого за руку и отвел в какую-то определенную точку.

— Все нормально, все нормально. Скоро вы все поймете, — сказал Сорокин. — А пока что прошу всех делать то, что просит Арнольд Петрович.

Павлюков отметил, что их расставили так, что они оказались в трех углах звезды, с размахом лучей метров в восемь. Что-то это смутно напомнило ему, но что, но не мог догадаться и морщил в безуспешных попытках лоб.

Загадочный Максютов тем временем достал из рюкзака и собрал какой-то прибор на высоком фотографическом штативе, похожий на теодолит, но не горизонтально, а под тупым углом вверх. Потом он несколько минут то и дело смотрел в него, а потом делал какие-то записи или вычисления в записной книжке, а Сорокин светил ему фонарем. Потом Сорокин вернулся на свое место, а Максютов раздал всем толстым черные свечи.

— Спички у всех есть? — спросил он глухим своим голосом, словно у человека, который давно ни с кем не разговаривал и сейчас вспоминал, как это делается. — А вот курить пока воздержитесь, — предостерег он Штерна, неугомонного курильщика, который пользовался каждой минутой, чтобы задымить очередной сигаретой. — Я вас надолго не задержу.

Штерн с досадой растоптал так и не зажженную сигарету каблуком. Максютов перенес штатив и установил его так, что он встал в незанятый угол правого плеча звезды, а сам, держа в руке какую-то плоскую и широкую то ли чашу, то ли блюдо, встал в острие центрального луча. Звезда была завершена.

Это же пентаграмма, пронеслось вдруг в голове у Павлюкова, и он вздрогнул, словно его пронзал налетевший невесть откуда холодный ветер. Но ветер ему лишь показался. Ночной воздух был совершенно неподвижен и тяжел, стало душно, как перед грозой. И словно в подтверждение этого далеко у горизонта бесшумно вспыхнула дрожащая зарница.

— Зажгите свечи, — донесся до него голос Максютова.

Павлюков чувствовал, как по лбу медленно катятся тяжелые капли пота, но почему-то не мог поднять руки, чтобы смахнуть их. Действуя размеренно и четко, как автомат, он зажег толстую черную свечу, а внутри у него в это время все дрожало и трепетало.

Черные свечи и пентаграмма — а пятиконечная звезда, по сути, не что иное, как незавершенная пентаграмма, — являлись непременными атрибутами черной магии, а также входили в состав Черной Мессы. Как историк, Павлюков знал примерную суть этих ритуалов. Как современный человек и советский ученый, он не мог относиться к ним иначе, чем как к примерам мракобесия и средствами управления одураченными, напуганными толпами. Но зачем это нужно здесь и сейчас, он представить себе не мог, но не мог и воспротивиться этому. Даже если бы он сумел взять контроль над своим внезапно вышедшим из повиновения телом, оставалось еще впитанное с рождения повиновение человеку власти, представителю всемогущей Конторы под известной всем аббревиатурой КГБ, которым являлся руководитель экспедиции Сорокин.

И был еще ужас. Беспрецедентный, непреодолимый черный ужас, охвативший Павлюкова, заставивший внутри него что-то мелко дрожать. Профессор никогда не был таким уж бесстрашным рыцарем. Он много раз испытывал в жизни страх, но все это был понятный страх, имеющий ясно видимые, объективные причины. Теперь же ужас, объявший его, никаких причин не имел, отчего было еще страшнее. В самом деле, не мог же советский ученый, историк, признаться себе, что боится черной магии, сношений с Сатаной и прочей чепухи, которой не существовало в реальном, понятном до мелочей мире, а было все это лишь выдумкой, плодом фантазии древних людей, еще не знавших о мире всего того, что известно сейчас…

Оторвавшись от своих перепутанных мыслей. Павлюков увидел, что странный тип Максютов укрепил свою свечу в чаше, которую держал перед собой на вытянутой правой руке. Громким, все еще глуховатым, но на этот раз исполненным какой-то внутренней силы голосом он стал произносить странные слова на языке, который Павлюков не только не мог опознать, но даже и определить, к группе каких языков эти слова относятся, и этот было не менее странно, чем сами слова. Павлюкову вдруг стало казаться, что эти слова падают во тьму ночи зримыми метеоритами, оставляя за собой бледно фосфоресцирующие следы. Он не мог бы сказать, сколько времени это продолжалось. Возможно, всего лишь несколько минут, но эти минуты показались профессору вечностью.

Потом Максютов замолчал и тут же кто-то произнес совершенно незнакомым, громким голосом над самым ухом Павлюкова: «ПОЛНОЧЬ!». Но Павлюков по-прежнему не владел своим телом, поэтому даже не вздрогнул, держа свечу в обеих вытянутых руках.

Свободной левой рукой Максютов взял с чаши-блюда нечто продолговатое и, внезапно упав на колени, с силой воткнул это продолговатое, оказавшееся, похоже, каким-то кинжалом, в землю перед собой, выкрикнул последнее, завершающее странное слово. И одновременно с этим словом, огоньки свечей дрогнули и погасли одновременно, словно их задул кто-то невидимый, но присутствующий среди собравшихся.

В глазах Павлюкова вспыхнули разноцветные искры, разлетевшиеся реально вокруг, как огненные звездочки праздничного фейерверка. В ту же секунду профессор понял, что свободен, и опустил руки с зажатой в них свечой.

— Все, — громко сказал из темноты, подсвеченной лишь голубоватыми лучами двух фонарей, Сорокин. — Спасибо, товарищи, за содействие. Давайте поможем уважаемому Арнольду Петровичу собрать атрибуты, и можно идти спать.

Павлюков передернул плечами, услышав редко употребляемое, но так пришедшееся к месту слово «содействие». Действительно, все они, вольно или невольно, стали участниками некоего «действа», помогли ему развиться, к прийти к финалу, хотя по-прежнему не понимали, что это было вообще.

Он сдал Максютову погашенную свечу, Подхватил с земли тяжелый рюкзачок, оказавшийся почему-то ненужным, хотя у Павлюкова оставалось впечатление, что он сыграл свою роль, и осторожно, чтобы ни за что не споткнуться в темноте, пошел вместе с остальными в сторожку.

До раскрытой двери оставалась пара шагов, когда налетел вдруг первый, сильный порыв ветра, и, резкий и мощный, электрический свет на миг озарил застывший пустырь с неподвижными резными листьями высокой крапивы, и горстку людей, втягивающихся в темный проем двери нежилого дома. Вспышка погасла, стало еще темнее, и тут же небо над головой расколол ужасающий звуковой удар грома, а Павлюкову прямо в лицо брызнули холодные струи ливня.

Гроза началась.

В ночь с 11 на 12 июня 1983 года

Днем он опять увидел плохой сон. Ничего в этом не было удивительного, потому что хороших снов он не видел давно. С тех пор, как у него появились Головоломки.

Вообще-то сон не был плохим, просто он был чужой, совершенно чужой, в смысле — нечеловеческий. Как и все остальные. Ему снилось, что он сидит в каменной коробке, локтями касаясь стенок и головой упираясь в крышку. Стояла полная темнота, но он почему-то был уверен, что коробка эта — или камера — находится под землей. Потом ему надоело сидеть без дела, а распрямился и стал прорастать сквозь камень. Весь ободрался, но все же пророс. Выбился на поверхность, вырвался на волю. Но странная это была воля.

Все пространство вокруг было заполнено тяжами или какими-то жилами. Бурые, жилистые, скрученные, они переплетались и прорастали друг в друга, образуя странную трехмерную сеть. Немного похожую на нервную систему, как ее рисуют в учебниках, но не человека, где все стройно и упорядочено, а странного существа, имеющего, судя по всему, множество тел, проросших друг в друга, и ни одной головы. Кое-где сеть была порвана и свисала лохмотьями и свободными тяжами, чуть колеблющимися на легком ветерке.

Солнца не было видно, сквозь сеть вообще не было видно почти ничего, но откуда-то поступал свет, тусклый, коричневый, тягостный.

Он огляделся, сделал несколько шагов, потом взял свободный тяж и поднес его к своей груди в области сердца. Тяж дернулся в руке, как живой, и внезапно присосался к коже, а потом проник в грудную клетку. Он боли он закричал, но тут же крик прервался, потому что стало трудно дышать. Сознание уплывало, перед глазами расплывались красные круги.

Внезапно все изменилось, словно резко отдернули плотный занавес, открывая темному залу ярко освещенную, красочную сцену. Одновременно боль и затрудненность дыхания исчезли. В ноздри ударили ароматы травы, цветов, яблок и чего-то еще, трудноопределимого, но еще более прекрасного.

Он стоял на поляне почти по колено в высокой траве. С трех сторон поляну обнимал лес, странный лес, где цветущие и одновременно плодоносящие яблони и груши соседствовали с густо-зелеными елями и ярким орешником. Еще там было много других деревьев, определить которые он не мог. А впереди открывалась степь, с колышущейся, высокой, ярко-зеленой травой вперемешку с громадными цветами всех оттенков радуги. Воздух был насыщен кислородом до такой степени, что кружилась голова. А в ярко-голубом небе висело оранжевое солнце, яркое, но не слепящее, и лучи его не обжигали, а нежно гладили кожу теплом.

От всего этого он захлебнулся восторгом и воздел к небу, словно славил божественное светило, все четыре свои руки. Но тут кто-то невидимый прокричал ужасным голосом ему в самое ухо: «Полночь!». И все исчезло.

Он резко сел в кровати, тяжело дыша и обливаясь потом. Голубоватый свет луны из окна падал на часы, висевшие на стене. Часы показывали полночь.

Он вытянул вперед руки и осторожно, краешком глаза, посмотрел на них. Руки было две . Как и всегда.

Он свесил с кровати ноги, но одеваться не торопился. Какое-то мрачное предчувствие тревожило его. Что-то где-то происходило прямо сейчас. Не здесь и не с ним, но касалось его напрямую. Екатеринбург, почему-то возникло в голове старое название Свердловска, давно вышедшее из употребления. И фамилия, чем-то смутно знакомая, но чем и где он ее слышал, он не мог вспомнить: «Гумилев».

Он уже знал: что-то происходит в Свердловске, прямо сейчас в эти минуты, и это «что-то» непосредственно касается его. Он должен исполнить свое предназначение. Он должен ехать. Но не сейчас, погодя, скоро…

Шлепая босыми ногами, он прошел в одних штанах на кухню, взял давно остывший чайник и долго пил из носка чуть теплую, невкусную воду, омывая пересохшее горло. Потом поставил чайник на огонь, умылся холодной водой, чем окончательно прогнал остатки сна. Принес на кухню из тайника заветный «дипломат», положил на стол и долго любовался им, гладя по шершавой, чуть теплой крышке ладонью. И, как всегда, ему казалось, что «дипломат» чуть ежится под рукой от удовольствия, отвечая на ласку.

Чайник закипел и напомнил о себе протяжным свистом. Он выключил плиту — с газом нужно соблюдать осторожность, и наскоро выпил, обжигаясь, полстакана горячего чая. Наступало заветное время, время, которое принадлежало только ему… и Головоломкам.

На вид они действительно напоминали китайские головоломки. Одна такая была у него в детстве: проволочки, крючочки, пластинки, и все перепутано, а надо рассоединить их и собрать какую-то упорядоченную фигуру. Та головоломка досталась ему от деда. По крайней мере, так ему сказали, самого же деда он никогда не видел. Говорили еще, что он воевал, был героем, а головоломку, наряду с другими трофеями привез аж из самого Берлина. Он пропыхтел над ней много дней, но все же научился собирать и разбирать за считанные секунды. Потом она постепенно куда-то делась, ненужная и заброшенная. Кто в юности ценит память?..

Нынешние головоломки из «дипломата» напоминали ему о детстве, но и были чем-то гораздо бо́льшим. Он разговаривал с ними, и они отвечали. Они сулили ему совершенно иную жизнь, сулили могущество, счастье, все радости бытия. Разумеется, все эти «разговоры» происходили мысленно, но он был уверен, точнее, теперь у него были доказательство, что все это не игра его воображения.

Первая головоломка, которую он достал из «дипломата» почти два года назад, напоминала закрученную спиралью пирамидку из треугольных разноцветных пластинок. Пластинок было ровно триста шестьдесят, он не раз пересчитывал их, и ему все казалось, что это важно и должно что-то означать, но он так и не понял, что именно.

Зато он почти сразу же — интуитивно? — понял, что пластинки подвижные. Каждую из них можно было менять местами с каждой из трех соседних. Если пластинку от основания пирамидки довести до самого верха, она исчезала, а ее место занимал золотистый шарик. До него дошло, что цель головоломки — поменять все пластинки на шарики. Все выглядело достаточно просто, если бы не одно «но». Пластинка на своем пути не должна была соприкасаться с соседками того же цвета. И второе затруднение: нельзя было передвигать то одну, то другую пластинку. Взялся вести одну — ее и должен довести до самого верха. И только после браться за следующую.

Он не знал, как именно это работает, как двигаются пластинки, откуда появляются шарики. Он даже не знал, из чего сделана пирамидка. Для пластика она была слишком тяжелой, для металла — слишком теплой на ощупь. Временами она казалась ему живой, живущей скрытой, непонятной посторонним жизнью. Но это было лишь ощущение.

С пирамидкой он провозился десять месяцев, пока не понял принцип ее разгадки. Пластинки следовало вести по сложной, кажущейся запутанной, но на самом деле упорядоченной, только очень уж необычной траектории. Если следовать ей — все получалось. Но понадобилось десять месяцев, чтобы понять это, десять месяцев изо дня в день, точнее, из ночи в ночь. Днем он отсыпался, ел, пил, покупал продукты. И еще многое другое, что делают, вынуждены делать, все люди. Но это было каким-то второстепенным, малозначительным. Главное совершалось по ночам, когда он корпел над пирамидкой.

И победа над ней вознаградила его сторицей. Он получил то, о чем даже и не мечтал. А самое главное, он окончательно утвердился в мысли, что он на верном пути. Что возня с головоломками — не забава, не прихоть, а необходимость, если он еще хочет чего-то достичь в своей жизни. Головоломки дадут ему такие возможности, каких не было и нет ни у одного человека на всем земном шаре. Надо только усердно трудиться, и у него будет все.

А как он убедился позже, даже больше, чем все.

Глава 4

«Существенным недостатком атеистического воспитания является то, что в нем используются главным образом рациональные методы, а эмоциональные, как правило, остаются на втором плане. Между тем церкви делают основной упор именно на методы эмоционального воздействия на людей. Торжественная обстановка храмов и молитвенных домов вызывает у верующих особый психологический настрой. Здесь особенно важно противопоставить религиозному культу эмоциональные формы атеистического влияния на людей.

…Именно поэтому все более заметное место в атеистическом воспитании занимают новые гражданские праздники и обряды, прочно вошедшие в жизнь советских людей… Новая обрядность ныне внедряется повсеместно. В торжественной обстановке отмечаются не только общегосударственные праздники, но и знаменательные события в жизни заводов и фабрик, колхозов и совхозов. В трудовых коллективах чествуют ветеранов войны и труда. На примере их жизни воспитывается молодое поколение. Праздники различных профессий — День металлурга, День шахтера, День учителя, День рыбака и др. — формируют уважение к трудовой деятельности, поднимают престиж этих профессий. Они показывают, как ценятся в нашей стране труд, добросовестное отношение к делу.

…Программа КПСС рассматривает широкое распространение новых советских обрядов и обычаев как важнейшую составную часть атеистического воспитания».

«Пути преодоления религии». М.: 1983 г.

* * *

Постановление ЦК КПСС от 20 февраля 1983 г. о мерах для усиления борьбы с незаконными религиозными организациями (сектами). (СЕКРЕТНО).

«… Необходимо усилить работу не только по укреплению социалистической дисциплины труда, но и вести решительную борьбу против политических противников коммунизма, включая ряды религиозных организаций, чьи общины действуют без регистрации, вопреки советскому законодательству и являются базой деятельности различных религиозных экстремистов, получающих поддержку от западных спецслужб. Первоочередная задача советского общества — пресечь любые стремления, направленные на укрепление и возрождение религиозности, желание привлечь под свое крыло верующих граждан и священнослужителей, которые не только лояльно относятся к Советскому государству, но и активно поддерживают его внутреннюю и внешнюю политику… Необходимо так же укрепить роль средств массовой информации в атеистическом воспитании трудящихся и придать свежий импульс работе парторганизаций по противодействию буржуазно-клерикальной пропаганде…»

8 июня 1983 года

Они собирались в большом пустом помещении на окраине Сибирска — бывшем складе железнодорожного депо, ставшего ненужным, а оттого забытым хозяевами напрочь. Замок — на дверь, из сердца — вон. Такова была повсеместная политика руководителей низшего и среднего звена. Как в песне поется, что все вокруг народное, а значит, что его жалеть-то? Народ еще наваяет, если понадобится. Склад не понадобился, вот и пустовал. А свято место пусто не бывает, природа пустоты не терпит, и если откуда-то уходят законные хозяева, там втихомолку появляются другие. Так произошло и на сей раз. И старый склад стали называть Храмом…

Вольфрам обернулся к сидящим на заднем сидении подчиненным. Оба в глазах Вольфрама были новички, только Олег корчил из себя бывалого — выделывался по обыкновению, а для Серегина это вообще была первая акция. И первое дело, соответственно. Не считать же первым дело о проклятом дворе, когда Серегин, тогда еще простой участковый, не понимал, что происходит, да и слыхом не слыхивал о «Консультации».

С тех пор прошло несколько месяцев. Для Серегина они промелькнули быстро, как одна неделя. Методы обучения в «Консультации» были, разумеется, свои, ускоренные, не дающие курсантам ни минуты свободной. Но полугода все равно было катастрофически мало. Требовался по меньшей мере год, чтобы превратить обычного расхлябанного советского «мусора» в бойца тайного подразделения, да не просто бойца, а знающего специалиста в таким материях, которым еще не учат в школе. Вот только этого года не оказалось.

Вольфрам вздохнул, посмотрел на замолкнувших парней и отвернулся. Он сидел впереди, за рулем, а значит, у него был лучший обзор, и отвлекаться не стоило. Машина, по виду обыкновенная обшарпанная «копейка», стояла на обочине пустой разбитой дороги, вдоль которой с одной стороны тянулись высокие заборы с колючкой по верху, то и дело прерываемые темными провалами — подъездами к складам. С другой стороны тянулось до далекого, плохо различимого леска сто лет не паханое поле, поросшее высоким бурьяном и полынью.

Был вечер. Темнело. Гроза ушла на восток и недавний ливень превратился в мелкий нудный дождик. Дорогу окончательно «развезло», но Вольфрама это не беспокоило. Было гораздо неприятнее, что здесь некуда скрыться, на этой пустой в нерабочее время дороге машина была, как чирей на носу, как ни вертись — не замаскируешься. Оставалось полагаться на застарелое российское нелюбопытство и нежелание лезть в чужие дела, потому что себе могло обойтись дороже. К тому же, они специально подъехали позже, когда все уже собрались.

На заднем сидении коротко рассмеялся Олег.

— Ну, чего ржешь? — обидчиво сказал Серегин. — Я, между прочим, впервые в жизни вижу живого телепата.

— А мертвых ты много видел? — снова заржал Олег.

— Не цепляйся к словам, — отмахнулся Серегин. — Лучше расскажи, как это — читать чужие мысли? Ты их слышишь, что ли? Или читаешь, как книгу?

Олег так и покатился.

— Ну, ты даешь! Как книгу… Ты серьезно считаешь, зеленка, будто мыслишь словами?

— Я, может, и зеленка, — обидчиво произнес Серегин, — а вот ты нарушаешь заповедь: «Сам погибай, а товарища просвещай».

— Это чья же такая заповедь? — сощурил на него правый глаз Олег.

— Это чья надо заповедь, можешь быть уверен, — веско сказал Серегин. — Так как там насчет мыслей?

— Ладно, — вздохнул Олег. — Значит, дело обстоит так. Мыслишь ты, друг, не словами, слова формируются в лобных долях мозга уже конкретно перед тем, как ты их выскажешь, а мыслишь ты образами, мыслеформами и абстракциями. Усек, любознательный ты наш?

— Как это — мыслеформами и абстракциями? — оторопел Серегин. — Что это еще за мыслеформы такие?

— А это тайна великая есть, — поднял к низкому потолку машины указательный палец Олег. — Главное на данный момент — ты ими мыслишь. Они — главный продукт, он же объект твоей ментальной деятельности. А дальше все просто. Как в Интернете. Подключаешься к нужному компу, быстренько скачиваешь все, что у него на данный момент в оперативке крутится, а потом разбираешься, что там к чему. Усек?

— Было бы чего усекать, — позволил себе усмехнуться Серегин. — Пока что одна вода… А вот скажи, раз каждый человек создает эти самые мыслеформы для себя сам, то как ты их вообще понимаешь?

— Да очень просто, — обрадовался Олег. — Вы же все, человеки, одинаковые, как валенки. И мыслишки у вас одинаково куцые. Понял, валенок?

— А за валенка можно и схлопотать, — проинформировал его Серегин.

— Это от тебя, что ли? — тут же взвился Олег.

— Хотя бы и от меня. У меня по рукопашке десять баллов, а ты едва на троечку вытягивал. Тренер до сих пор тебя в пример ставит, как не нужно проводить приемы.

— У меня голова для того, чтобы думать, — гордо сказал Олег. — А не для того, чтобы по ней дубасили кулаками и ногами. И вообще, все эти тесты и баллы лишь для показухи. В настоящем бою все проще и…

— Время, молодежь, — оборвал его на полуслове Вольфрам. — Двадцать минут мы им дали для разогрева. Пора. — Он обернулся и внимательно посмотрел на обоих. — Готовы?

Оба кивнули.

— Ну, мужики, поехали!

Они втроем быстро и синхронно покинули уютную, теплую машину, каждый через свою дверцу. Снаружи было темно и промозгло. Сверху сыпал неприятный мелкий дождь, холодный, больно бьющий по глазам при порывах пронизывающего ветра. Серегин сделал два шага почти наугад, разумеется, тут же оступился на неровности разъезженной, без всякого покрытия дороги, но сумел удержать равновесие. При этом короткий автомат, принайтованный к правому боку, больно ткнул стволом в ногу.

— Очки надень, — раздался в наушниках шлема голос Олега.

— Сам надевай, если требуется, — огрызнулся Серегин.

— Вот же дурень, — получил он в ответ. — Опусти инфракрасные очки. Они у тебя на шлеме.

Серегин запоздало сообразил, что Олег и не думал его подначивать, а говорил дело. Он опустил на глаза прикрепленные к шлему очки. Стало лучше, но ненамного. Внизу, под ногами, была по-прежнему тьма непросветная, зато впереди неясным зеленоватым светом сияла массивная туша склада. Попасть в него можно было лишь со двора, через калитку или ворота в высоченном заборе, и Вольфрам уже был у нее.

Пока Серегин позади сопящего Олега — слишком шумно дышащего, по мнению бывшего хотя и участкового, но все же выпускника школы милиции, — пересекал дорогу, положившись на инстинкты и стараясь не попасть ногой в колдобину, Вольфрам уже скрылся внутри.

За калиткой тоже был темно, но на земле вырисовывался силуэт лежащего человека. Надеясь, что командир его просто вырубил, а не убил, Серегин перешагнул через неподвижное тело.

Оказалось, что вход в склад находится не в торце строения, а в дальней длинной его стороне, поэтому пришлось огибать его, сворачивать за угол и еще идти почти до середины постройки. В отличие от других, Серегин, кроме автомата у правого бока и ножа у левого, тащил еще увесистый чемоданчик, в котором было спецснаряжение — его орудия труда, как техника. Пока они добрались до двери склада, чемоданчик изрядно оттянул ему руки, и Серегин уже готов был пыхтеть так же шумно, как и Олег.

Вольфрама у двери уже не было. Там валялся еще один светящийся силуэт — второй часовой, снятый командиром так же бесшумно, как и первый. В проеме открытой двери была совершенная тьма.

— Заходите внутрь, — раздался в наушнике негромкий голос Вольфрама. — Они все справа, у дальнего конца.

Входя, Серегин услышал мерный шум прибоя, и только уже оказавшись в темноте помещения, сообразил, что это никакой не прибой, а пение. Хоровое пение. Несколько десятков человек пели на незнакомом языке, слов из-за этого было не разобрать, отчего складывалось впечатление шума моря.

— Приготовьте «усыплялки», их там много, — прошелестело в наушнике.

Серегин сделал несколько шагов вперед, вышел из маленького тамбура, глянул налево, направо, и, наконец, увидел. В очках ночного видения все выглядело не так, как обычно, поэтому вместо толпы Серегин увидел в правом дальнем конце склада большое, изогнутое полукругом, светящееся зеленоватым пятно. Пятно шевелилось, подергивалось, и именно от него исходил то нарастающий, то спадающий морской гул, отчего пятно казалось распластанной на камнях медузой, стремящейся уйти в воду, но уже обреченной на гибель. А в центре полукруга, отдельно от пятна, была большая зеленоватая точка. Серегин почему-то сразу понял, что это и есть их цель, господин Векшин Аврелий Борисович, еще два года назад скромный школьный учитель биологии, а ныне всемогущий глава секты «Путь к Богу», святой, чудотворец и сам, надо полагать, к Богу уже дошедший.

Чем ближе подходил Серегин к поющим, тем сильнее это их пение, нарастающее и стихающее, нарастающее и стихающее, било по мозгам. Казалось, странный этот прибой вот-вот захлестнет его с головой, поглотит и растворит в себе.

— Начали, — снова раздался в наушнике голос Вольфрама, сыграв роль брошенного спасательного круга.

Серегин встрепенулся и судорожно зашарил по поясу, где покоилась в кобуре напоминающая пистолет «усыплялка». Серегин уже умел ею пользоваться, хотя понятия не имел о принципах действия — на ускоренных курсах подготовки его учили использовать различное оборудование, которое еще полгода назад показалось бы ему чистой фантастикой, но ни слова не говорили, как оно устроено и почему вообще работает. Более того, у Серегина сложилось мнение, что учителя сами этого не знали, а были всего лишь передатчиками инструкций по обращению.

Наконец, «усыплялка» оказалась в руке. Серегин облегченно вздохнул, стискивая мокрой от пота рукой удобную рубчатую рукоятку, но тут до него дошло, что он остался один. Олег и Вольфрам были уже на полпути к дальнему концу склада, обхватывая толпу поющих с двух сторон. Серегин нагнал их, стараясь держаться посредине. В тот же момент в наушнике раздалось:

— Начали, мужики. Постарайтесь никого не упустить. Главного не трогать…

Серегин уже имел возможность убедиться в безвредности прибора СК-12 «Глубокий сон», в просторечии — «усыплялок», поэтому не испытывал никаких раздумий и сомнений. «Усыплялка» действовала не как обычное оружие, например, «макаров», дающий отдельные выстрелы. Из ее сужающегося к концу ствола вылетали не пули, а нечто неосязаемое и невидимое, какие-то незримые лучи или волны, которые мгновенно усыпляли любое живое существо на срок от часа до суток, в зависимости от поставленной мощности. Еще в машине Вольфрам велел поставить на восемь часов, что Серегин и сделал.

«Усыплялки» работали не только незримо, но и бесшумно. Люди, которых коснулись лучи, мягко оседали на пол. Гул пения оборвался. Кто-то успел удивленно вскрикнуть, кто-то вскочил на ноги, но скрыться в темноте не удалось никому.

Через десять секунд все было кончено. Шевелящийся полукруг превратился в аморфное бесформенное пятно. По прежнему светящееся, но уже неподвижное. Зато отдельная точка стала перемещаться. Серегин инстинктивно рванулся за ней, еще ничего не сообразив, но «усыплялку» все же выключив. Точка остановилась и вдруг вспыхнула таким ослепительным светом, что Серегин закричал от боли в глазах. «Умные» очки поляризовались, но все же не настолько быстро. Серегин ослеп и судорожно замахал руками. Тут же в уши ударил крик Вольфрама: «Снять очки!», тоже запоздавший.

Этот крик немного привел его в чувства, прекращая уже начинавшуюся панику. Серегин наощупь поднял очки на верх шлема и потряс головой. Фиолетовые круги, разлетавшиеся перед глазами, побледнели, стали прозрачными и сквозь них Серегин увидел валявшийся на полу горящий фонарик, освещавший темный силуэт неподвижно лежавшего рядом владельца.

И тут что-то громко щелкнуло и под потолком склада вспыхнули мощные лампы дневного света. Стало светло, как в ясный полдень. Серегин завертел головой. Кругом лежали человеческие тела, очень похожие своей неподвижностью на мертвых, и Серегину даже пришлось напомнить себе, что от «усыплялки» еще никто не умер. А в трех шагах от него, над очередным таким телом стоял Олег и тоже тряс головой, сжимая в руке «усыплялку», опущенную стволом в пол. Очевидно, он тоже получил удар по глазам. У его ног валялся тускло светивший фонарик, которым попытавшийся сбежать глава секты и воспользовался, чтобы ослепить нападавших, очевидно, заметив очки ночного видения.

Подошел Вольфрам, вздохнуло и зачем-то потрогал ногой неподвижного чудотворца.

— Я же сказал не трогать его, — севшим каким-то голосом сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Он мог уйти, — внимательно рассматривая свою жертву, сказал Олег. — Ослепил меня, гад, своим фонариком. Судя по вскрику, Витальку задело тоже. Ну, все произошло само собой, инстинктивно…

— Инстинктивно, — передразнил его Вольфрам. — В задницу тебя с такими инстинктами. Мы бы допросили его и спокойно ушли. А теперь придется тащить его в Контору, допрашивать по всей форме, а потом психологи будут стирать ему память. Море возни за те же деньги. Да еще остальных придется оставить здесь. Утром они, конечно, проснутся, но начнут ведь судачить, что случилось, да куда их святой подевался. А святой потом появится, ничего не помнящий… Короче, накладка на накладке, — Вольфрам зло сплюнул.

— Он мог уйти, — упрямо повторил Олег.

— Да куда бы он на хрен ушел? — Вольфрам досадливо махнул рукой.

Серегин молчал. Ему нечего было сказать, потому как он не видел действий Олега. Вольфрам перевел на него взгляд.

— Где твое спецоборудование? — прищурившись, спросил он.

Только тут Серегин сообразил, что, когда вынимал из кобуры «усыплялку», чемоданчик поставил на пол — он и так все руки оттянул, — да и забыл о нем.

— Там, — Серегин неопределенно махнул рукой в сторону выхода.

— Детский сад, — прошипел Вольфрам, — штаны на лямках…

Чувствуя свою вину, Серегин молчал рванулся и вернулся бегом с чемоданчиком, который, похоже, вообще им тут не понадобится.

— Дай сюда, — протянул руку Вольфрам. Он небрежно взял у Серегина чемоданчик, словно тот ничего не весил. — А вы, молодцы, дружно берите нашего… в белы рученьки и в машину его.

Вольфрам повернулся и пошел к двери.

— А как же артефакты, командир? — рассеянно спросил ему в спину Олег. — Они же могут быть здесь…

— Хоть изредка смотри на индикаторы, — бросил ему на ходу Вольфрам. — Нет здесь никаких артефактов. И никогда не было.

Когда он ушел, Олег сплюнул и невнятно выругался сквозь стиснутые зубы.

— Все командира из себя корчит, — прошипел он. — А сам…

— Почему корчит? — недоуменно спросил Серегин. — Он и есть командир группы.

Ему была неприятна конфронтация между этими двумя разными, но очень интересными и необычными людьми, создававшая в группе постоянную напряженность. К тому же он не знал, чьей стороны ему следует держаться. Олег был ближе ему по возрасту и по характеру, он вообще был свойским парнем, хотя и частенько любил задирать нос. Вольфрам был на десять лет старше их обоих, что уже создавало трудности в общении. Кроме того, он всегда был каким-то отстраненным и непонятным, за его спиной постоянно словно бы чувствовалось очень непростое прошлое.

— Бери его за плечи, — сказал Олег. — А я возьму за ноги.

Святой чудотворец был не толстым, но и не худым, в меру упитанным, и показался Серегину тяжелее, чем должен быть мужчина его комплекции. Впрочем, скорее всего, показалось.

* * *

Комната для допросов в штаб-квартире «Консультации», в просторечии называемой всеми Конторой, была оборудована точно по той же схеме, что и подобные комнаты в полицейских участках всех стран, кроме, разумеется, нашей, которые можно было увидеть в немногочисленных зарубежных детективных фильмах. Прикрученный к полу стол, два легких дюралевых стула и голые стены. Эту скудную обстановку завершало большое настенное зеркало напротив объекта допроса. Впрочем, зеркалом оно было только если глядеть из комнаты, а в соседнем помещении превращалось в большое смотровое окно, через которого была видна вся камера.

Вольфрам сказал, что будет вести допрос сам, а Серегина и Олега посадил в соседней комнате следить за тем, как станет развиваться беседа. Как будто видеозаписи было бы недостаточно. Впрочем, Серегин был этому только рад. Ему было интересно, что за рыбу они выловили прошлой ночью, так что даже почти не хотелось спать. Олег Ляшко зевал и ворчал, что после ночного рейда им полагается минимум сутки отгула, но делал это только для проформы. Ему тоже было интересно.

Усевшись поудобнее, насколько это возможно на казенной мебели, они принялись наблюдать за происходящем. Ждать пришлось недолго. Сперва конвой в лице двух сотрудников внутренней охраны «Консультации», в штатском, но с пистолетами в кобурах на поясе, ввел в комнату святого чудотворца Векшина. Тот твердо стоял на ногах и был вполне адекватен, хотя и не проспал восьми часов, на которые его зарядил из «усыплялки» Олег. Значит, над ним поработали медики «Консультации».

Охрана ушла. Оставшись один, Векшин подошел к зеркалу, поправил несуществующий галстук, хотя был не в костюме, а в каком-то бесформенном балахоне до полу, усыпанному блестками, как новогодняя елка. Его разумеется предварительно обыскали и прощупали аппаратурой, но переодевать не сочли нужным. Потом Векшин неожиданно скорчил рожу и высунул зеркалу язык.

— Издевается, — шепнул Серегин. — Кажется, он понял, что за ним наблюдают.

Помещение, где они сидели, было полностью звукоизолированным, как и «допросная». Здесь можно было орать во весь голос, и никто бы не услышал. Серегин знал это, но почему-то все время невольно переходил на шепот.

— Да нет, — бросил в ответ Олег. — Люди часто корчат рожи, когда остаются наедине. Не знаю уж, почему. Жаль, не могу его прощупать.

— Почему?

— «Допросные» изолированы от всех воздействий, в том числе и от телепатии, — пояснил Олег. — Вообще не понимаю, на фига меня ставить простым наблюдателем. Мое место там, с подопечным…

Векшин тем временем сел к столу и еще раз подмигнул зеркалу. В этот момент в комнату вошел Вольфрам. При это появлении Векшин подобрался и посерьезнел.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Вольфрам, сев за стол напротив допрашиваемого, спиной к зеркалу. — Мне нужно задать вам ряд вопросов. Прошу отвечать точно, четко и, главное, правдиво. Поверьте, это в ваших интересах.

Векшин быстро окинул Вольфрама взглядом, лицо его приняло надменное выражение.

— Кто вы такой и что вам надо? — спросил он, повышая голос. — По какому праву…

— Вы не поняли, — спокойно прервал его Вольфрам. — Здесь я буду задавать вопросы, а вы — отвечать. Мне нужно с вами поговорить. Вы же не хотите, чтобы мы применили к вам другие методы?

— Что? — быстро спросил Векшин. — Да я… Вы… — Внезапно он сильно потер ладонями лицо. — Я вообще не понимаю, что происходит…

— Мы тоже, — сказал Вольфрам. — Вот и давайте разберемся в этом вместе.

— Где я нахожусь? — закричал Векшин. — Как… Он вдруг сник и помотал головой. — Ну хорошо, спрашивайте. Как мне к вам обращаться?

— Лучше никак, — чуть заметно усмехнулся Вольфрам. — Но если очень хочется, можете «гражданин следователь».

— Гражданин следователь, — тут же сказал Векшин, голос его заметно дрожал, — я не сделал ничего противозаконного. Меня что, арестовали? Почему? И за что? И…

— Вас еще не арестовали, — перебил его Вольфрам, — а просто привезли для беседы. Вы узнаете все в свое время. Но давайте придерживаться протокола.

— Давайте, — вздохнул Векшин, обреченно пожимая плечами.

— Вас зовут Аврелий Борисович Векшин? — спросил Вольфрам, открывая лежащую перед ним на столе картонную папку. — Тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года рождения, шестого июля. Правильно?

— Да.

— А мы с вами ровесники, — вскользь заметил Вольфрам. — Работаете учителем биологии в средней школе номер два города Вирска?

— Уже не работаю. Уволился в прошлом году.

— Вот как? — поднял правую бровь Вольфрам. — И почему?

Векшин помолчал, зачем-то повозил руками по столу.

— Да так как-то… Не сошлись во мнениях с директором. Поспорили. Слово за слово…

— Вот как? — прищурился Вольфрам. — А вот директор утверждает, что вы уволились внезапно, без всяких видимых причин, посреди учебного года. Фактически это означает, что вы предали своих учеников. Они ведь остались без биологии. А у восьмиклассников экзамены на носу. Как же так?

— Никого я не предавал! — взорвался вдруг Векшин. — Афанасий врет. Себя выгораживает. Он не давал мне преподавать так, как я считал нужным. Ставил палки в колеса. Препятствовал…

— Иными словами, — продолжил Вольфрам, — настаивал, чтобы преподавание шло по утвержденной Министерством просвещения программе, которую вы в последнее время стали полностью игнорировать.

— Потому что там написана чушь! — выкрикнул Векшин. — А я нес ученикам Свет Истины!..

— Ну, хорошо, — успокоительно сказал Вольфрам. — Из школы вы уволились. Чем вы занимались после этого?

Серегина, внимательно наблюдавшего за происходящим, поразили резкие перепады в настроении подозреваемого. Векшин то кричал и требовал, то резко сникал, чтобы через пару минут снова взвиться. Психологом себя Серегин не считал, но все же заподозрил, что все это может свидетельствовать о нездоровой психике собеседника Вольфрама. Он хотел бы поделиться с Олегом, тоже внимательно наблюдавшим за допросом, но не хотел отвлекаться и чего-нибудь упустить.

— Чем вы занимались после этого? — спросил Вольфрам.

— Да так. Ничем, — развел руками Векшин.

— То есть, после увольнения из школы вы больше нигде не работали?

Векшин помотал головой.

— Нет.

— А вы отдаете себе отчет, что этим самым нарушаете закон о тунеядстве? — жестко спросил Вольфрам.

— Нет, ну, я же это, временно неработающий. Подыскиваю работу пока… — забормотал Векшин, лицо его стало странно подергиваться.

— Долго подыскиваете, — сказал Вольфрам. — Целый год — этот не временно неработающий. Это уже постоянно. Ну, ладно. А на какие же средства вы тогда живете.

— А это все в порядке, — радостно оживился Векшин. — Я ж когда уволился, дом продал в Вирске. Хороший такой дом, бревенчатый, от деда мне остался. И участок там большой… был. Ну, продал, переехал сюда, в Сибирск, вот и живу, квартирку здесь снимаю у старушки одной. Недорого… Вот и живу здесь. Работу ищу…

— Ищите, — повторил Вольфрам. — А вот по нашим сведениям, вы не просто живете. Вы создали здесь незаконную религиозную секту, заманиваете в нее, обманываете и обираете простых людей. Разве не так?

— Да я… Да вы… Да вы как-то не так все излагаете… — лихорадочно забормотал Векшин. — Ну, собираемся мы иной раз с друзьями, песни поем, как вы вчера, конечно же, видели… И все, уверяю вас. Какая там секта?..

— Секта называется «Путь к Богу», — напомнил Вольфрам. — И вы, Векшин Аврелий Борисович, ее глава. Вот так. Не больше. Но и не меньше. Кстати, месячный взнос в вашей секте составляет сто рублей с человека. Это, гражданин Векшин, средняя месячная зарплата трудящихся в нашем городе. Ну, чуть меньше. Так что это не голословное заявление, что вы обираете своих прихожан. И этой своей деятельностью вы нарушили больше десятка законов. Это же все подрасстрельные статьи, Векшин: организация деструктивной секты, вымогательство денег в особо крупных размерах и так далее, всего так просто и не перечесть.

Серегин, слушая все это, понимал, что Вольфрам «гонит пургу», что нет там ничего подрасстрельного, а максимум наберется лет на восемь. С конфискацией. Но Векшин, похоже, поверил. Он съежился, даже сделался маленьким, почти незаметным, сгорбившись за столом. По его лицу текли крупные капли пота.

— Как же так… Как же так… — бормотал он.

— Но нас все это не интересует, — сказал вдруг Вольфрам. — Ни вымогательства, ни даже к какому богу вы там идете дружною толпою. И ваши друзья-прихожане нам тоже без надобности. Мы даже спрашивать о них не станем. Кстати, они наверняка уже разбрелись по домам. Никто их не тронул. Нас интересует нечто совсем другое. Понимаете, гражданин Векшин, другое.

— Другое? — прошептал несчастный, уничтоженный и раздавленный Векшин. — Что же именно?..

— Ваши чудеса, — раздельно и четко сказал Вольфрам.

* * *

Знакомый уже склад, не прячущийся в темноте, а ярко освещенный всеми лампами, словно в праздничной иллюминации. В дальнем конце полукругом стояли сектанты. Теперь Серегин мог разглядеть их. Здесь были и мужчины и женщины. Худые и толстые, молодые и изрядно пожившие, хотя, как отметил Серегин, явных стариков не было, равно как и детей. В шикарных джинсах от Леви Страуса и мятых бесформенных штанах (брюками это чудо рукотворной природы называть язык не поворачивался) фабрики «Большевик». Загорелые до бронзового отлива и бледные, как вытащенные из темного подвала тараканы… Короче, все они были разные, но здесь и сейчас их объединяло одно — лихорадочное, нетерпеливое, хотя и смиренное ожидание.

Перед ними, в точке фокуса полукруга, стоял Векшин Аврелий Борисович, широкоплечий, коренастый, в свободном сером балахоне, скрывающим наметившееся брюшко. Но это был не школьный учитель, изо дня в день вдалбливающий в тупые головы тупых учеников скучные истины, и не и не жалкий, в два счета раздавленный Вольфрамом, думающий только о том, чтобы выжить, хотя и пытающийся временами хорохориться человечек. Нет, это был Вождь, Пророк, Святой, который был удостоен при жизни аудиенции у самого Господа и теперь несущий свет Вечной Истины страждущим. Он говорил, и голос, звучный, полный внутренней силы, наполнял, казалось весь склад, и даже в этом просторном помещении ему было тесно.

— Братья и сестры, — говорил Святой и Чудотворец Векшин, — все мы привыкли, что Господь где-то там, в недосягаемой неизвестности под названием Вечность. Светские власти отрицают его вообще. Священники и жрецы всех религий обещают с ним встречу лишь после кончины наших бренных тел. Но мы-то хотим встретиться с Ним здесь и сейчас. Хотим мы этого, братья и сестры? — возвысил он голос.

— Хотим! — выдохнули в едином порыве собравшиеся.

— Хотим мы увидеться с нашим Господом пока еще живы? — вопрошал Чудотворец.

— Хотим!

— Хотим побеседовать с ним, как со старым другом? Хотим мы спросить его, правильно ли мы живем?

— Хотим!

— Но каким мы хотели бы предстать перед Господом нашим? — еще сильнее возвысил голос Святой. — Жалкими попрошайками, молящими и милости, молящими даровать недостойным все блага, которых они не смогли добиться в жизни? НЕТ! НЕТ, НЕТ И ЕЩЕ РАЗ НЕТ!!! — голос Векшина стал оглушительным, и Серегин, впервые наблюдавший эту сцену, заподозрил, что у него где-то в балахоне скрытый микрофон, а кругом замаскированные мощные динамики.

— Мы не хотим быть перед Господом нашим нищими побирушками, — продолжал, немного понизив голос, Чудотворец Векшин. — Мы хотим встретиться с ним равными собеседниками, добрыми друзьями, коллегами, если угодно, единомышленниками и единоверцами. Мы хотим, чтобы Господь и Создатель мог гордиться нами. И это возможно, братья и сестры! На самом деле смысл жизни всех нас в целом и каждого в отдельности прост и понятен каждому. ЭТО Я ГОВОРЮ ВАМ: ПРОСТ И ПОНЯТЕН! — вновь громыхнул Пророк нечеловеческим голосом.

— Прост и понятен, — пророкотали в ответ собравшиеся.

— Мы хотим встретиться с Господом нашим и Творцом, как равные, как друзья. Но для этого каждому из нас надо стать таким же Господом и Творцом. И это возможно. Это достижимо. Это достижимо не в каком-то мифическом раю. Это достижимо не через бесконечную череду смертей и возрождений. Нет! Это достижимо прямо здесь, в нашей кажущейся такой короткой, но на самом деле бесконечно длинной жизни. Я собрал вас здесь, чтобы показать, как это сделать, как стать Творцами и Созидателями! Церковь и Библия нас учат, что в Начале нашей вселенной было Слово! Это не так, братья и сестры! Они ошибаются! Слово не может витать в совершенной пустоте. Слову, как всякому звуку, нужна опора, среда, нечто уже существующее. Нет, в Начале было не Слово! В Начале была Мысль, братья и сестры! Именно Мысль, потому что лишь Мысль — Всемогуща. И у всех у нас есть эта Мысль, братья и сестры!

Олег стукнул Серегина локтем, заставив с неудовольствием повернуться, и зашептал:

— А демагог-то он тот еще, наш чудотворец, — Ляшко усмехнулся. — Это ж только темнота деревенская не знает, что то «Слово» из Евангелия — это древнегреческий Логос, то есть слово, знание, разум, намерение, мысль — все вместе взятое.

Серегин некоторое время рассматривал Олега, на лице которого опять отразилось всезнайство, и зазнайство тоже. К стыду своему, Серегин про «Логос», и про то, какую связь он имеет с Евангелием, почти ничего не знал — не учили его этому на кратких курсах «Консультации», а уж в школе милиции, да и в обычной школе, и подавно не преподавали.

«Чудотворец» снова взревел, заставив Серегина вернуть взгляд.

— ИСТИННО Я ГОВОРЮ ВАМ: У ВСЕХ НАС ЕСТЬ МЫСЛЬ! — надрывался Векшин. — Вы станете Создателями, и я научу вас — как. Не скажу, что будет просто. Не скажу, что будет быстро. Много трудов потребуется от вас на этом Пути, тяжких трудов. Но верьте мне — оно того стоит! ИСТИННО ВАМ ГОВОРЮ: ПОТРУДИТЕСЬ СЕЙЧАС, ЧТОБЫ ПОТОМ ВЕЧНО ПОЖИНАТЬ ПЛОДЫ! Но все это только слова, скажете вы? Нет, братья и сестры! НЕТ, и я докажу вам это. Докажу прямо здесь и сейчас. Смотрите и внемлите.

Серегин невольно вздрогнул, увидев, что при последних словах Векшин стал плавно и медленно подниматься в воздух прямо на глазах зачарованно глядящих на него людей. В воздухе он держался прямо и уверенно, лишь немного раскинул руки и балансировал ими, как акробат на канате. Понявшись на высоту полутора метров, он остановился и с легкой улыбкой посмотрел на своих обомлевших — хотя они наверняка не раз присутствовали при этом чуде — прихожан. Серегин тоже оторопел. Он не мог понять, в чем тут подвох. С одной стороны, он твердо знал, что человек не может летать без всяких технических приспособлений. С другой стороны, яркий свет на складе и стоящие полукругом люди, буквально со всех сторон видевшие Чудотворца с расстояния в пару метров, не давали никакой возможности для какого-либо хитрого фокуса. Но Векшин уверенно парил в воздухе и падать не собирался.

Потом он вдруг раскинул руки в стороны, и Серегин вздрогнул, когда из растопыренных пальцев Чудотворца вылетели с громким треском голубоватые молнии и веером разлетелись прямо над головами прихожан. Но те и не думали разбегаться, видно, и это чудо было им знакомо, не впервой они наблюдали его.

— Ну, хватит, — сказал Вольфрам, сунул руку под столешницу, и большой экран на боковой стене «допросной» погас. Вспыхнул свет.

— Кино окончено, — с хищной усмешкой сказал сидящий напротив сникшего Векшина Вольфрам.

* * *

— Кино окончено, — повторил Вольфрам. — Finita la cinema (Кино окончено. Фр.). Поговорим теперь, как серьезные люди.

— Каким… — Векшин осекся и закашлялся. — Откуда эта запись?

— Это с вашего предпоследнего выступления, — снова усмехнулся Вольфрам, — если учесть, что последнее мы не дали вам завершить. Аврелий Борисович, давайте начнем говорить серьезно. Как вы поняли, просматривая запись, взяли вас не случайно. Это финал давней, тщательной разработки. Вот здесь, — Вольфрам постучал указательным пальцем по папке, — зафиксирована вся ваша жизнь, буквально с самого рождения. Так что в ваших интересах будет отвечать на мои вопросы правдиво и полно.

Серегин, глядя — или подсматривая? — на эту сцену из соседней комнаты через потайное окно, восхищенно помотал головой. «Тщательная разработка» заключалась в том, что они сунули в склад скрытую камеру и записали предыдущую сходку сектантов. Потом, правда, пришлось неделю следить за ним в ожидании следующего собрания — Вольфрам почему-то хотел взять Векшина именно во время собрания, а не дома на отдыхе. Может, рассчитывал, что искомый артефакт непременно должен присутствовать во время чудес? Но этот план провалился. Артефакта на складе не оказалось. Так что слова Вольфрама о тщательной разработке были чистейшим блефом.

— Давайте, — Чудотворец пригладил ладонью волосы. — Давайте говорить серьезно. Поверьте, я не знаю, правда, не знаю, чего вы от меня хотите.

— Чистосердечного признания, — жестко сказал Вольфрам.

— Но мне не в чем признаваться, — отчаянно закричал Святой. — Что бывает у нас на собраниях, вы не только видели, но и засняли на пленку. А больше ничего нет. Ничего!

— Как я уже сказал, меня интересуют ваши чудеса. При сеансе левитации, например, камера не зафиксировала никаких… гм… вспомогательных приспособлений. Вы что, действительно умеете летать?

— Ну-у… — развел руками Векшин, — видите ли…

— Никаких «видите ли», — отрезал Вольфрам. — Да или нет? И если да, то продемонстрируйте мне это. Прямо сейчас и здесь.

Векшин опустил голову и уставился на стол, будто надеялся там найти ответ. Потом тяжело вздохнул.

— Видите ли, товарищ…

— Гражданин следователь, — с нажимом исправил его Вольфрам.

— Да… гражданин следователь… Я… Я не умею летать…

— Значит, все же аппарат? — недоверчиво прищурился Вольфрам. — Механическое приспособление? Но какое? Невидимых веревок не бывает. — Векшин затряс головой. — Не хотите же вы сказать, будто раскрыли секрет антигравитации. — Несостоявшийся Чудотворец снова отрицательно замотал головой. — Тогда сдаюсь, — развел руками Вольфрам. — Раскройте же мне вашу тайну.

Векшин вторично вздохнул.

— На самом деле, все очень просто, — сказал он, поднимая голову, но тщательно пряча от Вольфрама глаза. — Господь может дать все тому, кому это действительно требуется и кто искренне верит.

— Надеюсь, вы мне не будете сейчас заливать в уши, что это Господь поднимает вас в воздух всякий раз, когда вам действительно требуется продемонстрировать своим прихожанам чудеса? — предостерегающе спросил Вольфрам.

— Да нет же, — отмахнулся Векшин. — Здесь все физика. Чистая физика. Некоторые интереснейшие свойства Вселенной, разрабатывать которые забросили еще в сороковые года.

— А конкретнее?

— Старый эффект Аркадьева, открытый еще в начале века. Парение магнита над сверхпроводником.

— Что-то не помню я такого из школы, — недоверчиво покрутил головой Вольфрам.

— А в школе это и не изучают, — сказал Векшин. — Видите ли, я с детства увлекался физикой…

— А стали учителем биологии, — вставил Вольфрам.

— Так уж вышло, — развел руками Векшин. — Превратности судьбы.

Он буквально на глазах преображался, становясь из раздавленного страхом таракана лектором, чуть свысока поучающим туповатую аудиторию.

— Все очень просто в исполнении, — продолжал Векшин. — Контейнер с жидким азотом, превращенный в аккумулятор, спрятан под досками пола. В ботинках пластинки электромагнита, в обшлагах рукавов балахона, — Векшин потряс руками, — дистанционный выключатель и реостат, с помощью которого, увеличивая и уменьшая силу тока, я регулирую высоту парения — могу чуть подниматься над полом, а могу взмывать к самому потолку. Все очень просто, хотя и не дешево обошлось, — он смущенно улыбнулся. — Правда, движение возможно только по вертикали, горизонтальное гораздо сложнее…

— Да-а, век живи, век учись, — протянул Вольфрам. — Правильно было сказано еще на заре века: религия — опиум для народа. Значит, все остальные ваши фокусы — метание молний, чтение мыслей, — тоже сплошная физика.

— Еще и немного психологии, — скромно потупился Векшин. — Но вы не подумайте, я все это не корысти ради. Просто все мы еще в начале Пути, многого пока не можем и лишь стремимся к Совершенству. А люди весьма недоверчивы. Они постоянно требуют подтверждения моих слов и теорий. Чудеса им подавай, да и только. А взносы все я трачу лишь на благое дело нашего Общества, — вдруг поздновато спохватился он.

— Ну, доходы и на что вы их тратите, меня интересуют меньше всего, — «успокоил» его Вольфрам. — Ими будут заниматься совсем другие люди, если сочтут это нужным. А давайте мы с вами поговорим сейчас о Леснике.

— О ком? — не понял, или сделал вид, что не понял Векшин.

— О Павлове Сергее Федоровиче, известном также под кличкой Лесник. Неужели не знаете? Вы же с ним были друзьями.

— А-а, вы о Сереге? — сказал Векшин. — Но что о нем говорить? Он же умер в прошлом году. Какой-то там пожар в лесу, что ли. Я, честно, не совсем в курсе. Да и насчет друзей — это слишком громко сказано. Ну, собирались раз в пару месяцев. Ну, выпивали там, беседовали…

— Вот об этом и поговорим, — кивнул Вольфрам. — Только погодите минуточку…

Он быстро вышел из «допросной», тщательно прикрыв за собой дверь, и сунул голову в соседнюю комнату.

— Так, мужики, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, — кто-нибудь, живенько ноги в руки, слетайте к медикам. У них должен быть протокол осмотра вещей и одежды объекта. Живенько притащите мне копию. — И вернулся в «допросную».

Серегин с Олегом переглянулись. Серегин знал, о чем идет речь. Пока Векшин проходил процедуры «приведения в чувства» после «усыплялки», медики специальными сканерами просветили его одежду, изъяли все вещи из карманов и составили по ним протокол. Вот его-то и велел принести Вольфрам.

— Кто пойдет? — задал риторический вопрос Серегин.

— А ты не догадываешься? — издевательски усмехнулся Олег. — Разумеется, самый молодой. У тебя ножки должны быть еще не уставшие.

— Ах, ты, «дедушка», — протянул Серегин, но ничего другого ему не оставалось, пошел, хотя очень хотелось услышать, что будет Векшин рассказывать про Лесника.

Разумеется, у медиков пришлось задержаться гораздо дольше требуемого. Вначале не было на месте того, кто конкретно изучал имущество Чудотворца (Векшин проходил по «Делу» в «Консультации» именно под такой кличкой). Потом он появился, но не мог вспомнить, куда именно сунул протокол. Наконец, протокол был откопирован, подшит, помечен штампом «копия» и торжественно вручен Серегину.

Серегин помчался обратно в Следственный Сектор, но, конечно же, многое пропустил. Разумеется, вся беседа-допрос записывалась на видео, но было проблематично, что Серегину дадут потом просмотреть эту запись. Он уже понял, что в «Консультации» не принято отягощать своих сотрудников излишней информацией. А кто решает, что лишнее, а что — нет? Разумеется, начальство. В данном конкретном случае это будет решать Вольфрам…

— Ну, как? — полушепотом спросил Серегин, почти вбежав в комнату, где в одиночестве сидел Олег.

Здесь не было ни диванчиков, ни прочей удобной мебели, а только жесткие стулья со спинками, заставляющими вспомнить инквизицию. Но Олег и на таком стуле умудрился развалиться в самой похабной позе.

— Нормалек, — лениво бросил тот взмыленному Серегину. — Не мешай, стажер. Скоро уже закончат.

— …есть детектор лжи. Хотите, чтобы вас допросили на нем? — устало говорил Вольфрам. Он явно выдохся и потерял интерес к беседе.

— Да правду я вам говорю, правду! — чуть ли не был себя в грудь измочаленный, со всклокоченными редкими волосами несостоявшийся Чудотворец. — Никогда не видал я у Серого никаких аппаратиков и прочих прибамбасов. Уж если бы видел, то запомнил бы. Сами должны бы уже понять.

— Не забывайтесь, Векшин! — рявкнул Вольфрам. — Ваше дело отвечать на вопросы.

— Так я же и отвечаю, — чуть не плакал Святой. — Не знаю, что у него там было или не было дома. Не бывал я у него в гостях, у меня всегда собирались или на природе, так что врать не буду. А при нем не бывало ничего такого. И сам он их мне не демонстрировал, и случайно я у него ничего не видел.

— На природе? — встрепенулся Вольфрам. — А где именно вы пили на природе? В определенном месте или где придется?

Векшин шумно выдохнул и провел дрожащими ладонями по покрасневшему от страха и усердия лицу.

— Ну-у… Когда как, — сказал он. — Раз на раз тут не приходилось. Собственно, действовали мы по погоде. Летом да при солнышке — почему бы и за город не вылезти. В скверике-то где мусора… прошу прощения, милиция не дала бы культурно посидеть. Особенно последнее время лютуют они насчет распития в общественных местах. Да и вообще, в кино уже стало не сходить днем или там в магазине в очереди постоять — тут же патруль. Предъявляй им документы и доказывай, что законно ты в кино пошел, а не с работы сбежал, как последний прогульщик. Впрочем, это вы и сами знаете…

— Знаю, — с полным знанием дела кивнул Вольфрам, словно сам ходил в таких патрулях. — Вы лучше ближе к делу, о пикничках ваших.

— Так я же и так к делу, — обиделся Векшин. — Самое милое дело — за город. Сел на трамвай, доехал до конечной, а там пара шагов — и в лесу. Дорога там есть малохоженная. Садоводств в том направлении никаких, а тянется эта дорога аж, говорят, от Вирска и до самого Байкала, и встретить на ней можно разве что грибников, если сезон. А лес — он лес и есть. И под каждый кустом готов стол и дом — как-то так. Ну, стол, разумеется, с собой брали, то есть пару беленькой, десяток пива, отлакировать чтобы, ну и закусона какого, колбаски там, кильку в томате…

Пользуясь полученными на курсах знаниями, Серегин понимал, что Векшин дошел до той стадии, до какой доходят все допрашиваемые, когда слова льются безудержной рекой, как из сорванного крана, и следователю остается лишь направлять этот словесный поток, указывая направление.

— Не, мы не упивались вусмерть, не ханыги же какие, — продолжал Идущий к Богу. — Так, принимали пару стаканчиков, чтобы расслабиться, закусывали, а потом потихоньку потягивали пивко и общались. А кругом птички поют, насекомые жужжат, лес шумит — хорошо…

— Ближе к теме, — оборвал его Вольфрам. — О чем конкретно беседовали?

— Не, о политике мы ни-ни, — испугался вдруг Векшин. — Серый всем этим не интересовался, да и я как-то тоже. Так что если вы к этому хотите подвести, так тут промашка у вас, гражданин следователь, — он уже вполне освоился с редко употребляемым в приличных кругах обращением.

— Вы рассказывайте, как было, — подтолкнул его Вольфрам. — Гадать после будете.

— Я и так, как было, — обиделся Векшин. — О звездах мы частенько говорили, например.

— О чем? — недоверчиво сощурился Вольфрам.

Серегин тоже чуть не поперхнулся слюной. Необычная получалась картинка. Собираются два мужика выпить, и достаточно регулярно, не раз и не два. И о чем они говорят? Не о бабах, не анекдоты травят, и даже жизнь свою не ругают, а беседуют о звездах, причем ни один из них ни астрономом, ни даже просто ученым не является. Прямо-таки скажем, довольно нетипичная картина.

— О звездах, — повторил Чудотворец. — Ну. Разумеется, не только о них, вообще о Вселенной, о существах, населяющих ее — а то, что в одной только нашей галактике должны быть миллионы разумных рас, Серый не сомневался, — о Создателе, и много о чем таком. С Серым интересно на эти темы было беседовать. У него всегда было свое мнение. Может, во время этих разговоров я и понял, где кроется Истина!

— Стоп! — тут же прервал его Вольфрам. — Вот об Истине не надо. Наговорились уже о ней, тут мне все ясно. Вы мне лучше скажите, а вот от города-то вы далеко отходили на пикнички эти ваши? По лесной-то дорожке да под теплым солнышком и два километра — не крюк.

Серегин сообразил, куда клонит Вольфрам, и выругал себя мысленно за недогадливость. Это ведь именно на той лесной, заброшенной, но все еще проходимой дороге, в трех километрах от города было зимовье, куда регулярно наведывался Лесник. То самое зимовье, которое два года назад пыталась взять штурмом рота «Каскада», по наводке капитана Дежнева из «Консультации» и его опергруппы. Пыталась, да вся там и полегла во время странного лесного пожара. Интересное совпаденьице. Да ладно, совпадение ли это? Не бывает таких совпадений. Были артефакты у Лесника, это факт. Другой вопрос, откуда они вообще взялись, и совершенно третий вопрос, зачем они взялись. Лесник несомненно имел контакты с кем-то таким интересным и хитрым. И эти контакты имели далеко идущие планы, причем не со стороны Лесника.

С самого первого дня обучения на курсах «Консультации» Серегину вдалбливали в голову, что люди лишь пешки для внеземных сил. Интересные пешки, нужные, порой даже необходимые, но всего лишь пешки. А ни одна пешка по определению не может иметь собственных целей. Такие цели имеют лишь Игроки, а пешки и прочие фигуры вольно или невольно должны исполнять их планы.

Серегин поначалу ужасался тому, как уничижительно звучит все это для Человечества, но очень быстро стал привыкать. Одновременно он привыкал к тому, что Человечество не должно выйти в Дальний Космос. Путь туда был закрыт. Собственно, для этого и существовала «Консультация», ведомая и направляемая некоей могущественной цивилизацией Смотрителей Галактики. Но «Консультация» выполняла двоякую роль. С одной стороны, не пущала Человечество туда, куда им было нельзя, а нельзя было всюду дальше земной орбиты. Дальше могли летать лишь беспилотные аппараты, и то Серегин заподозрил, что они находились целиком под контролем Смотрителей и сведения о Солнечной системе передавали искаженные, а то и заведомо ложные. С другой стороны, «Консультация» должна была не пущать и пинком выгонять с Земли многочисленные Звездные Расы, которые почему-то слетались сюда, как мухи на… Серегин предпочитал думать «на мед», но мухи охотно слетались кое на что еще. Из этого следовало, что в Галактике нет единства мнений и планов, как это пытались представить «Консультации» Смотрители. Впрочем, сведений они практически не давали, и информацию аналитики «Консультации» черпали, в основном, из умолчаний и недомолвок Кураторов — основного канала контактов со Смотрителями.

— Да не, какие там два километра, — продолжал тем временем разговорившийся Векшин. — Стали бы мы переться в такую даль. Зачем? Пара сотен метров по той дороге, и города уже не видно и не слышно — сплошная дикая природа. А на природе и пьется в охотку.

— Понятно, — протянул Вольфрам, и в голосе у него явно звучала скука. — Все с вами ясно, гражданин Векшин. Пора заканчивать.

— И что… что мне теперь будет?.. — голос у неудавшегося Чудотворца срывался и то и дело опускался до шепота. — Поверьте, я же ни сном, ни духом… и вообще…

— Как я уже сказал, ваше хождение к богу меня не интересует, — отрезал Вольфрам. — Может быть, вами займутся другие люди, это не мне решать. Прощайте, гражданин Векшин.

Он резко захлопнул папку, встал, подхватил ее под мышку и, не оборачиваясь больше к допрашиваемому, вышел из комнаты.

После этого Вольфрам первым делом заглянул в соседнее помещение. Забрал протокол осмотра у Серегина и быстро пробежал его глазами.

— Подошьешь к «Делу», — сказал он, возвращая бумаги Серегину. — А я пойду домой. Устал.

— А нам что делать? — растерянно спросил Серегин.

— Оформите дело Векшина, как закрытое, и — по домам. Отдыхать. Мы и так убили целую неделю на этого Чудотворца.

Олег упорно молчал, и это не нравилось Серегину, в молчании ведь легко заподозрить равнодушие.

— А что будет дальше? — не удержался все же от вопроса Серегин.

Вышедший было из помещения Вольфрам все же обернулся.

— Дальше? Мы до сих пор интересовались теми, кто мог посещать эту злосчастную сторожку вместе с Лесником. Теперь поинтересуемся, побывал ли там кто ПОСЛЕ его гибели.

— Но ведь там… сторожки-то больше нет, — растерянно сказал Серегин.

— Вот именно, — с каким-то затаенным смыслом ответил Вольфрам.

Дела крупные и мелкие — 4

«Если для сокрытия самого факта убийства Царской Семьи советские главари принимали исключительные меры, вплоть до заведомо ложного объявления о вывозе Ее в надежное место, то в отношении сокрытия тел убитых, как в смысле места, так и выбора способа сокрытия, Исаак Голощекин и Янкель Юровский приняли совершенно исключительные предосторожности, ограничив круг лиц, участвовавших в сокрытии, до минимума и тщательно произведя выбор участников из числа исключительных русских большевиков».

Дитерихс М.К. «Убийство царской семьи и членов дома Романовых на Урале». 1922 г.

«… Часто получались сведения, что там-то и там-то должны находиться трупы Царя и Его Семьи. Все эти сведения проверялись опять-таки по мере сил и средств. И нигде ничего найдено не было. Правда, в старых шахтах нашли пять трупов, но все они принадлежали австрийцам. Чистосердечно скажу, что обследованная нами местность не обследована, ибо если мне зададут вопрос, где царские трупы? — я прямо скажу: я их не нашел, но они в урочище „Четыре брата“. Что могли сделать — сделали. Ведь это место сплошь покрыто лесом и болотами с топкой почвой; его надо обследовать не через мальчиков-бойскаутов, к ним мы прибегли по нужде, а людьми взрослыми, и подчас даже специалистами…»

Из доклада товарища прокурора Н. Магницкого, состоявшего для наблюдения за работой по розыску тел убитых членов Царской Семьи. 20 декабря 1918 года

13 июня 1983 года

С утра еще дул легкий ветерок, несущий немного прохлады, но к обеду он стих, и наступила невыносимая полуденная духота, словно и не было ночной грозы. Впрочем, гроза-то прошла мимо, зацепив Свердловск лишь самым краем. Гремело и сверкало вволю, но разрывы между молниями и громом становились все длиннее, а ливень, начавшийся было, так же внезапно и кончился. Истосковавшаяся земля жадно сглотнула влагу и осталась такой же сухой, что и была. Поэтому и было жарко на следующий день.

Место для раскопок нашли как-то очень уж быстро. Отъехали от города километра на три-четыре по тракту, потом свернули на какую-то совсем уж мало езженную дорогу. «Уазик» прыгал на кочках. Ветки кустов хлестали по окнам. Наконец, через полчаса такой тряски, вечно хмурый и молчавший всю дорогу Максютов велел водителю остановиться.

Разгруженную машину Сорокин отпустил в город «до завтра». Быстро поставили палатку, развели костер, подвесили над ним два котла средней величины с водой, один для чая, другой — для макарон, кашеварить оставили Екатерину Семеновну, как единственную в экспедиции женщину, опять-таки, не лопатой же ей было землю ковырять. Остальных Максютов повел напролом через кусты. Метров в пятидесяти от лагеря они вышли на маленькую, закрытую со всех сторон густыми зарослями полянку. Максютов зачем-то притопнул ногой и глухо произнес:

— Здесь.

Тогда руководство перешло к опытным в таких делах Павлюкову и Штерну. Они хоть и не были археологами, но, как и все историки, неоднократно участвовали в раскопках. Круглолицый Кеша и сам Сорокин, вооруженные большими лопатами, сняли в указанном месте толстый слой лесного дерна, безжалостно перерубая щедро переплетавшиеся в нем корни. Потом Павлюков отставил их в сторону, и они со Штерном вдвоем, саперными лопатками начали осторожно углубляться в землю.

Солнце на полянку почти не проникало, и, хотя от духоты и прелых испарений рубашки копавших быстро стали мокрыми от пота, земля была влажной, и работа продвигалась хорошим темпом. К тому времени, как Екатерина Семеновна позвала их обедать звонкими ударами массивной поварешки в пустую миску, они уже, сменяемые время от времени Кешей и Сорокиным, углубились на метр с гаком, и сырой почвенный слой сменился совсем уже сухой глиной.

После обеда, прошедшего в энергичной деловой обстановке — мужики работали ложками еще лучше, чем лопатами, — неутомимый Сорокин дал всего пятнадцать минут на отдых, потому снова погнал их на раскопки. Мироновой, как единственной женщине, досталось мытье посуды. Она поворчала им в спины, но деваться было некуда.

Мрачный Максютов по-прежнему не притронулся к лопате. Он сел на краю полянки, прислонился спиной к тонкой березе и закрыл глаза. То ли притворялся, тот ли по-настоящему кимарил, сачок. С набитым желудком работать было ленивее, и Павлюков, смахивая рукой пот со лба, каждый раз ловил себя на том, что с раздражением посматривает на неподвижно сидящую и, главное, НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЮЩУЮ, фигуру. Действительно, ничто так не раздражает работающего человека, как вид кого-то отдыхающего рядом.

Когда глубина их короткого шурфика достигла полутора метров, Павлюков уже собирался остановиться. Действительно, глубже копать не смысла не имело. Насколько Павлюков знал, тела расстрелянного царя и членов его семьи сперва сожгли на костре, а зарыли уже их обгорелые кости. И лениво было бы чекистам зарывать их слишком глубоко. Да и смысла не было, и обстановка не содействовала — вот-вот в город войдут белогвардейские части. Юровский, командовавший расстрелом и захоронением, вообще писал в своем известном дневнике «присыпали землей». А для больших заносов, пусть даже и в лесу, прошло с тех пор не так уж много времени.

И тут лопатка Павлюкова царапнула по чему-то более твердому, чем слежавшаяся глина. Он остановился, выпрямился и громко сказал:

— Что-то нашел.

Вместо Сорокина мгновенно отреагировал загадочный Максютов. Только что дремавший, он резко вскочил на ноги и закричал:

— Стоп, стоп, стоп! Ничего не трогайте! Выйдите из канавы!

До глубины души возмущенный тем, что благородный раскопочный шурф назвали плебейской канавой, Павлюков хотел было сказать что-то резкое, но не успел. Максютов схватил его за плечо и одной рукой вздернул наверх. У пораженного таким обращением профессора только зубы лязгнули. А странный тип уже был в шурфе и занялся не менее странным делом.

Павлюков увидел, как в руке у Максютова появился продолговатый предмет, давешний ночной кинжал. Максютов буквально упал на колени и стал медленно водить этим кинжалом, держа его вертикально, над дном шурфа. При этом Павлюкову послышался какой-то слабо уловимый шелест, словно Максютов бормотал что-то скороговоркой на неизвестном языке со множеством шелестящих согласных.

Так прошло минут пять. Все стояли у шурфа и молча смотрели, боясь единым звуком нарушить его непонятное занятие. Потом странный тип Максютов одним движением поднялся на ноги. Кинжала почему-то у него уже не было.

— Все, — устало выдохнул он. — Помогите.

Он протянул руку, и Сорокин помог ему выбраться из шурфа. На краю его Максютов застыл, не выпуская руки Сорокина и чуть склонив голову на бок, словно к чему-то прислушивался.

— Ну что? — спросил начальник экспедиции, когда прошла долгая минуты молчания.

Максютов встрепенулся.

— Это они, — сказал он, и внезапная быстрая гримаса передернула его хмурое, вытянутое лицо. — Постарайтесь выкопать все. Это важно.

— Конечно, — кивнуло Сорокин, — но завтра, завтра. Сегодня все устали, да и рабочее время кончилось.

Павлюков невольно взглянул на часы. Было начало шестого.

По распоряжению Сорокина, шурф накрыли большим куском принесенного из лагеря брезента, закрепив углы колышками, и пошли ужинать.

Если давеча была гречневая каша, то на ужин Екатерина Семеновна приготовила макароны с тушенкой.

Деликатес по нынешним временам, подумал про себя Павлюков. Тушенка давно уже перестала водиться на опустевших полках магазинов, перейдя из повседневных обыденных продуктов в разряд дефицитов. Тщательно разжевывая сочный кусок с крупными волокнами, Павлюков попытался припомнить, когда это случилось. Вспомнить оказалось не так уж просто. До защиты докторской, случившейся пять лет назад, Павлюков был младшим научным и каждое лето выезжал куда-нибудь в экспедиции, все больше в Среднюю Азию, как и полагается историкам Института Востока. А в экспедиционных рационах тушенка продержалась на несколько лет дольше, чем в магазинах, потому что экспедиции подпитывались из просроченных запасов военных складов стратегического хранения. И кончилась она, насколько вспомнил Павлюков, буквально за год до его защиты, когда они все лето, проведенное на раскопках в пустыне Гоби, питались «кашей перловой без мяса» из жестяных банок, и если бы не свежая, парная еще баранина, какую начальник экспедиции на что-то там выменивал у монгол, историкам пришлось бы туго.

Закончили есть они уже по темноте, при неверном свете костра, но расходиться не хотелось. Кеша принес из палатки гитару и, к безмерному удивлению Павлюкова, довольно неплохо исполнил пару старинных романсов. При этом его круглое, мальчишеское курносое лицо, полускрытое темнотой, становилось мечтательным и каким-то беспомощным, совсем не подходящим гэбисту.

Когда он замолчал, Павлюков решил тряхнуть стариной и, взяв у него гитару, спел традиционные «экспедиционные» песни, «Дым костра создает уют» и непременные «Перекаты». Песни, правда, были геологические — очевидно, среди геологов чаще водились поэты, чем среди историков, — но очень пошли под посиделки у костра и ароматный таежный чай с листьями дикой смородины.

А под конец эстафету у профессора перенял Штерн и лихо сбацал уже чисто археологическую песню про Федю, который «с детства связан был с землею»…

В общем, все вышло мило и романтично, так что не хотелось расходиться, и даже у Максютова, задумчиво глядящего на огонь, впервые появилось на хмуром лице что-то вроде тени улыбки.

Вот только, последним заползая в палатку, Павлюкову показалось, что ему в спину глядят из темноты чьи-то глаза. Очень внимательные и очень недобрые. Но проверять это ему совсем не захотелось.

14 июня 1983 года

Днем он был на вокзале, купил билет до Свердловска. Несколько обременительно для бюджета, но не критично. Да и вообще, он все время забывал, что стоит лишь захотеть, и у него будут все деньги мира. Вот только деньги его мало интересовали.

Он до сих пор не знал, зачем должен ехать, почему именно в Свердловск, и что должен там делать. Он только чувствовал, что это необходимо, что там решится его судьба и исполнится предназначение. Точнее, одно из предназначений, потому что с некоторого времени у него стало их много, самое важное на настоящий момент, самое актуальное. А потом будут другие. Предчувствиям он стал верить после того, как закончил работать со второй головоломкой. И они уже его не обманывали.

Ночью он долго не открывал положенный на кухонный стол «дипломат» — сидел и гладил его теплую крышку. И вспоминал.

Неизвестно почему, он вспомнил тот день, когда он приехал за головоломками. Это был самый знаменательный день в его жизни.

Миновал уже праздник Великой Октябрьской революции, ноябрь катился к середине. Золотая осень осталась в прошлом. Березы, осины, ольховник — все уже сбросили листву и стояли жалкие, словно голые, просительно протягивая тонкие ветви к небу, с которого сыпал мелкие, противный дождь. Земля была завалена пожухшей, потерявшей цвет листвой, хрустевшей при каждом шаге.

К полудню он добрался пустыми полями до нужного леска, расположенного в трех километрах от Вирска, носившего гордое звание города, но на деле являвшегося большой деревней районного значения. Аккурат к тому времени мелкий дождик превратился в мелкий снежок. Ветер, порывами сильный, еще сильнее похолодел, пронизывал тонкую осеннюю куртку, которую он надел, не подумав, и уже с тоской мечтал о более теплой одежде. Снежинки неслись торопливо, как вечно гонимые странники, нигде не находящие приюта.

Сгорбившись, сунув озябшие руки в карманы, он шел по хрустящей листве. Ветер распахивал полы куртки, снежинки падали за шиворот, неприятно щекоча шею. Он шел и думал больше о том, поскорее бы все кончилось, он вернулся бы на станцию и отбыл на дальней электричке в Сибирск.

Шел он, не глядя по сторонам. Ноги сами знали, куда идти, хотя он был здесь всего один только раз. Заблудиться он не боялся. Еще с того момента, когда он вышел с вокзала, его вели. Сперва почти незаметно, неощутимо, на самой дальней грани восприятия. Но по мере того, как он приближался к месту назначения, это проявлялось все явственнее. В голове словно разгоралась сигнальная лампочка, сперва чуть заметно, потом тускло, потом все ярче, ярче, пока здесь, в леске, не запылала полным накалом.

А когда он приблизился к заветной поляне, в голове светилась не лампочка — фонарь, прожектор, заливая светом все мысли, обнажая все нервы. Здесь! Здесь! Здесь! — вопило все его существо.

Почти здесь, исправил он себя. Почти.

Если при входе в лесок признаки бедствия были почти незаметны, а прогарины и пятна копоти скрыла сброшенная осенью листва, то ближе к центральной поляне они становились все явственнее. Уже не хрустели под башмаками листья, а при каждом шаге под подошвами хлюпал превращенный дождями в грязь и черную слякоть пепел. Здесь, вблизи поляны, все выгорело, все было мертво. Черная мертвая земля, черные мертвые деревья, тянущие к небу черные ветки, на которых еще летом не было листьев. Пылавший здесь летом пожар был нешуточным, он уничтожил все. Убил окружающий хилый лесок, обратил в прах заброшенную хижину на центральной поляне. И человека тоже убил.

Он чувствовал, что здесь погиб человек. Сгорел заживо. Дотла. Он знал, что вместе с ним погибло еще много людей, сгорели, правда, не дотла, но «получили ожоги, несовместимые с жизнью». В этом пожаре уцелели одни лишь головоломки в «дипломате». Потому что им помогли уцелеть. И с того дня они лежат и ждут… Не на самой поляне… немного не доходя, правее… в ложбинке между двух бугорков…

Он упал на колени и, не заботясь о чистоте брюк, принялся голыми руками разгребать на дне ложбинки пепел, в который превратилась земля. Он почему-то не озаботился принести с собой лопатку. Маленькая, саперная, была бы здесь в самый раз, она бы вошла в любую сумку и ничуть не обременила. Но он не подумал, и вот теперь приходилось копать голыми руками.

Головоломки лежат здесь, он знал это по той радости, что вспыхивала в нем при каждой мысли о них. Они спокойно пролежали здесь эти месяцы, они ждали и дождались. Он знал, что они здесь, потому что сам закопал их здесь, в этой самой ложбинке. Правда, тогда у него была лопатка, а теперь одни лишь исцарапанные ладони. Зато теперь не нужно было спешить. Куда спешить? Сейчас полдень, а электричка на Сибирск отправится лишь поздно вечером. Впереди уйма времени, а пальцы уже наткнулись на скрытый в земле «дипломат» из искусственной кожи…

Через несколько минут «дипломат» был извлечен на свет. К тому времени снег пошел гуще, хотя по-прежнему таял, едва коснувшись земли. Ветер тоже усилился, но уже не причинял ему неприятностей. Ему стало тепло. Тепло и уютно в голос осеннем лесу, на ветру и под снегом. Потому что он прижимал к груди «дипломат» и не думал о том, что пачкает куртку мокрой землей вперемешку с пеплом. Ему было хорошо.

Когда он покидал этот злополучный лесок, унося дипломат, омываемый волнами струящейся из него радости, и куртка и брюки, и ботинки его были абсолютно чисты, а кровоточащие царапины исчезли с совершенно чистых ладоней. Это был первый дар Головоломок…

Он вздрогнул, осознав, что чайник уже давно возмущенно свистит. Пора пить чай и приниматься за дело. Несколько дней назад он принялся за четвертую головоломку. Сколько на нее понадобиться времени, было совершенно непредсказуемо. На первую у него ушло десять месяцев. Со второй он справился за полтора, зато третья вогнала его в ступор, и он провозился с ней восемь с лишним месяцев — неоправданно много, учитывая развившиеся у него новые таланты. Так что было еще совершенно неясно, чего ждать от четвертой. А всего их в «дипломате» тридцать три. И он должен разгадать их все, должен пройти этот путь до конца. Потому что в конце ждет небывалая награда.

Глава 5

Первое Главное Управление КГБ СССР.

Июль 1981 г.

Приказ

В соответствии с Положением о прохождении воинской службы офицерским составом Вооруженных Сил СССР уволить капитана Олейникова А. Т., сотрудника группы СпН «Каскад» согласно гл I, п. 7. досрочно (по состоянию здоровья) с 10 июля 1981 г. Основание: постановление военно-врачебной комиссии от 6 июля 1981 г.

10 июня 1983 года

— Так-с, — сказал Олег, откидываясь на спинку кресла на колесиках и поднимая руки над головой. — Мы писали, мы писали, наши пальчики устали. Еще одна отработанная кандидатура — на помойку.

Ничего, разумеется, он не писал — не девятнадцатый век, — а долбил по клавиатуре пиш. машинки. Такой продвинутой машинки Серегин не только раньше не видел, но и не слышал о таких. У нее был большой экран, как у телевизора, на котором появлялся набиваемый текст, и этот текст можно было сколько угодно править и изменять, прежде чем машинка перенесет его на бумагу. Но на то и «Консультация», чтобы пользоваться всем самым передовым. Очень удобно и экономило массу труда, но Олег, который, в отличие от Серегина, печатал быстро, а потому эта работа ложилась на его ленивые плечи, все равно ворчал и старался отлынить.

Серегин поднял голову, отрываясь от очередной папки с кучей скучнейших бюрократических справок и заявлений. Они сидели в своем кабинете. Точнее, это был кабинет Вольфрама, но Серегину нравилось считать его общим, одним на всю группу. Собственно, группа состояла из них двоих и командира, лейтенанта Георгия Волкова. Волков, быстрее откликающийся на псевдоним Вольфрам, все время грозился то расширить группу, то провести в ней глобальную чистку, но шли дни, а никаких изменений в личном составе не происходило.

Бумагами же они занимались третий день подряд, после того, как закончили разработку Чудотворца Векшина, оказавшегося обыкновенным жуликом, негодяем и проходимцем, дурачившим и потом обирающим людей. Правда, проходимцем талантливым, его «чудеса» прямо хоть выставляй где-нибудь на международном симпозиуме научных достижений, но сути дела это не меняло. К искомым артефактам Векшин не имел никакого отношения, его знакомство с Лесником имело случайный и поверхностный характер. Короче говоря, тупик.

После этого Вольфрам усадил обоих своих подчиненных разбирать бумаги, которые чуть ли не тоннами доставлялись в его кабинет с назойливой регулярностью. Это были сводки из милицейских архивов и паспортных столов, справки, заявления и освидетельствования из больниц, моргов, домоуправлений, городского и районных исполкомов. Нужно было прочесать всю эту неподъемную груду и найти по бумагам людей, проживающих в славном городе Вирске, которые от двух лет до года назад резко изменили свой образ жизни. Включая расставание с нею при загадочных и невыясненных обстоятельствах.

Вирск, конечно, городишко небольшой, если не сказать, что просто маленький, но Серегин имел несчастье убедиться, что людей проживает в нем прорва. И еще убедился Серегин, что люди эти, именуемые на канцелярите «жальцами» и «гражданами», ведут удивительно стабильный образ жизни, не меняли его и менять не собираются. Школьный учитель Векшин, переквалифицировавшийся вдруг в Чудотворца и Великого Святого, был паршивой овцой в этом законопослушном стаде. И изучать все эти мелочи жизни было до одури скучно.

— Ничего мы тут не найдем, — продолжал Олег, продолжая потягивать, кривясь, затекшую спину. — Пустой номер. Одно из двух. Либо наш искомый объект вообще не менял образа жизни, уклада и привычек, а потому для нас неуловим, либо… — Он запнулся, не зная, как продолжить, потом закончил: — Либо одно из двух.

— А почему мы вообще считаем, что объект жил в Вирске? — задумчиво спросил Серегин.

— Да нет, приезжих мы тоже прорабатываем, — Олег хлопнул ладонью по стопе пухлых папок на своем столе. — И с тем же нулевым результатом.

— Да я не совсем об этом, — продолжал Серегин, стараясь логически продлить посетившую его мысль. — Что, если объект вообще никогда не был в Вирске?

— Ну, тогда мы его никогда не найдем, — пожал плечами Олег. — Но я не пойму, что ты имеешь в виду? Что артефакта у Лесника не было, что он отдал его кому-то еще до начала захвата?

— Да нет, не совсем так. Я имею в виду человека, который побывал в том лесу, но в Вирск не заезжал вообще.

— Как это возможно, — хмыкнул Олег. — Кто-то шастает по пригородному лесу, но в сам город — ни ногой? Как это возможно? Да и с какой стати кто-то станет так делать?

— Допустим, у него были на это причины… — начал Серегин, но договорить не успел, потому что в кабинет вошел Вольфрам.

Пройдя к своему столу, Вольфрам хмуро оглядел свою команду.

— Есть успехи? — коротко спросил он.

Олег помотал головой.

— Пока ничего, — сказал он. — Но я вот тут подумал: а что, если мы не там ищем…

— Не там, — прищурился на него Вольфрам. — А где нужно искать? В Нью-Йорке? На Луне?

— Да нет, — сказал Олег. — Мы проработали тех, кто был в интересующий нас период в Вирске…

— Уже проработали? — перебил его Вольфрам. — Молодцы. Так я вам еще работенки подкину. Настала пора расширить временные рамки. Взять, например, период не в полгода после катастрофы в лесу, а год или даже полтора. Артефакт ведь мог начать работать далеко не сразу.

— Я имею в виду другое, — сказал Олег. — Мог быть человек, побывавший в том лесу ДО катастрофы, который в Вирск не заезжал вообще.

Серегин ничего не сказал, но поразился тому, как легко и просто Олег присвоил его идею. Почему-то это скребануло его по сердцу.

— Мог, — энергично кивнул Вольфрам. — И как предлагаешь его искать?

— Ну-у… я пока что не знаю, — замялся Олег. — Идея находиться в стадии разработки, но способ определить круг таких людей должен найтись…

— Есть больше сотни человек, входящих в эту категорию, — сказал, не глядя на Олега, Серегин, которому надоело молчать и глядеть, как его нагло обкрадывают, хотя бы в чисто моральном плане.

— Ну-ка, — оживился Вольфрам. — И что это за люди?

— Это бойцы «Каскада» во главе с майором Головиным, и двое из группы капитана Дежнева. Каскадовцы были в том лесу перед самой катастрофой и во время нее, а Дежнев со своими людьми — сразу после, во время пожара.

— Здраво мыслишь, — пробормотал Вольфрам.

— Техников «Каскада» и самого Головина можно сразу отмести, — продолжал воодушевленный Серегин. — Они были вместе с фургоне с аппаратурой и не теряли друг друга из виду. По крайней мере, надолго. Снайперы тоже не в счет. До пожара они в лес не входили, а когда лес запылал, вряд ли полезли бы в него. Проверить их можно, но не в первую очередь. В первую очередь у нас стоят сами бойцы. Они прочесали лес ДО пожара, и были там ВО ВРЕМЯ пожара…

— Но они же погибли, — сказал очень громко, чуть ли не выкрикнул Олег, видя, что слава первооткрывателя нового направления расследований уплывает из его рук.

— Погибли не все, — помотал головой Серегин. — Трое выжили. Их увезли в «Скорой помощи», сначала в Вирск, потом в этот же день самолетом отправили в Сибирск.

— Двое из них до Вирска не дожили, — уточнил Вольфрам. — Скончались в «Скорой помощи». В Сибирск полетели их тела.

— А что стало с третьим? — спросил Серегин.

— Вот это и предстоит вам выяснить, — сказал Вольфрам.

Вольфрам был командиром, поэтому никто и не подумал спросить, а чем будет заниматься он сам.

* * *

— Олейников Арсений Тихонович, капитан, командир взвода отряда особого назначения группы «Каскад», — вслух зачитывал Серегин из пухлой папки.

Олег возлежал в углу кабинета на старом, продавленном диванчике и, уставившись в потолок, внимательно слушал. Или дремал — кто его там разберет.

— Стаж пребывания в отряде — четыре года, — продолжал Серегин. — До этого, спец. курсы переподготовки в Рязани, полгода. До этого, командир роты военно-воздушного десанта, в звании лейтенанта, четыре года. До этого, высшая военная Академия — пять лет. До этого — окончил десятилетку с отличием… Ну что, идеальный путь идеального офицера спецназа, — Серегин коротко вздохнул. — Даже немного завидно.

— Нашел чему завидовать, — лениво откликнулся Олег. — Солдафоны — они и в спецназе солдафоны.

— Дурак ты, — беззлобно выругался Серегин. — Это же настоящая воинская элита…

— А за дурака ответить не хочешь, салага? — так же лениво сказал Олег. — Элита… Да мы в сто раз круче всех этих элит. И в тысячу раз засекреченнее, кстати. Так что еще вопрос, кто кому завидовать должен. Что там еще есть?

— Все в том же духе, — сказал Серегин, — вплоть до операции в окрестностях Вирска. Участвовал, кстати, в пяти боевых операциях, но в каких и где — информация слишком закрытая, чтобы легко ее получить. Да и не столь это важно. После провала операции под Вирском, лежал четыре месяца в военном госпитале в Сибирске. Ожоги второй степени, необратимые изменения кожных покровов правой стороны лица, как написано в истории болезни. Плюс неполная работоспособность правой ноги, физиологические изменения в легких — тут целый букет.

— Короче, инвалидом стал наш бравый капитан Олейников и полной развалиной, — весело подвел итоги Олег.

— Чему ты радуешься? — буркнул Серегин.

— А тому, друг мой Виталя, что наш это клиент. Печенками чувствую — наш. Ты, кстати, пробил Олейникова по базе?

— Печенкой обычно чувствуют, когда с выпивкой перебор случается, — проворчал Серегин. — Конечно, пробил. В Вирске проживает два десятка Олейниковых, но все не подходят по возрасту, да и живут там давно. В Сибирске же Олейниковых чуть больше пяти тысяч. Оно и понятно. И город большой, и фамилия не самая редкая. Одно утешает: имя-отчество у нашего достаточно нераспространенные — Арсений Тихонович. Так что остались технические детали — прошерстить список и найти нашего искомого.

— Печенками чую, заставит нас шеф, он же босс проверять всех этих пять тысяч Олейниковых. На всякий пожарный…

— Почему ты так не любишь командира? — задал Серегин давно мучивший его вопрос. — Случилось про меж вас чего или характерами не сошлись?

Олег резко сел на диване и пристально посмотрел на Серегина.

— Случилось, — сказал он, — что не сошлись характерами.

— Понятно, — кивнул Серегин. — Больше про это — ни слова.

— Кстати, — как ни в чем не бывало, сказал вдруг Олег, — напрасно ты уповаешь на легкость поисков. Имя сменить у нас гораздо легче, чем фамилию. С фамилией пришлось бы бегать, кучу справок никому ненужных собирать, и, соответственно, оставить кучу следов. С отчеством не скажу, не в курсе, а вот сменить имя — раз плюнуть. Достаточно дать в газете объявление типа «мне надоело быть Иваном, считайте меня Жаном», потом пойти в паспортный, заплатить пятьдесят рублей и через пару дней получить паспорт с новым именем. И никаких следов, кроме дурацкого объявления. Газета при этом может быть любой, пусть даже листком какого-нибудь зачуханного завода или речного транспорта. Поди сыщи теперь это объявление…

— Откуда ты все это знаешь? — удивился Серегин. — Сам, что ли, имя менял?

— Не менял, но знаю, раз говорю, — отрезал Олег. — Увидишь, так оно и будет…

В кабинет резко вошел Вольфрам и громко хлопнул дверью. По одному этому можно было понять, что начальство не в духе.

— Как дела? — спросил он, садясь за свой стол и ни на кого не глядя.

— Проработаны Олейниковы из Вирска. Ни один не подходит. Составлен список Олейниковых, проживающих в Сибирске. Я думаю, нужно начать с его местожительства по прописке.

— С этим можете не трудиться, — резко сказал Вольфрам. — Арсений Тихонович Олейников снялся с прописки через неделю после выхода из госпиталя. И в этом нет ничего подозрительного, потому что аккурат за день до этого он был спешно уволен из рядов вооруженных сил. Гэбэшные начальники подсуетились, мать их так… — зло бросил он. — Поскорее замять скандал захотели. Вот и выкинули калеку без пенсии, пособия, можно сказать, с волчьим билетом. Спасибо еще, не посадили!

В ответ на его взрывной монолог парни недоуменно переглянулись. Олег пожал плечами.

— Олейникова надо найти, — сказал Вольфрам после недолгого молчания. — И чем скорее, тем лучше. Но когда найдете, не вздумайте сунуться к нему без меня. Капитан «Каскада» смертельно опасен, даже будучи полным калекой.

13 июня 1983 года

Печенка у Олега оказалась чувствительным органом. Ни один из Олейниковых в городе Сибирске не носил запоминающееся в своей необычности имя Арсений Тихонович. Тогда Серегин сделал выборку примерно подходящих по возрасту. Из пяти тысяч осталось девятьсот двадцать человек. Сужая поиски, Серегин выкинул из списка всех ранее судимых, недавно приехавших и стабильно работавших всю жизнь на одном месте. Осталось сто семь человек, из них двадцать три — инвалиды. Вот с этим уже можно было работать «на местности».

Разумеется, делал все это Серегин не вручную, иначе корпел бы над списками неделю. А так у него ушло всего пять часов. Была такая хитрая машинка с названием, точно сошедшим со страниц фантастических романов — компьютер. Железный ящик под столом, клавиатура, как у пишущей машинки, только плоская, похожий на телевизионный экран, светящийся мягко-зеленым… Ничего эта машинка не умела, как работать с текстами. И не просто с текстами, а с так называемыми «базами данных», когда списки любой длины загонялись в особую программу, и можно там было сортировать их как угодно, по любым, из введенных, параметрам.

Хорошо все-таки работать в «Консультации», в сотый раз за день подумал Серегин, вынимая из принтера, подсоединенного к компьютеру, листок с двадцатью тремя адресами. Были там и некоторые дополнительные данные, так что можно было решать, кого следует навестить первыми.

— Будете ходить вдвоем, — решил заглянувший на минуту к себе в кабинет Вольфрам. — Виталий будет беседовать, а Олег, — он выразительно глянул при этом на экстрасенса, — тихонько сидеть рядом и ковыряться в мозгах…

— Очень научное определение телепатии, — хмыкнул Олег.

— Какое есть! — рассердился Вольфрам. — Не вздумайте и пытаться его взять, когда найдете. Спокойненько уходите и вызывайте меня. Понятно?

— Да что тут неявного, гражданин начальник, — снова начал ерничать Олег. — И так, и сяк — все пятнашка.

— Я говорю совершенно серьезно, — не обращая на это внимания, сказал Вольфрам. — Олейников, если это наш объект, чрезвычайно опасен. Так что без самодеятельности. Сроку вам на все — два дня.

— Двадцать три человека, Георгий Ефимович, — негромко сказал Серегин. — Никак не успеть.

— Надо успеть, — сказал Вольфрам. — Сроки поджимают. Надвигаются кое-какие события, в которых наш объект обязательно должен принять участие. Если он вообще в Сибирске, а не уехал отдыхать в Ялту. Докладывать мне по связи каждые шесть часов независимо от результатов. Старший группы — Серегин. Все, действуйте.

Серегин искоса глянул на Олега. Тот смотрел в сторону и никак не отреагировал на свое понижение в статусе.

— Как быть с оружием? — спросил, не надеясь на результат, Серегин. И оказался прав.

— Никакого оружия, — мотнул головой Вольфрам. — Бывший спецназовец его сразу же почует. Только рации спецсвязи. Они маленькие, надеюсь, и останутся незамеченными. Все-все, — поторопил он их. — Идите работать.

И стал что-то искать у себя в столе.

В коридоре Серегин не удержался и толкнул в бок Олега.

— Слышал, я старший, — сказал он.

— Радуйся, подфартило, — безразлично отозвался Олег. — Ты и будешь докладывать ему, — он кивнул на дверь кабинета.

Рации спецсвязи они получили на четвертом этаже — поскольку «Консультация» целиком находилась под землей, то счет этажей шел, разумеется, сверху вниз, — в спецхране, куда вели аж три пары толстых, бронированных дверей, без магнитных карточек миновать которые было попросту невозможно. Рации были просты, надежны и незаметны. Крошечная пуговка динамика крепилась на тыльной стороне мочки уха и походила на черную бородавку. Микрофон, чуть меньше булавочной головки, легко прилипал к краю воротника рубашки. Включалось все это легким щелчком, выключалось так же. Радиус действия — весь немаленький город плюс его окрестности, окружность радиусом пятнадцать километров. Просто мечта, а не связь.

— С чего прикажешь начать, старший? — спросил, усмехаясь, Олег, когда они вышли на улицу, под горячее летнее солнце.

— Неплохо бы с обеда, — вздохнул Серегин, — но… — Он глянул на часы. — Уже три часа пополудни. А давая нам два дня, Вольфрам наверняка имел в виду, что первый из них — сегодняшний. Так что пошли по адресам.

— Ну, пошли, — пожал плечами Олег. — Ты начальник, так что спорить не буду.

Серегин удивился его покладистости, но не стал доискиваться до первопричин — впереди действительно было слишком много работы и слишком мало времени.

* * *

Из разговора двух медсестер о странностях больного Олейникова:

«— … слышь, Зоя, там велят Олейников на перевязку! Андрей Викентьевич ждет!

— Не пойду я к нему! К Олейникову.

— Рукавишникова, ты чего?

— … Наташ, понимаешь… Боюсь я его.

— Рукавишникова! Брось, Зоя! Чего выдумала?

— А ты сама не замечаешь? Злой он какой-то. Когда в глаза смотрит, от него прям чем-то нехорошим веет. И все время молчит. Никогда ничего не скажет, не спросит. И эта странная игрушка его. Он с ней почти не расстается. Я тебе рассказывала, как Андрей Викентьевич взял ее на секундочку в руки, пока Олейников спал? Мне казалось, он его за это убить готов был!

— Кто кого?

— Ну, этот Олейников, кто же еще.

— Шутишь? Он же инвалид!

— А ты сама-то в его палату давно заглядывала?..»

14 июня 1983 года

В восемнадцать ноль-ноль следующего дня Серегин доложил в очередной раз Вольфраму о результатах. Сделал он это легко и быстро, поскольку докладывать-то, честно говоря, было совершенно не о чем. Результатов — ноль. Все Олейниковы-инвалиды совершенно не имели отношения к искомому. Закончив разговор, Серегин выключил рацию, потрогал опухшую правую скулу и поморщился. Не все инвалиды были разговорчивы и словоохотливы, некоторых приходилось убеждать вступить в диалог. Иногда даже силой.

— Ну, что шеф? — спросил стоявший рядом Олег.

— А что шеф? — пожал плечами Серегин. — Шеф хмыкнул и пробормотал, что мы можем быть свободны до завтрашнего утра.

— Прекрасно, — улыбнулся Олег. — Жизнь налаживается. Пока…

— Ты куда? — спросил Серегин.

— А что, тебя некому отвести за ручку домой? — ухмыльнулся Олег. — Может, еще и манной кашкой накормить?

— Кашку можешь жрать сам, — огрызнулся Серегин, — телепат хренов. У нас осталось еще одно дело.

— Так вроде мы всех обошли, — не понял Олег.

— Вроде, да не совсем, — сказал Серегин. — Мы кое-что упустили, с чего стоило и начать-то. Догадался, что?

— Нет, — ответил Олег, — зато я догадался, что накрывается моя личная жизнь медным тазом.

— Да не обязательно, успеет еще твоя личная жизнь. Это не долго, если повезет. Нам нужно было начинать с военного госпиталя, где лежал наш Олейников. Поговорить с его лечащим врачом.

— Так его же оттуда давно выписали. Больше года прошло. К тому же мы с тобой читали его диагноз в личном деле.

— Читали, — сказал Серегин, — но я еще когда был участковым, успел убедиться в одном, бумажки-справки всякие — это одно, а разговор с живым человеком — совсем другое, и зачастую более перспективное. Усек?

— Не учи ученого, — сказал Олег. — Только поздно уже сейчас. Его врач наверняка дома чаи гоняет.

— Это госпиталь, — мотнул головой Олег. — Там дежурят сутками. Надеюсь, нам повезет.

Прямо из уличного телефона-автомата он сделал несколько звонков, установил, что Олейникова лечил сам заведующий ожогового отделения и что как раз сейчас он находится на суточном дежурстве в отделении, а также договорился о немедленной встрече.

— Все, поехали, — сказал он Олегу с довольной улыбкой. — Нас уже ждут.

Несмотря на то, что Сибирск был большим городом, к тому же областным центром, местное отделение КГБ не имело здесь своего госпиталя, и его сотрудники были приписаны к военному, а военный госпиталь был в Сибирске самым большим по всей Сибири и Дальнему Востоку. Располагался он в дальнем конце города на тихой улочке, где растянулся целых два квартала, поскольку был расположен в комплексе старинных зданий дореволюционной еще постройки.

Построили комплекс еще в начале Первой мировой войны, и предназначен он был изначально под госпиталь. Сюда, через полстраны, свозили раненых солдат и офицеров, здесь трудились отличные медики и фельдшеры, так что у госпиталя уже тогда сложились славные боевые традиции. В конце тридцатых к нему пристроили еще парочку зданий, и не зря, поскольку во Вторую мировую, называемую Великой Отечественной, снова в Сибирск покатили бесчисленные эшелоны с ранеными. После войны и до настоящего момента госпиталь обслуживал сразу три военных округа, так что дел тут всегда хватало.

Серегин никогда здесь не был, так что госпиталь его поразил с первого взгляда. За высокой бетонной оградой прятались двух и трехэтажные длинные здания. По архитектуре они резко отличались не только от простых, как валенки, пятиэтажных панельных «хрущевок», но даже и от «сталинского ампира» со смешной претензией на монументальность и какой-то невнятной революционной лепниной под крышей, которую без бинокля было и не разглядеть. Нет, госпитальные постройки были всего лишь трехэтажными, но почему то выглядели внушительными и солидными. Сложенные из красного кирпича, они не нуждались в штукатурке и даже покраске, и, если бы их хотя бы изредка мыли, были бы красивыми даже теперь, семьдесят лет спустя. Узоры из кирпичей под крышей, а также простые украшения из тех же кирпичей, подчеркивающие каждый угол и изгиб зданий, — все говорило о том, что строили их со старанием и любовью к своему делу, а не просто лишь бы стояло.

Для бесед с инвалидами Вольфрам еще вчера выдал Серегину и Олегу документы лейтенантов следственного отдела КГБ. «Корочки» были новенькие и совсем как настоящие. «Консультация» вообще часто практиковала использование поддельных документов на все случаи жизни, а технологии, какими она располагала, делали эти документы способными выдержать любые проверки. Так что пройти в госпиталь, закрытый для праздных посетителей, для парней не составляло труда, тем более, что о встрече они уже договорились. Гораздо труднее было найти нужное отделение. Здание, в котором оно располагалось, им показали еще от КПП, но внутри была целая сеть бесконечных, переходящих один в другой коридоров. Ситуация осложнилось еще и тем, что здание соединялось переходами-коридорами еще с двумя соседними, так что они пару раз свернули не туда и оказались совсем в другом корпусе. Раз пять им пришлось останавливать шмыгающий мимо персонал и расспрашивать о направлении, которое быстро терялось.

Наконец, они смогли перевести дыхание перед дверью с табличкой «Ожоговое отделение». Найти внутри кабинет заведующего было уже несложно по сравнению с тем, что им пришлось преодолеть.

— Войдите, — ответил на стук властный голос.

Заведующий «Ожогового» оказался молодым, лет двадцати шести-семи, военным в форме капитана. Он приподнялся из-за стола им навстречу, вопросительно глядя на вошедших. Он был высоким, выше не только Серегина, но и рослого Олега, с худощавым лицом, на котором выделялась мужественная нижняя челюсть и немного прищуренные, внимательные глаза. Кабинет был маленький, так что, сделав пару шагов от двери, Серегин оказался уже возле стола. Олег держался немного позади. По сложившейся уже во время бесед с инвалидами схеме, говорил, в основном, Серегин, а Олег молчал и вовсю использовал свои особые способности, усиленные скрытой аппаратурой. Так они стали действовать и на этот раз.

— Полозов Андрей Викентьевич? — спросил Серегин «казенным» голосом.

— Чем обязан? — в голосе Полозова слышались властные нотки, как у человека, привыкшего командовать, так что не стоило обольщаться насчет его молодости.

— Это я звонил вам, — небрежно сказал Серегин, подтаскивая к столу стул, стоящий у стены.

Не дожидаясь приглашения, он уселся и стал рассматривать заведующего отделением. Олег последовал его примеру, но сел не у самого стола, а у стены возле двери. Впрочем, кабинет был маленький, и там все было близко.

Полозов остался стоять, глядя на них и, очевидно, прикидывая, сразу вышвырнуть этих наглецов или все-таки сперва выслушать.

— Чем обязан? — повторил он.

— Сотрудник следственного отдела Комитета госбезопасности лейтенант Серегин, — сказал Серегин, — А это, — кивнул он на Олега, — лейтенант Ляшко. Нам нужно поговорить об одном вашем пациенте. Да вы садитесь, Андрей Викентьевич. Разговор займет какое-то время. — Поддельные документы им выдали на настоящие имена-фамилии, чтобы не производить путаницы, изменили только место службы. Впрочем, у них были еще «корочки» пожарных инспекторов и работников прокуратуры, только, разумеется, они не таскали с собой все сразу.

Полозов внезапно сгорбился, сел и сильно потер ладонями лицо.

— Вы хотите поговорить об Олейникове, — сказал он каким-то внезапно севшим голосом.

— Почему вы так решили? — внутренне насторожился Серегин.

— О ком же еще? Конечно, об Олейникове. За последние два года он был единственным представителем вашей Конторы, который проходил у нас излечение. Я так и думал, был просто уверен, что рано или поздно им поинтересуется кто-то вроде вас.

— Он был вашим пациентом? — спросил Серегин.

— Он был моим ПЕРВЫМ пациентом, — с нажимом на слове «первым» сказал Полозов. — Два года назад я только что прибыл в госпиталь для прохождения службы. Заведующим отделением был тогда Александр Михайлович, милейший человек и лучший специалист, какого я когда-либо видел. Но ему уже было почти семьдесят, и я сразу же попал в положение его преемника. И действительно, полгода спустя всех событий он вышел на пенсию…

— А были какие-то события? — прервал его Серегин.

— Разумеется, — дернул плечами Полозов, с недоумением глядя на него. — Вы же в курсе, иначе не пришли бы ко мне.

— Андрей Викентьевич, давайте договоримся так, — сказал Серегин. — Будем пока считать, что я совершенно не в курсе, ладно? Вы просто расскажите, что тут было с вашим Олейниковым. Это все, что мне нужно.

— Как хотите, — вздохнул Полозов. — Хотя не понимаю, зачем вам это нужно. И к чему внезапный интерес к Олейникову теперь, спустя столько времени? По поводу его я написал три объяснительные и одну докладную записку. И толку не было ни на грош. Никто не захотел меня выслушать. Александр же Михайлович, как зав. отделением и мой непосредственный начальник, просто не стал ни во что встревать. Оно и понятно — человек собирается на заслуженную пенсию, зачем ему какие-то разборки и непонятки, тем более, если власти ими не интересуются.

— Вы сказали, что писали три объяснительные, — напомнил ему Серегин. — Выходит, власти все же как-то интересовались Олейниковым.

— Да нет, не совсем так. Или, точнее говоря, совсем не так! — внезапно взорвался Полозов. — Первую объяснительную я написал следователю, который вел дело Олейникова. Я точно не знаю, что там было за дело, но, похоже, наш капитан влип в какие-то неприятности. А объяснительная была по поводу неверного диагноза, который я поставил Олейникову первоначально. Но поймите, диагноз утверждал не я один. Александр Михайлович был с ним полностью согласен. Сначала… — Полозов умолк и уставился в стол.

— Что это был за диагноз? — слегка подтолкнул его Серегин.

— Ожог третьей степени, — немного помолчав, сказал Полозов. — И вытекающая из него полная недееспособность. Я уже даже начал оформлять Олейникова на инвалидность. Но меньше, чем через месяц излечения он вдруг резко пошел на улучшение, чего в принципе быть не могло. Ткани после таких ожогов не могут восстанавливаться. Так просто не бывает! Да что ткани — у него был паралич обеих ног. Поначалу Олейникова катали в инвалидной коляске. И вдруг, буквально через месяц, он начал вставать, стал ходить, келлоидные рубцы на лице и теле стали рассасываться… В общем, фантастика! Но мне эта фантастика чуть было не стала боком. Следователь обвинил меня в ошибочном диагнозе. Ученый Совет госпиталя потребовал объяснений. Пришлось писать кучу справок и объяснительных, ночами выискивать по медицинским журналом статьи с описанием подобных случаев…

— И нашли? — с любопытством спросил Серегин.

— К счастью для меня — да. В журнале «Медицинский вестник», год, кажется, за семьдесят седьмой, было описание подобного восстановления после тяжелых ожогов. Где-то в Карелии, что ли… Точно не помню, но можно будет найти. Там полностью обожженный пациент не только выжил, но и восстановился. Правда, в отличие от нашего Олейникова, его мазали какой-то непонятной то ли мазью, то ли слизью, происхождение которой было в статье описано крайне невнятно. В общем, благодаря этой статье, а также поддержке Александра Михайловича, все это обошлось для меня не совсем, правда, легким, но просто испугом. В общей сложности Олейников пробыл у нас четыре месяца и вышел отсюда своими ногами, что уже являлось чудом из чудес. У него даже лицо восстановилось, только кожа с правой стороны стала буро-коричневой, как от сильного загара. Вот и вся история.

— Понятно, — протянул Серегин, потому что не знал, что еще сказать.

Олег тоже молчал. Он сидел позади, и Серегин не видел его выражения лица, а оборачиваться не хотелось. И это мало чего бы дало, Серегин уже знал, что Олегу, с его контролем мимики, только в покер играть.

— И что же вам понятно, — не выдержал паузы Полозов. — Мне вот до сих пор ничего не понятно. С тех пор через меня прошло больше сотни пациентов — ожоги являются одной из самых распространенных травм в армии, — но Олейников был единственной моей неудачей.

— Почему же неудачей? — не понял Серегин. — Человек выздоровел, и врач должен только радоваться.

— Да, выздоровел, — кивнул Полозов, и на лице его отразилась явная досада. — Только моей заслуги тут не было, как и всего нашего персонала. Не я его вылечил — он вылечился сам непонятным мне образом. Поймите, там нечего было лечить. Он побывал в таком аду — на нем кевлар бронежилета расплавился! Нам пришлось срезать его скальпелями вместе с мясом. Какое уж тут лечение, тем более, с почти полным выздоровлением. Просто чудо, что он не умер по дороге к нам, как два его товарища…

— Ну, хорошо, — после молчания сказал Серегин. — Олейников был вашим пациентом. Насколько я понял, самым тяжелым и безнадежным на тот момент. Вы наблюдали его на протяжении четырех месяцев. Можете вы сказать, что это был за человек? Какие-нибудь необычные детали его поведения, странности?

Полозов тяжело вздохнул, налил полстакана воды из стоявшего на столе графина, выпил.

— Да весь он был странный, — сказал он более спокойным тоном. — Впрочем, это не удивительно. Не знаю точно, где он побывал и что пережил… Мне ведь об этом не докладывали. Следователи из вашей конторы навещали Олейникова раз пять, но в ответ на мои вопросы просто молчали. Так вот, я не знаю точно, что с Олейниковым было, но после этого вряд ли можно оставаться не странным. Конечно, он был странный. Было бы странно, если бы он остался прежним…

Полозов начал опять заводиться, почувствовал это, налил еще полстакана воды.

— Он молчал, — продолжил он после перерыва. — Нет, он был способен говорить, хотя первый месяц — с трудом. И он отвечал на простые вопросы, вроде «хотите пить?» или «голова болит?». На все попытки, как мои, так и медсестер — у нас хоть и военный госпиталь, но медсестры гражданские, — поговорить с ним на любые темы кончались ничем. Он просто молчал, ничего не рассказывал, ничего не хотел. Только все время крутил свой кубик Рубика. Даже во время перевязок, а это были весьма болезненные процедуры.

— Кубик? — не понял Серегин. — Какой кубик?

— Ну, кубик Рубика, — повторил Полозов. — Головоломка такая. Наверное, видели? Пластиковый кубик с разноцветными квадратиками, которые могут крутиться в разные стороны. Шесть плоскостей у куба — шесть цветов. И надо собрать их по цветам…

— Да, что-то такое я видел у соседской девчонки, — кивнул Серегин.

— Вот и у Олейникова был такой. Наверное, талисман. Люди его профессии часто верят во всякие талисманы-обереги. Олейников из рук его не выпускал, даже спал с ним, и все пытался собрать. Без нервов, не дергаясь, спокойно, методично, хотя ничего у него не получалось. Но было похоже, для него являлся важным не результат, а сам процесс… Я, конечно, не знаток подобных головоломок, не любитель, знаете ли, вот только кубик у Олейникова был не простой, а какой-то… продвинутый, что ли. Наверное, нового поколения. За бугром ведь вечно что-нибудь новенькое выдумывают, — добавил заведующий отделением с легким осуждением в голосе.

— И чем же он был необычный? — проформы ради спросил Серегин.

— Сложно сказать, — замялся врач. — Тут дело не в чем-то конкретном, а просто в ощущениях. Я как-то раз зашел к нему в палату. Олейников дремал, кубик лежал на простыне у его руки. Я практически машинально взял его, повертел в руке. Знаете, пластик там был какой-то странный на ощупь, чуть-чуть покалывал пальцы иглочками, словно слабым током… И мне показалось… Да нет, просто показалось, чего там…

— Что именно вам показалось? — внезапно резко спросил за спиной Серегина Олег.

Серегин даже вздрогнул — за разговором он практически забыл о присутствии напарника.

— Ну, если вы так настаиваете… — пробормотал Полозов. — Но учтите, это всего лишь мое впечатление, не более…

— Что вам показалось? — нетерпеливо повторил вопрос Олег.

— На секунду, уточняю, всего лишь на секунду, — сказал Полозов, — мне вдруг почудилось, что я непременно должен собрать этот кубик, словно от этого зависит что-то очень важное… Ну, жизнь моя, что ли.

— И что было дальше? — вернул себе инициативу Серегин.

— Что было дальше? — повторил вопрос Полозов. — А ничего не было. Проснулся Олейников и тут же вырвал у меня из рук свою игрушку. Резко так вырвал, зло, словно я покусился на какую-то его святыню. Наверное, и правда, он считал этот кубик своим талисманом.

— И это все? — спросил Серегин. — Больше вы никаких странностей за Олейниковым припомнить не можете?

— Пожалуй, что все, — пожал плечами Полозов. — Ну, когда я выписывал его из госпиталя, он даже не зашел за своим выписным листом. И не попрощался. Но я же говорю, нелюдимый он был. Лист так и остался у меня, в его карточке. Не знаю уж, как он оправдывался перед своим начальством. У вас ведь особо строго требуют соблюдение всех формальностей, верно?

— Их везде требуют, — сказал Серегин. — Без бумажки ты какашка… А перед начальством он никак не оправдывался. К моменту выписки у Олейникова уже не было никакого начальства. Выперли его в два счета из доблестных, так сказать, рядов, без выслуги лет и пенсии. Во избежание…

— Тогда понятно, — вздохнул Полозов. — У вас ко мне все? — Этим он попытался дать понять, что считает беседу законченной.

— Да, все, — не стал противиться Серегин. — Мы можем ознакомиться с этим выписным? И с больничной карточкой заодно?

— Вообще-то существует такое понятие, как врачебная тайна, — пробормотал Полозов, — но наверняка она к вам не относится.

— Вы правы, — кивнул Серегин. — Так как насчет ознакомиться?

— Карточка в госпитальном архиве, — сказал Полозов. — Сейчас я позову медсестру, она вас проводит. — Он встал, высунулся из окна, распахнутого по летнему времени, и гаркнул во весь голос: — Люда!

Серегин отметил, что голос у заведующего отделением был вполне поставленный, командирский.

— Подождите, пожалуйста, в приемной, — сказал Полозов, вновь повернувшись к столу. — Люда сейчас подойдет… Да, еще один момент, — вдруг вспомнил он, когда Серегин с Олегом уже встали и направились к двери. Попрощавшись с хозяином кабинета. — Я сейчас вспомнил. Не знаю, насколько это важно… Олейникова я видел последний раз вечером накануне выписки. Он шел по коридору в палату, в руках у него был неизменный кубик Рубика, и мне показалось… Заметьте, только показалось, я не настаиваю, что так и было. Так вот, мне показалось, что кубик у него полностью собранный. Но, наверное, это неважно. Еще раз до свидания…

Дела крупные и мелкие — 5

«…Эти вожди входят во владение всей собственностью казненного монарха и его семьи и забирают ее с собой. Тогда я приступаю к погребению изуродованных останков Матиамво и возвращаюсь в столицу для того, чтобы провозгласить начало нового правления. После этого я возвращаюсь на место захоронения останков монарха, за сорок рабов выкупаю их вместе со всей собственностью покойного и передаю все это вновь провозглашенному Матиамво. Такой смертью уже умерли многие Матиамво, не избегнет ее и нынешний…»

Джеймс Д. Фрезер. «Золотая Ветвь: исследование магии и религии».

Перевод с издания 1923 г. Москва: Политиздат. 1980 г.

14 июня 1983 года

Когда Павлюков проснулся, было уже совсем светло, где-то невдалеке от палатки громко чирикали, переговариваясь, какие-то птицы. Сквозь брезентовые стенки безуспешно пытались пробиться упрямые солнечные лучи. Несмотря на утро, в палатке было жарко и душно, Но полог нельзя было оставлять на ночь открытым, так как налетели бы вездесущие комары.

Несмотря на жару, Павлюкову не хотелось вылезать из уютного спальника. Ночью он спал плохо, часто просыпался. Где-то вдалеке погромыхивала ходившая кругами гроза, но близко так и не подошла. Может, из-за нее у Павлюкова было какое-то тревожное чувство, ему то чудились осторожные шаги возле палатки, то невнятные голоса неподалеку. Но когда он настороженно прислушивался, все подозрительные звуки пропадали. Наверное, они все-таки просто чудились.

Рядом послышались шаги, полог палатки откинулся, и громкий голос Сорокина вопросил в пространство:

— А кто у нас сегодня дежурный?

Дежурным должен был быть Штерн, он сам вчера вызвался, заявив, что умеет кашеварить в походных условиях. А вот теперь он посапывал себе в спальнике рядом и в редкий ус не дул. Усики Штерн носил маленькие, чисто для шику, но в Институте Павлюков никогда не обращал на них внимание, а вот теперь почему-то они назойливо лезли в глаза.

Павлюков пихнул своего заместителя локтем. Тот заворочался, пробормотал: «А? Что?» и снова затих.

— Вставать пора, — громко сказал ему Павлюков. — Кофейку уже хочется, да и завтракать скоро наступит время.

Буквально в десяти шагах от поляны, где они обосновались, текла речка. Вернее, речкой назвать этот ручеек можно было, только очень сильно ему польстив. Два метра в ширину в самых широких местах и метр в глубину в самых глубоких — вот и вся речка. Но вода в ней была прозрачная, чистая, холодная даже в самую жару, и пить ее было сплошное удовольствие. В Москве о такой воде сто лет уже даже никто и не мечтал. Чтобы размяться, Павлюков принес Штерну два ведра воды и, захватив из палатки свои походные принадлежности, пошел бриться.

Когда Павлюков вернулся умытым и побритым, уже все встали и успели развить бурную деятельность. Костер весело трещал, посылая вокруг легкий дымок. Из зарослей вышел на поляну Кеша с огромной охапкой хвороста. Вдобавок он тащил за собой длинную сухую лесину. Екатерина Семеновна с полотенцем через плечо, очевидно, ждала его, Павлюкова, возвращения. Сорокин копался в рюкзаке возле палатки, а хмурый с утра, как и в любое другое время суток Максютов сидел у костра и пристально глядел в огонь.

Павлюков залез в палатку, убрал бритву и полотенце, а потом вылез и присел на корточки возле Сорокина.

— Пока я брился, — сказал Павлюков, — мне показалось, что кто-то прячется в кустах на противоположном берегу и наблюдает за мной. Очень такое неприятное чувство.

— Вам показалось, — твердо сказал Сорокин. — А если и был кто, так мало ли в лесу грибников.

— Какие грибы в июне? — упрямо настаивал Павлюков.

— Ну, дачников, что ли. Просто любителей побыть на природе…

Он вдруг резко осекся, поднялся с колен и решительно направился к костру, где сидел Максютов. Павлюков наблюдал, как они отошли к краю поляны и стали что-то обсуждать, причем обычно сдержанный Сорокин энергично размахивал руками. Но говорили они тихо, так что Павлюков не услышал, о чем шла речь.

Ровно в десять утра пришла машина. К тому времени они успели попить чаю и сходить на раскопки. Накрытая брезентом канавка-шурф стояла, никем не тронутая. Павлюков, действуя кисточкой для краски, осторожно вынул из земли две небольшие косточки — фрагмент предплюсны и какой-то осколок, который Павлюков не смог определить. В лагере Павлюков тщательно упаковал их и передал Екатерине Семеновне, которая положила сверток в старомодный пузатый саквояжик.

Благодаря тому, что Штерн проспал и не встал раньше других, как было бы положено дежурному, завтрак к десяти готов еще не был. Но отважная биологиня отказалась ждать, заявила, что позавтракать они сумеют и в городе, и уехала, сопровождаемая в качестве охраны довольным таким раскладом дел Кешей. Вернуться они должны были лишь завтра, так как Миронова ответственно заявила, что анализы предстоят достаточно сложные и до вечера никак не управиться.

В лагере осталось четверо. Максютов, после разговора с Сорокиным, ушел в палатку, залез в спальник и, похоже, тут же уснул. Штерн кашеварил у костра, никого не подпуская, словно готовил изысканные блюда, хотя это были всего-навсего традиционные макароны с тушенкой. Сорокин спросил Павлюкова, успеют ли они за день выкопать остальные останки, если анализы Мироновой подтвердятся?

— Ну да, — пожал плечами Павлюков. — За день можно успеть, если поднапрячься. И если погода не подведет, соответственно. А к чему вообще спешка.

— Потому, что уже четырнадцатое июня, — непонятно ответил Сорокин. — Осталось всего-то чуть больше недели.

Павлюков не понял, к чему тут какие-то непонятные сроки, но спрашивать об этом не стал. Все поведение начальника экспедиции, да и принадлежность его к очень могучей — если не сказать, всемогущей — Конторе к откровенности не располагали.

— А почему бы тогда не начать освобождать останки сегодня? — вместо этого спросил он.

— Потому что это могут оказаться не те останки, — мотнул головой Сорокин. — У нас есть еще одно вероятное место неподалеку. А народу мало. Все без толку умаются, а если назавтра придется бить новый шурф? Так что отдыхайте, пока есть такая возможность, профессор.

После этого короткого разговора Сорокин сел на корягу у палатки и стал что-то писать в большом, пухлом блокноте. Павлюков постоял, раздумывая, как именно лучше начать отдыхать, но тут как раз поспели макароны. Так что пришлось потрудиться ложкой.

После завтрака, а поскольку к тому времени перевалило за полдень, то по совместительству и обеда, Штерн, как дежурный, отправился мыть посуду, Сорокин снова что-то писал, а Максютов, хмуро зевнув, скрылся в палатке, Павлюков остался один в качестве тягловой силы. Предстояло натаскать топлива для костра в таком количестве, чтобы хватило не только на ужин, но и на весь вечер. На это ушло почти два часа. Павлюков собирал в лесу хворост, искал сухостоины потоньше, которые можно было сломать, и думал при этом, что у судьбы странное представление об его, Павлюкове, отдыхе.

Штерн давно уже вернулся с речки с вымытой посудой, но за доставку дров и не подумал взяться, а стал зачем-то перебирать консервные банки и бумажные кульки с крупами и макаронами. Очевидно, этим он хотел показать, что дело дежурного — еду готовить, посуду мыть и за порядком в лагере следить, а дрова — дело всеобщее. Павлюкова так и подмывало сделать ему замечание по этому поводу, но было неудобно из опасения, что заместитель решит, будто Павлюков строит из себя начальство, этакую шишку на ровном месте.

Когда с дровами было покончено, наступило и для Павлюкова, наконец, время заслуженного отдыха. В душную палатку, где пахло горячим брезентом и потом и где то и дело всхрапывал зарывшийся в спальнике — и как ему было не жарко? — Максютов, лезть не хотелось. Так что Павлюков устремился по едва заметной тропинке к ручью, льстиво именуемому речкой. Присев на корточки у самой воды, он снял панаму и, зачерпывая ладонями холодную воду, основательно полил себе шею, лицо и загривок. Стало уже совсем хорошо, когда внезапно Павлюков почувствовал, что на него сзади, в упор, уставился чей-то взгляд, пристальный, нехороший, оценивающий. Ощущение было настолько сильным, что у него побежали по спине мурашки и зашевелились волосы на затылке.

Павлюков резко обернулся. Берега речки густо заросли ивняком, но именно здесь, где был удобный подход к воде, заросли немного отодвигались, образуя полянку. Буквально в пяти шагах от сидящего на корточках Павлюкова эта полянка кончалась и брала свое начало тропинка к лагерю, почти не видная, теряющаяся в зарослях. Было тихо, лишь где-то басовито гудел шмель. Никого разумеется, Павлюков не увидел, и было совсем уже успокоился, когда в лесу, совсем неподалеку, раздался отчетливый, звонкий треск. Там кто-то крался и нечаянно наступил на сломавшийся под ногой сучок. Павлюков вскочил, упруго, как молодой, и бросился к тропинке. Он бодрой рысью пробежал по ней до самого лагеря, но так никого и не увидел. В лагере все было спокойно. Штерн все еще возился с запасами продуктов, то ли пересчитывал их, то ли по-новой упаковывал. Максютов дрых в палатке, а Сорокин по-прежнему что-то писал в блокноте, привалившись к березе в пяти шагах от погасшего костра. Идиллия, да и только. Сонный рай послеполуденным жарким летом. Сиеста.

Павлюков не стал никому ничего говорить, а молча прошел в палатку. Несмотря на пробежку по лесу и неприятные переживания у воды, ему почему-то смертельно захотелось спать. Рухнув поверх спальника на спину, Павлюков закрыл глаза и тут же уснул, и в этом ему не помешал отчетливый храп, доносившийся из спальника Максютова.

Проснулся Павлюков уже под вечер и до ужина занимался перекладыванием и приведение в порядок своих нехитрых инструментов: кисточек, щипчиков, упаковочного материала — готовился к завтрашнему извлечению останков. Утром, самое позднее, к обеду должна была вернуться из города Миронова с результатами анализа, и тогда начнется настоящая работа, ради которой, собственно, и зачислили в экспедицию его со Штерном.

На ужин, проходивший уже в сумерках, был гороховый суп с неизменной тушенкой и чай со смородиновыми листьями. Вечер был теплый и тихий. Грозовой фронт, очевидно, оставил их в покое и ушел далеко, так что, скорее всего, уже не вернется.

После ужина опять посидели у костра, но петь почему-то никого не потянуло. Очевидно, сказывалось отсутствие женского влияния в их маленьком коллективе. И, отчасти для того, чтобы развеять молчание, Павлюков, неожиданно для себя, рассказал о маленьком дневном происшествии.

— Там точно кто-то был, — закончил он рассказ. — Кто-то чужой. А прошлой ночью я слышал у палатки шаги.

— Шаги я тоже слышал, — сказал Штерн. — Но подумал, что это кто-то из наших. Мало ли, не спиться человеку и он решил выйти покурить.

При этих его словах Сорокин почему-то поспешно выбросил остаток сигареты в огонь. Курящих в экспедиции было двое, сам начальник, да еще Максютов курил трубку, хотя и редко.

— Теперь я думаю, что это был не человек, — продолжил Штерн.

Павлюков с удивлением покосился на него. В Институте его заместитель ходил всегда серьезный и трезво мыслящий. Но профессор многократно за свою жизнь наблюдал, как меняются люди на лоне дикой природы. В ту или в иную сторону.

— Наверное, это был медведь, — пояснил свою мысль Штерн.

— Так близко от города? — недоверчиво качнул головой Сорокин. — Маловероятно. Хотя… Следует не забывать, что мы не в Московской области, а на Урале. А это уже Сибирь.

После этих слов Павлюков вдруг пожалел, что у них нет ни единого ружья. Двустволка при встрече с медведем была бы ясно не лишней. Конечно, Сорокин и Кеша были вооружены. У Кеши Павлюков один раз точно заметил кобуру под широкой, сидящей на нем мешком ветровкой. Сорокин ходил в одной рубашке, но это не значит, что в рюкзаке у него не было пистолета. Наверняка был. Но пистолет очень уж ненадежное оружие для борьбы с медведями. Да и не похож был испытанный Павлюковым взгляд на медвежий — очень уж он был осмысленный и целеустремленный.

— Это не медведь, — сказал Павлюков. — Не похоже на медведя. Наверное, это был все-таки человек.

После этих его слов у костра стало совсем неуютно. Окружающая темнота вдруг сделалась колючей и враждебной. И Павлюкову остро захотелось в город, в безопасную квартиру.

Максютов первый поднялся и отправился в палатку. Словно не он продрых весь день без задних ног. За ним потянулись остальные. Павлюков, отчасти из упрямства и желания что-то доказать самому себе, остался один у костра. Подбросил еще сучьев в огонь и посидел, прислушиваясь, но вокруг было тихо, лишь из палатки доносились шорохи и какие-то звуки — народ укладывался спать.

Уже залезая в палатку, Павлюков вспомнил, что оставил еще днем у речки свою панаму, которая хорошо защищала голову от солнца. Утром надо будет сходить забрать, подумал он. Заодно и воды для завтрака принесу. Дежурить, правда, вызвался сам Сорокин, но помогать друг другу — святая обязанность людей.

С этими мыслями Павлюков нашарил в темноте палатки свой спальник, но внутрь залезать не стал. Лег поверх и тут же погрузился в сон, без сновидений, но полный смутной тревоги.

14 июня 1983 года

Опять он видел странные, тревожащие, но порой и манящие сны. На этот раз ему снилась покрытая короткой, остроконечной травой бескрайняя степь. Дул ровный ветер, но трава была слишком маленькой, чтобы колыхаться. Коричневая, она резко выделялась на фоне голубой почвы, из-за чего степь чем-то напоминала терку.

Внезапно его затопило волнение, предчувствие чего-то важного, светлого, праздничного. Он гикнул во всю мощь глотки, и клич его разнесся далеко по степи. А потом он рванулся с места и побежал, точнее, поскакал, потому что у него обнаружились четыре ноги, заканчивающиеся мощными копытами. Дробный стук их по прожженной солнцем почве отдавался в ушах. Шумное дыхание мощных легких почти оглушало. Скорость, с какой уносилась по сторонам степь, была не меньше, чем у гоночного автомобиля на треке. На глазок он определил ее километров в сто восемьдесят в час.

Сперва он не знал, куда скачет, но вскоре определилась цель. Впереди возникла неясная точка, которая во мгновение ока выросла, приблизилась и превратилась в фигуру странного существа, стоявшего на четырех широко расставленных тонких ногах.

Он, Который Настоящий, при виде такого существа заорал бы от ужаса и убежал со всех ног, а если бы в руках был автомат, то, не задумываясь, выпустил бы в него весь рожок.

Но Он, Который Во Сне, отреагировал совершенно иначе. У него сбилось дыхание и екнули, справа и слева, оба сердца, могучими толчками гнавшие по жилам кровь. Потому что это была женщина. Точнее — девушка. Еще точнее — его любимая девушка.

В принципе, существо напоминало кентавра, но очень, очень отдаленно. Четыре тонкие — стройные? — ноги поддерживали веретенообразное горизонтальное туловище, из которого росло вертикальное, конусообразное. Увенчано оно было небольшого размера головой, слегка напоминающей оплывший, бесформенный кусок воска. И оба туловища, неприкрытые никакими одеждами, были темного, буро-коричневого цвета, с толстой, складчатой кожей. Из боков существа, оттуда, где вертикальное туловище соединялось с горизонтальным, тянулись два пучка длинных и тоже бурых щупалец, по пять в каждом пучке. Несколько из них было прижато к горизонтальному туловищу, остальные извивались в воздухе, ни секунды не пребывая в покое. Когда он резко остановился возле этого существа, оно — она? — повернуло голову. Лицо было под стать всему остальному. Плоское, как блин, с узкой щелью плотно закрытого рта, двумя отверстиями выше, прикрытыми чуть трепыхающимися кожистыми мембранами — очевидно носом, — и еще выше были четыре глаза, расположенные попарно, одна пара над другой. Глаза были с черными точками зрачков и выпученными, налитыми кровью яблоками.

Он, Который Настоящий, содрогался и беззвучно скулил от ужаса. В то время, как Он, Который Во Сне, подошел вплотную. Сердца колотились, дыхание распирало грудь. Щупальца их встретились, на миг переплелись, и тут же разъединились.

Потом Он, Который Настоящий, наблюдал, как щупальца девушки протянулись, легли ему на лицо, надавили на глаза. Он почувствовал, как они, легко и свободно, проникают в рот и в ноздри. Он задыхался обеими своими сущностями сразу: Он, Который Настоящий, от ужаса, тошноты и отвращения, а Он, Который Во Сне — от страсти, поскольку то, чем они занимались, можно было смело назвать любовными объятиями, поцелуями и сексом…

Он проснулся, открыл в темноте глаза и какое-то время лежал, буквально собирая настоящего себя по кусочкам. Потом к горлу подкатилась тошнота, он, сгибаясь от рези в желудке, побежал в туалет, где его долго рвало кровью и желчью.

Он стоял на коленях возле унитаза, интуитивно понимая, что это продолжается перестройка организма, которую без малого два года проводят Головоломки. А сны — это какой-то побочный эффект их воздействия. А может, вместе с внедренными в организм новыми генами попала к нему память предков создателей Головоломок. Или, скорее, тех существ, которые занимались Головоломками до него. Где-то в иных мирах и в иные времена. Это как болезнь, которой надо переболеть, чтобы обрести против нее иммунитет.

Но долго я так не выдержу, сказал он себе после особо длительной серии спазмов, когда рвать было уже нечем, а организм все еще испытывал позывы. Так ведь можно с катушек слететь.

Выдержишь, сказал ему внутренний голос, его советчик, единственный друг и опора. Он появился после решения второй Головоломки, иногда давал дельные советы, иногда предсказывал какие-то мелкие события из недалекого — не дальше нескольких дней — будущего. И предсказания его всегда исполнялись, а советы всегда носили практический характер. Теперь он настолько привык к нему, что даже удивлялся, как обходился без него всю прежнюю жизнь, такую далекую и… ненастоящую.

Выдержишь, сказал внутренний голос. Просто принимай все, как должное, как естественный процесс. Пойми, Они никогда не потребуют от тебя ничего, что ты не смог бы исполнить. Внутренний голос всегда называл Головоломки Они, словно у них не было имени или названия — он так и не определился, чего именно, потому что не мог понять, Головоломки живые или просто очень хитроумные механизмы…

Ты опаздываешь в Свердловск, без перехода продолжал внутренний голос. Нужно выезжать сейчас, немедленно.

Он машинально глянул на часы, которые всегда носил на руке — второй час ночи. Пора уже было заниматься Головоломками. Он слишком задержался перед проклятым унитазом.

Он протянул руку, дернул цепочку, потом тяжело поднялся на ноги. Ноги дрожали и казались налитыми свинцом, как после пятнадцатикилометрового кросса с полной выкладкой.

Я не могу выехать немедленно, мысленно сказал он. Как будто внутренний голос мог его слышать. А может, и мог, кто знает? У меня билет на завтрашний, вернее, уже на сегодняшний вечер. На чем я поеду сейчас?

Тогда ты опоздаешь в Свердловск, сказал внутренний голос. Но это неважно. Свердловск неважен. Оттуда ты все равно отправишься гораздо дальше. Помнишь, как трансгрессировать? Вспоминай.

Он содрогнулся и снова ощутил позывы к рвоте, но на этот раз сумел их подавить. После решения второй Головоломки он, наряду с внутренним голосом, получил это жуткое, нечеловеческое умение. Умение трансгрессировать. Он не знал, откуда взялось само это слово. Возможно, подсказали Головоломки, а может, из вычитанной когда-то в детстве фантастики. Слово было заковыристое, а суть умения проста. Он теперь мог разложить тело не на атомы даже, на гораздо более мелкие частицы, и отправить эти частицы в любую точку Вселенной. Время на такое путешествие не тратилось вообще. Место назначения можно было определить по воспоминаниям, по фотографии, по крупномасштабной карте — как угодно. Это было бы очень удобное умение, если бы не одно, точнее, сразу целых два «но».

Во-первых, но он не сам разбирал на эти частицы себя — это было бы, наверное, еще можно перенести. В нем возникал кто-то другой, расчетливый, холодный, брезгливый, который делал это за него. Он отщеплял от него частицу за частицей, мгновенно, но в то же время последовательно, разрушая его «я», его личность вплоть до полного распада, чтобы тут же собрать ее уже в другом месте. Это было как умереть и воскреснуть, одновременно впустив в себя совершенно чуждое существо, чуждое, как крокодил, но гораздо более отвратительное. Глотать живых тараканов и ящерок было не так противно.

Во-вторых, оно же и в последних, был ужас, который он испытывал, пока находился в совершенно расщепленном состоянии, лишенным тела, личности и души, размазанным во Вселенной неимоверно тонким блином. Переход не занимал вообще нисколько времени. И это состояние тоже длилось нуль часов, минут и мгновений. Но одновременно — он понятия не имел, как такое возможно, — оно длилось целую вечность, текущую очень, очень медленно. И он не знал, что хуже — умереть и воскреснуть, или пробыть ничем целую вечность.

Он попробовал трансгрессировать только раз, после чего зарекся это делать. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Слишком ужасным был этот единственный опыт. Он не желал больше впускать в себя «крокодила».

А может, я все же не опоздаю и решу все в Свердловске, сказал он мысленно. Внутренний голос молчал, высказав все, что хотел, и исчез до следующего раза.

Он вздохнул, умылся, прополоскал полный горечи рот и пошел ставить чайник. Работу с Головоломками нельзя прервать ни на одну ночь. Он знал это по своему длительному опыту. Иначе потом будет очень трудно нагнать упущенное.

Глава 6

Внутренняя документация группы «Консультация» (РГК).

(Входящие) Из докладов по региональным отделам за июнь 1983 года.

Главному консулу РГК. Агенту «Аяксу». Центр.

«Здравствуйте, уважаемый Иван Сергеевич, разрешите уж мне так обратиться по старой памяти, и, надеюсь, Вы простите мою назойливость и несколько высокопарный тон! Я уже неоднократно обращал Ваше внимание на негативные действия Смотрителей на Земле, и на правах бывшего Вашего заместителя и человека, для которого авторитет агента „Аякса“ и по сей день является незыблемым и неприкосновенным, буду делать это и впредь, как бы Вы ни пытались пресечь эти мои поползновения к достижению того, что называется честностью и объективностью. Например, я до сих пор не могу понять, почему мы с известным Вам Сергеем Ивановичем Анисимовым (агентом „Баргузином“) во всем должны слушаться Кураторов, какие бы идиотские указания от них не исходили? Это первое. Второе — мне до сих пор непонятно, как я должен буду поступить, если эти засланцы Смотрителей для исполнения каких-то своих, совершенно нам непонятных целей, принудят меня или моих людей совершить какое-нибудь совершенно ни в какие ворота не лезущее деяние. Например, ликвидировать кого-нибудь, и, возможно, даже не одно лицо. Вы же знаете, что я лично, и многие мои коллеги, готовы принимать решения и поступки „Консультации“ только потому, что наши действия против личности конкретного человека несут минимальный вред и не имеют неотвратимого характера касательно жизни. Но у меня нет уверенности в том, что желания и указания так называемых Кураторов не заведут нас в тупик и не поставят перед выбором более жестких действий против своих же единопланетников. Засим разрешите мне пополнить список вопросов и претензий, на которые мне бы хотелось получить от Вас развернутые ответы, как от старшего по званию, и просто, как от надежного человека и руководителя…»

Агент «Вольфрам» (старший лейтенант Волков)

15 июня 1983 года

— Молодцы, братики-песики, — сказал Вольфрам, когда Серегин закончил отчет о набеге на военный госпиталь. — Хорошая работа.

Они втроем сидели в кабинете Вольфрама, который Серегин уже привык считать своим. Вечерело. Но, поскольку кабинет, как и все помещения «Консультации», был глубоко под землей, здесь, где царил вечный свет ламп дневного освещения, это значения не имело.

Лицо Вольфрама, обычно скупое на эмоции, сейчас прямо-таки источало довольство и благодушие, как у кота, который объелся ворованной сметаны.

— Хорошая работа, — повторил он и сощурил правый глаз.

— Теперь можно с уверенностью сказать, что бывший капитан Олейников — наш клиент, — сказал Олег. — Во время беседы я просканировал этого врача… как там его? Было там что-то еще между ним и Олейниковым, чего он нам не сказал. Возможно, не что-то конкретное, а какие-то его, врача, ощущения, впечатления, мелочи, которые зачастую ускользают из памяти, но откладываются в подсознании. Короче, военврач наш, парень достаточно решительный, не мямля какой, попросту Олейникова боится. Боится до сих пор, хотя сам себе в этом не признается. И вот я думаю, там надо копнуть глубже, порасспросить медсестер, санитаров…

— Не надо, — сказал Вольфрам.

— Почему? — обиженно спросил Олег.

— Потому что. Не надо, и все. Я уже знаю нынешний адрес Олейникова. Он действительно живет под другой фамилией — Свиридов. Причем фамилии он не менял, сделал хитрее. Каким-то образом добыл (или украл) документы солдата из своего отделения, разумеется, погибшего в том лесу. Потом снял квартиру и прописался там уже под его фамилией. Так что теперь он Свиридов Иван Петрович. И кстати, по документам он никаких дел ни с Конторой, ни с армией не имел. По документам он водитель автобуса, — Вольфрам усмехнулся. — Такие вот финты. Одни они уже доказывают, что он именно тот, кого мы ищем, и объект находится у него. Так что завтра с утра мы будем его брать.

— А почему не сегодня? — спросил Олег. — Чего тянуть? Время еще не позднее, темнеет сейчас поздно — близятся все-таки самые длинные дни. Да и не займет это много времени. Мы втроем на одного, да еще инвалида…

— Не сегодня потому, что я договорился со спецназом только на завтрашнее утро, — жестко сказал Вольфрам. — Так что готовьтесь. Завтра будем работать в тесном сотрудничестве с посторонними. Так что, парни, поменьше трепите языками. Все понятно?

— Куча вооруженных дуболомов, — презрительно скривил губы Олег. — Зачем? Мне кажется, мы и сами достаточно подготовлены…

— Здесь я командир, — оборвал его Вольфрам, — поэтому казаться что-либо может только мне. Все понятно, Ляшко? Или мне предоставить вам письменный приказ?

— Понятно, — пробурчал Олег, опуская голову. По нему было видно, что он совершенно не согласен с Вольфрамом, но подчиняется грубой силе.

— Не слышу ответа! — рявкнул Вольфрам.

— Так точно, — пробормотал Олег.

— Громче, — отчеканил Вольфрам.

— Так точно!!!

— Вот так и будете завтра отвечать командиру, — узкое лицо Вольфрама прорезала хищная улыбка. — Все, — он хлопнул ладонью по столу. Можете идти по домам. Завтра в шесть утра быть здесь, как штык… Как два штыка, — поправился он.

* * *

Указ Президиума Верховного Совета СССР

О награждении бойцов 240-й отдельной роты специального назначения ГРУ Генштаба ВС СССР орденами Красной Звезды. За мужество и самоотверженные действия, проявленные при исполнении служебного долга, наградить лейтенанта Стригунова В.А, командира 2 взвода 240-й ОБрСпН и бойцов его подразделения орденами Красной Звезды (посмертно).

Председатель Президиума Верховного Совета СССР Ю. Андропов

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР Т. Ментешашвили

Москва. Кремль. 15 июля 1983 г.

16 июня 1983 года

Захват развертывался по всем правилам, прямо как в закрытом учебнике для ком. состава. Дом, в котором жил бывший Олейников, а ныне Свиридов, — обычная пятиэтажка «хрущевского» образца, с балконами и двумя подъездами, — был незаметно окружен, на крышах близлежащих домов расставлены снайперы. Спецназовцы, одетые в черные комбинезоны и лыжные шапочки с прорезями для глаз вместо масок, вошли в подъезд с автоматами наготове. Лифтов в доме не было, что облегчало им работу. Оставляя людей на каждой площадке, они поднялись на третий этаж, где жил Олейников.

Под наблюдение дом был взят еще со вчерашнего дня, так что было точно известно, что хозяин находится дома. Да и где еще быть инвалиду в семь часов утра? — подумал Серегин.

Вольфрам со своими парнями, разумеется, в штатском, скромно держался позади бойцов спецназа, но так, чтобы все видеть. Серегин, как и Олег, держали в карманах наготове «усыплялки». На всякий пожарный. Еще у Серегина был специальный навигатор, предназначенный для поисков и обнаружения артефактов — предметов, изготовленных не на Земле. Но его планировалось пустить в ход позже, когда Олейников будет взят, а квартира очищена от бойцов спецназа, даже не подозревающих, на кого им пришлось работать.

Командир отряда жестами отдал последние приказания. У всех бойцов были на поясе рации, но они предпочитали ими не пользоваться, чтобы не создавать лишний шум. Бойцы встали по двое с каждой стороны двери нужной квартиры. Еще двое блокировали остальные две двери на площадке. Все с автоматами наготове. Сам командир поднялся по лестнице на три ступеньки выше, снял с пояса рацию и тихонько сказал в нее: «Три нуля».

Вольфрам с Серегиным и Олегом на площадку подниматься не стали, чтобы не мешать бойцам. Серегина немного коробило, что приходится «чужими руками жар загребать». Но, с другой стороны, он понимал, что тренированные и более многочисленные бойцы справятся с задачей лучше, чем их команда.

Тем более, если мы не ошибаемся, — подумал Серегин, — а мы точно не ошибаемся, то противник нам предстоит серьезный, а, главное, неизвестный по всем параметрам, а потому совершенно непредсказуемый. Олейников совершенно не виноват, подумал Серегин, что ему в руки попал этот проклятый артефакт. Но, насколько я понимаю, его уже нельзя считать человеком. Артефакт превратил его во что-то другое, отличное от человека, чуждое, а потому непредсказуемое и опасное уже в силу самой непредсказуемости. Серегин передернул плечами, чувствуя, как между лопатками прокатилась струйка пота. Ему было не страшно, но как-то не по себе. Он еще никогда не видел, как человек превращается в нечеловека, но это зрелище наверняка не могло доставить удовольствия. И еще, почему-то тревожно спирало грудь. Серегину все время казалось, что вот сейчас произойдет что-то нехорошее и непоправимое, но он никак не мог понять, что именно.

— Командир, — шепнул он Вольфраму. — Мне кажется…

— Потом! — цыкнул на него также шепотом Вольфрам. Судя по его сосредоточенному, суровому лицу, он уже вместе со спецназом был там, в квартире, и просчитывал последствия этого.

Мимо них, чуть ли не бегом, прошли еще два бойца, неся большую чугунную чушку с двумя ручками. Серегину пришлось посторониться, пропуская их наверх. В груди у него заныло еще сильнее.

Бойцы с чушкой встали наизготовку напротив двери. Командир дал отмашку «начали!».

От тяжелого удара содрогнулся, казалось, весь дом. Дверь сорвалась с петель и улетела вглубь квартиры. В коридор из раскрытой двери комнаты вырывался яркий солнечный луч. В его свете отчетливо затанцевали густые клубы бетонной пыли.

Командир уже кричал — время пряток и скрытности закончилось — «Пошли! Пошли!» Здоровяки с чушкой отступили. Четверо стоявших у дверей по двое ворвались в квартиру. Двое заскочили в комнату, двое других остались в коридоре.

Серегин плохо видел из-за спины высокого Вольфрама, что там происходит. Несколько секунд звенящей тишины, затем короткий матерный вскрик и мягкие шлепки. Серегин шагнул к перилам и встал рядом с Вольфрамом, как раз в тот момент, когда командир закричал: «Пошли!». Пара бойцов, стоявших у соседних дверей, с автоматами наготове забежали в квартиру. Здоровяки стояли у своей чушки. А у их ног на площадке лежали почему-то две груды каких-то тряпок. Подъезд освещался плохо, засиженное мухами окно было этажом выше, поэтому Серегин не столько увидел, сколько догадался, что это лежит на площадке. И словно в ответ на его догадку из-под одной груды медленно вытекла черная полоска жидкости.

Сердце у Серегина дернулось и провалилось куда-то вниз. Только теперь он понял — это были два человека. Точнее, два трупа. Очевидно, та самая пара, что скрылась в открытой двери комнаты…

Додумать Серегин не успел. В глубине квартиры послышались сухие, короткие хлопки.

— Третий, ответьте первому, — сказал командир спецназа в рацию.

Скрежет, писк, и приглушенный эфирными шумами голос:

— Третий слушает.

— Цель наблюдаешь?

— Нет, — был ответ. — Комната просматривается целиком. Она пуста…

— Четвертый! — рявкнул командир.

— В кухне пусто, — просипела рация.

— Да какого там… — проскрежетал командир, но его прервали очередные хлопки выстрелов.

Мгновение тишины. Потом где-то в глубине квартиры вдруг что-то заворчало, взвыло и загудело уже ровно, меняя тональность, словно там набирала обороты какая-то гигантская центрифуга.

— Пошли! Вперед! — перекрикивая этот вой, приказал командир последней паре.

Здоровяки также мгновенно исчезли в квартире. Командир шагнул вслед за ними. Прежде чем скрыться в клубах еще не осевшей пыли, он обернулся. Серегин увидел растерянность на его лице. Губы его дернулись, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Отвернулся и скрылся в квартире вслед за своими бойцами.

Серегин мельком подумал, что в малогабаритке теперь куча вооруженного народа, там сейчас не протолкнуться от людей с оружием, и у Олейникова нет ни малейшего шанса, даже будь он трижды суперменом.

— Наш выход, — сказал чужим, незнакомым голосом Вольфрам.

Незримая центрифуга все набирала обороты, и Серегин с трудом расслышал его. Но все же, почти инстинктивно, он рванулся было вперед. Однако, сильная рука Вольфрама схватила его за плечо.

— Давай строго за мной, — чуть ли не в самое ухо сказал ему Вольфрам. — Держи мне спину.

Олег, очевидно, знал, что нужно делать, потому что поперед батьки в пекло и не думал соваться. А может, он просто трусил, но Серегину не хотелось так думать.

Путь длиной в четыре ступеньки и лестничную площадку показался Серегину бесконечно долгим, словно они неделю тащились по пустыне, увязая в песке. Через лежащие тела, всего лишь несколько минут назад бывшие живыми, наверное, веселыми и энергичными парнями, Вольфрам просто переступил. Как через незначительное препятствие.

Серегина тянуло остановиться и проверить, действительно ли парни мертвы. А вдруг они только без сознания и нуждаются в срочной помощи. Но Вольфрам сказал «держи спину», и Серегин не мог оставить командира без прикрытия. Надеясь, что идущий позади всех Олег догадается что-нибудь сделать, Серегин, как и только что Вольфрам, перешагнул неподвижное тело, стараясь не наступить в струйку крови, расширившуюся уже в черную лужицу, и вошел в квартиру.

В ту же секунду бьющий по ушам тонкий вой центрифуги резко оборвался. От наступившей тишины зазвенело в ушах. Серегин даже не помнил, когда успел достать «усыплялку». Но тяжесть оружия в руке немного успокоила его. Хотя и ненадолго. Ровно настолько, пока глаза привыкали к полутьме коридора.

Клубившаяся пыль вдруг разом осела, словно выпала в осадок, обнаружив неприглядную — чтобы не сказать «страшную» — картину. В коридоре была самая настоящая бойня. Кровь струйками стекала со стен, выкрашенных легкомысленной голубенькой краской. Серегин сделал шаг вслед за Вольфрамом, поскользнулся в луже крови на полу и взмахнул руками, чтобы не упасть. Хорошо еще, удержался на ногах, а то была бы картинка, если бы он вымазался в этой крови.

Но, несмотря на царивший в квартире ужас, что-то внутри Серегина сохраняло здравомыслие и способность рассуждать логически. Крови было много. Слишком много для пулевых ранений, даже если бы всех спецназовцев расстреляли в этой коридоре. И, кстати, куда подевались трупы? Кровищи — море, а трупов — ни одного, не считая двоих на лестничной площадке, куда их вышвырнула какая-то незримая сила. Хотя можно предположить, что сильные, тренированные люди, невзирая на ранения, все же нашли в себе силы продолжать движение, чтобы выполнить поставленную задачу.

Серегин сделал два осторожных шага и оказался в комнате, где тут же наткнулся на неподвижно стоявшего Вольфрама, которого он на миг упустил из виду. Выглянув из-за его плеча, Серегин не сразу понял, на что тот так внимательно смотрит, но через несколько минут осознал абсурдность происходящего.

Комната была пуста и совершенно нетронута, словно царившая в коридоре кровавая вакханалия ее ничуть не касалась. Даже более того, в ней был свирепый порядок и стерильная чистота, какой не бывает в жилых домах, а можно встретить лишь в музеях, где трудолюбивые сотрудницы ежедневно сметают пыль с экспонатов.

Сверкающая на солнце, бьющем из раскрытого окна, полированная поверхность стола посреди комнаты, чистейший светлый палас на полу, выглядевший так, словно на него никогда не ступала ни чья нога. Диванчик у стены и сияющий стеклами сервант у противоположной довершали картину. Диванчик был покрыт тонким пледом, даже легкое прикосновение к которому не смогло не оставить следы. Выключенный телевизор в углу темнел безмолвным экраном, довершая картину мирной идиллии.

И все это было бы хорошо и прекрасно, но ведь Серегин сам, своими глазами видел, как сюда вошли двое спецназовцев с автоматами, те самые, которые лежали сейчас на площадке. Именно здесь их убили, а потом выкинули прочь из квартиры, будто сломанные куклы. Они даже выстрелить не успели. Стреляли где-то там, дальше, в глубине, во второй комнате или на кухне. Но сейчас и там стояла тишина, особенно бьющая по ушам после воя центрифуги.

Получалось два потока событий, и один из них входил в вопиющее противоречие с другим. Но ведь такого быть не могло. Просто не могло быть! Серегин всегда считал, что то, что он видит, слышит, обоняет и пробует, и есть самая настоящая реальность. А реальность всегда одна для всех, она едина и не может раздваиваться и множиться… Или все-таки может?

— Так, — хрипло сказал Вольфрам, повернулся и наткнулся на Серегина, толкнув того плечом. — За мной!..

Каким-то образом Серегин опять оказался позади, широкая спина Вольфрама закрывала ему обзор. Он чувствовал в этом какую-то неправильность. Ведь это именно он должен закрывать командира, как более ценного члена группы, от возможных опасностей, а не наоборот. Но спорить об этом сейчас было не место и не время. Да и Серегин уже понял, что спорить с Вольфрамом вообще невозможно — тот всегда оказывался прав.

В спальне тоже царил идеальный порядок, идеальная чистота и нетронутость. Но ее Вольфрам уже долго не разглядывал. Бросил беглый взгляд и пошел на кухню. Серегин пожал плечами и последовал за ним, хотя на месте командира он хотя бы заглянул под кровать для очистки совести — мало ли что.

Раскрыв почему-то закрытую дверь кухни, — и как она уцелела вообще? — Вольфрам резко затормозил. Серегин несколько секунд подождал, потом извернулся и выглянул у него из-за плеча. В кухне была та же чистота, тот же порядок, что и в других помещениях, но не это привлекало внимание. Посреди кухни — маленькой, как и все в малогабаритках, пять шагов в длину, три в ширину, мягко светился голубоватый туман или дымка, которая была бы уместна где-нибудь на озере ранним утром, но выглядела странной и нелепой посреди обычной квартиры. И в самой середке, где она сгущалась сильнее, пульсировала, то разгораясь и увеличиваясь в размерах, то сжимаясь и притухая, синяя звездочка…

Треск эфирных помех, потом хриплый голос:

— Первый, я третий. Почему молчите?

Серегин вздрогнул и не сразу сообразил, что это заработала рация командира спецназа. И отшатнулся, когда мимо него к двери ванной комнаты метнулся Вольфрам. Дверь ванной была заперта изнутри, но Вольфрам не стал стучать и просить открыть, а резким каратистским ударом ноги вышиб ее. Серегин тоже умел наносить такие удары, но сильно сомневался, что смог бы так, единым движением, справиться пусть даже с хиленькой, но все же заложкой.

Все они были здесь. Все семеро лежали друг на друге в ванне, и командир на самом верху. Все были брошены ничком, и лишь он почему-то лежал на спине, обратив к низкому потолку ванной кровавые дыры вместо вырезанных — или выбитых? — глаз. Рот был широко открыт, словно он хотел что-то крикнуть, а может, и кричал, да только никто его, почему-то, не услышал. В окостеневшей руке была стиснута хрипящая рация.

Серегин почувствовал, как желудок свело судорогой и жаркая волна подступила к горлу.

Только бы не вырвало, подумал он. Нельзя, чтобы меня здесь вырвало, стыдно перед…

Додумать он не успел, потому что позади раздался булькающий звук, словно кто-то пытался справиться с тошнотой. Уже ни о чем не думая, Серегин выскочил из ванной и метнулся в соседнюю дверь туалета. Там он столкнулся с Олегом, соединенным усилием они втиснулись в узкое помещение, никак не предназначенное для двоих, синхронно склонились над сияющим чистотой унитазом, стукнувшись лбами так, что из глаз полетели искры, и опорожнили бунтующие желудки.

Несколько минут спустя Серегин выпрямился, машинально достал из кармана платок и вытер рот, а потом столкнулся взглядом с испуганными глазами Олега. В руке Олег держал кусок оторванной от рулона туалетной бумаги.

— Никак не могу привыкнуть, — хрипло пробормотал Олег. — Приходилось уже видеть, но… Не могу…

Серегин кивнул ему, пытаясь улыбнуться непослушными губами. Он не мог похвастать, что где-либо видел столько трупов разом, разве что в кино, но чувствовал, что тоже вряд ли сможет привыкнуть.

— Ты бы вышел, — непривычно мягко попросил Олег. — А то мне бы пописать…

Серегин исполнил его просьбу.

Вольфрам уже стоял посреди коридора, засовывая в специальный кармашек на поясе навигатор.

— Пришли в себя? — спросил он без тени насмешки. — Пора уходить. Скоро здесь будет куча народа, а мне что-то неохота отвечать на вопросы.

— А где Олейников? — спросил Серегин и откашлялся — собственный голос показался ему незнакомым и хриплым.

— Ушел, — коротко сказал Вольфрам. — Видел туманчик на кухне? Это следы закрывшегося портала. Через несколько минут они окончательно развеются. Наш объект сейчас может быть где угодно.

— А… артефакт? — задал нелепый вопрос Серегин.

— Артефакт, разумеется, с ним. Навигатор показал остаточные следы. Совсем недавно артефакт был в квартире, но сейчас его нет. Ладно. Бери Олега и пойдем. Пока возвращаться в Контору. Мы не такие важные шишки, нам портал не откроют. Придется по старинке, своими ножками.

* * *

(«СС ОП»)

Второе Главное Управление КГБ СССР.

Из донесений от 17.06.1983 г.

«… Обращаю ваше внимание на то, что это уже не первый случай гибели отряда специального назначения по так и не установленным достоверно причинам. Некоторые данные указывают на возможную связь с событиями 1975-79 г.г. в Карелии, известными Вам по спецпроекту „Отражение“, и фактически являются доказательством существования на территории СССР тщательно законспирированной организации с развитой сетью региональных ячеек…»

Отдел особых расследований ВГУ КГБ. Полковник Алексеенко.

* * *

Внутренняя документация группы «Консультация» (РГК).

(Исходящие) Из предписаний для региональных отделов «Консультации» за июнь 1983 года.

Заместителю Начальника Восточно-Сибирского филиала РГК. Агенту «Вольфраму».

«Здравствуй, дорогой мой друг Георгий! Вот уж не думал, что служебную связь можно превратить в образчик эпистолярного романа! Или это ты таким образом решил выразить мне свою иронию и презрительное „фи“ в адрес Кураторов? Надеюсь, ты не демонстрируешь тягу к самобичеванию среди подчиненных? Как бы там ни было, советую тебе панику прекратить и не разводить впредь! Все советы и указания Кураторов исполнять безоговорочно! Это не просьба — приказ! Нам необходимо будет встретиться. Сразу же после окончания операции „Химера“. А пока… Крепись, Георгий, крепись! Ничего другого пожелать не могу. Жму руку!»

Главный Консул РГК. Агент «Аякс». Центр.

17 июня 1983 года

В «комнате для свиданий», как между собой называли сотрудники «Консультации» специальный кабинет, защищенный от всевозможных способов прослушки как обычными, земными, так и экзотическими средствами, они сидели и ждали уже полчаса. Втроем: директор Восточно-сибирского филиала «Консультации» Анисимов, Вольфрам и, третьим, Серегин.

Серегин был здесь впервые, и впервые должен был увидеть таинственного Куратора, первое неземное существо, с каким ему предстоит общаться. Честно говоря, при мысли об этом у него бежали мурашки по спине. Было и захватывающе интересно, и страшно, и примешивалось ко всему этому опасение показать себя не с той стороны, не оправдать, разочаровать.

Все это немного напоминало Серегину не такое уж далекое детство, когда он запоем читал научно-фантастические романы Мартынова, Колпакова и многих других, о контактах с межзвездными братьями по разуму. В десять лет эти романы тоже казались захватывающе интересными. Только слегка разочаровывало, что инозвездные «гости» оказывались точь-в-точь как люди, только что еще лучше и умнее. Потом увлечение фантастикой как-то незаметно прошло, настала, да так и осталась до сего момента пора детективов, но теперь он вспомнил эти свои детские чувства. И вдруг понял, что больше всего боится не разочаровать Куратора, а того, что Куратор разочарует его.

Конечно, полчаса назад, когда Серегин, позевывая, появился в кабинете Вольфрама, тот сообщил ему, что с ним хочет встретиться Куратор, а заодно рассказал, что Кураторы точь-в-точь как люди, и не чувствуется в них ничего инопланетного. Разумеется, Куратор хотел встретиться не именно с Серегиным, а с руководителем местного отделения «Консультации» Сергеем Ивановичем Анисимовым, которого Серегин видел всего лишь раз, когда его принимали на работу (или службу?) в «Консультацию», а также с Вольфрамом. Речь наверняка должна была пойти о вчерашнем провалившемся захвате Олейникова. И отдельно в сообщении о встрече было оговорено обязательное присутствие его, Серегина.

Услышав об этом, Олег, тоже сидевший в кабинете Вольфрама, поскольку отдельного помещения у них не было, прямо-таки взвился и заявил, что он тоже должен пойти, потому что у него есть что сказать Куратору. Вольфрам охладил его пыл, напомнив, что назначают такие встречи, а также их участников, отнюдь не люди. Это было прерогативой Кураторов, так что и говорить тут не о чем. Олег надулся, как мышь на крупу, сел за стол, который он делил с Серегиным, и сказал, что раз так, то он с места больше не двинется и будет расслабляться после вчерашних трудов и опасностей.

Когда полчаса спустя Вольфрам с Серегиным ушли на встречу, он все еще расслаблялся, и заключалось это занятие в тупом созерцании противоположной стенки, с обоями в мелкие голубые цветочки. Впрочем, кто их, телепатов, поймет, чем они на самом деле занимаются. Может, чем-то таким, для описания чего у людей и слов-то не придумано…

Серегину ничего такого не было доступно, в «комнате для свиданий» рассматривать было абсолютно нечего, поэтому ему ничего не оставалось, как «мандражить» и представлять, как это будет на самом деле.

И домандражил он до того, что зазвенело в голове. Сперва тихонько, тоненько, как будто комарик летает рядом. Вот только откуда в этом звуко-свето-воздухонепроницаемом помещении взяться комарику? Неоткуда вроде бы. Серегин продумал эту мысль и успокоился, посчитав, что просто у него заболела голова. Но звон не проходил, и через минуту Серегин понял, что он, напротив, нарастает. Уже не комарик звенел в голове, а колокольчик, сначала один, затем все больше и больше. Колокольчики… Колокол…

Серегин откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, но стало еще хуже. В такт ударам колокола плыли, подрагивая, разноцветные круги и, расплываясь, исчезали. Потом вдруг те, которые не успели исчезнуть, разлетелись в стороны, и в них образовалось окно, мутное, будто подернутое пленкой. И, пока Серегин смотрел, окно светлело, пленка истончалась и, наконец, лопнула с тихим, но перекрывшим колокольный звон хлопком. И Серегин с оторопью увидел, как за этим окном укрупняется, увеличивается, приближаясь, чье-то лицо.

Обычное лицо, не красавец, не урод, но уж точно не чудовище. Чем-то ужасно несовременным, старомодным веяло от этого лица, хотя никаких таких явных признаков Серегин в нем не приметил. Аккуратная округлая бородка, морщинки под светлыми, голубыми глазами. Нос, скулы — все как обычно. Встретишь такого на улице и взглядом не задержишься…

Колокола в голове разгулялись вовсю, словно в какой-то церковный праздник, и, морщась от причиняемой ими боли, Серегин глядел на лицо и ждал продолжения. И дождался. Голубые глаза моргнули, губы шевельнулись и послышался спокойный, обыденный голос:

— Трудно до тебя было добраться. Извини уж за неудобства, но по-другому никак не получалось.

— А ты кто? — сквозь гул колоколов спросил Серегин.

— Да это неважно, — сказал потусторонний его собеседник. — Ты и сам догадаешься. Времени у нас мало на поклоны и расшаркивания. Слушай…

— Понятно, — нашел в себе силы усмехнуться Серегин. — Тебя, значит, и вовсе нет.

— Есть, нет… Слушай, — повторил странный человек — человек ли? — настойчиво прорываясь сквозь разгулявшиеся колокола. — И запоминай. Не лезь поперед батьки, понял?

— Какого батьки? Куда? — ошарашенно переспросил Серегин.

— У тебя один батька. Отец-командир, — голос то пропадал совершенно в погребальном звоне, то всплывал из него. — Пусть он идет первым. Он выживет, он живучий. Бессмертный…

Серегина мутило уже не по-детски, перед глазами плыли желтые круги, и он почти не видел запредельного своего визави.

— Кто бессмертный? — шепнул он, с ужасом понимая, что уже знает ответ, и одновременно до него дошло, с кем он разговаривает. — Ты же… Оракул?

— Мы уже встретимся, — едва услышал он сквозь рев колоколов.

И разом все прекратилось. Смолк гул, от которого разрывалась на части голова. Перестало тошнить. В глазах прояснилось. И одновременно он услышал голос Вольфрама:

— Ты в бога веруешь?

— Что? В кого? — ничего не понимая, спросил Серегин. — Я атеист, — ответил он на автомате.

— Понятно. А то губами шевелишь, я уж подумал — молишься. Закемарил, что ли?

— Нет, я так, задумался, — пробормотал Серегин, приходя в себя и осознавая, где он находится и что сейчас произойдет.

Бессмертный, подумал он, покатал это слово в голове, и оно ему явно не понравилось. Ведь бессмертными бывают лишь боги, а Вольфрам на бога никак не тянул.

Куратор вошел, по обыкновению, не постучав, прошел бесшумно по ковру и сел в кресло напротив них. Письменный стол в торце комнаты Кураторы всегда игнорировали. Может, считали, что так, в креслах, глаза в глаза с людьми, они будут как бы ближе к ним? Или людей таким образом приближали к себе? Он был молодой (по крайней мере, казался таковым), очень высокий, с безукоризненно правильными чертами лица и гладко зачесанными назад светлыми волосами. Но Вольфрам, сам не зная, по каким признакам, сразу же увидел, что это не их Куратор. А это уже было, по меньшей мере, странно. Кураторов не меняли, по крайней мере, Вольфрам о таком не слышал. Искоса он глянул на шефа. Судя по напрягшемуся лицу, Анисимов был тоже в недоумении.

— Вы снова упустили артефакт, — сказал Куратор, не обременяя себя такими мелочами, как элементарная вежливость. Впрочем, не исключено, что в программу Кураторов, — если они и в самом деле были биороботами, в чем Вольфрам весьма сомневался, — понятия об этом просто не посчитали нужным вложить.

— Вы снова упустили артефакт, — повторил Куратор ровным, но не допускающим никаких пререканий голосом. — Вашей вины тут нет. Вам дали недостаточную информацию. Данный артефакт опасен. Очень опасен. Для ваших людей, для жителей города, для всей планеты. При невозможности захвата, он должен быть уничтожен вместе с владельцем. И никакая цена не окажется слишком высокой.

— Да, нам дали недостаточную информацию, — чуть склонив голову, очень спокойным голосом сказал Анисимов. — Нам всегда дают недостаточную информацию. Если хотите, чтобы мы действовали эффективнее, вы должны говорить нам все.

— Всего вы не поймете, — без малейших эмоций ответил Куратор. — Да оно вам и не нужно. Ваша задача — следить за безопасностью Земли. Исполняйте ее, и все будет в порядке. Повторяю: артефакт опасен. Не пытайтесь непременно заполучить его целым и невредимым. Проще и безопаснее уничтожить.

— Скажите, как вас зовут? — неожиданно спросил Вольфрам.

Он уже не впервые нарушал протокол встречи, на которой говорит руководитель филиала, а остальные слушают и, при нужде, отвечают на вопросы.

— Меня зовут хорт Кан, — нисколько не удивившись, сказал Куратор.

Почему Кураторы упорно называли себя хортами, приставкой к имени, которая означала то ли звание, то ли расовую принадлежность, а может, что-то такое, что даже не могло прийти в голову, Вольфрам так и не выяснил.

— Две недели назад нашим Куратором был хорт Дин, — улыбнулся Вольфрам. Улыбка вышла у него хищной, не слишком агрессивной, а скорее, предостерегающей. — Что с ним?

— Хорт Дин совершил ошибку, не донеся до вас степень опасности артефакта, — тем же ровным голосом ответил Куратор. — Его дальнейший Путь вас не касается.

— Понятно, — сказал Вольфрам. — Поясните, пожалуйста, что вы имели в виду, говоря об уничтожении артефакта, — Вольфрам был предельно вежлив и не менее холоден, чем сам Куратор. — Какая цена не может быть чрезмерной.

— Артефакт защищает владельца, — не стал противиться и напускать туману хорт Кан. — Владелец защищает артефакт. Этот тандем прочно сцеплен, его трудно разбить. Проще уничтожить сразу обоих, прямо на месте их нахождения. Вас не должно остановить то, что могут пострадать посторонние люди. Артефакт уже убил больше сотни ваших людей. В дальнейшем жертв будет только больше. Артефакт развивает владельца. Силы владельца растут в геометрической прогрессии. На данном этапе с ним можно справиться. И лучше это сделать. Смотрителям бы не хотелось потерять вашу планету.

— Это звучит, как угроза, — дернул плечом Вольфрам. Ни он, ни Анисимов не стали уточнять, что гибли пока что не их люди. Вполне вероятно, что под фразой «ваши люди» Куратор имел в виде землян вообще, а не именно сотрудников «Консультации».

— Это не угроза. Это ответ на ваш вопрос. Я дал вам исчерпывающую информацию. Остальное вы не поймете. Или оно окажется лишним.

Слушая этот разговор, Серегин откровенно разглядывал Куратора. Да, наверное, это действительно был биоробот — слишком правильные, и оттого кажущиеся даже не красивыми, черты лица, и полное, какое-то даже показное отсутствие эмоций. Серегин плохо представлял себе, что такое биороботы. До сих пор для него мир делился на живую и неживую материю, а живая материя, в свою очередь, — на неразумную и разумную. А вот куда приткнуть в таком раскладе этих пресловутых биороботов, он понятия не имел, а потому терялся, не зная, как вести себя с Куратором. Наконец, он решил, что правильнее всего будет относиться к нему, как к старшему по званию, и успокоился в этом отношении.

— Я задал вопрос, — говорил тем временем Вольфрам. — Что значит «чрезмерная цена» в вашем понимании?

— Вчера вы локализовали объект в жилом доме и попытались его захватить. Попытка провалилась. Она и не могла получиться. Владелец слишком долго прожил вместе с артефактом. Вы не сможете его взять, разве что завалите горами трупов своих людей. Следовало воспользоваться более мощным оружием. Пустить в дом ракету, или что там у вас есть. Артефакт при этом не пострадает. Но тандем артефакт-владелец будет разрушен в виду смерти последнего. И тогда артефакт можно будет просто забрать из руин.

— Вы хотите уничтожить в центре города жилой многоквартирный дом, полный ни в чем не повинных людей, — голос Вольфрама звучал не менее бесстрастно, чем у Куратора, но Серегин, искоса взглянувший на командира, увидел, что руки Вольфрама, лежащие на подлокотниках кресла, стискивают эти подлокотники так, что побелели костяшки пальцев.

— Я ничего не хочу, — сказал Куратор. — Артефакт вы должны изъять и вернуть нам. А как вы это сделаете — будет вашим решением. Я помню условие Договора: «Консультацией» управляют люди и только люди. Это выполняется безукоризненно. Мы только советники… советчики… подсказчики… — Впервые за весь разговор Куратор запнулся, явно не зная, какой термин выбрать. — Мы ставим задачу. Мы подсказываем, каким способом ее лучше всего выполнить. Вы либо принимаете подсказку, либо действуете по-своему. Выполнение задач находится, также, и в ваших интересах. Поскольку касается безопасности вашей планеты.

— Мы будем действовать по-своему, — отчеканил, глядя прямо ему в глаза, Вольфрам.

На протяжении всего этого разговора Анисимов молчал, глядя куда-то в сторону, словно тема беседы его нисколько не интересовала.

— Действуйте, — равнодушно сказал Куратор.

— И это все? — на узком лице Вольфрама появилась знакомая Анисимову и даже Серегину хищная улыбка, рассекшая, точно шрам, это лицо на две неравные части.

— Вы ждете чего-то еще? — спросил Куратор.

Серегину показалось, что впервые в его голосе промелькнула тень каких-то эмоций. Но, скорее всего, ему это все-таки показалось.

— Да, жду, — сказал Вольфрам. — Советов. Вы же советчик, вот и подскажите мне что-нибудь. Например, где сейчас может находиться объект. Он ушел через портал. Не знаю уж, каким образом он вообще сумел проделать это без стационарной аппаратуры, но это несомненно был портал. А как вам известно, в таком случае невозможно как-то проследить или вычислить точку назначения. Это означает, что след оборвался. Я же не могу обследовать всю планету в его поисках. Он мог отправиться куда угодно.

— Мог, — бесстрастно подтвердил Куратор.

Вольфрам дернулся и, наверняка, хотел сказать что-то резкое, но не успел.

— Мы не знаем, где объект находится сейчас. Но можем точно сказать, где он будет двадцать второго июня.

Серегин дернулся, словно его ударило током. Память тут же услужливо выдала строчки когда-то широко известной песни: «Двадцать второго июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, что началася война». Что это, простое совпадение? — вихрем пронеслось в голове. Или?..

— Это через шесть дней, — напряженным голосом сказал Вольфрам.

— Да, — подтвердил Куратор. — Через шесть дней, двадцать второго июня, объект будет в определенном месте. Где вы сможете его взять. Или уничтожить. Как решите сами. Главное, заполучить артефакт нужно именно тогда и там. Это последний шанс на успех.

— И где это произойдет? — не вдаваясь в подробности, спросил Вольфрам.

— Вам известен такой город — Ольденбург? — спросил Куратор.

Дела крупные и мелкие — 6

«… — Каким образом душа, вовсе не достигшая совершенства за время телесной жизни, может завершить своё очищение?

— „Подвергшись испытанию новым существованием.“

— Каким образом душа достигает этого нового существования? Чрез своё преобразованье как духа?

— „Душа, очищаясь, без сомнения, претерпевает преобразование, но для этого ей нужно испытание телесной жизнью.“

— Какова цель перевоплощения?

— „Искупление, постепенное улучшение человечества; без этого о какой справедливости могла бы идти речь?“»

Аллан Кардек. «Книга Духов»

* * *

«…Обыкновенные люди — это ты и мы, после того, что было на Суде, увидим свое очередное Земное воплощение, если оно выше качеством. Тут очень надо быть осторожным. Если чуть оступишься, разгневаешься на тех, кто не помянул тебя, иль ненужную тебе больше вещь с собой унес — вмиг родишься в Аду…»

«Тибетская Книга Мертвых»

* * *

«…Одаренные благостью идут к состоянию богов, одаренные страстью — ксостоянию людей, одаренные темнотой — всегда к состоянию животных: таков троякий вид перерождений…»

«Законы Ману»

17 июня 1983 года

Погода наутро нарушила все планы. Проснувшись, Павлюков услышал тихий шелест над головой и сразу понял, что идет дождь. Настроение сразу рухнуло на нуль. В любом случае, в дождь раскопки не ведутся. Хорошо, хоть брезентом накрыли, подумал он, но все равно в шурф натечет вода, и придется ее оттуда потом вычерпывать.

Завтрак был готов ровно в девять утра. Сорокин, будучи дежурным, показал, что можно придерживаться расписания, даже при приготовлении пищи на костре.

После завтрака никто, кроме Максютова, в палатку не полез. Сидели в ветровках с накинутыми капюшонами, немного похожие на сказочных гномов защитного цвета. Разговор не клеился. Вот-вот должна была прийти из города машина с Мироновой и Кешей, и главное, результатами анализов, от которых зависела их дальнейшая деятельность.

Дождик был мелкий, нудный, раздражающий. Вроде бы, почти никакой, но все-таки сырость постепенно забиралась под одежду, и становилось неуютно, постоянно хотелось переодеться в сухое. Такие дожди, как знал по собственному опыту побывавший во многих экспедициях Павлюков, могут длиться несколько дней, а то и целую неделю, ломая рабочий график и насылая уныние, потому что, кроме работы, делать в любой экспедиции абсолютно нечего.

Заметив, что Сорокин, в отличие от вчерашнего дня, ничего не пишет, а просто сидит, глядя в едва тлеющий костер, Павлюков решился попробовать вызвать его на откровенный разговор. Дождавшись, пока Штерн, пробормотав что-то нелестное в адрес погоды, с отвращением уйдет в мокрые кусты, он откашлялся.

— Иван Павлович, а все-таки, для чего все это нужно? — спросил он, решив не начинать издалека, а сразу брать мифического быка за рога.

— Что — все? — Сорокин удивленно поднял голову и повернулся к нему.

При сером, тусклом свете дождливого утра его лицо было плохо различимо под капюшоном, черты скрадывались, и у Павлюкова создавалось впечатление, что перед ним сидит некто безликий и угрожающий.

— Я понимаю, конечно, благородно отыскать останки царской семьи и захоронить их, как того требуют обычаи предков. Исправить, так сказать, ошибки революционных порывов, — это благородно. Но почему сейчас? Почему именно мы? И почему все проводится в такой тайне и спешке?

Сорокин издал какие-то странные звуки. Павлюков так и не понял, то ли он рассмеялся, то ли просто прокашлялся.

— Что вам ответить на это, дорогой профессор? — сказал он, наконец. — Я мог бы, конечно, слегка полукавить, тем более, что на ваши вопросы можно легко найти простые и правдоподобные ответы. Но это будет очень похоже на обман. Вы же хотите узнать правду, не так ли?

— Разумеется, — пожал плечами Павлюков. — Как я понимаю, назревают какие-то важные международные события, и все, что мы здесь делаем, нужно для того, чтобы заткнуть лживые рты западным клеветникам и их многочисленным подпевалам. Мы привезем останки в Москву, их торжественно захоронят где-нибудь на Новодевичьем или даже, может быть, у кремлевской стены, и тем самым Советский Союз снова докажет свою целеустремленность и твердость в борьбе за дело мира во всем мире.

— Ну, если вы все так хорошо знаете, зачем тогда спрашиваете? — Павлюкову показалось, что в голосе начальника экспедиции промелькнула скрытая усмешка.

— Я говорю с вами откровенно, как коммунист с коммунистом, — сказал Павлюков. — Все сказанное — лишь мои догадки. Я не знаю, прав я или нет, а если прав, то насколько…

— И вы не можете подождать несколько дней, когда все выясниться само собой? — перебил его Сорокин.

— Если бы все было так просто, — вздохнул Павлюков. — Есть несколько фактов, не вписывающихся в мою схему.

— Например? — с любопытством спросил Сорокин.

— Например, почему в экспедицию пригласили именно меня и Германа Ивановича, — сказал Павлюков.

— Потому что вы отличный специалист, Николай Андреевич. Вы и ваш заместитель. Ваш отдел считается лучшим в Институте. Он пять последних лет держит первое место в соц. Соревновании и получает переходящий красный вымпел. Такой ответ вас устроит?

— Вы сами понимаете, что нет, — мотнул головой Павлюков. — Будь я хоть трижды лучшим специалистом, все равно я специалист в совершенно другой области. С вашей стороны было бы логичнее пригласить кого-нибудь из Института Революции. В отличие от меня, они в теме и могли бы принести больше пользы. Если же вам были нужны специалисты по раскопкам, то это прямой путь к археологам. При чем тут мы со Штерном? Или… — Павлюкову внезапно пришла в голову неожиданная мысль, — или тут дело в ином. Не в том ли, что наш Институт поддерживает тесные связи с Институтом Изучения Владимира Ильича Ленина? Вы что же… Уж не решили ли вы мумифицировать императора?

— Я ничего не решаю, — сухо сказал Сорокин. — Решают там, наверху. Я всего лишь исполнитель.

— Но должны же вы понимать, что из этой затеи ничего не выйдет, — повысил голос Павлюков. — Тела не просто погребли. Их предварительно полили кислотой. Не осталось ничего, кроме фрагментов костей. Там просто нечего мумифицировать…

— Николай Андреевич, — сказал, не обращая внимания на его крик, Сорокин, — давайте прекратим пока этот разговор. Вы все узнаете в свое время. Сейчас я могу лишь сказать, что в своем предположении вы как никогда далеки от истины, и что вы с помощником, нужны нам именно как специалисты в своей области. А раскопки, это так, побочное и вторичное.

— Какую именно область вы имеете в виду, — непонимающе поглядел на него Павлюков. — Где мы и где Тибет?

— Николай Андреевич, — сказал Сорокин, — мне прекрасно известно, что вы не просто специалист по Тибету. Вы специализируетесь на древней тибетской медицине и магии…

* * *

Машина не пришла ни к десяти, ни к одиннадцати утра. Сорокин стал мрачным и дерганным, и в полдвенадцатого дня объявил, что ждет еще час, потом кому-нибудь придется пойти в город пешком, чтобы узнать причины такой задержки.

Дождь, неумолчно шелестевший по палатке, не усиливался, но и не прекращался совсем, а был все такой же мелкий, въедливый, надоевший.

В полдень сквозь его мерный стук прорвалось далекое урчание машины. Переваливаясь на раскисшей дороге, их фургончик выехал на поляну. Но в машине был только хмурый водитель. Отдуваясь после трудной дороги, он объявил, что Екатерина Семеновна задерживается и приедет с результатами лишь завтра утром. Сорокин стал мрачнее серой погоды на улице, но, прочитав переданное водителем письмо, слегка успокоился.

— За работу, — объявил он, когда отправил машину обратно в город, не дав водителю даже отдохнуть. — Сегодня к вечеру нужно откопать все, что найдем. Скорее всего, мы на верном пути. За работу, товарищи.

В шурфе провозились до самого вечера. Заканчивали уже по темну, при свете фонарей. Нашли шестьдесят шесть больших и малых фрагментов костей и черепов, при этом ни одной целой косточки не обнаружилось. Видимо, действительно, тела обработали кислотой, а только потом закопали. Их разложили за палаткой на большом куске брезента и сверху прикрыли еще одним. Павлюков порывался отмыть находки от земли, но Сорокин строжайше запретил. Более того, он собственноручно собрал со дна шурфа две трехлитровые банки земли и тщательно закрыл их плотными крышками. Павлюков понятия не имел, для чего это нужно, но спрашивать ничего не стал, помятуя утренний разговор. Да и вообще, он умаялся за день настолько, что хотел лишь залечь в спальник, и чтобы его никто не тревожил.

Но несмотря на усталость, спал он плохо, часто просыпался, и все ему казалось, что кто-то бродит вокруг палатки.

Наутро Сорокин отменил завтрак, сказав, что позавтракают, а заодно пообедают уже в городе. Быстро попили чай со сгущенкой и стали собирать вещи и снимать палатки.

Наперекор прогнозам, дождик за ночь прекратился, хотя небо все еще хмурилось. Над поляной низко неслись рваные серые облака, похожие на большие клочья тумана. А может, это и был туман.

Когда было собрано и упаковано все, даже посуда, так что чаю было уже не попить, Сорокин удовлетворенно вздохнул и сказал:

— Ну, здесь у нас все. Спасибо этому дому… А теперь нас ждет увлекательное путешествие.

— В Москву! — догадался Штерн.

— Да нет, — качнул головой Сорокин. — В Свердловске нас ждет самолет, который действительно полетит в Москву, но там мы будем лишь транзитом, с борта на борт. Успеваем только-только, но все же успеваем. А теперь, товарищи, держите ваши новые паспорта и торопитесь привыкнуть к вашим новым именам. — И Сорокин протянул Павлюкову и Штерну новенькие, в пластиковых корочках, заграничные паспорта.

Павлюков надел очки, раскрыл свой и едва сдержал возглас изумления.

— Что это такое? — спросил он.

— Ваши документы, Викентий Арнольдович, — усмехнулся Сорокин. — Простите, но какое-то время вам придется побыть другими людьми. Сейчас никаких вопросов, — он протестующе поднял руку. — Я все объясню вам, когда мы прибудем к месту назначения.

— А как же наши находки? — спросил Павлюков.

— Они уже будут ждать нас там, я отправлю их прямиком из Свердловска срочной дипломатической почтой.

— А где это «там»? — ошеломленно спросил Штерн.

— В Германии, — сказал Павлюков. — Мы летим в ФРГ. Вы слышали когда-нибудь о таком городе — Ольденбург?

16 июня 1983 года

Он лег спать, как всегда, утром, когда солнце уже вовсю сияло на безоблачном небе. Рывком сел на постели и прислушался. Стояла тишина, даже машин за окном не было слышно. Улочка вообще была маленькой, спокойной и ездили по ней не часто.

Внутренний голос тоже молчал. Казалось, не было вообще никаких причин для тревоги, но он уже знал, что это не так. Что-то менялось в структуре окружающего дом и квартиру пространства. Что-то пока еще мелкое, незаметное, но готовящееся перерасти в крупные неприятности.

Он быстро, но без суеты, надел штаны, аккуратно застелил постель, уже зная, что спать на ней не придется. Ни сегодня, ни, скорее всего, вообще. Потом прошел из спальни в гостиную. Балконная дверь была раскрыта — он никогда не закрывал ее на ночь, — но угроза оттуда была слабая, далекая, едва заметная. На нее можно было пока что не обращать внимание.

Солнце расстелило на полу горячие желтые квадраты. Он сел на один из них в позу лотоса, глубоко вдохнул, сделал над собой усилие и растворился в ласковых солнечных лучах.

И мгновенно все вокруг изменилось. Пространство вокруг сгустилось, затвердело, стало упругим и жестким, как батуты в спортзале, где он когда-то проходил тренировки. Визуально оно казалось заполнившем воздух малиновым киселем, и сквозь этот кисель протянулась тонкая паутина черных нитей, почти неощутимых и одновременно как бесконечно прочных, так и бесконечно эластичных. Нити эти тянулись далеко за пределы квартиры, дома, и даже улицы. И малейшее касание к ним заставляло их вибрировать в особых тональностях, передавая не только сам факт касания, но и некоторые характеристики того, что нарушило их покой.

Плавным движением он протянул сквозь кисель руку и собрал в пучок нити, ведущие из квартиры на площадку и далее на лестницу. Нити мгновенно вросли в ладонь и протянулись по телу к мозгу. И он не увидел, но почувствовал: в подъезде были враги, много врагов. Они, стараясь быть бесшумными, что выглядело забавно, потому что они никак не могли миновать нити, которых даже не видели, поднимались по лестнице на пятый этаж. К нему.

Мельком он вспомнил, что когда-то и сам был таким, уверенным, бесшумным, и, казалось ему, всемогущим. Но это было давным-давно, совсем в иной жизни, и даже не с ним. Разве знал он тогда, что такое настоящее всемогущество? Каким же наивным было то беспомощное существо, из которого родился Он Настоящий. И он только-только родился, ему еще развиваться и развиваться, а его уже хотят убить. У него впереди еще тридцать Головоломок, и даже Он Настоящий не может пока что сказать, кем станет, когда решит их все. Пока что он знал лишь одно: мир, лежащий за стенами его более чем скромной квартирки, несовершенен и нуждается в изменениях и улучшениях. В слишком многих улучшениях и кардинальных изменениях. Почему Боги не могут оставить в покое людей? Потому что сердца их полны жалости к ним, жалким и беспомощным, слепо тычущимся в разные стороны, хотя всего-то и нужно, что открыть глаза, осознать себя в реальном мире и взять то, что нужно…

Они враги. Они пришли убивать, но умрут сами. И не поможет им ни численное превосходство, ни тренировки и выучка, ни смертоносные железяки, такие же жалкие на самом деле, как и они сами. Он резко выдохнул воздух и порвал с ними последние связующие нити, нырнув на еще более глубокий пласт бытия.

Теперь он всей кожей спины и рук впитывал энергию щедрого солнца, аккумулировал ее, запасал и готовил. Перед его закрытыми глазами засветилась призрачным светом схема дома. Он легко проник через прозрачную стену и уже воочию увидел врагов, идущих его убивать. Их было около десятка, поднявшихся уже на уровень четвертого этажа. Почти все, кроме троих замыкающих, в черных спецназовским комбезах, касках, амуниции, с короткими автоматами без прикладов — десантный вариант «АК».

Время замедлило ход, почти остановилось, и движения идущих убивать врагов стали плавными, как при очень замедленной съемке. Он видел их сразу со всех сторон, мог по очереди осмотреть каждого до мельчайших подробностей, но это было ненужно и неинтересно. Он расширил свое сознание еще сильнее, охватывая пятиэтажку снаружи, распространяясь через улицу, уделяя особое внимание крышам и балконам соседних домов.

Еще трое врагов обозначились там, именно в тех местах, где он и сам когда-то расставил бы посты. У этих были уже не автоматы, а снайперские винтовки. Они еще не знали, что, обнаруженные, они не опасны, да и не были никогда таковыми для него. В нужный момент они просто его не увидят.

Он немного отпустил время, чтобы не ждать слишком долго, и пятеро в комбезах бегом взлетели на площадку пятого этажа. Четверо встали по обе стороны двери его квартиры. Пятый — командир — за ними, у стены с ведущей на чердак железной лесенкой. К ним тяжело протопали еще двое с чугунной чушкой, способной с одного удара вышибить любую дверь, благо в «хрущевках» они были хлипкие, чуть ли не картонные.

— Три нуля, — шепнул в рацию командир.

С грохотом рухнула в прихожую выбитая дверь. Здоровяки синхронно отступили назад, резко поставили чушку, чуть не проломив площадку, и взяли автоматы наизготовку. Двое нырнули в полутемную прихожую и встали по сторонам. Двое других бесшумной походкой ниндзя пронеслись мимо них и резко распахнули дверь в комнату.

Он снова замедлил время почти до нуля. Почти, но не совсем. Он сам не знал, в чем тут дело, но вместе с этим умением, которое дал ему третий артефакт, он получил предупреждение, запрещающее останавливать время полностью. Почему? Он не знал. Может быть, потому что если время станет нулевым, сам он тоже утратит способность к движению и превратиться на веки вечные в неподвижный монолит. А может быть — он тоже думал об этом, — он вовсе не замедляет время. Время течет, как и текло, просто он научился очень ловко проскальзывать между мгновениями. Быстро, очень быстро, но не абсолютно мгновенно, поэтому ему казалось, что время замедляется, но полностью оно не останавливалось никогда.

Впрочем, до сего дня у него не было очень уж большого опыта. Так, немного поупражнялся и отставил в сторону, на черный день. И вот он пришел.

Двое спецназовцев застыли в распахнутых дверях комнаты. Медленно, очень медленно и неуклонно их головы поворачивались к нему, сидящему посреди комнаты, медленно поднимались стволы автоматов. Он глянул на себя их глазами и сперва усмехнулся, а потом сильно удивился.

Посреди комнаты сидел полуголый мужик, купающийся в ярким лучах солнца. Раскинутые в стороны четыре его руки совершали волнообразные движения, как у балетного танцора. На лбу открылся третий глаз, моргнул и уставился на входящих, поводя крупным яблоком в кровавых прожилках.

Ни фиганюшки у меня видок, оказывается, подумал он, никогда не видевший себя в зеркало во время сеансов всемогущества, как он называл это состояние. Но отвлекаться было некогда. Сейчас тут начнется стрельба из автоматов, а в комнате полно хрупких стеклянных вещей: сама застекленная дверь в комнату, сервант, трюмо, телевизор, балконная дверь и окно. Он отдавал себе отчет, что больше не сможет сюда вернуться, но он любил свою квартиру, любил порядок, который он тут навел и поддерживал, и не хотел отдавать все это на «поток и разграбление». Конечно, если было бы нужно, он бы сам тут все разгромил и не поморщился. Но раз уж он в силах избежать поругания комнаты, он обязан это сделать. Вот коридор, к сожалению, было уже не спасти. Так хотя бы комнату…

Единым текучим движениям он поднялся на ноги и оказался вплотную к вошедшим. Выломил из рук автоматы и выкинув их им за спины в коридор, он взял обоих спецназовцев за шиворот, как котят, как щенков, встряхнул, как следует стукнул лбами, вынес, по прежнему за шиворот, в коридор, пронес между застывшей у стен второй парочкой и выкинул свою ношу на площадку.

Позади залаяли автоматы, зашлепали по стенам пули. Это стреляли не по нему, это стреляли по тому месту, где он только что был. Человеческий организм ужасающе медлителен. Сигналы медленно ползут по синапсам, сетчатке глаза тоже требуется время, чтобы очиститься от предыдущего изображения. Так что спецназовцы, поворачиваясь спинами к выходу, стреляли не по нему, а пытались попасть в остаточные изображения на сетчатках их глаз. А он оказался у них за спинами и, торопясь, чтобы они не попали очередью в комнату, которую он решил защищать от разгрома, нанес одновременно два удара по шеям, подхватил за шкирки, не дав упасть, оттащил в ванную комнату, где загрузил свеженькие трупы в ванну, чтобы не мешались под ногами, потому что сейчас тут будет весьма тесно.

По коридору уже, медленно и плавно, как во сне, не шла, а плыла по воздуху следующая пара. Они стали стрелять, еще ничего не увидев, и ему пришлось уворачиваться от автоматных очередей. Что, в общем-то, было не трудно, поскольку он по-прежнему не открывал глаз и видел все красноватыми штриховыми схемами. Не трудно, просто приходилось тщательно рассчитывать каждое свое движение, как ходы в шахматной партии. Но ошибка в этой партии могла кончиться его смертью, потому что неуязвимым он не был. А это не сочеталось с его грандиозными планами.

Они его так и не увидели, когда он подошел вплотную и взрезал обоих от паха до горла десантным ножом, который выхватил из ножен из спецназовцев. Отнес их в ванну. Вернулся за здоровяками, вынесшими пару минут назад дверь в прихожую, разобрался с ними, загрузив ванну уже с горой, и подождал в коридоре командира, который, как и подобало начальству, вступил в бой последним. Впрочем, командира он уважал, поскольку тот мог бы не идти в квартиру, где погибли уже восемь его подчиненных, а попросту отступить, но он все же пошел. Поэтому командира он тоже убил не больно, мгновенно, и увенчал им гору тел в ванне.

Бой закончился. Потоки крови в коридоре, поскольку он резал спецназовцев так, словно вскрывал. Исхлестанные очередями стены. И совершенно нетронутые гостиная со спальней. А также кухня.

В подъезде на лестнице были еще трое в штатском, но он решил, что смертей на сегодня достаточно. Эти трое не были врагами, от них исходили совершенно иные вибрации. Он не мог понять, кто они такие, но в них не чувствовалось стремления убить, покалечит, обездвижить. Он почему-то вообще не мог прочитать их побуждения. Но это было уже неважно. Они в любом случае не успеют.

Все еще не отпуская время, не давая ему понестись вскачь, он прошел на кухню и достал из тайника на кухонных антресолях «дипломат» с Головоломками.

Настало время уходить. Уйти следовало по-английски, не прощаясь и не оставляя следов. Все его существо протестовало против трансгрессии, но другого выхода не было, и он знал это с самого начала. К тому же внезапно пробудилось его таинственное предвидение, и в сознании внезапно всплыло место, где он должен очутиться, а также время. Ольденбург, вестибюль отель «ACARA Das Antares Penthousehotel», полдень 21 июня. И красивая, цветная фотография отеля перед глазами.

Больше он не знал еще ничего. Что за Ольденбург? Зачем ему в этот отель?

Чтобы разглядеть людей, группу лиц, у которых предстоит потом забрать нечто очень ценное, необходимое для исполнения его грандиозных планов по переустройству мира, — услужливо подсказал ему внутренний голос.

Он привык доверять ему. Он никогда с ним не спорил. Поэтому он сел в позу лотоса у закрытой кухонной двери, поставив «дипломат» справа. Он еще не порвал всех связей с нитями структуры пространства, поэтому дальним краешком сознания отметил, что странная троица в штатском уже заходит в квартиру. Не страшно. Все равно они не успеют.

Трансгрессия — странная штука, потому что перемещаться можно не только в пространстве, но и во времени. Чтобы не терять времени даром, он решил возникнуть у отеля в Ольденбурге ровно в одиннадцать тридцать 21 июня. Он только поглядит на этих людей, запомнит их так, чтобы можно было потом отыскать, а потом сразу перенесется в место и время, когда должен забрать у них какую-то важную вещь. Он надеялся, что к тому времени он будет знать, что именно.

Сосредочившись на фотографии и названии города — Ольденбург, — он нащупал в глубинах пространства нужную точку, нащупал ее, раскрыл. В кухне возник голубоватый, светящийся круг, поставленный на ребро, двухметровый в диаметре, едва вписавшийся в тесное помещение. Одним движением он встал на ноги и, подхватив «дипломат», шагнул в этот круг. В то мгновение, когда он пересекал светящуюся поверхность, внутри него снова возник страшно чуждый «крокодил», который холодно и брезгливо разобрал его сущность на частицы и швырнул в длящуюся мгновение вечность.

Как только он исчез, круг расползся легким голубоватым туманом почти по всей кухне, и в центре его слабо пульсировала, замирая, едва заметная точка.

Он отбыл в Ольденбург.

Глава 7

«Так оно и пошло; ясно, что для вколачивания русских в немецкие формы следовало взять немцев; в Германии была бездна праздношатающихся пасторских детей, егерей, офицеров, берейторов, форейторов; им открывают дворцы, им вручают казну, их обвешивают крестами; так, как Кортес завоевывал Америку испанскому королю, так немцы завоевывали шпицрутенами Россию немецкой идее.

…А страшное было воспитание!.. На троне были немцы, около трона — немцы, полководцами — немцы, министрами иностранных дел — немцы, булочниками — немцы, аптекарами — немцы, везде немцы до противности. Немки занимали почти исключительно места императриц и повивальных бабок».

А. Герцен. «Русские немцы и немецкие русские». 1859 г.

21 июня 1983 года

«Ольденбург — один из крупных городов Германии, расположенный в Нижней Саксонии. Его население составляет 160 тысяч человек. Впервые документальное упоминание города появляется в 1108 году, когда первым известным графом Ольденбурга становится Эгильмар. Политическая власть графов Ольденбурга была очень широка. Особую роль в истории города сыграл его правитель Антон Гюнтер, сохранивший нейтралитет во время Тридцатилетней войны. После его смерти Ольденбург отошел Дании, а после — Франции. Уже в 19 веке он вернулся в состав Германии. Сегодня Ольденбург — крупный промышленный центр, чья экономика базируется на автомобилестроении, пищевой промышленности, энергетике. Здесь также развиты полиграфия и информационные технологии. Ольденбург называют также университетским городом, ведь в 1973 году здесь открылся университет, где сегодня обучается около 9500 студентов. Ольденбург может смело гордиться своими достопримечательностями, отлично сохранившимися для потомков города и его гостей. Официальный символ Ольденбурга — башня, построенная в XV веке, но кроме нее в городе еще есть на что посмотреть. Обязательно посетите дворец XVII века с картинами Тишбейна, богатой библиотекой, собранием гравюр на меди и музеем, Музей художника Хорста Янссена, чьи экспозиции рассказывают о жизни и творчестве одного из самых значительных художников Германии послевоенного времени. В прошлом Ольденбург славился своим конезаводом, где разводили лучших скакунов в мире. Памятник жеребцам, возвышающийся на городской площади, где прежде проходили торги, напоминает о породистых животных, которых выращивали и продавали в Ольденбурге…»

Развалившийся на софе Серегин отбросил глянцевый туристический проспект, слишком яркий, слишком красочный, прямо-таки бьющий по глазам. Проспекты им с Олегом купил Вольфрам сразу после того, как они очутились в Германии, в этом самом Ольденбурге.

Как они попали сюда — Серегин не смог бы связно рассказать. Конечно, он уже знал, что «Консультация» владеет техникой телепортирования. Но все произошло слишком уж мгновенно и буднично одновременно. Только что они втроем стояли на площадке, огороженной легкими перилами, в большом помещении, загроможденном какими-то аппаратами и трубами, и напоминающем современную бойлерную, только без вырывающегося местами пара. Потом Серегин услышал голос техника: «Поехали!», И. не успев моргнуть, оказался на обочине широкого, очень гладко и ровно заасфальтированного, шоссе, буквально в пяти минутах ходьбы от города. Города, где все было по-другому, иначе, чем он привык видеть вокруг, и где все это напоминало коммунизм гораздо больше, чем что-либо в стране, славящейся тем, что уже вторую половину века строит его.

Отель, в который привел их Вольфрам, назывался «Hotel Heinemann Wieting Superior», но что это значило, Серегин, изучавший в школе английский язык, и то отвратительно, сказать не мог. По номерам Воьфрам селиться не спешил, усадил их в фойе и ушел, велев «сидеть тихо и не рыпаться». Так началась для Серегина Германская эпопея.

Серегин снова взял проспект, полистал, полюбовался на герб города — нижнюю половину вертикально поставленного овала, на котором была крепостная стена с тремя башенками, А в арочном входе у основания стены виднелось что-то похожее на желтый галстук с двумя красными полосками. Серегин даже предположить не мог, что это может быть.

Он потянулся и посмотрел на часы, висевшие на стене над дверью — зеленые, чуть дрожащие цифры, секунды менялись быстро, минуты, соответственно, в шестьдесят раз медленнее. Было без пяти семь утра. Медленно, медленно тянулось время. Серегин не выспался и потому был хмур и клевал носом, поминутно зевая.

* * *

— …получил сведения, что объект будет ровно в полдень в вестибюле «ACARA Das Antares Penthousehotel», — закончил Вольфрам. — Теперь я хотел бы послушать ваши соображения.

Серегин встрепенулся и оторвался от своих сумбурных мыслей. Сегодня все утро он пытался привести мысли в порядок, но это плохо получалось. Собственно, мыслей, мешавших ему заниматься своим делом, было две. Точнее, два вопроса.

На первый, «почему „они“ живут лучше „нас“», Серегин уже почти ответил. В принципе, он и прежде знал, что жизнь «за бугром» куда лучше устроена и красивее. Но он не представлял, насколько она лучше. Он словно угодил даже не в двадцать первый, а сразу в двадцать второй век, где техника служит людям на каждом шагу, причем техника без сбоев и даже, кажется, без поломок. В двадцать второй век, где люди — все, поголовно, — приветливые, вежливые и улыбающиеся. Но даже и это Серегин сумел осмыслить и рационализировать.

Но вот был еще второй вопрос, который совсем поставил Серегина в тупик: «если „здесь“ живут неизмеримо лучше, то почему мы хотим, чтобы „здесь“ стали жить так же плохо, как „там“, у нас?» На этот вопрос Серегин ответить не мог.

Прилавки магазинов ломились здесь от товаров, а не от количества, а от их разнообразия. Серегин представить себе не мог, что на свете существует такое количество сортов колбасы, сыра, элементарного хлеба, превращенного здесь в произведения искусства, и всего прочего. И все это в ярких, блестящих пластиковых упаковках, невесомых по сравнению со стеклянными банками, и очень удобных, если сравнить с пропитанной маслом серой оберточной бумагой.

Но бог с ними, с магазинами. В конце концов, обилие товаров на прилавках доступно, наверняка, далеко не каждому. Как говориться, видит око, да зуб неймет. Правда, Серегин до сих пор так и не понял, где они, пролетарии, эти заморенные, забитые, заэксплуатированные люди, которые создают за гроши здешнее богатство и роскошь. Но где-нибудь они должны быть. Просто их наверняка прячут, не выставляют напоказ, чтобы не пачкали окружающее. Какие-нибудь там районы, кварталы или как это у них здесь называется? Так что бог с ними, с магазинами…

Но Серегин не мог объяснить себе другое. Гостиница, где они жили, этот самый «Hotel Heinemann Wieting Superior», поразила его воображение. Аккуратная, изящная, выкрашенная к тому же в яркие, но не аляповатые, «детские» цвета, она казалась игрушкой, мечтой, сказочным домиком феи. Но ведь с таким же успехом, и даже выгоднее, гостиницу, по мнению Серегина, можно было разместить в каком-нибудь небоскребе, каких, кстати, Серегин пока что здесь не видел. Изящество и красота, по мнению Серегина, не служили в данном случае для наживы. Выходит, не такое уж жадное и меркантильное это общество, куда он попал. Скорее уж жадным и меркантильным можно было назвать родное советское общество, где дома были безликими серыми коробками, несущими, и то плохо, чисто функциональные функции, где тротуары с кочками и выбоинами на асфальте были заплеваны и покрыты мусором, люди в плохой одежде все поголовно хмурые, злые, озабоченные, особенно по утрам, когда нужно идти на работу.

Нет, не мог Серегин понять, зачем бы немцам, которым, судя по тому, что он успел здесь увидеть, и так хорошо, нужно бы строить общество по нашему образцу и лишиться всей этой разнообразной красоты…

— Какие ваши соображения? — резко повторил Вольфрам.

Серегин откашлялся.

— Я думаю, — неуверенно сказал он, — э-э… что в вестибюле взять объект не удастся.

— Почему же? — с любопытством спросил Вольфрам, уставившись на него.

— Вестибюль у гостиницы не такой уж большой, — сказал Серегин, прикинув, что они увидели здесь на первом этаже. — Народу мало и никто не болтается без дела. Значит, нам просто не удастся подойти к нему незамеченными. А если уж он заметит нас издалека, то вообще не подпустит к себе.

— Ну, мы тоже не лыком шиты, — пробурчал Вольфрам, — но что-то в этом есть. В остальном же ты, лейтенант, попал пальцем в небо. Та гостиница не наш маленький трехзвездочник, а огромный пятизвездочный отель. И вестибюль у него размером с футбольное поле стадиона «Динамо», постоянно запружено сотнями людей. Но мы действительно не будем пытаться взять его там. В этом ты прав. Нам нужно выявить его. Дальнейшее зависит от действий объекта. Если он направиться на верхние этажи, попытаемся взять его там. В коридорах отелей обычно бывает пусто, так что никто не должен пострадать. Если же покинет отель — проследим, куда он пойдет. Это трудно, поскольку нас всего трое, но возможно. Вот вам для начала. Берите, — Вольфрам протянул им маленькие черные коробочки, похожие на пульт управления телевизором, но короче, и всего с одной кнопкой.

Олег повертел в пальцах свою коробочку.

— Что это? — спросил он.

— Полог внимания, — объяснил ему Серегин, уже сталкивающийся с таким устройством на курсах. — Нажимаешь кнопку — и никто не обратит на тебя внимания, хоть ты сними штаны и пляши посреди улицы джигу. Очень удобная штука. Особенно может пригодиться при встречах с местными полицейскими.

— При встречах с полицейскими у вас есть паспорта, — оборвал его Вольфрам. — Тоже удобная штука. А полог пригодится нам для объекта. Включим его перед входом, и можем спокойно шататься по гостинице, сколько влезет, никому до нас дела не будет.

— А как мы планируем взять объект? — тут же спросил Серегин.

— Побудем там часок, поглядим, что к чему. Внимания на себя обращать не будем, сами знаете почему. Тогда и решим, как и где. Все понятно?

Оба кивнули.

— Тогда пошли завтракать, — внезапно усмехнулся Вольфрам.

— Куда? — удивился Серегин. — Сейчас нет и половины восьмого утра. Что сейчас может быть…

— Ресторан при гостинице работает с пяти утра, — пояснил Вольфрам. — Здесь встают рано, я имею в виду, в городе. Работать начинают между шестью и восьмью — где как, но все в этих пределах. Зато и рабочий день кончается в 2–3 часа пополудни. Так что полдня остается на личные дела и отдых. На мой взгляд очень удобно. Ну, пошли, а то есть хочется…

Серегин хотел было спросить, а как же рабочий класс, который нещадно эксплуатируют? Но не стал, потому что действительно вдруг захотелось есть.

* * *

В отличие от «Hotel Heinemann Wieting Superior», «ACARA Das Antares Penthousehotel» игрушкой не выглядел. Это был если не настоящий небоскреб в девяносто этажей, то его уменьшенная копия. Но он вовсе не был величественным и подавляющим, как московские «высотки» сталинских времен. Это было изящное, ажурное, устремленное ввысь, все, казалось, состоящее из сверкающего стекла здание в суперсовременном стиле. Никаких башенок и мансард, никаких балконов выше пятого этажа, да и неуютно было бы на балконе там, где постоянно дул пронизывающий ветер с моря, а все здание заметно раскачивалось.

Громадный вестибюль чем-то походил на зал ожидания аэропорта, но лишенный безликой скудности обстановки, а уютным, как VIP-отделение. Здесь были самые различные диванчики, пуфики, кресла и стулья на любой вкус, вперемешку с низенькими столиками, заваленными грудами красочных журналов и газет.

Вестибюль не просматривался насквозь из-за обилия колонн, в чаще которых любой мог найти себе укромное место. Все это было мило, но это затрудняло их задачу. К тому же, в вестибюле были люди. Много людей. Десятки, если не сотни. Они кучковались и группировались, смеялись и щебетали на самых разных языках, наполняя воздух вокруг какофонией звуков, мерным гулом, напоминающим морской прилив. От обилия звуков и красок у Серегина даже слегка закружилась голова.

— Да, нелегко здесь будет найти объект, — буркнул он себе под нос.

— Согласен. Основная работа ложится на Ляшко. Но и ты не теряйся, — с трудом пробился к его сознанию голос Вольфрама.

Рации были прикреплены к тыльной стороне мочек их ушей, так что их можно было обнаружить лишь при тщательном обыске, а микрофоны были настолько чувствительные, что хватало легкого шепотка.

— Ничего, фото Олейникова у нас есть, никуда он не денется, — попытался успокоить сам себя Серегин.

— Не очень-то на них полагайся, — сказал Вольфрам. — Если Олейников стал Свиридовым, то и внешность он мог поменять кардинально. А фото Свиридова в паспортном отделении так нам и не нашли.

— Да ладно, расслабьтесь, — лениво произнес Олег. — Я вычислю его на раз, как только он тут объявится. Если он вообще тут будет.

— Будет, — твердо сказал Вольфрам. — Кураторы в прогнозах не ошибаются.

Серегин краем глаза увидел Олега, медленно обходящего группу галдящих и размахивающих руками человек. Судя по кислому выражению лица экстрасенса и телепата, дела у него шли неважнецки. Он тоже скорее успокаивал себя, чем чувствовал настоящую уверенность. Серегин представил себе, что если он слышит такой хаос и сумятицу голосов, то какая же буря мыслей царит вокруг. Да еще на разных языках. Что бы там ни говорил Олег о мышлении образами, Серегин все равно представить себе не мог мыслей иначе, чем облеченных в слова. А думать каждый должен на своем родном языке.

Постепенно Серегин приблизился к длинной стойке «рецепшина», над которой висел плакат с надписью на пяти различных языках. Поскольку среди них был и русский, Серегин прочитал:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ УЧАСТНИКАМ КОНГРЕССА „ВРАЧИ БЕЗ ГРАНИЦ“».

Тут он понял, почему в вестибюле так людно. Конгресс, вот оно что. И, судя по всему, международный. Интересно, что понадобилось объекту среди врачей? — мелькнула мысль, но тут же была вытеснена более актуальными, а именно, как найти этот самый объект среди сотен врачей, съехавшихся сюда с разных уголков Земли.

И секунду спустя Серегин внезапно понял, как.

— Надо искать одинокого человека, — шепнул он. — Понимаете, одиночку. Который ходит от группы к группе, но нигде подолгу не задерживается.

— Почему ты так думаешь? — с интересом спросил Вольфрам.

— Потому что здесь проходит конгресс, — пояснил Серегин. — А что нужно объекту на конгрессе? — спросил он и тут же сам ответил: — Правильно, он кого-то здесь ищет. На любой международный конгресс съезжаются светила, которые давно знакомы друг с другом, хотя бы по переписке. Видите, они скучковались по интересам. Конгресс — это встреча старых друзей, коллег, единомышленников.

— Ну, и… — подтолкнул Серегина Вольфрам.

Серегин не терял из поля зрения Олега, но понятия не имел, где в вестибюле искать командира, поэтому не видел, какое у него выражение лица — действительно заинтересованное или саркастическое.

— Не думаю, — продолжал он, — что Олейников станет маскироваться под академика. Его же тогда расколют в три секунды. Итак, он не может быть участником Конгресса, но ему надо на законных основаниях находятся здесь, свободно передвигаться, общаться с кем хочет. Значит, что ему остается?

— Он журналист, — тут же сказал Олег.

— Правильно! — чуть ли не в полный голос воскликнул Серегин, краем глаза заметил, как на него удивленно посмотрели два-три человека, и постарался затеряться в толпе. — Правильно, — уже шепотом повторил он, медленно двигаясь вдоль стойки. — Он замаскировался под журналиста. Или, на худой конец, под охранника, хотя это маловероятно — охранники наверняка знакомы друг с другом.

— Хорошо, — к удивлению Серегина, не стал спорить Олег. — Будем искать человека с бейджем журналиста, хотя таких тут наверняка найдется не меньше десятка.

— Десяток — не сотня, — огрызнулся Серегин. — А ты у нас на что? Я буду искать, а ты — копаться у них в мозгах.

— А мне чем прикажешь заняться? — раздался насмешливый голос Вольфрама.

— Простите, командир, — на секунду смутился Серегин, но тут же взял себя в руки. По собственному опыту он знал, что если что начало «вытанцовываться», надо продолжать, гнуть свою линию, а то фарт может и отвернуться. — Я вот подумал, — продолжал он, — что кому-то надо бы подняться повыше. Вон на тот балкончик на уровне второго этажа. Нужно оглядеть всю картину, так сказать, сверху, с высоты. Может, тогда станет заметен по выделенным нами параметрам объект.

— Разумно, — сказал Вольфрам. — Вот учись, Ляшко. Парень у нас без году неделя, однако, мыслит конструктивно.

Серегин почувствовал, как жарко загорелись щеки от похвалы. Хорошо еще, командир меня не видит, — подумал он. Надеюсь, что не видит. А то бы еще подумал, что я зазнаюсь. Но все-таки я молодец!..

— План принят, — прервал его мысли Вольфрам. — Так и будет действовать. Надеюсь, «полог внимания» вы не забыли включить. Батарейки в нем хватит на час непрерывной работы. У нас сорок минут до появления здесь объекта. Точнее, до того времени, когда он ТОЧНО тут будет, потому что не исключено, что он УЖЕ здесь. Так что времени нам хватает с пятидесятипроцентным запасом. Можно работать. Но все же будьте осторожны, ребята, — добавил он слегка изменившимся тоном. — Кто его знает, каким Олейников стал суперменом. Может, его и «полог» не обманет. Хотя о таком я не слышал. Главное, помните: при обнаружении не подавать виду и немедленно доложить мне. Брать его буду я сам. И никакой самодеятельности, что бы ни произошло. Понятно? Это приказ! — добавил он жестко. — Начали работать!

Серегин прошел до конца стойки и неторопливо, ни на ком не задерживая внимания, но никого и не пропуская. Далее, он решил обойти вестибюль по периметру, чтобы заглянуть в самые дальние уголки, скрытые колоннами и большими кадками с кожистолистыми фикусами. Кстати, точно такими же, какой стоял у мамы на табуретке возле окна, подумал он, усмехнувшись про себя. Мама, мама, с грустью подумал он, знала бы ты, что всю жизнь растила то же растение, — по сути, миниатюрную пальму, — которое, очевидно, любят и ценят здесь, в далекой Германии. Серегин сам не мог бы сказать, почему, но ему показалось вдруг это очень важным — это сходство между старой женщиной в скромной квартирке в далекой Сибири и богатыми владельцами шикарного отеля в одной из самых больших стран Европы. Почему, откуда эти ассоциации, он понятия не имел. Неужели лишь потому, что дед его воевал с такими же немцами, что были вокруг, в этой самой Германии, и, насколько Серегин знал по рассказам отца, был ранен под Ольденбургом, который три недели пытались, но так и не сумели взять советские войска, благодаря чему он после войны отошел к ФРГ…

— Als Ihnen kann ich helfen? (Чем могу вам помочь?) — прервал его мысли чей-то голос.

Серегин поднял глаза. За стойкой перед ним стоял молодой человек примерно его, Серегина, лет, круглолицый, с аккуратно подстриженными белобрысыми волосами, улыбающийся не натянутой и вымученной, как изредка наши продавцы, улыбкой, а совершенно искренней. Видно было с первого взгляда, что он действительно хотел чем-нибудь помочь Серегину.

Серегин, хотя и не понял ни слова, но улыбнулся в ответ и покачал головой. Молодой человек в безукоризненно чистой белой рубашке и черном галстуке бабочке, из тех, что Серегин прежде видел лишь на конферансье, сказал непонятное:

— Verzeihen Sie, mir schien es, bei Ihnen irgendwelches Problem (Простите, мне показалось, у вас какая-то проблема.), — улыбнулся еще раз и отошел.

Серегин проводил его взглядом и пошел вдоль стены, выполняя свой план осмотра. Интересно, невольно подумал он, если бы я родился не в СССР, а где-нибудь здесь, неужели я мог бы работать кем-то вроде этого парня за стойкой? Неужели я мог бы изо дня в день обслуживать клиентов, выполнять какие-то их капризы, и быть при этом счастливым? Ведь видно же по глазам, что этот парень действительно счастлив…

Мысли его резко оборвались, когда Серегин зацепился взглядом за сидящих у стены на мягком пуфике троих, чем-то неуловимым контрастирующих с остальными участниками конференции, заполнившими обширный вестибюль.

Нигде и никогда

Странная штука — трансгрессия, подумал он после первых секунд шока, когда впустил внутрь себя «крокодила». Она скоротечна, протекает не секунду даже, а неуловимо короткий миг — он знал это, так как сам замерял по секундомеру. Но этот миг имеет неприятную особенность длиться, тянуться, и всегда он зачем-то начинает думать при этом, что будет, если в один не очень прекрасный день этот миг вообще никогда не кончится? Наступит ли тогда смерть, как окончательное небытие, чему учили его всю жизнь, начиная со школы и кончая занятиями по марксизму-ленинизму в военной академии?

Он знал, что думать об этом глупо, и даже не глупо, а попросту нельзя, но все-таки каждый раз возникали у него эти мысли, и некуда было от них бежать. Впрочем, «раз» этих было раз-два — и обчелся. Потому что не любил он трансгрессию, боялся ее и старался не пользоваться, кроме как в безвыходных ситуациях.

Собрав всю свою волю и стиснув кулаки, он все же решился и резко, рывком, распахнул глаза.

И ничего вокруг не изменилось, просто черная пустота закрытых глаз сменилась серой пустотой глаз открытых. Вокруг не на что было смотреть, потому что не было ничего. Одна лишь серость без цвета, без формы, без запаха и вкуса.

Серость не походила окутавший его на густой туман. Правда, временами начинало казаться, что она едва уловимо клубится, ворочается, создает и мгновенно рушит едва уловимые бесформенные формы, но это были результаты деятельности его собственного воображения. Ничего серость не создавала, никак не клубилась. Потому что на самом деле ее тоже не было.

Человеческому мозгу трудно, а может, вообще невозможно, признаться в том, что вокруг ничего не существует. Глаза говорят ему об этом, все остальные органы чувств подтверждают, но он отказывается в это поверить, вот и населяет окружающее ничто клубами, формами и прочим «чем-то». На самом же деле все это лишь электрические импульсы, идущие по цепочкам нейронов от мозга и вспыхивающие на сетчатке глаз. Только они, и ничего больше. Но все равно ему все время казалось, что в серости, клубящейся неуловимым туманом, прячется нечто ужасное, ищет его и когда-нибудь найдет. Он смеялся над собой, он уговаривал себя бросить эти глупости, но чувство опасности не исчезало.

Он глубоко вздохнул и медленно досчитал про себя до пяти, чтобы успокоиться. Аутотренинг помогал в серости слабо, но это было лучше, чем ничего.

Властелин мира боится собственного воображения, усмехнулся он про себя, потому что воображение уже «накрутило» его до состояния, близкого к панике. Недаром кто-то из великих — кто, он не помнил, а может, и не знал никогда — сказал, что если долго всматриваться в Бездну, то Бездна начинает всматриваться в тебя. А этого ей нельзя позволять, а то и с катушек слететь недолго. Безумный Всемогущий. Всемогущий-шизик…

Он позволил себе коротко рассмеяться. Секунду, не дольше. Дольше никак нельзя, потому что тогда смех может легко перерасти в истерию.

Смеялся он тоже мысленно. Ничто не мешало ему захохотать во все горло, закричать, чтобы рассеять окружающую тишину, или хотя бы поговорить с собой вслух. Но он этого не делал прежде и делать не будет впредь. И он знал, почему. Он боялся, что начнет говорить, а наружу не выйдет ни звука. И тогда он поймет, что его просто не существует. А как чувствует себя человек, которого не существует, он не знал и знать не хотел.

Он вздохнул, опять-таки про себя, и покрепче перехватил ручку «дипломата». Здесь не было и не могло быть никакой силы тяжести, но непостижимым образом «дипломат» заметно оттягивал руку. Значит, тяжесть все же была? Или все это опять игра воображения?

И еще ему почему-то казалось, что он стоит на самом краю пропасти. Один только шаг, и даже не шаг, а просто неверное движение — и он полетит вниз. Куда полетит, почему полетит, если вокруг так и так ничего нет, он не знал, но ощущение близкой пропасти не проходило.

Кстати, а почему ему кажется, что он именно стоит, а не витает над водою, как бесплотный дух из опиума для народа? Этого он тоже не знал. Стоит — и все. Он подозревал, что может расслабиться, подогнуть ноги и все равно останется здесь, но уже в висящем положении, потому что кроме «здесь» и «сейчас» вокруг ничего нет, но проверять эти свои подозрения не собирался, опять-таки из-за иррационального страха, что стоит ему так сделать — и он полетит в ту несуществующую пропасть, из которой уже не будет возврата.

Серость вокруг внезапно дрогнула и сначала медленно, а потом все быстрее закрутилась вокруг него, словно он попал внутрь наполненного туманом волчка. Интересно, отметил он, что вестибулярка никак не реагирует на это. Конечно, она у него тренированная, но все же не может никак не отметить угловую скорость, к которой очень чувствительны все живые организмы. А может, все дело в том, что ни вращения, ни тумана вокруг просто не существует, как не существует и его самого…

Чтобы не искушать судьбу, он все же закрыл глаза. Бесконечный миг кончался. Внутри заворочался чуждый до содрогания «крокодил», готовясь к финишу, и он содрогнулся от омерзения.

Глава 8

«…Чекисты призваны бороться за каждого советского человека, когда он оступился, чтобы помочь ему встать на правильный путь. В этом и заключается одна из важнейших сторон деятельности органов госбезопасности. Она имеет большую политическую значимость, вытекает из самой гуманной сущности нашего строя, отвечает требованиям идеологической работы партии. Своими специфическими средствами, на своем специфическом участке чекисты борются против всего, что чуждо нашей идеологии и морали, вносят свой вклад в большое дело формирования нового человека. Они ограждают советских людей от подрывной деятельности империалистических спецслужб. И когда видишь, что твоя работа приносит результаты, нельзя не испытывать чувства не только профессионального, но и партийного, гражданского удовлетворения. Такую линию в пашей работе мы должны еще активнее, еще энергичнее и целеустремленнее проводить и в дальнейшем…»

«Идеологическая диверсия — отравленное оружие империализма». Андропов. Ю. В. Из выступления на совещании в КГБ СССР в феврале 1979 г.

20 июня 1983 года

В отличие от Штерна, который со вчерашнего дня ходил с круглыми от восторга глазами, Павлюков не раз был за границей, правда, в Германии не доводилось, но бывал он в Турции, разок в Англии и даже в далекой Индии, поэтому жизнь загнивающего империализма была ему не в новинку. Если на то пошло, то честно говоря, ему понравилась только Индия. «Бомбей — город контрастов», — с кривой усмешкой вспомнил он.

В принципе, любой чужой город был городом контрастов, только контрасты эти все были разные. В Англии это был контраст между чопорностью и распущенностью англичан. Например, воспитанные молодые леди в беседах, особенно в беседах с малознакомыми, были образцами сдержанности и благопристойности, и они же где-нибудь на скачках могли вскакивать с мест, свистеть в два пальца и лупить от избытка игорных страстей, заменявших им, очевидно, оргазмы, зонтиками по плечам и головам незнакомых мужчин.

В Турции, из кожи вон лезущей, чтобы стать европейским государством, был резкий контраст между Востоком и Западом. Шесть раз в день воздух оглашали вопли муэдзинов с минаретов, призывавшие истинно верующих к молитве, и тут же, рядом, затмевая минареты, вздымались в стекле и бетоне современные небоскребы, а мимо стриптиз-клуба запросто могла пройти турчанка в парандже.

А вот в Индии был контраст между Обыденностью и Чудесами, когда толстый торговец уныло торчал за прилавком весь день под палящим тропическим солнцем, а рядом иссушенный — буквально кожа да кости — йог показывал фокусы, без всяких натяжек сравнимые с магией. И вот этот контраст, это соединение несоединимого подкупало и заставляло влюбиться в себя. В Индии был также контраст неописуемой роскоши с ужасающей, на грани голодной смерти, бедностью, но это была уже совсем другая песня. Все, все можно было простить Индии за возрождение в приезжих веры в Чудо!

В Германии же, как видел сейчас Павлюков, был контраст между Современностью и Средневековьем, аккуратный такой контраст, скрупулезный и педантичный, как и все у немцев. Павлюков не мог заставить себя поверить, что в Германии, изрядно разрушенной последней Великой войной, сохранились целые улочки и даже районы с постройками четырехсот-пятисотлетней старины. Да еще в идеальном таком состоянии, красивые, словно игрушечные. Скорее всего, немцы уже после Войны педантично понастроили себе улочек и райончиков «под Средневековье», с мощеными булыжником мостовыми, с гербами, выложенными мозаикой на стенах, со старинными щитами, приколоченными к толстым дубовым дверям. С точно таким же упорством, достойным лучшего применения, они старательно насаждали в умы всего мира легенды о сокрушительной мощи Германии еще со времен падения Рима. И все верили, хотя всем было известно, что Германия, как таковая, появилась только во второй половине девятнадцатого века. Ей всего-то только-только исполнилась сотня лет, а до этого были отдельные княжества и вассальства, где даже говорили на разных диалектах, которые вполне могли считаться разными языками, потому что различий в них было не меньше, чем между русским, украинским и белорусским.

Павлюков замечал все это, а Штерн — нет. Упорно, как истинный ученый, Штерн пытался разговаривать со всеми — водителем такси, официанткой в ресторане, администратором в «рецепшине» гостиницы, — по-немецки и искренне удивлялся, почему его не понимают. Всем членам их маленькой экспедиции, даже угрюмому и неразговорчивому Максютову, было ясно — почему. Просто потому, что немецкий, по его же словам, Штерн изучал только в школе. А кто не знает, что такое изучение в школах иностранного языка. Особенно если школа не имеет «языкового уклона». Все это понимали. Штерн — нет.

Павлюков смотрел на все это и с удивлением все чаще ловил себя на мысли, что, оказывается, он совершенно не знает своего молодого зама. Вовсе он не был таким уж приятным, покладистым, готовым всегда помочь молодым человеком. Они пробыли в Германии всего лишь сутки, а в нем все сильнее стала проглядывать какая-то неприсущая ему прежде заносчивость, выражающаяся, в первую очередь, во взглядах свысока и во все чаще употребляющимся им выражении «мы, немцы».

Павлюкова даже тянуло сделать ему замечание, разъяснить при удобном случае, что все мы, в первую голову, не немцы, хохлы или, допустим, узбеки, а советские люди, и что подобное поведение роняет моральный облик советского человека, который за рубежом должен выглядеть эталоном и образцом для подражания. Но время шло, удобного случая не представлялось, и профессор испытывал все меньше желания вносить разногласия в их маленький коллектив. В итоге он принял решение по возвращении обратить внимание партийного руководства Института на Штерна и поставил на этом точку.

* * *

«Несомненно, подавляющее число поступков, совершаемых людьми, диктуется инстинктом самосохранения либо личного, либо видового. Последнее проявляется в стремлении к размножению и воспитанию потомства.

Однако пассионарность имеет обратный вектор, ибо заставляет людей жертвовать собой и своим потомством, которое либо не рождается, либо находится в полном пренебрежении ради иллюзорных вожделений: честолюбия, тщеславия, гордости, алчности, ревности и прочих страстей. Следовательно, мы можем рассматривать пассионарность как антиинстинкт или инстинкт с обратным знаком».

Гумилев Л. Н. «Этногенез и биосфера Земли». 1979 г.

Вечером Сорокин, не принимавший участия в их экскурсии по городу, собрал всех у себя в номере.

— Я собрал вас, — начал он, когда все расселись на мягком низеньком диванчике и двух креслах, — чтобы сообщить давно обещанное известие.

— К нам едет ревизор, — криво усмехнулась Екатерина Семеновна, отчего ее костлявое личико на секунду стало даже привлекательным.

— Нет, — мельком глянув на нее, хмыкнул Сорокин. — Никто к нам не едет. Но я обещал рассказать вам, когда придет время, что нам предстоит сделать, раскрыть смысл всей этой возни с останками давно умерших людей, пусть даже они были последними представителями правящего дома Российской империи. Теперь это время настало. Сейчас вы узнаете все, в том числе и то, чем мы займемся завтра. Именно завтра все будет сделано и закончено, и мы благополучно вернемся домой.

— Жаль, — несколько разочарованно протянул сидящий на диване рядом с Павлюковым Штерн.

— Попрошу меня не перебивать, — резко оборвал его Сорокин, и Штерн мгновенно заткнулся. — Останки мне привезли сегодня из посольства, и сейчас они лежат в спальне, — он мотнул головой закрытую внутреннюю дверь, — в чемодане, как мы их и упаковали. Ничего секретного в самих останках нет. Дип. почтой мы переправили их сюда лишь затем, чтобы избежать на таможне многочисленных вопросов. Мне просто не хотелось привлекать внимание местных властей к тому, что мы будем здесь делать. Точно так же, как мы не уведомляли партийное руководство Свердловска о нашей маленькой экспедиции.

— А что мы будем здесь делать? — тут же влез с вопросом неугомонный Штерн, но Сорокин так глянул на него, что он окончательно угомонился.

Павлюков оглядел присутствующих. Судя по заинтересованным и слегка недоумевающим лицам, ни Штерн, ни Екатерина Семеновна, ни даже помощник Сорокина Кеша понятия не имели, о чем пойдет речь и к чему клонит Сорокин. А вот угрюмо молчавший Максютов, который сел в самый темный уголок комнаты, явно что-то знал.

— Завтра, — сказал Сорокин, — точнее, в ночь на двадцать второе июня мы должны провести один ритуал, после чего можем спокойно лететь в Москву. Разумеется, всех вас ждет вознаграждение. Никто не будет забыт и ничто не будет забыто, — с намеком сказал он.

— Ритуал? — недоверчиво прищурился Павлюков. — Вы сказали, ритуал?

— Да, — кивнул Сорокин. — Магический ритуал.

— Что? — Павлюков даже заподозрил, что у него стало что-то со слухом. — О чем вы говорите?

— Вернее, — уточнил Сорокин, — древний ритуал, который принято считать магическим, хотя он несет в себе совсем иную подоплеку.

— Ничего не понимаю, — недоуменно глядя на него, сказал Павлюков. — Это шутка какая-то? Ритуалы, древняя магия… В чем тут смысл?

Сорокин единственный среди них оставался на ногах. Он неслышно прошелся по мягкому ковру, устилающему пол в номере, и остановился напротив Павлюкова, пристально глядя на него сверху вниз.

— Всего один ритуал, — сказал он. — Он хорошо вам известен, Николай Андреевич. Это ритуал искусственной или, как его еще по-другому переводят, насильственной реинкарнации.

— Ну, да, — недоверчиво посмотрел на него Павлюков. — Есть, вернее, был такой ритуал у древних тибетских монахов. И вы хотите, чтобы я провел его завтра ночью? Чушь какая-то… Кого же вы хотите?.. — Внезапно он замолчал, глаза его расширились. — Вы что же, хотите провести ритуал реинкарнации над останками, найденными нами… — срывающимся голосом прошептал он.

— Не совсем так, Николай Андреевич, — сказал Сорокин, — но вы почти уловили идею. Истина где-то рядом, — он коротко откашлялся, словно запершило в горле. — Но прежде я попросил бы всех собравшихся выслушать нашего уважаемого Арнольда Петровича. После того, что он расскажет, у вас отпадут многие вопросы. Пожалуйста, Арнольд Петрович, — Сорокин сделал широкой жест рукой и, замолчав, сел пустующее кресло.

Максютов, в отличие от него, не стал вставать и расхаживать перед слушателями. Он остался сидеть в углу комнаты. Люстра в три лампочки, под желтеньким абажуром, давала мягкий, рассеянный свет, плохо достигавший угла, так что сидел он почти что в тени. В сочетании с его глухим, чуть хрипловатым голосом, это придавало таинственности его рассказу.

— Впервые документальное упоминание города появляется в 1091-м году, когда первым известным графом Ольденбурга становится Эгильмар, граф Леригау. Следующие триста тридцать лет Ольденбург является столицей маленького, ничем не примечательного Ольденбургского графства на побережье Северного моря. Но где-то с 1420-х годов начался стремительный взлет его правящей семьи, когда потомок Эгильмара, граф Дитрих Счастливый (ум.1440), женился на дочери герцога Герхарда VI Шлезвик-Голштинского Гедвиги (ум.1436). Их старший сын Христиан (ум. 1481) был при содействии своего дяди герцога Адольфа VIII Шлезвиг-Голштинского избран в 1448 году королем Дании, в 1450 — Норвегии, а по смерти Адольфа в 1460 году — правителем его герцогства. Он же положил начало датской королевской линии, которая пресеклась в 1863 году со смертью короля Фридриха VII.

За средней Ольденбургской линией идет младшая Гольштейн-Готторпская линия. Основателем ее был герцог Адольф (ум. 1586 г.), сын Короля Дании Фридриха I. Эта ветвь владела землями в Голштинии, и столицей её владений был город Киль. Герцоги Гольштейн-Готторпские постоянно конфликтовали с Данией из-за своих владений. Они всегда были в династическом союзе со Швецией — противницей датских королей. Поражение Короля Швеции Карла XII в Северной войне против России и создание Петром I Российской империи заставили племянника Карла XII, Герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского (1702–1739), бывшего также одним из наследников шведской Короны, заключить союз с Россией.

В 1725 г. Карл Фридрих женился на дочери императора Петра I Цесаревне Анне Петровне. От этого брака у него был единственный сын Карл Петр Ульрих, ставший в 1741 г. по повелению своей тетки императрицы Елизаветы Петровны наследником Русского Престола под именем Петра III. Став императором, Карл-Петр-Ульрих вызвал в Россию своего двоюродного дядю принца Георга Людвига (1719–1763). Он ранее служил в армии Короля Пруссии Фридриха Великого в чине генерал-майора и был кавалером Ордена Черного Орла. Во время Семилетней войны он воевал против России. В 1761 г. Принц Георг Людвиг уволился с прусской службы и вернулся в Голштинию. При Петре III началась стремительная карьера этого голштинского принца. Император присвоил ему титул Императорского Высочества и звание генерал-фельдмаршала. Во время переворота 1762 г. Георг Людвиг был арестован и через несколько дней выслан в Германию. К слову, императрица милостиво обошлась с принцем (все же, как-никак, родной дядя); он был назначен Штатгальтером Голштинии и получил 150000 рублей.

После смерти Петра III в 1762 году императрица Екатерина II в 1767 году отказалась от прав Великого князя Павла Петровича на наследование в Шлезвиг-Голштинии, и после его вступления на Российский престол и до 1917 года Россией правила Гольштейн-Готторпская линия Дома Ольденбургов, принявшая имя национальной Династии Романовых.

— Простите, что перебиваю, — вмешался молчавший до сих пор Павлюков, — но я не понимаю, к чему эти столь пространные экскурсы в историю? При чем здесь эти цари и династии, давно свергнутые и забытые? Какое они имеют к нам отношение?

— Имейте терпение, Николай Андреевич, — неожиданно мягко сказал Сорокин. — Скоро все станет ясно. А отношение к нам эти, как вы сказали, экскурсы имеют самое прямое. Не забывайте, что у меня в спальне, — он мотнул головой, — лежат упакованные останки той самой династии, о которой вы отозвались столь неуважительно. Так давайте дослушаем до конца. Продолжайте, Арнольд Петрович.

— Таким образом, — хмуро кивнул Максютов, с неудовольствием покосившись на Павлюкова, — здесь имеет место грандиозная подмена. Разумеется, куча историков бросились бы оспаривать эти слова, заявляя, что Петр III является внуком Петра I Романова, а значит, никакой подмены нет и в помине. Но это у нас нет и в помине, в России, поскольку Екатерина Великая, будучи весьма предусмотрительной и расчетливой правительницей, велела изъять и уничтожить кое-какие любопытные документы, равно как и письма некоторых частных переписок. А вот в Германии, в частности, в Музее Истории в Западном Берлине, сохранились кое-какие сведения относительно этого самого внука. Оказывается, еще при жизни Анны Петровны придворный лекарь писал своим коллегам на родину, что Цесаревна бесплодна и, похоже, «излечить сей недуг не представляется возможным». Но ее выдают за Карла Фридриха, и в результате этого брака вдруг появляется на свет единственный, заметьте, ее ребенок, Карл Петр Ульрих, известный нам, как Петр III. Забавно, не так ли? Но это все мелочи и детские шалости. Потому что, если собрать все в кучу, мы не можем избежать странных и несколько парадоксальных выводов. Ничем не примечательный, захудалый, откровенно бедный род графа Эгильмара на самых задворках Европы внезапно не просто идет в гору, а начинает править Бельгией, Данией, Норвегией, Швецией, Грецией, и даже самой могущественной Европейской державой того времени — Англией. Это же треть Европы, при чем не самая худшая ее треть. Россия просто завершила эти удачные начинания. Но это было бы полдела. Мало в те времена было стать правителями. Надо было правление еще удержать, поскольку корон было мало, а претендентов — уйма. И потомки Эгильмара блестяще справились с этим. Династии их ветвей просуществовали вплоть до самого двадцатого века, когда в ряде стран монархии были вообще ликвидированы, а в некоторых — усечены в правах. Почему? За счет чего? Точно это никто не знает, но имеется один любопытный документик. Сейчас… — Максютов открыл лежащую у него на коленях папку и стал поспешно перелистывать листы. — Вот! Разумеется, это не оригинал, а перевод, сделанный с копии летописи славного города Киля. Читаю: «В годе 1418 июня 22-го…». Разумеется, — перебил он себя, — летоисчисление тоже переведено на современное, тогда ведь еще вели отсчет со дня сотворения мира… «июня 22-го ночь в славном городе Ольденбурге вдруг стала днем и даже ярче дня. И все птицы проснулись, и все люди проснулись, и великая паника была. А потом из яркого [света] вышли трое мужей великого роста, и руки у них были, как плети, а глаза, как тыквы, но горели адским огнем. И были эти посланцы духами, но во плоти. И молодой граф Дитрих выбежал против них из опочивальни, и они забрали его к себе в свет. Сколько-то времени народ был в страшном волнении и позоре, но они вернули Дитриха бездыханным, но живым. И правил граф Ольденбургом двадцать лет и еще восемь…». Любопытно, не так ли?

Павлюков поднял глаза и вздрогнул, впервые увидев на губах этого вечно хмурого человека улыбку. Губы были плотно сжаты, и улыбка вышла какой-то особенной, «змеиной».

— Ну, знаете, — сказал он, — мы что, уже до сказочек о летающих тарелках и прочей посуде докатились? Я не специалист по Средневековой Европе, но могу вас заверить, правящие династии возникали в ней без всякого «потустороннего» вмешательства могущественных пришельцев. Так можно далеко зайти!

— Можно, — глядя на Павлюкова в упор и не переставая улыбаться, медленно произнес Максютов, — и смею вас заверить, мы зайдем достаточно далеко. Затем мы сюда и приехали.

Павлюков хотел было что-то запальчиво возразить, но Максютов не дал ему такой возможности, задав неожиданный вопрос:

— Вас известно, профессор, такое имя — Лев Гумилев? Кстати, сын когда-то знаменитого поэта…

— Разумеется, — невольно дернул щекой Павлюков. — Мне даже пришлось написать в свое время пару статей по поводу измышлений этого самопровозглашенного историка.

— Ну, не такого уж и самопровозглашенного, — вкрадчиво заметил Максютов. — Но суть не в этом. Нас сейчас не интересует его схема переселения и происхождения народов и наций. Но вот его теория пассионарий пришлась даже очень кстати. Попала, так сказать, в самое яблочко.

— Ну вот, сперва «летающие тарелки» трясли, теперь за буржуазных служанок принялись, — раздраженно фыркнул Павлюков. — Еще из трудов Маркса и Энгельса стало ясно, что историю двигают вперед народные массы…

— Народные массы никогда ничего не двигали, — оборвал его Максютов, — и двигать не собираются. Они инертны, темны и неподвижны. Они — только среда, из которой выкристаллизовываются истинные бриллианты гениев Человечества.

— А я никогда не слышал о такой теории, — сказал вдруг сидящий рядом с Павлюковым Штерн. — О чем она? Имя Гумилева крутиться где-то в памяти, но не могу сообразить, с чем оно связано.

И ты, Брут, подумал при этом Павлюков. Тоже мечтаешь вонзить в меня нож? Он прекрасно знал, откуда эта раздражительность и резко отрицательное отношение к самому имени Гумилева. Павлюков в жизни бы не признался никому, но себе-то лгать не было никакого смысла. Те две статейки, стирающие в пыль теорию расселения народов Льва Гумилева, а заодно издевающиеся над его пассионариями, он, Павлюков, написал отнюдь не по велению души ученого, а по настойчивой просьбе человека из Второго отдела Института. Было это лет двадцать назад. И разве мог он, молодой тогда мэнээс, воспротивиться или просто отказаться исполнить такую просьбу? И где был бы сейчас, если бы тогда отказался, профессор Николай Андреевич Павлюков? Если бы был вообще…

— Я тоже ничего не знаю про Гумилева, — поддержала Штерна Екатерина Семеновна. — О чем эта теория?

— Я расскажу вам самую краткую выжимку из нее, — кивнул Максютов. — На большее у нас просто нет времени. Эта теория гласит, что движителями истории, которые не только выбирают ее направление в каждый узловой момент, но и могут менять движение, так сказать, ускорять или, напротив, замедлять, некие особые люди. Гумилев назвал их пассионариями. Пассионариями, по Гумилеву, не становятся, ими рождаются. В нашей стране таким пассионарием был Ленин, скорее всего, Иосиф Виссарионович Сталин тоже. Тут Гумилев подошел к опасной черте, за что и поплатился. Еще удивительно, что его не расстреляли в те времена. Пассионариями были, также, Иван Грозный, Петр Первый и Екатерина Вторая, Великая. Ну и все в таком духе. Я просто поражаюсь, как человек, не только не имевший доступа к архивам и документам, но и проведший самую плодотворную часть творческой жизни в местах заключения, смог почти ухватить за хвост эту вертлявую злодейку-истину. В то время, как тысячи историков нашей страны, не говоря уж о зарубежных, и на выстрел к ней не приближались. Я сказал, почти ухватил, поскольку Гумилев все же ошибся. Возможно, он ничего не знал о генетике, хотя это мне кажется маловероятным. Упомянув о врожденности пассионарий, он не стал разматывать дальше этот клубок. Скорее всего, потому, что без генетики тут уж вообще не обойтись, а она в то время была заклеймена нашим обществом и выставлена вон из науки с позорным ярлыком «продажная девка империализма». Короче говоря, ошибка Гумилева заключалась в том, что он не стал копать дальше происхождение пассионарий. Рождаются — и точка. А почему — так Бог положил.

Павлюков вздохнул. Имя Гумилева всякий раз болезненно отзывалось где-то у него внутри, и он никак не мог абстрагироваться от этого застарелого чувства вины.

— Мои дальнейшие исследования в этой области, — без малейшей рисовки продолжал Максютов, — показали, в чем ошибся Гумилев, вернее, что именно он не доделал. Пассионарий — это не один человек. Пассионарным является весь его род, колено, династия, правящий дом — названий у этого много, а суть одна. Неважно, что Петр III считался слабоумным. Он был представителем правящей династии, поэтому свергнуть его мог только другой претендент из Дома Романовых. Значит, нечто крылось в их крови. Недаром говорили — царственная кровь превыше всего. Но это прежде называли кровью, а имелись в виду какие-то генетические особенности, доминантные и не затухающие с течением веков. Тогда назревает вопрос: откуда берутся эти генетические доминанты, способные сделать отдельный род пассионарным? — Максютов замолчал и оглядел притихших своих слушателей.

Никто не возражал, даже Павлюков слушал, молча глядя в пол.

— Вот тут и следует вспомнить отрывок из Кильской летописи, — улыбка, наконец, исчезла с тонких максютовских губ, он снова сделался серьезным и хмурым. — Вот она, основа и опора, причина всего. Появилось НЛО — в просторечии, «летающая тарелка», — и захудалый дворянский род стал править чуть ли не половиной Европы. Да еще как править! На протяжении пятисот лет, то и дело преумножая свои владения и ничего из них не потеряв. В Европе было еще только две таких династии — Каролинги на юге и Габсбурги на Западе Европы. Но Ольденбургская была самая разветвленная, многочисленная, самая успешная. И, заметьте, все правящие династии возникли как бы ниоткуда, на пустом месте, без всяких веских причин вроде богатства или каких-то выдающихся способностей. И только если копнуть совсем глубоко, у истоков каждой династии обнаружатся предания и легенды, подобные случаю, описанному позже в летописи славного города Киля.

— Ну, да, — не выдержал Павлюков. — А еще всякий раз, когда в полночь происходит убийство, на небе висит Луна. Так, может, это она заставляет убийц убивать, следуя вашей логике?

— Очень может быть, — серьезно кивнул Максютов. — Но я все же хотел бы довести свой рассказ до конца. Не стану мучить вас подробностями, интересными лишь узким специалистам, но можно считать установленным, что, во-первых, появления так называемых НЛО всякий раз предшествует возникновению пассионарной династии. Во вторых, такие династии обладают какими-то особенностями генетической структуры, скорее всего, несут в себе измененные хитрые гены, и эти гены являются доминантными, то есть обязательно передающимися по наследству в каждом поколении. Сложим два и два, и из этого вытекает, что НЛО — не сами летающие аппараты, разумеется, а их команда, — вторгаются в генетику родоначальника пассионарной ветви и изменяют его генетическую структуру. Происходит это наверняка незаметно для самого человека. Например, его усыпляют и похищают, или лишают памяти об этих событиях. Как бы так ни было, но на лицо вмешательство инопланетного разума не просто в нашу деятельность, но в саму Историю. В романах одних интересных писателей есть термин «прогрессорство». Он как нельзя лучше описывает то, с чем мы столкнулись здесь — вмешательство в развитие цивилизации, направление ее по иному, нежели естественное развитие, пути. Разумеется, мы не знаем, какие цели преследовали экипажи НЛО, но масса фактов вопиет о том, что их прогрессорская деятельность продолжается. В двадцатом веке резко, как по команде, прекратили существование, были ликвидированы или лишены реальной власти все пассионарные династии на Земле. В Европе и Америке это случилось в начале двадцатого века, в Азии — ближе к середине, но это произошло повсюду. Сейчас мы живем в том отрезке Истории, который древние китайцы называли «эпохой перемен». Судя по количеству сообщений об НЛО, их прогрессорская деятельность не прекратилась, а напротив, усилилась, словно назревает что-то давно нам уготовленное. Я думаю, любой разумный человек согласится, что мириться с таким положением невозможно, глупо, да и вообще позорно для Человечества. Поэтому мы разработали контрплан…

Наукоподобная трескотня, подумал Павлюков, с нарастающим раздражением слушая впервые с начала экспедиции оживившегося Максютова. Удивительно только, что подобную ерунду курирует не только Комитет, но и кто-то с самого верха, похоже, сам Генеральный Секретарь. Это означает, что Максютов не один. Наверняка входит и является представителем какого-нибудь полуподпольного сборища уфологов или так называемых «специалистов по аномальным явлениям». Они мастера дурачить людей. А я-то, дурак, подписался на это…

— Простите, — более резким, чем собирался, голосом оборвал он Максютова. — Вы все время повторяете «мы», «мы». Кого вы имеете в виду под этим словом? Нам ведь так и не сообщили вашей профессии.

— Не сообщили, потому что не сочли нужным, — ответил не Максютов, а молчавший все это время Сорокин. — Арнольд Петрович является сотрудником тринадцатого отдела Комитета Государственной Безопасности, того самого отдела, который занимается изучением НЛО, разнообразных аномальных явлений, а так же всем тем, что принято считать мистикой. Мы не публикуем сведений об этом, так как не хотим понапрасну будоражить и пугать население. Но вас, уважаемые товарищи, я прошу отнестись к словам Арнольда Петровича с пристальным вниманием и полным доверием. Продолжайте, Арнольд Петрович.

Павлюков поймал себя на мысли, что при словах Сорокина, прозвучавших жестко и бескомпромиссно, он невольно выпрямился на стуле, словно сел по стойке «смирно». По спине у него пробежали холодные мурашки. Спорить и возражать сразу же расхотелось. Хотелось извиниться перед Максютовым за выраженное его сообщению недоверие, но Павлюков боялся, что этим сделает еще хуже.

— Я остановился на том, что у нас выработан контрплан, — как ни в чем не бывало, продолжил Максютов. — Для его выполнения мы и приехали сюда, в немецкий город Ольденбург. Здесь, ровно пятьсот лет назад, было положено начало ольденбургскому пассионарию, здесь, и только здесь, и должно произойти его полное завершение. А точнее, не завершение даже, а передача эстафеты. Дело в том, что инопланетяне, существа чрезвычайно расчетливые и предусмотрительные, — у нас, кстати, в ходу термин Чужие, поэтому, разрешите, я стану пользоваться им… Так вот, Чужие, занимаясь прогрессорством посредством генетически измененных пассионарий, не могли не предусмотреть каких-нибудь мер безопасности на случай непредвиденных случайностей. К примеру, выберут они основателя Правящего Дома, изменят его генетику, а он возьми да и умри до того, как оставит наследника. Средневековье — время бурное. Войны, дуэли, убийства там были в порядке вещей. Поэтому Чужие не могли не предусмотреть каких-то финтов на подобные случаи. В Западной ветви Человеческой цивилизации мы не нашли ничего такого. А вот на Востоке сразу же обратили внимание на религиозную теорию переселения душ — реинкарнацию. Она интересна сама по себе, так как, пусть по древнему и наивно, но описывает именно то, о чем я тут вам рассказал. Но еще более нас заинтересовали некоторые тибетские магические ритуалы.

До сих пор сидевший в кресле в углу комнаты, Максютов вскочил, подошел к столу, налил стакан охлажденного апельсинового сока из сифона и залпом выпил, потом вернулся на место.

— Вы, наверное, знаете об экспедиции Рериха, инспирированной нашей организацией еще в двадцатые года. Об этом, разумеется, не кричали на каждом углу, но и не держали особо в секрете. Тринадцатым отделом ЧК руководил тогда Глеб Бокий, экстрасенс, гипнотизер, мистик, крайне талантливый, наверное, можно даже сказать, гениальный человек. Организованная им экспедиция привезла из Тибета груду рукописных свитков. Сам Рерих утверждал, что они побывали в…, откуда и рукописи. Он был проводником по Тибету, ему было виднее, а сами чекисты, включенные в экспедицию, не смогли толком описать, где именно они были. Однако, по возвращении экспедиции Рерих отбился от рук, наверное, просто загордился, и прекратил сотрудничать с Бокием. Свитки начали переводить и каталогизировать, но не довели дело до конца. В тридцатых годах сам Бокий попал под жернова «чистки» и был, правда, только по слухам, расстрелян. А тибетский раздел спецхрана законсервировали до лучших времен. До наших времен, товарищи.

Максютов откашлялся, словно у него першило в горле, потом налил и выпил еще стакан сока. Все остальные, даже Павлюков, смотрели на него зачарованно и несколько ошарашено. Все учили с первого класса начальной школы, что мистики и колдовства не существует, а есть только сплошной материализм. И вот теперь, прямо у них на глазах, мистика возвращалась к жизни, а их самих, ученых, то есть материалистов и рационалистов по определению, призывали участвовать в каких-то магических ритуалах, причем делал это не кто-либо, а самая могущественная и здравомыслящая организация в стране. Не считая, разумеется, КПСС — Коммунистической Партии Советского Союза, страны победившего агностицизма.

Это не просто непривычно. Это попросту страшно, подумал Павлюков, чувствуя, что начинает терять чувство реальности. Материальное окружающее становилось зыбким и колеблющимся, как дым на ветру. Вещи и сущности перетекали из одной в другую, и он почувствовал, что тонет во всем этом, лишенный опоры, и что единственной такой опорой, соломинкой, протянутой ему на помощь, являются доходившие как бы издалека слова Максютова.

— На одном из этих свитков описан ритуал искусственной реинкарнации. В отдельных случаях тибетские монахи не ждали, пока усопший возродится в новом теле — да и где еще искать этого реинкарнированного. Они могли с помощью этого ритуала — для удобства и чтобы не резало слух, назовем его Метод ИР, — ренкарнировать конкретного усопшего в конкретный организм, причем не обязательно новорожденный, а и во вполне взрослый. Для Метода ИР необходимо иметь лишь немного останков усопшего — любых, плоти, костей, чего угодно…

— И вы верите во весь этот бред? — не выдержал Павлюков.

Он всю жизнь воспитывался в уважении и страхе перед всемогущей организацией с аббревиатурой из трех букв. Но также он воспитывался в духе строжайшего атеизма, отрицавшего любую веру. И теперь эти два чуть ли не врожденных стремления столкнулись в нем лоб в лоб. Никогда Павлюков не был еще в таком странном, двойственном положении, когда было необходимо выбрать какую-то одну сторону, в то время как он всю жизнь твердо стоял сразу на обеих.

— Вы же ученый, — с легкой укоризной в голосе ответил Максютов. — Мы не обязаны ничего принимать на веру. Мы неоднократно проверяли метод ИР. Он работает, причем работает стабильно, в ста процентах опытов.

— Но ведь души не существует! — чуть ли не в голос закричал Павлюков. — Реинкарнация — это переход души из тела в тело! Как мы можете реинкарнировать то, чего нет?

— А кто хоть слово сказал о душе? — спокойно парировал Максютов. — Владимир Ильич отрицал существование души, и был совершенно прав. Души в религиозном смысле этого слова не существует. Но есть генетика. Метод ИР — это передача генов от одного организма к другому. Причем, скорее всего, не всех генов, а лишь ту часть обширного генофонда, которая позволяет отличать одного существо от другого, так сказать, передача его генетические особенности. Это и есть запасной вариант Чужих, метод исправления случайностей, страховка на то, что созданные ими пассионарные династии не прервутся, а будут существовать, сколь им это будет угодно. Да, Метод ИР — это не передача личности. Личность умирает, поскольку все мы смертны, и марксизм-материализм исчерпывающе доказал это. Метод ИР — это передача ПАССИОНАРНОСТИ. Мы не собираемся возрождать давно расстрелянного монарха. Это невозможно, нелепо и бессмысленно. Мы собираемся забрать из его останков ту часть генов, которые отвечают за ПАССИОНАРНОСТЬ, и передать их нужному человеку. Наша страна уже тридцать лет нуждается в сильном, жестком, властном и умном лидере. И не просто лидере, как таковом, поскольку человек смертен, а в династии, которая будет существовать века, — глаза Максютова внезапно блеснули неприкрытым фанатизмом. — Вот истинная цель нашей экспедиции. И мы близки к ее завершению. Останки мы нашли. В ночь на двадцать второе июня мы проведем древний ритуал, воспользуемся Методом ИР, после чего благополучно уедем домой. Разумеется, все участники будут достойно вознаграждены.

— Кого же вы хотите сделать родоначальником династии? — уже зная ответ и поэтому заранее замирая от ужаса, прошептан Павлюков.

Он чувствовал, как пот катился по спине. Все тело ослабло. Если бы он стоял на ногах, то упал бы от накатившей слабости. Хорошо, что он сидел.

На губах Максютова вновь появилась странная и страшная, змеиная улыбка, неуместная хотя бы потому, что лицо его оставалось хмурым и потемневшим.

— А вот это уже не ваша компетенция, уважаемый профессор, — сказал он. — Вам, как и всем нам, поставлена конкретная задача, и мы приложим все силы для ее выполнения. Надеюсь, вам ясно?

Павлюков кивнул, смахивая со лба крупные капли пота.

— Вполне, — хрипло сказал он. — Но я не понимаю, зачем я вообще вам нужен, раз у вас все апробировано и отлажено.

— Все очень просто, — сказал Максютов. — Заболел наш специалист по тем диалектам древнего Тибета, в которых вы дока. Тяжело заболел. Он очень старый, поэтому в этом нет ничего странного. Но ждать, пока он выздоровеет, значит потерять целый год. А рисковать тем, кого мы прочим в Родоначальники, мы не имеем права. Как я уже говорил, человек смертен, а не просто, а, бывает, внезапно смертен. Ритуал же может быть проведен только один раз в столетие. В определенный день, точнее, ночь.

— Но почему? — спросил Павлюков. — И зачем нужно было лететь черт знает куда, в Германию. Проще было бы провести все в Москве.

— Мы не знаем, почему, — отрезал Максютов. — Вам предстоит прочитать вслух несколько фраз из свитка. Прочитать правильно, с нужными интонациями и нажимами. И повторять его, сколько потребуется. В этом и заключается основная часть вашей работы. Я сейчас дам вам свиток, у вас будут сутки для тщательного ознакомления с ним.

— Суток будет мало, — хмуро сказал Павлюков. Нужно было давно дать мне этот свиток.

— Да ладно, профессор, — неожиданно развязным тоном сказал Максютов. — Вас рекомендовали, как лучшего специалиста по Тибету. Там всего лишь три фразы. Вы справитесь.

— И что же, мы станем проводить ритуал прямо здесь, в городе, — осведомился Павлюков.

— Нет, — ответил Максютов. — Метод ИР нужно провести там, где прежде стоял замок, и где пятьсот лет назад приземлялось НЛО. Замка давно уже нет, так что там вполне безлюдно. Никто нам не помешает. Это в пяти километрах от Ольденбурга. В Die Meeresbucht.

— В переводе на русский, Die Meeresbucht означает Лукоморье, — добавил молчавший до сих пор Сорокин.

21 июня 1983 года

Странная штука — трансгрессия. Можно в одно мгновение — которое, правда, тянется почти вечность для переносившегося, но эту вечность Вселенная как бы «не замечает» — перенестись хоть в другую Галактику, хоть в другой город, неважно, куда и насколько, даже пусть в послезавтрашний день, но на финише все равно окажешься в полнейшем одиночестве, не опасаясь слиться, или хотя бы удариться, с другим человеком, или коровой, или деревом. Финиш всегда происходит без свидетелей, там, где в данный момент никого нет. Как это происходит, он даже не задумывался, интуитивно чувствуя, что, хотя в школе имел по физике пятерку, здесь эта пятерка ничем не могла помочь. Не так эта физика и не те законы природы используются при трансгрессии. Чужие, неземные. Нечеловеческие.

Он отлип от стены, на которую оперся спиной, и усилием воли прекратил дрожь в ослабевших коленях. Провел рукой по лицу, смахивая мгновенно выступивший на лбу пот. Потом огляделся. Какой-то закоулок, зажатый двумя высокими кирпичными стенами без окон. Вдоль правой стены выстроились высокие, по грудь, железные контейнеры с крышками. Судя по запаху, это были мусорные баки. В левой была пара закрытых железных дверей. И баки, и двери были несколько необычных форм и расцветок. Не наши баки, в смысле, не русские. Как и двери.

Ну да, подумал он, я же заказывал Ольденбург. Кажется, это где-то в Германии, но вот в Восточной или в Западной, он понятия не имел. События последних дней понеслись вскачь, и как-то не оказалось времени пойти в библиотеку и посмотреть, где находится этот самый Ольденбург и чем таким знаменит.

В паре десятков метров впереди проулок кончался, выходя уже на настоящую улицу. Сделав еще пару глубоких вдохов, он почувствовал, что уже в состоянии твердо держаться на ногах, и шагнул туда, толком еще не зная, зачем он здесь и что нужно делать. И только сделав несколько шагов, он понял, что осматривался и теперь идет с закрытыми глазами.

Он снова остановился. Это было что-то новенькое. Впрочем, иногда способности прорезались в нем или усиливались не только после решения очередной Головоломки, но и просто так. Сейчас вот это произошло после трансгрессии.

У него вдруг появилась ужасная мысль, и с десяток секунд он напряженно вслушивался в себя, потом облегченно вздохнул. Все было в порядке, внутри ничего не трепыхнулось, не изменилось. Ну и слава Создателю. А то он уж было заподозрил, что «чуждый крокодил», вторгавшийся в него перед каждой трансгрессией, не ушел, а затаился и может возникнуть в любой момент. Нет, не было ничего такого. Пронесло на этот раз. И вообще, никакого «крокодила» нет, а есть только воспаленные бредни сознания, попавшего в необычные условия.

Но, уговаривая себя таким образом, он в самой своей глубине, в самой сути знал абсолютно точно, что «крокодил» был такой же реальностью, как мусорные баки и кирпичные стены вокруг, только это была реальность другого, не имеющего отношения к Земле плана бытия.

Внутри него щелкнуло несуществующее реле, напоминая таким образом, что хватит комплексовать и рефлексировать, пока действовать. Одновременно со щелчком в нем пробудилось знание того, зачем ему понадобился этот далекий Ольденбург. Здесь были люди, несколько человек, соотечественников. Странные люди и странными вещами они собирались заняться здесь.

Ровно в полдень они будут в гостинице, тут, совсем недалеко, выйти из проулка и пройти всего лишь полквартала. В гостинице предстоит их найти, сесть им на хвост, взять след и уже не упускать его. Потому что полсуток спустя, в полночь, они сделают то, ради чего он прошел пытки трансгрессией, ради чего разгадывает Головоломки, ради чего вообще все это затеялось. Скорее всего… ну да, это будет где-то за городом. Слишком большой разброс неопределенности, слишком долго искать наугад. Здесь и сейчас он именно за тем, чтобы найти их, установить визуальный контакт, «понюхать» мысли. Это поможет быстро и безошибочно отыскать их за городом ночью. И отобрать то, что они там создадут. Нечто уникальное, неповторимое, очень нужное ему самому. Ему и… Головоломкам.

Когда цель определена и составлен план действий, все дальнейшее становится простым и легким. Улица, на которую он попал из проулка, была опрятна, тиха и пуста. Двухэтажные домики на противоположной стороне были яркие, красочные, разноцветные, словно сошедшие со страниц детской книжки. Жилые дома не могут быть такими в жизни, словно только что выкрашенными, чистыми до стерильности, с резными наличниками и карнизами, выложенными узорными кирпичами, с башенками и разнообразными флюгерами на крышах. А слева, среди этих домов, возвышалось, но не подавляло их пятнадцатиэтажное здание гостиницы, состоящее, казалось, целиком из стекла, цель его на сегодня.

Бородатый швейцар в ливрее у входа широко улыбнулся ему, словно старому знакомому, и раскрыл перед ним дверь. И не спросил, куда он прется и к кому, как это непременно сделал бы швейцар у нас, подумал он, входя в прохладный вестибюль. И никакого пропуска тоже не надо было предъявлять. Шикарно живут буржуины!

Пройдя в вестибюль, он окунулся в море голосов и самых разнообразных звуков. И здесь его ждал еще один сюрприз. Он явственно слышал, что собравшаяся здесь толпа говорит, по меньшей мере, на пятнадцати разных языках, но, между тем, он понимал все до единого слова. Никогда прежде не был он полиглотом, да и особых способностей к языкам не имел, с достаточным трудом осилив обязательный в Академии английский, поэтому испытал легкий шок удивления. Который, впрочем, почти сразу прошел. Очевидно, он действительно стал привыкать к роившимся последние два года вокруг него чудесам.

Одновременно он подумал, что если бы такая толпа собралась в нашей гостинице, было бы жарко, душно и трудно дышать. Уж сколько гостиниц он перевидел за годы службы, а кондиционеры исправно работали в оном только «Космосе». Ну, не в одном, возразил ему проснувшийся вдруг внутренний голос. Ты же не был в ведомственных гостиницах для высших членов. Так что, могут, могут у нас создавать условия не хуже буржуинских. Когда захотят.

Не желая толкаться в толпе, он встал у стены неподалеку от входа и принялся неторопливо осматривать толпу, пытаясь вычислить, осознать, почувствовать нужных ему людей.

На электронном табло высоко на стене в очередной раз сменились минуты, показывая 11.58, и пошли меняться скачками-толчками более мелкие и быстрые секунды. И тут он засек сразу троих своих подопечных, далеко, через весь вестибюль, в противоположном углу. Найдя запах их мыслей — по-другому он не мог назвать-объяснить охватившее его чувство, — он уже не боялся его потерять, и стал шарить глазами, пытаясь войти с ними в визуальный контакт. Двое мужчин и женщина. Разных лет, но не слишком молодые и не слишком старые. Женщина чувствует себя неважно — у нее начались сегодня месячные. Мужчина постарше озабочен какой-то своей карьерой, впрочем, имея в виду отдаленную перспективу, не связанную с нынешними делами. Второй же, как ни странно, закрыт наглухо, словно запакован в деревянный футляр. Или гроб.

Он никогда не встречал такого и невольно заинтересовался этим феноменом. Мелькнула даже мысль попытаться пробить футляр-защиту, чтобы посмотреть, что прячется под ней, но он сразу же отмел ее прочь. Незаметно это не провернуть, а настораживать их загодя не было смысла. Еще откажутся от своей затеи или перенесут на будущее, и останется он на бобах со своим любопытством.

Странно, подумал он, что их двоих «прозрачных» ни один не думает о том, что они собираются делать всего лишь полсуток спустя. Они что, исполнители, которых используют «в темную», и сами не знают, чем занимаются? Очень похоже на то. Весьма похоже. Ключи, вероятно, находятся у «человека в футляре», которого незаметно не расколоть. И есть еще один, который пока далеко, но направляется сюда. Решительный. Властный. Командир. Скорее всего, он у них главный. Он не закрыт в «футляр», но и не совсем «прозрачный». Есть какие-то островки, изолированные, замкнутые, затуманенные. Поработал над этим явно кто-то извне — «человек в футляре»? — так что ключей к этим островкам и «командира» нет и быть не может. А лезть напролом опять-таки не стоило.

Жалко, мысленно вздохнул он. Многое бы прояснилось, если бы он прочитал «человека в футляре». Жалко, нельзя. Опять придется действовать, полагаясь только на интуицию, внутренний голос и — Головоломки. Впрочем, к этому он тоже уже начал привыкать.

Он усмехнулся, подумав о странном союзе между ним и непонятными предметами — предметами ли? Временами ему казалось, что Головоломки живые. Но как бы там ни было, Головоломки — лишь средство для достижения им целей.

Да, они помогли ему, как не мог помочь никто другой на всем свете. Они превратили его из почти совершено беспомощного калеки снова в действующую боевую единицу. Он был уверен, что стоит лишь захотеть, и он легко минует все медицинские препоны и сможет вернуться в отряд. Воль только возвращаться уже не хотелось. Для него уже не было смысла опять тратить годы и десятилетия, исполняя чужие приказы, чтобы сделать жизнь людей и страны чуть лучше. Совсем чуть-чуть, практически, незаметно. Нет, уже сейчас он способен на большее, а по мере того, как будет решать Головоломки, будет постепенно получать все новые возможности и когда-нибудь сможет, шутя и играя, изменить жизнь на всей своей планете, создать на Земле настоящий рай и коммунистическое будущее, чтобы дети не умирали с голоду, чтобы не плакали женщины и не умирали в войнах мужчины. И ради такой цели стоило отказаться от всего, что было дорого ему в прошлой жизни. Ради всеобщего счастья стоило потерпеть и помучиться, стоило даже смириться, впуская в себя «крокодила», и еще наверняка много с чем, что встретится ему в дальнейшем. Потому что цель может быть только одна — долгая и счастливая жизнь для всех людей на Земле. В перспективе — бесконечная счастливая жизнь.

И ни разу он не задумался над тем, его ли это цель и его ли это мысли. Как он не думал, что Головоломки — раз уж они живые — могут иметь свои цели, отличные от его собственных. Он не думал над этим, потому что Головоломки не позволяли ему над этим подумать.

«Командир» уже подошел к вычисленной им ранее троице и что-то стал говорить им. Одновременно с этим он оторвался от стены и пошел через вестибюль, не толкаясь, но ни на секунду не останавливаясь, в противоположный угол, поближе к своим подопечным, чтобы подстраховать их, если придется. Потому что секунду назад пришло понимание — сейчас в вестибюле что-то произойдет.

Глава 9

«У Лукоморья дуб зеленый…»

А. С. Пушкин.

Лукоморье: «залив моря», уже др. — русск. лукоморие (Хож. игум. Дан. 5). От *loka «изгиб» (см. лука́) и мо́ре; ср. также из луку моря

Этимологический словарь Фасмера.

«… Обратимся к содержанию былины. Соловей Будимирович приплывает на Русь из города „Леденца“, из земли „Веденецкой“:

Из-за славного синя моря Волынского,

Из-за того Кодольского острова,

Из-за того лукоморья зеленова…

… Таким образом, географические названия былины о Соловье Будимировиче, в целом, на наш взгляд, подтверждают мысль о путешествии этого героя на Русь из балтийско-славянских земель. Соловей Будимирович плывет из „земли Веденецкой“ (Венедской), по пути проходит мимо „острова Кодольского“ (Готланда), к побережью „Вирянского моря“ (Финский залив), где лежит эстонский город „Леденец“ и далее по Днепру добирается до Киева. Былина точно фиксирует путь, каким балтийско-славянские мореходы добирались до берегов Восточной Европы…»

«Былина о Соловье Будимировиче в свете географической терминологии» В. Б. Вилинбахов. Руский фольклор, Л., Наука, 1971, с. 226–229.

21 июня 1983 года

Расчет на то, что к полудню, когда объект должен зачем-то обязательно появиться в вестибюле гостиницы, там будет мало народа, похоже, не оправдывался. Они бродили среди толпы, которая и не думала рассасываться. Было уже одиннадцать тридцать пять утра, а толчея в вестибюле «ACARA Das Antares Penthousehotel» была почти как в московском метро в час пик. По крайней мере, так это представлял себе Серегин, никогда не бывавший в Москве.

С рассеянным видом «нашего» туриста, впервые попавшего в загранку, Серегин неторопливо прохаживался по обширному вестибюлю, присаживался то тут, то там на диванчики и пуфики, заглядывал в углы, где стояли высокие фикусы в горшках. Со стороны его действия казались чисто случайными — ну, некуда человеку время девать, ждет он кого-то, кто должен прийти еще не скоро, вот он и шляется из угла в угол. И только очень внимательный наблюдатель мог бы заметить, что все перемещения Серегина подчинены жесткой схеме, а сам он то и дело притрагивается к мочке уха и беззвучно шевелит при этом губами. Но для таких дотошных наблюдателей у Серегина в кармане лежал «полог внимания», который мог отвести глаза любому.

Любому, кроме объекта, в который раз за сегодняшний день подумал Серегин. Мы понятия не имеем о быстроте, интенсивности и глубине изменений, которые артефакт производит у своего владельца. Может, искомый Олейников-Свиридов давно уже не человек, а супе-пупер-мэн, читающий мысли и прочее, которому наш «полог» и прочие штучки нипочем. И, возможно, пока мы ищем его, он давно уже вычислил нас и наблюдает из какого-то укромного местечка, выжидая удобный момент, чтобы нейтрализовать нас раз и навсегда. Просто, чтобы не докучали…

Серегин достал платок и в который уж раз вытер вспотевший, несмотря на работающие в вестибюле конденсаторы, лоб, заодно, притронувшись к мочке уха, включил рацию.

— Первый, я третий, — шепнул он, беззвучно шевеля губами. — Объекта по прежнему не вижу. Может, мы его просто не узнаем?

— Спокойно, третий, — послышался в скрытом наушнике спокойный, чуть ироничный голос Вольфрама. — Объект будет здесь в полдень, но никто не обещал, что он появится заранее. Когда ты увидишь его, то узнаешь наверняка.

Серегин исподтишка вздохнул. Ему бы эту непробиваемую уверенность командира.

— Доложи еще раз о своих действиях, когда опознаешь объект, — продолжил Вольфрам.

— Доложить о местонахождении объекта вам, дождаться подтверждения, что вы его приняли, после чего немедленно покинуть вестибюль и ожидать дальнейших распоряжений на улице, не ближе пятидесяти метров от гостиницы. Если в течение получаса таковых не последует, возвращаться к себе и связаться с Центром, — без запинки оттарабанил Серегин. — Но я не понимаю, — тут же добавил он.

— Чего еще ты не понимаешь? — вздохнул Вольфрам. — По-моему, тут все предельно ясно.

— Но вы же останетесь один, — сказал Серегин. — Один, без подстраховки, без прикрытия. А что, если объект заявится сюда не в одиночку? Он один-то положил группу захвата, а вы хотите сами…

— С группой захвата была ошибка, — сказал Вольфрам. — Не надо было задействовать людей, не имеющих отношения к «Консультации». Не та у них подготовка, не то техническое оснащение. Да и взять они были нацелены обычного человека, пусть и вооруженного. А это, пожалуй, поважнее любого оснащения. Все, болтовню прекратить. Приказ ясен: обнаружить, доложить, уйти? Это касается, кстати, и Ляшко.

— А что сразу Ляшко? — раздался в наушнике раздраженный голос Олега. — Это вы сбиваете меня с настроя. А я работаю…

— А ты должен был доложить о результатах еще минуту назад, — перебил его ворчание Вольфрам.

— Так нет же результатов.

— Вот об этом и доложи. Все. Треп в эфире прекращаем. Рации больше не выключать. Докладывать каждые пять минут. Работаем!

Серегин не торопясь прошел вдоль стойки «рецепшина». Безразличные взгляды троих администраторов скользнули по нему и, не задержавшись, ушли в сторону. После стойки Серегин прошел вдоль стены, намереваясь посетить укромный уголок, почти полностью скрытый от остального зала большим горшком с фикусом. Он уже проходил здесь минут пять назад. Тогда здесь никого не было, но этот уголок еще со вчерашнего посещения Серегин отметил в памяти как удобное место для нахождения объекта. При условии, что объект догадывается, что его будут искать.

Серегин скользнул вдоль стены к фикусу и вздрогнул. На низенькой мягкой скамеечке за ним сидели трое. И не просто трое, а ТЕ САМЫЕ трое, которые привлекли его внимание ранее, и все время они оставались на этом самом месте.

Разумеется, они нисколько не подходили под описание объекта, иначе Серегин уже поднял бы тревогу. Но, медленно, шаг за шагом приближаясь к ним, Серегин вдруг понял, чем именно они заострили его внимание.

Вероятно, это была чистая интуиция, но Серегин отчетливо видел, что эта троица выделялась из общей массы участников конгресса «Врачи без границ». Во-первых, врачами они не были, вообще не имели отношения к медицине. Серегин с детства владел умением распознавать профессию незнакомых ему людей, и почти никогда не ошибался. Во-вторых, они все трое были русскими, а больше русских Серегин в вестибюле, здесь не заметил. В третьих, они не просто проводили время в ожидании начала конгресса — то ли всех должны были куда-то пригласить, то ли подать автобусы и куда-то повезти, Серегин не разобрался, да это и не было ему интересно, — а целеустремленно ожидали появления кого-то еще. Ну, прямо как Вольфрам со своей командой.

Серегин остановился у фикуса, достал из кармана платок и, в который раз за утро, не торопясь промокнул лоб. А заодно рассмотрел странную, по его мнению, троицу повнимательнее.

Единственная среди них женщина, средних лет, некрасивая, с худым, «костлявым» лицом, могла еще иметь какое-то отношение к медицине. Но не врач и не средний персонал, а скорее… Да, она была биологом, но не ботаником или там зоологом, а, скорее, физиологом или генетиком, специалистом, любившим копаться во внутренностях живых тварей. Сидя в пол оборота к Серегину, она что-то, не торопясь, говорила старшему из мужчин, который был… археологом или полевым историком, из тех, что не сидят на месте, а ездят по разным странам, собирая материал.

Третий мужчина… Да, в третьем мужчине, который с хмурым видом глядел в сторону и в разговоры не вступал, хотя явно был из той же компании, что и двое сидящих рядом, было что-то загадочное, непонятное что-то, чего Серегин никак не мог раскусить. Серегин с минуту постоял возле фикуса, как бы оглядывая зал в поисках чего-то или кого-то, но на самом деле краем глаза не выпуская хмурого мужчину из поля зрения. Всем своим видом хмурый тянул, самое большее, на экономиста-бухгалтера, что по внутренней шкале Серегина стояло лишь чуть выше вахтеров и уборщиц, но было в нем что-то внутренне неприятное, причем неприятное настолько, что хотелось поскорее уйти от него подальше, или, по меньшей мере, отвернуться и больше не смотреть. Серегин никогда с таким не встречался. Поэтому он и задержался возле укромного уголка, пытаясь разобраться, что же такого странного и отвратительного в хмуром.

На объект он и близко не тянул. Хмурому было лет сорок пять-сорок семь по прикидкам Серегина. Из этих троих никто не мог оказаться объектом. «Археолог» был еще старше, за пятьдесят, а третья была вообще женщина. Никто из них не мог быть Олейниковым. Даже если тот научился изменять свою внешность, зачем ему маскироваться под старика? Для этого ему пришлось бы прилагать дополнительные усилия, чтобы изменить всю структуру движений и жестов. Серегину, который любил читать с детства, как-то попалась в руки книжка психолога про язык тела, из которой он вынес, что каждому возрасту соответствуют какие-то общие мелкие телодвижения, зависящие от состояния и возможностей организма. Например, семидесятилетний старик не станет ходить широким, упругим шагом, его изношенное тело просто этого не позволит. Да и вообще, Олейников должен появиться здесь в одиночестве, а даже если он примкнул бы ради маскировки к какой-нибудь компании, то это должны быть именно участники конгресса, а не явные посторонние. Языка же тела…

Вот оно! — чуть ли не вслух воскликнул Серегин. Внезапно он понял, что именно неприятного в хмуром, за которым он исподтишка наблюдал. Язык тела. Точнее, полное отсутствие такового. Человек, даже если он спокойно сидит, постоянно совершает какие-то мелкие движения руками, головой, ногами, туловищем. Хмурый же сидел совершенно неподвижно. У него не было никакого языка тела. Вообще никакого. Это было неестественно, это было невозможно, но это было…

К троице, за которой наблюдал Серегин, подошли еще двое: один совсем молодой, даже моложе Серегина, другой постарше, за тридцать. Оба с едва заметной, но все же военной выправкой. Не армия, а что-то такое, где редко носят форму. Спецслужбы или разведка. Который постарше, очевидно, командир, начал что-то говорить «Археологу». Очевидно, что-то неприятное, потому что после первых же слов тот вскинулся, будто его ударили, и его загорелое лицо пошло редкими красными пятнами.

— Серегин, ты заснул? — раздался в наушниках голос Вольфрама.

Серегин вздрогнул и машинально поглядел по сторонам, но командира не заметил. Очевидно, тот находился где-то на балкончике, который на уровне второго этажа опоясывал по периметру гостиничный вестибюль, откуда мог наблюдать, что происходит внизу.

— Да нет, показалось, — буркнул Серегин и машинально глянул на часы — было без пяти двенадцать. — Объект не…

— Объект зафиксирован, — внезапно перебил его неестественно спокойный, полный внутреннего напряжения голос Олега. — На три часа по азимуту от стойки «рецепшина», возле самой стены. В трех метрах от входа в ресторан.

— Иду, — мгновенно отозвался Вольфрам. — Держи его в поле зрения. Серегин, спокойно двигайся к выходу.

Серегин бросил еще один взгляд на тех, за кем наблюдал. Они возбужденно что-то говорили все разом, лица у всех, кроме таинственного угрюмого, стали злыми и встревоженными.

И тут Серегину стало не до них, да и не до кого вообще. Сперва он почувствовал, как колыхнулся народ в зале, потом раздался, перекрывая гул толпы, низкий голос из мегафона, сказавший что-то по-немецки:

— Die Aufmerksamkeit! Die Damen und Herrn, ich bitte alle, die Dokumente für die Prüfung vorzubereiten. Ich bitte die Entschuldigung für die gebereitete Unruhe.

Голос повыше, очевидно, переводчика, сказал, наверное, то же самое, по-английски, после чего повторил по-русски:

— Внимание! Дамы и господа, прошу всех приготовить документы для проверки. Прошу извинения за причиненное беспокойство.

— Ich flehe an, sich dazu mit dem Verständnis zu verhalten. Im Saal befinden sich die russischen Spione. Bis die Prüfung dauert, bitte ich alle, wachsam zu sein, — продолжал низкий голос. — Wenn Sie jemanden verdächtig bemerken werden, sofort rufen Sie den nächsten Polizisten. Im Voraus danke ich für die Mithilfe.

— Умоляю отнестись к этому с пониманием. В зале находятся русские шпионы. Пока длится проверка, прошу всех быть бдительными. Если вы заметите кого-то подозрительного, немедленно зовите ближайшего полицейского. Заранее благодарю за содействие, — по-английски и по-русски повторил переводчик.

Серегин ощутил легкий шок. Они где-то прокололись? — мелькнуло в голове. Но тут же он сообразил, что к ним это не имеет никакого отношения. Они не могли проколоться, поскольку в город перенеслись через портал, а уже в городе показывали документы только в гостинице, где пробыли меньше двух часов, за три километра отсюда. Но в той гостинице никто не мог знать, куда они направились рано утром и где должны быть к настоящему моменту. К Олейникову это тоже явно не имело отношения. Так что это было лишь совпадением. Глупым, бессмысленным совпадением, из тех, что возникают время от времени и нарушают хорошо продуманные планы.

— Парни… спокойно, — раздался в наушнике задыхающийся голос Вольфрама, очевидно, он изо всех сил спешил к месту, где Олег зафиксировал объект. — Действуем по плану. Это не за нами.

— Догадался уже… — проворчал в ответ Серегин, направляясь к выходу, который наверняка уже перекрыла полиция.

— Объект идет в центр зала, — воскликнул Олег. — Я — за ним.

— Не приближайся к нему! — крикнул Вольфрам. — Я запре…

Серегин уже видел полицейских в черной форме, в похожих на мотоциклетные шлемах и с короткими автоматами в руках. Двигаясь попарно, они шли цепочкой от выхода к нему навстречу, читая у всех встречных уже услужливо развернутые документы и пропуская их себе за спины.

Серегин, спохватившись, сунул руку в карман за паспортом. Попутно он для успокоения коснулся пальцем гладкого бока пластиковой коробочки «полога внимания» и ощутил легкие, едва уловимые удары «тук-тук», словно в ней билось маленькое волшебное сердечко.

Центр зала, куда направился объект и куда спешил Вольфрам, оставался правее, и Серегин подумал было повернуть туда, чтобы подстраховать и помочь командиру в случае надобности, но не успел до конца оформить эту мысль.

Самым краешком глаза он увидел, как непонятная компания, за которой только что наблюдал, идет вдоль стены, ведомая «военным» постарше. Их остановила пара полицейских. «Военный» сказал что-то повелительное, если судить по его высокого поднятому подбородку, предъявил какой-то лист бумаги, явно не паспорт, и всех их пропустили к выходу на улицу.

Странно, успел еще подумать Серегин. И тут увидел объект.

Олейников и не подумал менять внешность — был точно такой же, как на фото в личном деле. Только там он был в форме, а здесь в обычной одежде: светлый костюм, рубашка в крупную клетку, небрежно расстегнутый летний пиджак. Он был всего лишь в пяти метрах от Серегина, неторопливо двигаясь к стене и, скорее всего, именно к той компании, которая заинтересовала Серегина чуть раньше.

Почему он был не в центре зала, где его только что зафиксировал Олег, Серегин понятия не имел. В голове лишь мелькнуло: «Странное тянется к странному…». А потом Олейников повернул голову и взглянул на него в упор.

Глянув в эти глаза, Серегин не сразу сообразил, что именно в них странного, даже жуткого. А когда сообразил, то мгновенно покрылся холодным потом. По крайней мере, почувствовал себя так. В глазах Олейникова было три зрачка. Три, а не один. Расположенные стилизованной «розочкой», они напоминали экзотические цветки, и бешено сужались и расширялись. Каждый зрачок в своем темпе, что еще добавляло жути.

Глядя в эти глаза, Серегин с трудом подумал, что нужно немедленно сообщить командиру…

Дальнейшее он воспринимал как сквозь туман и помнил потом весьма смутно. Все его существо, все то, что являлось Серегиным, пискнуло от ужаса, съежилось, сжалось и забилось в самый дальний угол темной каморки, именуемой сознанием. Серегин утратил контроль над телом, не мог даже слова произнести. Окружающее странно исказилось и принялось пульсировать, явно пытаясь попасть в такт жутким зрачкам. Потом Серегин увидел, как стена, на которую он уставился, медленно уходит вверх, а ей на смену идет искривленный, становящийся дыбом паркетный пол…

Потом Серегин очутился в постели, и вроде даже раздетый, накрытый сверху легкой простыней. И кто-то давил ему на грудь так, что было трудно дышать.

— Ну, как он теперь? — донесся откуда-то издалека резкий голос Вольфрама.

— Нормально, нормально, — сзади, из-за головы Серегина, ответ Олега. — Теперь уже в норме.

Невидимые Серегину руки продолжали давить на грудь.

— Не надо, — просипел он и сам удивился, какой у него странный, сдавленный голос.

— Что не надо? — спросил Олег.

— Давить не надо, — пояснил Серегин. — Дышать… трудно.

— Да я к тебе вообще не притрагиваюсь, — почему-то обиделся Олег. — Больно нужно тебя щупать.

— С возвращением, — ехидно, как показалось Серегину, сказал по-прежнему издалека Вольфрам.

Судя по тому, как гулко звучали голоса, они находились к каком-то большом помещении. Скорее всего, в том же вестибюле гостиницы, только вокруг было тихо. Наверное, полиция выгнала всех посетителей…

— Откуда? — не понял Серегин.

— Ну, это я тебе потом объясню, — быстро сказал Олег. — Очухался, и ладно. Надеюсь, больше не станешь забывать…

— Я что-то забывал? — спросил Серегин.

— Ты время от времени дышать забывал, Виталий, — ответил невидимый Вольфрам странным, непривычным голосом.

— Понятно, — просипел Серегин, хотя ничего понятного пока что не было. — А как… объект?

— Ушел объект, — с досадой сказал Олег. — Я был как раз посреди зала, шел за ним, когда он внезапно исчез. Прямо как в кино. И почти сразу же слева закричали люди. Я поворачиваюсь. Толпа почему-то расступилась, образовав открытое пространство. И в центре его ты, падаешь красиво так, как в замедленной съемке. А позади, у самой стены — объект, смотрит на тебя и делает шаг назад. И превращается в барельеф. А потом стена сомкнулась, поглотив его. Тут и закончилась наша охота, потому что нужно было срочно заняться тобой. По дороге сюда ты раза три переставал дышать. Хорошо, что я поднаторел в бесконтактном лечении, — с голосе Олега прорезались привычные нотки гордости, перерастающей в хвастовство.

— Так где мы? — откашлявшись, спросил Серегин.

— В гостинице, — сухо пояснил Вольфрам.

— А почему темно?

— А ты попробуй открыть глаза, — заржал Олег. — Говорят, иногда помогает.

Серегин открыл глаза и только после этого понял, что они были закрыты. Огромный гулкий зал мгновенно сжался до размеров гостиничной спальни. Серегин попробовал встать, но тут же упал обратно на подушку. Он вообще плохо ощущал свое тело. Все было ватным, обессиленным, не болело, но и не желало двигаться, как надо.

— И что теперь? — спросил он. — Что будем делать дальше?

— Ты будешь лечиться, — Вольфрам подошел и сел к нему на край кровати. — Я связался с Центром. Вечером к нам прибудет Куратор. Они откроют портал прямо сюда, в этот номер. Этим же порталом я отправлю тебя.

— Но я…

— Все. Это не обсуждается, — жестко сказал Вольфрам. — Неизвестно, что тобой сделал этот… объект.

— Ничего он со мной не сделал, — пробормотал Серегин. — Просто попытался пробить защиту «полога внимания». Не знаю, зачем. Может, хотел загипнотизировать. И получился такой вот эффект. Да через пару часов все пройдет…

— Вот пусть это подтвердят медики в Центре, — сказал Вольфрам. — Я же сказал, тема закрыта.

— Подождите, командир, — запротестовал Серегин. — Там были еще люди. Те, с кем хотел встретиться объект. Мужчина с военной выправкой, возможно, из КГБ. Профессор… скорее, археологии. Женщина… биолог. И еще один… непонятно, кто.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Вольфрам.

— Вы же читали мое личное дело. Там все написано. Я умею определять профессии людей… как-то, наверное, интуитивно. Но всегда правильно. На курсах специально проверки были…

— Да, но причем здесь КГБ? — сказал Вольфрам. — Мы же в Германии. Откуда здесь КГБ?

— Не знаю, но он точно оттуда. Или из ГРУ. Я почти сразу обратил на эту компашку внимание. Не знаю уж, зачем, но объект явно хотел с ними встретиться.

— И что это дает? — коротко вздохнул Вольфрам.

— Командир, как вы не понимаете, — заторопился Серегин. — Встреча с ними сорвалась. Объекту пришлось уйти. Но они ему зачем-то нужны, значит, он попытается еще раз. Если мы узнаем, кто эти люди, и проследим за ними, то выйдем и на объект.

— А это мысль, — удивленно сказал Вольфрам. — Ладно, до вечера все равно делать нечего, пойду узнаю про описанных тобою людей. — Он встал с кровати. — Наших соотечественников в гостинице немного. У них были бейджики?

Серегин, секунду подумав, утвердительно кивнул.

— Значит, они приехали на конгресс, — сказал Вольфрам. — Хотя, по твоим словам, никто, кроме женщины, врачами не является. Это уже любопытно. Ляшко, — велел он Олегу, — остаешься с Серегиным. Мало ли что. А я, думаю, не надолго…

* * *

Портал открылся в восемнадцать часов в номере, который Вольфраму пришлось спешно снять в соседней, прямо за углом, гостинице. С середины большой комнаты предусмотрительно убрали и распихали по углам хрупкий журнальный столик и мягкие кресла. Сам Вольфрам к этому времени уже вернулся из города, был мрачен, как черт, и в ответ на расспросы лишь буркнул:

— Прибудет Куратор, все узнаете.

Ровно в восемнадцать ноль-ноль посреди комнаты возник слабо светящийся овал, который, слегка пульсируя, стал постепенно сжиматься, одновременно делаясь все ярче и отчетливее. Потом, превратившись уже почти в точку, он вдруг разом, рывком расширился и занял большую часть комнаты. Серегин, которого с Олегом Вольфрам рассадил в кресла по углам, к этому времени уже окончательно пришел в себя, пытался метать громы и молнии по поводу собственной отправки и был повержен одной короткой фразой Вольфрама: «Я все сказал». Сам Вольфрам стоял у противоположной стены. Отсветы раскрывающегося портала бросали на его узкое лицо переменчивые блики, и казалось, что оно все время меняет выражение.

Расширившись и чуть-чуть не задевая потолок, овал вдруг мгновенно как бы вывернулся наизнанку. Неясная фигура шагнула из его центра, в секунду обретая плоть. В то же мгновение овал дернулся, сжался в точку и погас. Очень похоже на эффект, который возникал на экране выключающегося черно-белого телевизора. Посреди номера стоял Куратор. Его идеальную фигуру античного бога невозможно было спутать ни с кем.

— Какого… — взревел Вольфрам и тут же оборвал себя. — Почему отключили портал? — спросил он через секунду уже совершенно спокойным голосом. — Я же сообщил, что у меня есть больной, нуждающийся в госпитализации.

— Госпитализация отменяется, — повернулся к нему Куратор. — Все кончится этой ночью. Так или иначе. Мы знаем, где будет объект ровно через шесть часов. Последний шанс взять его. Не получится, будет накрыта вся местность. В Калининграде уже готовят самолет с двумя стратегическими ракетами среднему радиуса на борту. Знаете, с какой начинкой?

Вольфрам невольно облизнул внезапно пересохшие губы. Он догадывался, что может быть за начинка в этих ракетах.

— Где это место?

— За городом. Называется Die Meeresbucht.

— Лукоморье, — тут же перевел всезнающий Олег. — Ни фига ж себе!..

— Там находятся развалины родового замка Эгильмара, графа Леригау. В замок во время вашей последней войны попала бомба. Теперь там музей. И вся прилежащая местность охраняется законом.

— Все равно я против, — твердо сказал Вольфрам.

— Все уже решено, — сказал Куратор. — Выполните свою работу, и ракеты не будут пущены.

— Это шантаж, — сквозь зубы сказал Вольфрам.

— Это необходимость, — сказал Куратор. — Больше нельзя упустить артефакты и их владельца. Этот тандем нужно разбить. Иначе все будет плохо.

Серегин с удивлением и нарастающим беспокойством слушал их перепалку. Вольфрам даже не предложил Куратору сесть, как того требовала элементарная вежливость. Он вообще держал себя так, будто допрашивал подозреваемого.

Впрочем, Куратор не долго оставался на ногах. Не дожидаясь приглашения, он пошел и сел в пустующее кресло. Кресел было всего три, так что хозяину номера, каковым был Вольфрам, пришлось стоять.

Садясь, Куратор так развернул кресло, что оказался лицом к лицу с Серегиным, чуть ли не глаза в глаза. Серегин, всего лишь второй раз в жизни встретивший инопланетное создание, впервые был так близко к нему. Понимая, что пялиться на собеседника неприлично, он все же не мог отвести от него глаз. Лицо Куратора было лицом античной статуи древнегреческого бога, в котором каждая черточка была совершенной и завершенной. Но чуть загорелая кожа без единого изъяна уже не казалась живой, а походила на обивочный материал, отличный, качественный, но все же искусственный. И если присмотреться получше, как сделал Серегин, можно было понять, что коричневатый оттенок вовсе не загар, а фактура материала, потому что загар не распределяется так ровно, опять-таки без единого изъяна. Вдобавок Серегину начало казаться, что от Куратора исходят тонкий, едва уловимый запах. Странный запах, трудноописуемый, какой не может исходить не только от человека, но и вообще от любого живого существа. Сперва этот запах показался Серегину приятным, но чем дальше, тем больше чувствовалось в нем что-то отвратительное. Впрочем, Серегин не был уверен, что этот запах не является плодом его воображения.

— Надеюсь, ты в кондиции, — сказал Куратор Серегину.

— Вполне, — кивнул тот и облизнул почему-то тоже пересохшие губы.

— Почему вы так уверенно заявляете, где будет объект в указанное время? — резко спросил Вольфрам. — Откуда эти сведения?

— Получены сведения, — не поворачиваясь к нему, ответил Куратор, — что в ночь на двадцать второе июня у развалин замка будет произведен некий обряд… ритуал, могущий иметь не просчитываемые последствия. Объект заинтересован в этом ритуале. Он хочет обратить его на себя и…

— Ритуал? — перебил его Вольфрам. — Это что, магия какая-то? Там соберутся колдуны, и наш объект будет среди них?

— Не совсем так, — сказал Куратор. — Ритуал будут проводить не колдуны, а представители мощной спецслужбы. Спецслужбы вашей страны, старший лейтенант Волков.

— Меня зовут Вольфрам!

— Объект может вообще появиться в самом конце. Он хочет воспользоваться плодами их трудов. Только и всего. Ему это жизненно необходимо.

— Бред какой-то, — скривился Вольфрам. — Сотрудники КГБ — вы ведь ее имеете в виду? — не верят ни в какую магию. Как и все в нашей стране. На кой ляд им сдался какой-то там ритуал, чтобы тратить на него такие силы и средства… Это, кстати, не их искала сегодня полиция, как русских шпионов?

— Не знаю, — по-прежнему не оборачиваясь к нему и глядя только на Серегина, сказал Куратор. — Не исключено. Могла произойти утечка информации. Не важно. Кто-то из ваших ученых сказал, что далеко продвинутая наука неотличима от магии. Он был прав. Когда неизвестен механизм действия, результаты всегда кажутся чудом.

— Почему вы никогда ничего не говорите? — не отставал от него Вольфрам.

— Я сказал все, что вам нужно знать для выполнения задания, — спокойно ответил Куратор.

— Нет! — рявкнул Вольфрам. — Если бы мы действительно знали все, то не было бы таких накладок, и объект был бы уже нейтрализован.

— Вы уверены? — впервые задал вопрос Куратор.

Серегин почему-то посчитал, что это очень важный момент. С Куратором хорт Каном он встречался во второй раз, и опять тот лишь отдавал распоряжения, создавая впечатление этакой всеведущности. И вот теперь это впечатление было разрушено… Впрочем, Серегин сам не мог как следует сформулировать свои мысли. Так, все на уровне догадок…

— Я уверен, — с нажимом сказал Вольфрам. — Я постоянно вынужден работать в темную. Что это за ритуал? Почему для его выполнения сотрудники КГБ тайно проникли в чужую страну? С какой целью они вообще совершают его? Какие могут быть получены результаты? Каким образом в этих результатах заинтересован наш объект? Видите, сколько вопросов? И ни по одному из них вы не сделали даже намека на ответ.

— Вам дали всю необходимую информацию, — повторил Куратор хорт Кан. — Ничто не изменится, если вы узнаете, что и кто. И даже зачем. Наоборот, это может вам помешать.

Да он же и сам не знает, внезапно подумал Серегин, и эта догадка заставила его увидеть Кураторов в новом свете. Не Бог, прекрасный и равнодушный, сидел перед ним, не Аполлон или Гермес, а всего лишь посыльный, который передал все, что ему было поручено передать. А от себя ему сказать нечего.

— Послушайте, командир, — с наглостью, изумившей самого себя, влез Серегин в их разговор. — Ничего он больше не скажет, потому что не знает. Не от него надо требовать ответы на все вопросы, а от его хозяев. Хозяева, владельцы, создатели — я не знаю, кто такие эти Смотрители Галактики по отношению к Кураторам, но…

— А ты-то откуда знаешь? — тут же вскинулся до сих пор сидевший молча Олег. — Я вот не могу прочесть ни одной его мысли. У него просто нет мыслей в нашем понимании, а какие-то формулы и матрицы вместо них. А ты, выходит, телепат покруче меня?..

— Да не читал я его мыслей, — с досадой ответил ему Серегин. — Я этого вообще не умею, как ты знаешь. Но есть такая штука — интуиция…

— Хорош, орлы! — оборвал их спор Вольфрам. Он оторвался, наконец, от стены и прошелся по номеру. — Сейчас спорить не место. Времени у нас мало. Уже девятнадцать часов. Куратор, вы можете показать нам на карте это место?

— Создатели, — внезапно сказал хорт Кан. — Но не в прямом смысле, а в том, в каком это слово употребляется в ваших Священных Книгах.

Он по-прежнему глядел на Серегина, а даже не столько на него, сколько, казалось, сквозь него. Словно видел где-то там некий текст, написанный на полузнакомом языке, который пытался прочесть.

— В Священных Книгах? — не понял Серегин.

— Да, в Библии и других. Их у вас много, но все написаны об одном и том же. Смотрители Галактики являются нашими Создателями. Разница между нами в том, что вы утратили связь со своими Создателями, а мы — нет.

Вольфрам тем временем развернул на журнальном столике карту Ольденбурга и окрестностей.

— Ритуал будет проходить где-то здесь? — Он нетерпеливо постучал по карте карандашом.

Куратор поднялся с кресла одним текучим движением, подошел к столику и, ни секунды не потратив, указал на карте нужное место.

— Ритуал начнется ровно в полночь, — сказал он. — Есть смысл подождать в засаде. К концу ваш объект непременно должен обнаружить себя.

— Понятно, — впервые согласился с ним Вольфрам.

В ночь с 21 на 22 июня 1983 года

Странная штука — трансгрессия, в который раз подумал он, сев на теплые, нагретые за день щедрым, хотя и считавшимся северным, солнцем и не успевшие остыть камни. Сел, а скорее, упал, потому что ноги совсем не держали после второй за последние часы трансгрессии…

В груди влажно шевельнулся «крокодил», просто чтобы напомнить о себе, и он содрогнулся от ужаса, омерзения и жалости к самому себе. Тоже мне, супермен, жизнь на планете наладить хочет, счастья дать людям, а самого ноги не держат, и внутри живет непонятно кто и неизвестно откуда.

В голове размеренно гудел большой колокол, и все время лезли строчки известной песни «Люди мира, на минуту встаньте…» Он с силой потряс головой, чтобы быстрее прийти в себя. Колокол не замолк, но, казалось, отдалился и стал слышен, как через толстый слой ваты. И на том спасибо…

Кругом царила безлунная ночь, теплая, но не душная, потому что со стороны невидимого в темноте моря дул хотя и слабый, но постоянный ветерок, неся с собой влажные запахи йода, соли и водорослей. «Тиха украинская ночь…» Ночь действительно была тихая, но чем-то неуловимым не похожая на украинскую — он как-то отдыхал в Крыму, поэтому хорошо запомнил тамошние ночи, полные неумолчного пения цикад, перешептывания влюбленных в тени кипарисов и громадной, низко повисшей над морем луны. Не походила здешняя ночь и на сибирскую — там тоже неделю-полторы в году случались такие жаркие ночи, не каждый год, но бывали, душные, с неподвижным воздухом, когда от жары невозможно спать, а спрятаться от нее некуда. Нет, ночь здесь была другая, неизвестно, чем, но постоянно напоминающая о том, что он в чужих краях, что здесь все не так, как дома…

Он сидел на камнях в дальнем конце живописных и потому ненатуральных развалин какого-то старинного замка, прислонившись спиной к жалким остаткам когда-то солидной крепостной стены. Развалины были наверху холма, очень пологого, с неявно выраженным склоном. В Сибири его постеснялись бы называть холмом. Впрочем, в Сибири холмов и не было, а были сопки, возвышенности и хребты. Но то в Сибири, а он был в Европе, где любой пупырышек гордо считался холмом. Но как бы его ни назвали, а все-таки видно отсюда было неплохо.

Покрытый травой склон тянулся метров на сто, и там возились в темноте, подсвечивая себе двумя мощными фонарями, люди, его подопечные и ведомые, собирая дрова и явно готовясь развести костер. Потом двое пошли к развалинам, прямо на него, и он напрягся, готовясь при нужде бесшумно отступить еще дальше, и сразу чувствуя, как ноют все кости и мышцы. Но эти двое до него не дошли, а принялись таскать к костру какие-то сложенные в развалинах старые доски, и он с облегчением вздохнул.

Ему требовалось хотя бы полчаса, чтобы спокойно посидеть и восстановить потраченные на трансгрессию немалые силы. И, похоже, эти полчаса у него будут. Подопечные явно затевали нехилое действо. Он еще не знал, зачем им нужен такой большой, судя по количеству заготавливаемых дров, костер, но гореть он будет явно не десять минут. Значит, у него будет время собраться с силами.

Трансгрессировать из гостиницы он вообще не собирался, а собирался, утвердившись на ментальном следе подопечных, уйти из гостиницы, найти где-нибудь укромное местечко и как следует выспаться перед ночной операцией. Но спокойно уйти и выспаться не получилось.

В вестибюле внезапно появилась полиция и принялась всех шерстить на предмет проверки документов. Документов у него, разумеется, не было, по крайней мере, пригодных в чужой стране, поэтому волей-неволей нужно было что-то предпринимать. Конечно, он мог размазать полицейских по стенам и гордо удалиться с победой, но этим он выдал бы себя перед подопечными, которые должны спокойно заниматься своими делами и ни о чем не подозревать. А кроме того, он уже засек, что, кроме него, подопечными интересуются еще какие-то люди.

Этих новых фигур на шахматной доске было трое. Двое из них были простыми оперативниками, молодыми и зелеными, таких он мог бы класть штабелями, причем одной левой. А вот третий был поинтереснее. Он был закрыт, как и оставшийся непонятным член группы его подопечных, но закрыт совсем по-другому. «Футляр» «человека в футляре» был непроницаемым, но нейтральным, просо не пускал вглубь, но и не предпринимал никаких ответных действий. А вот у стоявшего на балкончике и внимательно просматривающего сверху вестибюль человека, явно старшего странной троицы, защита была иная — не твердая, а, скорее, липкая, при малейшем касании она стремилась прилипнуть к контактеру и сама просочиться вглубь его. Разумеется, он этого не допустил, вовремя отпрянул, втянул ментальные щупальца-разведчики, но и информации никакой не поимел. А вот в молодых оперативников он действительно разглядел нечто странное. Ауры обоих носили явные следы трансгрессии. Странной трансгрессии, отличающейся от той, которой владел он, но было несомненно, совсем недавно они были сюда перенесены внепространственным способом. А раз их интересовали его подопечные, значит, вокруг всего дела затевалась какая-то совсем уж ненужная возня, не к месту и не ко времени.

Выходит, у него появились конкуренты, которых предстояло опередить. Опередим, сказал он себе, запоминая ментальные следы оперативников — чтобы в дальнейшем не потерять их из виду. Как раз в этот момент в вестибюле появилась полиция.

Конечно, здесь было много укромных местечек, но все они находились на противоположной стороне зала, далеко от входных дверей, так что добираться до них пришлось бы через наполненное взволнованными людьми помещение, и можно было привлечь к себе совсем уж ненужное внимание подопечных. Или непонятной троицы, что следила за ними. Или, на худой конец, самой полиции. Любой из этих вариантов его не устраивал. Да и были эти укромные места не такими уж укромными, а ему требовалось не меньше минуты, чтобы сосредоточиться и вызвать трансгресс. Или войти в трансгресс — кому как больше нравится. Следовательно, нужно было придумать что-то другое.

Внутри вновь шевельнулся «крокодил», наполнив все его тело мелкой дрожью, и решение пришло тут же, само по себе.

Полицейские в черных комбезах и шлемах — явно не рядовые «полицаи», а что-то вроде здешнего спецназа — редкой цепочкой двигались от входа к середине зала, проверяя документы у всех, кто попадался на пути. Медленно они продвигались, слишком медленно. Он всяко-разно, не торопясь, успевал пересечь зал и добраться до противоположной стены. Капитальной стены, толстой, в шесть кирпичей. Как раз то, что было нужно, чтобы воспользоваться подсказкой «крокодила».

Неторопливой походкой он пошел через зал заранее выбранным маршрутом. Внешне расслабленный, небрежный, равнодушный к происходящему вокруг. Уже начав движение, он просчитал, что путь его совпадает с вектором движения одного из молодых оперативников странной троицы, и если тот немного ускорит шаг, то они неминуемо пересекутся чуть дальше середины зала. Само по себе это его не волновало. Если «молодой» попадет под раздачу, значит, такова его судьба. А может, он зря себя накручивает, и эта троица вообще не при чем? Мало ли, какие у людей могут быть дела? Вселенная все же не крутится вокруг тебя одного, даже если ты супермен.

«Молодой» действительно чуть ускорил движение. Одновременно с этим, он почувствовал к себе потоки внимания от второго оперативника и старшего на балкончике. Вот это уже не могло быть случайностью. Значит, эта троица пришла сюда ради него. Ну и флаг вам в руки, ребята!..

Переходить на бег не было нужды, тем боле, не стоило привлекать к себе внимание полицейских. Он уже миновал середину зала, «молодой» — тоже, но с другой стороны. До встречи осталось пять шагов, три…

Неясное предчувствие вдруг обожгло его. Что-то было не так. Он слегка повернул голову, чтобы поймать «молодого» в поле зрения, и его ожег ослепительный луч света. В правом кармане пиджака «молодого» лежало какое-то устройство неясного назначения, из которого бил ослепительный свет. Невидимый свет, как тут же понял он, но это для других он невидимый, а с его сверхзрением это выглядело, как бьющий в упор мощный прожектор.

Он мгновенно ослеп, не физически ослеп, а ментально, потерял способность держать в поле внимания весь зал в целом и каждого человека в отдельности. Он даже еще не понял, что это такое — нападение, или просто какая-то штука, безвредная для простых людей, но рядом с которой не рекомендуется находиться сверхчеловеку.

На этот раз «крокодил» не просто зашевелился внутри. Он выломился наружу, сминая ребра и разрывая кожу, вырос во всей красе, и все кругом застыло на миг, и в этот тянущийся, точно резиновый, миг, он понял, что никакого чужого и чуждого «крокодила» не было и нет, что это он сам, точнее, такой он, каким теперь стал.

«Молодой», закатив глаза, выгнулся дугой, словно получил разряд высоковольтного напряжения, и стал падать, плавно, не торопясь, как в замедленной съемке. Краем глаза он видел, как другой оперативник рванулся к нему, а старший орлом слетел с балкончика, но они были слишком далеко и никак не успевали на перехват.

Больше не оборачиваясь и не обращая на них внимания, он сделал несколько быстрых шагов и вошел в кирпичную стену. При этом он ничего не почувствовал, словно стена была обыкновенным воздухом…

Он встрепенулся. Действо у выложенного крестом костра явно заканчивалось. «Человек в футляре» держал на вытянутой руке явно нелегкую чашу и сыпал туда прах от каких-то сожженных костей, а самый старый из них монотонно выкрикивал какие-то странно звучащие, непонятные слова.

И только теперь, только в эту минуту он понял, неизвестно как и откуда, что сейчас Чаша будет готова, и ему предстояло ее забрать. Эта Чаша и была целью его путешествия сюда. Он не знал, что это такое, что она собой представляет и зачем нужна ему, но он почему-то был уверен, что превращение в супермена нужно было лишь для того, чтобы завладеть этой Чашей. Это подсказывала ему интуиция, а интуиции он привык доверять.

Он вздохнул, и, как только смолкли звуки чужого языка, поднялся на ноги. Он понятия не имел, что произойдет потом. Но сейчас у него была цель — завладеть Чашей, и все остальное отступило на второй и даже третий план. Цель определена, и он ее добьется. Любой ценой.

Быстрым, упругим шагом он двинулся вниз по склону к костру…

Глава 10

«…Предание о мировом дереве славяне по преимуществу относят к дубу. В их памяти сохранилось сказание о дубах, которые существовали еще до сотворения мира… Первоначально слово дуб заключало в себе общее понятие дерева, что до сих пор слышится в производных дубина, дубинка, дубец — палка. У сербов дуб называется грм, грмов (дубовый лес — грмик), что без сомнения указывает на ближайшее отношение его к Перуну и небесным громам…»

А. Н. Афанасьев «Древо жизни». М.: Современник. 1982 г.

«Тема мирового дерева поднимается здесь неслучайно, поскольку этот образ реально принадлежит и ритуалу, в котором мировое дерево отмечает сакральный центр мира, и мифу, где оно выступает как знак ключевого места-времени в развитии сюжета „основного“ мифа и одновременно как символ мирового порядка, космической организации, объединяющей всё, что есть в мире, как дерево главного персонажа мифа, демиурга и, наконец, как место, где произошел его поединок с противником, и была достигнута победа над силами хаоса и зла…»

В. Н. Топоров. «Исследования в области славянских древностей». М.: 1974 г.

В ночь с 21 на 22 июня 1983 года

С близкого моря время от времени налетал ветерок, насыщенный запахами соли, йода и гниющих водорослей так сильно, как никогда не бывает в городах. Отдаленный шум прибоя временами полностью заглушал монотонное пение цикад. А с неба, бездонного черного неба, с любопытством взирали вниз гигантские, яркие звезды. Луны еще не было, она должна была появиться сразу после полуночи, поэтому кругом было особенно темно.

Павлюков принес пару сухих веток, которые не без труда отломил у раскидистой елки в небольшом лесочке, бросил их на жалкую кучку возле намеченного кострища и вытер рукой вспотевший лоб. Рачительные немцы, даже здесь, за городом, следившие за чистотой и порядком, не оставили в лесочке на земле ни единой веточки, а на том, что они с Сорокиным сумели обломить с деревьев, нельзя было поджарить даже мышь. Им же предстояло сжечь на костре пять с лишним килограммов человеческих костей, пусть даже и старых, но все же не рассыпавшихся, чтобы их можно было легко превратить в пепел.

Еще засветло Максютов выбрал поляну, на которой должно было происходить действо. Большую поляну, замкнутую со стороны города слишком живописными, чтобы принять их за естественные, развалинами замка, а со стороны моря — громадным дубом. Теперь он вздымался черное массой на фоне темного неба, неясной, раскинув во все стороны неровные ветви-руки, и было в нем нечто величественное и одновременно угрожающее. Вот с него-то можно было бы наломать сухих ветвей хоть на десять костров, но все они были слишком высоко, а лезть на дерево в темноте, наощупь, не рискнул даже Кеша.

Теперь он помогал Мироновой распаковывать привезенные аж из Сибири останки царской семьи. Сорокин направил Павлюкова себе в помощь в поисках хвороста, один лишь Максютов остался без дел. За дровами он почему-то не пошел, а остался стоять неподвижно, совсем рядом с дубом, и был бы совсем невидим на его фоне, но то и дело вспыхивал огонек сигареты, которые он курил одну за другой. То ли у него была такая привычка, то ли он тоже нервничал, мрачный, загадочный, нелюдимый Максютов.

Почему-то снова не кольнула даже, а резанула сердце мысль о Штерне. Павлюков никак не мог понять, почему вдруг хороший парень Герман, вдумчивый, талантливый ученый с отличными перспективами, потому что не каждый в тридцать лет становится заместителем начальника Отдела крупного Института, как мог он остаться в чужой, незнакомой стране. И не просто остаться, а стать перебежчиком, попросить политического убежища, одновременно предав их всех, а вместе с ними его, Павлюкова, начальника и учителя, назвав их шпионами. Хорошо еще, у Сорокина оказались какие-то крутые документы, с помощью которых они не только выбрались из оцепленного полицией холла гостиницы, но и сумели вернуться в свои номера за вещами.

— Николай Андреевич, — вполголоса сказал возникший из темноты Сорокин. — Бросьте вы эти веточки. Я тут в развалинах нашел доски. Помогите мне притащить их, и дров нам хватит.

Доски были старые, грубо оструганные, бурые, но легкие по весу, а значит, сухие. Будут гореть хорошо. Они лежали у остатков замковой стены в зарослях высокой травы, очевидно, просто давно забытые, еще с послевоенных времен, когда реставрировали развалины замка, если можно так выразиться. Выходит, и у немцев встречаются растяпы и разгильдяи. От этой мысли Павлюков даже слегка повеселел.

Через полчаса все было готово. Сорокин с Кешей выложили сухими ветками контуры будущего костра крестом. Было бы логичнее сделать костер компактным, а не растянутым во все четыре стороны, но Павлюков не вмешивался. Им было виднее. Сверху веток положили доски треугольничками, так чтобы к хворосту внизу был доступ воздуха. Несколько досок даже осталось, их решили подложить потом по мере надобности.

Потом Сорокин с Мироновой аккуратно разложили посреди креста лист фольги, куда перенесли драгоценные останки. Из них не стали раскладывать никакие фигуры, а просто положили на фольгу как можно более тонким слоем.

Когда приготовления были закончены, Павлюков глянул на часы со светящимся циферблатом и стрелками, которые брал во все экспедиции. Была без четверти полночь.

— Через пять минут разжигает костер, — сказал Сорокин. — Пока разгорится, будет как раз время.

Он еще раз провел по будущему костру лучиком фонарика, проверяя, все ли готово.

— Напоминаю еще раз, — глухим голосом сказал выдвинувшийся из темноты Максютов. — Вы становитесь у концов креста и по моей команде одновременно поджигаете хворост. Профессор, вы встанете у верхнего конца. Когда огонь разгорится, отступите на два-три шага и просто стойте, глядя на огонь. Желательно при этом ни о чем постороннем не думать, но это не существенно.

Все это уже было сказано им трижды за вечер, поэтому все и так знали, что от них требуется. Павлюков поморщился. Он так и не свыкся с мыслью, что ему предстоит участвовать в языческом ритуале. Он не верил ни в магию, ни в высшие силы. К тому же то, что может быть красивым и интересным на публике, приобретает совершенно другие оттенки при проведении в полночь, в пустынном месте, где слышен лишь морской прибой, шелест листьев да неумолчное пение цикад.

Павлюков зябко передернул плечами. Ему вдруг стало неуютно, гораздо неуютнее, чем днем, когда он узнал про предательство Штерна. Перебежчик, невозвращенец, так называли таких, каким оказался Герман Иванович. Йоганнович, как иногда поправлял он собеседников, словно в шутку, и как в действительности стояло у него в паспорте. И все равно Павлюков не мог взять в толк, как молодой советский человек, который родился и вырос в нашей стране, которого страна одела, обула и воспитала, может вдруг взять и захотеть жить в чужой стране. В стране с антагонистичным строем. В стране, у которой, как у всего капиталистического мира, нет будущего. И это были не просто слова, это было то, чему верил, что знал сам Павлюков и чему он учил студентов. На смену капитализму прошлого идет социализм, а за ним — формация свободного и блестящего будущего, коммунизм. И Павлюков не мог понять, как можно выбрать прошлое и отказаться от будущего.

И даже более того, совершив все это, Штерн стал преступником, нарушившим Уголовный Кодекс родной страны. Если он решит когда-либо вернуться, его посадят, как предателя и изменника, хорошо — не расстреляют, как было в прежние, более крутые времена. А что будет с его семьей? Павлюков знал, что у Германа есть семья. Он, правда, до сих пор не женат, но в Москве у него остались отец, мать, сестра и два младших брата. Родственники предателя Родины… Фиговая у них будет жизнь, по правде говоря. Да и в столице им жить не позволят. Вышлют за сто первый километр. Это как минимум… Выходит, предавая Родину, Герман предал также и свою семью, своих близких. Как он мог?! Нет, это не укладывалось в голове…

Павлюков тяжело вздохнул. И внезапно ему пришла мысль, что он думает о Штерне только лишь потому, чтобы не думать о том, что они сейчас будут делать… Нет, не делать, для этого есть другое слово — творить. Но не в прекрасном смысле «творческий труд», а скорее в смысле фразы: «Да что вы творите, паскудники!»

Павлюков внезапно, ясно и четко осознал, что, собравшись здесь и сделав то, что собираются сделать, они станут предателями похлеще Штерна. Штерн предал страну. Они собираются предать Добро. Потому что то, что они будут сейчас делать, имеет, помимо безличного названия «ритуал» еще и другие, которые ни Сорокин, ни тем более Максютов ни разу не произнесли, но которые более полно отражают суть задуманного — «черная магия», «черная панихида» и «сношение с дьяволом».

У Павлюкова внезапно перехватило дыхание, да так, что пришлось откашляться, чтобы вновь обрести способность дышать. Налетел порыв ледяного ветра, от которого он содрогнулся. Но это не был настоящий ветер, движение физического воздуха. Это его душу, которой, как считал Павлюков, и вовсе не существует, объяло ледяным холодом смерти, словно наверху кто-то огромный, могущественный и бесконечно злобный обратил на него свой пылающий взор.

— Пора, — произнес глухим голосом Максютов.

* * *

Крест ярко горел в ночи. Вольфрам нашел в развалинах замка хорошее место для скрытного наблюдения. Отсюда, со взгорка, большая поляна и замыкающий ее громадный дуб были как на ладони. Правда, далековато лежим, подумал Серегин, метров сто придется бежать, зато и вероятность разоблачения была исчезающе мала.

Лежать было скучно. Странная компашка возилась в темноте, бродили, собирая хворост, потом у полуразвалившейся стены нашли какие-то доски, из них и соорудили костер в виде креста. Четверо встали по углам креста и по команде пятого, темноволосого, неразговорчивого, которого Серегин назвал про себя «Хмурым», разом подожгли хворост. Занявшееся с четырех сторон пламя быстро перекинулось в середину, где на фольге были разложены какие-то кости. Один из них, «Академик», как окрестил его Серегин, взял у хмурого какой-то свиток — не книгу, а именно свиток древней рукописи. Наверное, это и был папирус или что-то подобное. Хорошо поставленным звучным голосом он стал читать какой-то текст. Странные, гортанные слова с изобилием шипящих падали в темноту. «Ашшур гоол гаш, решешик нон гол…» Серегин никогда прежде не видел никакие магические ритуалы, тем более, не участвовал в них. Это было загадочно, странно, и было бы даже красиво, если бы не запах. Они лежали с подветренной стороны, и ветерок с моря доносил явственный запах горящих костей, старательно разложенных на широком листе фольги — Серегин искренне надеялся, что кости не были человеческими.

Интересно, каково им нюхать все это в непосредственной близи, подумал Серегин, рассматривая стоящих у костра в бинокль. Никто из них, даже женщина, не выказывали отвращения. Впрочем, было достаточно темно. Неверный свет костра искажал окружающее, по лицам участников бродили блики и тени, обретшие, казалось, собственную жизнь, лица казались странными и зловещими, словно в людей вселились демоны.

«Шер Ашшур сешеших нишшар…»

— А вот интересно, Олег, существуют пришельцы на самом деле? — спросил вдруг Серегин.

Рации у них были включены, хотя Вольфрам велел соблюдать радиомолчание и не трепаться по пустякам. Но этот вопрос не показался Серегину пустяком.

И хотя вопрос Серегин адресовал Олегу, ответил Вольфрам.

— Ты что, Серегин, с дуба рухнул? — спросил он странным голосом, словно не мог решить, что ему делать — плакать или смеяться.

— Ну почему сразу с дуба? — Серегин хмыкнул. — Да, я знаю, что основной целью «Консультации» является предотвращение проникновения на Землю представителей других цивилизаций. Все так. Но мне тут пришло в голову, что, может быть, это прикрытие такое у «Консультации», ну, легенда, что ли. Всю жизнь мне твердили, что никаких пришельцев нет, что это фантастика. Так, может, их и на самом деле нет, просто так называются тут шпионы какие-нибудь забугорные. Вот и все.

— Вот и все, — задумчиво повторил Вольфрам. — Ну, удивил ты меня, парень. Может, вспомнишь, где и как мы познакомились? Если я не ошибаюсь, как раз при столкновении с пришельцами, которых, по твоему мнению, нет и быть не может.

— Там был природный феномен, — упрямо гнул свою линию Серегин. — Мало ли есть таинственных феноменов.

— Да были там пришельцы, — вступил в эти уместные радиопереговоры Олег. — Я их чуял. Там пытались открыть портал, через который они хотели пройти к нам. Мы этот портал закрыли. С твоей, кстати, помощью.

— Но все-таки, — не отставал Серегин, — существуют какие-нибудь доказательства их существования? Или все это так, на уровне мифов?

— Возьмем вот Олейникова, отберем у него артефакт, и будут тебе доказательства — вагон и маленькая тележка, — проворчал Вольфрам.

— Артефакты — не доказательства, — помотал головой Серегин. — Они вполне могут быть местными изделиями. Мало ли на Земле гениев и подпольных лабораторий…

— А что тогда может послужить тебе бесспорным, стопроцентным доказательством? — поинтересовался Вольфрам.

— Сами пришельцы, — твердо сказал Серегин. — Вот если я встречу двухметрового волосатого паука, который заговорит со мной на чисто русском языке, тогда я пойму, что пришельцы существуют.

— Двухметровый волосатый дурак! — язвительно произнес Олег. — Паука говорящего ему подавай! А что, если пришельцы похожи на нас: две руки, две ноги, и мозги в голове, а не в заднице? В такого ты, значит, не поверишь?

— Ашшур гоол гаш, решешик нон гол… — донесся от костра отчетливый, «лекторский» голос.

— Нашли вы место и время, — протянул Вольфрам, словно сам только что не участвовал в споре. — Да, Серегин, жаль, что ты не завершил подготовку. Но все равно, тебе уже должны были дать историю создания «Консультации», как всемирной сети филиалов организации, управляемой теми самыми пришельцами, в которых ты не веришь. Межзвездная цивилизация, называющая себя Смотрителями Галактики, имеет у нас на Земле какие-то свои интересы и не хочет, чтобы сюда прилетали — или, кстати, проникали иными способами, — представители других цивилизаций. В этом, кстати, интересы Смотрителей и нас, землян, полностью совпадают. У нас еще очень незрелый, разобщенный мир, и бесконтрольные контакты до добра не доведут. Надеюсь, это ты понимаешь?

— Согласен, — кивнул Серегин. — Но почему этим не можем заниматься мы, земляне. И с чего все поверили этим Смотрителям на слово, что они из космоса. На Земле тоже хватает таинственного и непознанного. Мне проще поверить в Союз Девяти, например, тысячелетиями контролирующий развитие нашей цивилизации, чем в каких-то зеленых человечков, которых никто и в глаза не видел.

— Видели, видели многие, — опять встрял Олег. — И в контакты с разными существами куча народу вступала. А люди, и ты в том числе, не верят в пришельцев лишь потому, что мы, — в смысле, «Консультация», — каждый факт такого контакта засыпаем грудами информационного мусора, вранья и подлогов. Рано еще Человечеству общаться с межзвездными братьями. Тем более, что, как оказалось, не братья они нам, а и вовсе враги.

— Ну, знаешь ли, — окончательно закипел Серегин. — Высокоразвитая цивилизация любых существ не может быть жестока. Если уж даже мы пришли к такому понятию, как гуманизм, что же говорить…

— Ты без зазрения совести хлопаешь комара, — перебил его Олег. — Давишь при ходьбе ни в чем не повинного муравья, и никакой гуманизм не заставляет тебя из-за этого переживать. А теперь представь, что комары — это мы. И не комары даже, те хоть могут кусаться, а маленькие безобидные мошки.

— Мы не мошки! — заорал Серегин. — Какую-никакую, но мы создали цивилизацию…

— Вот именно, — издевался уже в открытую Олег. — Какую-никакую… А в сущности — никакую. Только работая здесь, я по-настоящему осознал, насколько мы ничтожно малы и беспомощны по сравнению с цивилизованными мирами. А заодно и пакостны. Гадим, можно сказать, под себя, изуродовали свою планету, и теперь космос нам подавай, другие миры… Вот нам, а не другие миры! И правильно Смотрители делают, что не пускают Человечество в космос дальше земной орбиты. Нашими же, кстати, руками и не пускают. Нечего нам в космосе делать. Нам дай волю, мы всю Галактику испакостим и обоср…м!

— А ты знаешь, это фашизм, — внезапно успокоившись, тихо сказал Серегин.

— Что, что фашизм! — продолжал орать, надрываясь, Олег. — Это правда! Та самая истина, которую мы так любим скрывать от себя!

— Тихо! — рявкнул Вольфрам. — Забыли, где находитесь?

Серегину вдруг показалось, что за ним наблюдают. Чей-то злобный взгляд впился в затылок, заставив шевелиться волосы на голове. Серегин обернулся, но никого не увидел. Замок стоял на холме, когда-то, может, крутым, но с течением столетий оплывшим и ставшим совсем пологим. Вольфрам выбрал наблюдательный пункт у задней стены, вернее, ее останков. Щербатая, словно челюсть с выбитыми зубами, стена, как и весь замок, основательно вросла в землю и была высотой от полутора до двух метров, с многочисленными промежутками в местах проломов. За ней можно было лежать, сидеть, а кое-где даже и стоять в полный рост, наблюдая за поляной. За стеной тянулся склон холма, постепенно спускавшийся к городу, лежащему в пяти километрах отсюда. Склон был основательно заросший низенькими, незнакомыми Серегину кудрявыми кустиками. Собака еще могла бы спрятаться в них, но только не человек.

Интересно, подумал Серегин, у нас в пяти километров от любого города все исхожено и исплевано, если вообще не застроено дачами, а здесь чуть ли не дикая природа, тишь, гладь да благодать. Одно слово — заграница…

— А теперь послушайте, что думаю я, — продолжал тем временем Вольфрам, явно тоже заведенный с полоборота, правда, он не кричал, а говорил яростным полушепотом. — Галактика обитаема и достаточно густо заселена — для меня это факт, с которым и спорить-то глупо. «Консультацию» основали представители межзвездной цивилизации, которые называют себя Смотрителями Галактики и, по их словам, занимаются сохранением порядка и законности в отношениях между разными цивилизациями. Это также факт, с одной лишь оговоркой — исходя из их слов, потому что сами мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть эти утверждения. Далее, «Консультация» ограничивает на Земле деятельность посланцев других цивилизаций, которые почему-то — а почему — неизвестно — летят сюда, как мухи на мед. Но может быть, это лишь так кажется, просто межзвездных цивилизаций много, и посещают они не только Землю, а и все отсталые планеты. Ограничение контактов — в наших интересах, здесь я полностью согласен со Смотрителями. Человечество пока еще не доросло до подобных вещей, хотя бы в силу своей разобщенности и воинственности. Сами мы, люди, не в силах избавляться от непрошенных гостей из космоса, потому что те, понятно, технически неимоверно превосходят нас. Поэтому без помощи — и направляющей деятельности — Смотрителей нам не обойтись. В качестве платы за свои услуги Смотрители потребовали закрыть Человечеству выход в космос дальше земной орбиты. При этом беспилотные станции допускаются, а вот полеты людей — нет. Возможно, это обусловлено опять-таки незрелостью Человечества и не готовностью к такого рода деятельности. Мы не научились еще беречь природу на родной планете, поэтому, естественно, не будем беречь ее и в космосе. Возможно, есть еще какие-то причины, о которых мы не знаем. Но это уже неважно. Такова плата, которую берут с нас Смотрители. Плата высокая, не спорю, но и услуги нам оказывают немаленькие. Сеть «Консультаций» существует всего лишь несколько лет, а мы уже получили массу разнообразных технических новинок, до которых сами додумывались бы еще в течение нескольких столетий. Одно это уже говорит само за себя. Всяко-разно, мы лишь выигрываем от сотрудничества со Смотрителями. Вот, вкратце, и все, что я хотел вам сказать. Успокаивайтесь и вникайте.

Наступило столь необходимое в засаде радиомолчание, но продлилось недолго, потому что Серегин «вникать» никак не желал.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Командир, вы меня почти убедили. Я только хочу понять, а мы вообще играем за «хороших парней»?

— То есть, другими словами, ты спрашиваешь, являются ли Смотрители добрыми и благородными? — без тени насмешки спросил Вольфрам.

— Грубо говоря, да.

— Ну, ты даешь! — усмехнулся Олег.

— Блин! — рявкнул Вольфрам, потом тяжело вздохнул. — По сути, вопрос правомерный. С нашей стороны было бы как-то неблагородно работать на чужаков во вред Человечеству. Как ни крути, а называлось бы это предательством. Но, как я только что сказал, на данном этапе наши со Смотрителями цели совпадают. При этом неважно, плохие Смотрители или хорошие в нашем понимании. Пока у нас будут общие цели, мы будем работать вместе. Если в этом плане что-то измениться — что ж, мы разойдемся. И это не только я так думаю. Я высказал сейчас точку зрения руководителей «Консультации». Людей-руководителей, разумеется. Мы заключили со Смотрителями временный союз, и при этом совершенно неважны их личные качества. Мы ничего не знаем про них. Мы даже не знаем, как Смотрители выглядят. Они общаются с нами и вообще действуют на Земле с помощью биороботов — искусственных созданий, которых они создают для определенных целей. А сами они Землю никогда не посещали, по крайней мере, по их утверждениям.

— Но все же вы не ответили… — начал было Серегин.

— Да, я не ответил на твой вопрос, — перебил его Вольфрам, — потому что на него вообще не существует ответа. Хорошие Смотрители или плохие. Добро или зло они несут. Все это настолько относительные вещи…

— Добро и Зло абсолютно, — упрямо помотал головой Серегин. — Я в этом убежден. Зло — оно и в Африке, и на Альфе Эридана является Злом.

— В некоем глобальном смысле, да, — согласился Вольфрам. — Но на практике — не обязательно, потому что носители добра не застрахованы от ошибок. Например, предположим, что Смотрители искренне и бескорыстно желают нам, Человечеству, добра. Но ведь это будет добро в их понимании и с их точки зрения. А они не люди. И даже, скорее всего, не гуманоиды. На этом вечер вопросов закончили. Все. Точка!

Когда Вольфрам переходил на такой тон, пререкаться было бесполезно. Это знал уже даже Серегин.

Чужой взгляд вновь царапнул затылок. На этот раз Серегину показалось, что идет он прямо из высокого черного неба с небывало крупными звездами. Ощущение было такое, словно кто-то громадный, могущественный и невидимый наблюдает за ними с небес, неприязненно и брезгливо морщась.

— Олег, — шепнул Серегин, — ты ничего не чуешь?

— Нет. А должен? — услышал он в ответ.

Серегин ничего не ответил, только пожал плечами, хотя знал, что Олег в темноте не может увидеть его жест. Телепат, наверняка сканирующий окружающее, никого не засек. Выходит, Серегину просто показалось. Ощущение взгляда было навеяно самой таинственной обстановкой, происходящим чуть поодаль мистическим действом и собственными страхами. Но было не место и не время пояснять все это Олегу.

Когда развернутый рулон свитка уже почти касался земли, «Академик» замолчал. Наверное, дочитал до конца, или делает положенный перерыв. Теперь все стояли молча, глядя на огонь: четверо у самого костра, и Хмурый поодаль, возле дуба, почти невидимый в его тени.

«У Лукоморья дуб зеленый…» — опять пришла надоевшая строчка. Вольфрам еще вечером сказал, что место, где стоит замок, называется Die Meeresbucht, что в переводе означает Лукоморье, и теперь пушкинские строчки то и дело вспоминались Серегину. Вообще-то Серегин всегда думал, что слово «Лукоморье» Пушкин придумал. Теперь выходило, что это не так, что такое понятие существовало, очевидно, очень давно, поскольку замку была почти тысяча лет. Неужели и дубу столько же? Серегин знал, что дубы живут очень долго, но прежде это были абстрактные книжные знания, а вот теперь он видел воочию громадное, метров, наверное, сорок в обхвате, если не больше, могучее дерево, которое уже шумело и зеленело во времена рыцарей, и те наверняка останавливались отдохнуть в его густой тени. Читать про это было легко и просто. Увидеть вживую и осознать — оказалось шоком…

— Серегин, Ляшко, у вас все в порядке? — прошелестел в наушнике тихий голос командира.

— Все тихо, — ответил Олег. — Посторонних нет. Объект не появился.

— Появится, — проворчал Вольфрам. — Ты, главное, не прозевай этот момент. Если вообще сумеешь его засечь.

— Сумею, — огрызнулся Олег.

Серегин секунду колебался, раздумывая, не сказать ли Вольфраму об ощущении взгляда, но решил, что не стоит. Скорее всего, это действительно были просто нервы, а отвлекаться самому и отвлекать командира по таким пустякам во время операции было бы непростительно.

— Все тихо, — коротко доложил он.

Почти час прошел в тишине и бездействии. Четверо все так же стояли по углам креста, глядя на огонь. Серегин лежал у замковой стены, не спуская с них глаз, и время от времени осматривался в бинокль по сторонам, не забывая также взглянуть назад. Все было тихо. Все было спокойно. Никаких больше взглядов Серегин не чувствовал. Небо над ним было черно и пусто, как всегда.

Время тянулось нестерпимо медленно. Дувший со стороны моря порывами легкий ветерок становился все прохладнее, напоминая, что хотя на дворе и конец июня, но все же здесь север Европы, а не юг, а север имеет право быть холодным хотя бы по ночам. Серегина стало пробирать в его легкой курточке. Древние замковые камни под ним как-то подозрительно быстро отдали накопленную за день энергию солнца, и теперь принялись сосать тепло из него, Серегина. Он уже пожалел, что не оделся теплее, когда ожидание кончилось.

К костру подошел Хмурый, раздал мужчинам брезентовые верхонки, и они осторожно, бережно вытянули втроем из костра фольгу с прожаренными костями. Потом Хмурый, Молодой и третий, которого Серегин окрестил Военным, вооружились молотками и принялись аккуратно, тщательно разбивать прожаренные на огне кости, постепенно превращая их в порошок.

Они занимались этим минут двадцать, и Серегин снова заскучал. Какой-то очень уж прозаический получался у них ритуал. Серегин ожидал, что будут экзотические одежды, маски какие-нибудь страшные, полунагие девушки и кровавые жертвы. Конечно, подобные представления складывались у него из прочитанных когда-то фантастических книг, он понимал это, но все равно чувствовал теперь разочарование. Приходилось все время напоминать себе, что они здесь не для того, чтобы следить за действом, а совершенно с другой целью. Но все равно ему было скучно.

Потом Хмурый принес к костру рюкзак, достал оттуда какую-то чашу из светлого, казавшегося в свете костра белым, металла. Больше всего металл походил на алюминий, но чаша была, судя по тому, как ее с усилием поднимал обеими руками Хмурый, очень тяжелой, словно сделанной из свинца. Но свинец бывает светлым лишь на свежем изломе, а на воздухе он очень быстро окисляется и становится темным. Так что чаша не могла быть из свинца.

Поставив чашу на землю, Хмурый достал из того же рюкзака странную флягу, мягкую, мохнатую, похожую на маленький бурдюк, и стал что-то лить из нее в чашу. В свете костра жидкость из фляги казалась черной, но одновременно заметно искрящейся, точно марочное вино, из тех, о каких Серегин читал, но никогда не видел, и уж тем более, не пробовал.

Наполнив чашу почти до верха, Хмурый что-то сказал, убирая флягу. Академик подошел и взял поудобнее свиток.

«Ашшур гоол гаш», — полетели в темноту странные слова…

И в этот момент Серегин снова почувствовал взгляд.

* * *

— Ашшур хееннах гогос…

Павлюков уже столько раз прочел этот текст, считая тренировки в гостинице, что почти не глядел на свиток. Правда, в тексте было много незнакомых слов, так что общий смысл он только угадывал, но не смог бы перевести. Но владеющий языком в тех объемах, что профессор Павлюков, обладал хотя бы правильным произношением, особенно гласных, что представляло определенные трудности на том языке, которым владели от силы с десяток человек во всем мире.

— Ашшур гоол гаш…

Тем временем Максютов достал странную чашу, похоже, тяжелую, из какого-то древнего металла. Даже на первый взгляд при неверном свете костра чаша не имела никакого отношения к Тибету. Максютов поставил ее на землю и аккуратно налил в нее до середины темную жидкость из бурдючка. На стоявшего рядом Павлюкова резко пахнуло незнакомым запахом, в котором смешались запахи нагретого железа, горелой резины и крови — если кровь вообще пахла, то пахла она вот таким тяжелым, кружащим голову запахом.

Походный бурдючок был точно тибетским, такие до сих пор берут с собой носильщики-шерпы, отправляясь на заработки. Дело в том, что Тибет, страна горная, и, в отличие, например, от Кавказа, горы там относительно молодые, а потому более крутые и неприступные. Ко многим поселениям нет иных путей, кроме узких горных тропинок, где не пройдет ни лошадь, ни даже неприхотливая «вездеходная» лама. Поэтому местное население, шерпы, издавна придумали себе такую профессию — носильщики.

Любой груз паковался в тюка весом по сорок килограммов, и доставлялся пешим ходом в любой уголок этой во многом еще загадочной и нехоженой страны. Сорок килограммов — такой груз опытный шерп-носильщик — а они там все опытные, иные не выживают — может нести весь день без отдыха. Это кажется невероятным, тем более, что шерпы — народ невысокий, худощавый, взрослые мужчины похожи на подростков, но силу и выносливость в себе каким-то образом развивают фантастическую.

Так вот, на «маршруте» шерпы ничего не едят, неважно, сколько дней он длится, только постоянно отхлебывают из походного бурдючка напиток из козьего молока, сродни кумысу. Они утверждают, что этот напиток — каашш — придает им «силу Будды». Так это или нет — неизвестно, только Павлюков не раз был свидетелем того, что носильщики, как и проводники, не берут с собой «на маршрут» пищи, и чувствуют себя при этом превосходно.

— Эххотт покошашшур манахх…

Покончив с чашей, Максютов стал собирать заранее раздробленные в пыль останки последнего императора России, отбрасывая оставшиеся косточки, и бросать эту пыль — прах в истинном смысле этого слова — в чашу, помешивая тонким бамбуковым побегом.

Еще в гостинице Павлюков, так и не переубежденный, скептически относящийся к предстоящему магическому ритуалу, спросил, нужны ли все эти заклинание, соблюдения места и времени действия, и прочее, если всего-то требуется растворить в особом вине прах того, чьи гены хочешь передать другому человеку?

Максютов ничего не сказал, только мрачно усмехнулся. Сорокин, напротив, подробно и многословно пояснил, что заклинание и весь антураж действа придуман, скорее всего, позже тибетскими ламами, дабы убедить всех свидетелей в магии происходящего, так что на деле все это действительно не нужно. Однако, в таком ответственном деле приходится учитывать все мельчайшие нюансы. Было бы не просто обидно, было бы смертельно обидно, если бы потом вдруг оказалось, что какой-то штришок, казавшийся совершенно не нужным и лишним, внезапно обрел бы свой смысл, и без него все бы рухнуло. Во-первых, ритуал можно проводить лишь раз в столетие. Во-вторых, последствия такого провала не поддаются описанию, о них лучше вообще не думать. Приказ был дан с таких высот многоступенчатого кремлевского Олимпа, что не исполнить его невозможно. Нужно либо добиться поставленной цели, либо, в случае неудачи, попросту застрелиться. И неважно, почему, по вине ли чьей или по сложившимся непреодолимым обстоятельствам цель не была достигнута. При таких условиях лучше выполнить предложенный ритуал в мельчайших подробностях, а не отбрасывать в своем высокомерном невежестве кажущиеся лишними и ненужными элементы того, о чем никому ничего вообще неизвестно.

— Курруан хашшин…

Павлюков внезапно почувствовал ВЗГЛЯД. Ему и прежде несколько раз казалось, что кто-то глядит на него из темноты, но прежде это были лишь атавистические страхи, присущие любому человеку, пробужденные темнотой и непривычной, чужой обстановкой. Неоднократно бывавший в экспедициях Павлюков знал их и умел их преодолевать. На этот раз пришедший откуда-то из темноты ВЗГЛЯД, казалось, пробил его насквозь, пронизал до самого донышка и высветил, точно луч прожектора, все его помыслы и намерения.

Павлюков чуть было не сбился, но сумел взять себя в руки и продолжать читать. Надо было в последний раз дочитать текст до конца. Он не смеет, просто не имеет права подвести всех остальных. Павлюков стиснул до боли в пальцах отполированные концы хешта — палки, на которой крепился свиток.

— Ашшерх кошотт дшхинк! — произнес он в последний раз.

Текст закончился. Это было третье, последнее прочтение. Как раз к этому времени Максютов закончил размешивать в чаше прах того, кто когда-то правил великой державой.

Взгляд к этому моменту исчез, словно потух. Скручивая на хешт развернутый свиток, Павлюков поразился тому, как просто и буднично прошел ритуал. Не было ни причудливых одеяний жрецов, ни разноцветных языков пламени, ни прочей атрибутики магии, неоднократно описанной в книгах. Еще Павлюков подумал о том, чей прах почти семидесятилетней давности был теперь растворен в вине, вернее, подумал, что слишком мало думал о последнем из великого рода правителей России, называемой теперь Советским Союзом. Что ж, мысленно усмехнулся он, новые времена, новые правители…

Максютов поднялся с колен, держа на вытянутых руках чашу, в которой при свете костра поблескивала темная жидкость. «Пейте мою кровь, вкушайте мою плоть, и вы соединитесь со мной…» — подумал вдруг Павлюков.

— Подойдите ко мне, — глухо сказал Максютов, держа тяжелую чашу, казалось, без малейших усилий.

Все остальные молча, не глядя друг на друга, подошли и обступили его полукругом. Почему-то все вели себя так, будто стыдились содеянного, и не хотели глядеть друг другу в глаза.

— Наступает момент истины, — сказал Максютов. — Сейчас мы должны убедиться, действительно ли получилось то, к чему мы стремились.

Интересно, как он собирается это сделать? — подумал Павлюков. Внутри его почему-то росло беспокойство. Ему каким-то образом была знакома эта чаша. Точнее, не то, чтобы знакома, а навевала какие-то ассоциации, только он не мог понять, с чем именно.

Он мельком глянул на стоявшего почти напротив Сорокина и увидел на его лице напряженное ожидание.

— Засвидетельствуйте!.. — сказал Максютов.

Господи, в каком-то странном смятении подумал Павлюков, это слова из библии. «Засвидетельствуйте деяния мои и поведайте о них людям», — сказал Христос своим ученикам на тайной вечере.

Максютов сделал длинную театральную паузу, а потом вдруг резким движением опрокинул чашу.

Тихонько ахнула стоящая слева от Павлюкова Екатерина Семеновна. Павлюков и сам испытал оторопь от внезапного действия Максютова. Но оторопь тут же переросла в его душе в настоящую панику, когда он увидел, что вино и не подумало пролиться из чаши, словно вдруг загустело даже не в желе, а превратилось в камень, ставший единым целым с чашей. Это было невозможно, это было немыслимо, но это было на самом деле. Прямо здесь и сейчас.

— Свершилось! — громко сказал Максютов, и впервые в его голосе прозвучали торжество и радость.

У Павлюкова вдруг молнией сверкнуло полное понимание происшедшего. Святой Грааль! Это же новая Чаша Грааля! Чашу Грааля невозможно расплескать, из нее нельзя вылить содержимое, а можно лишь отпить, причем чаша никогда не опустеет…

Вот она, встроенная инопланетянами страховка на случай, если что-то пойдет не так, и измененный чужаками Родоначальник будет убит, не успев дать семя. С помощью этого ритуала — да полно, при чем здесь ритуал! — можно передать его гены дальше или хранить их вечно, пока не понадобятся. Это уже было две тысячи лет назад с Христом. Очевидно, его Род, ставший при помощи инопланетян пассионарным , должен был действительно привести израильтян к процветанию и впоследствии править миров, изрядно его изменив. Но что-то пошло не так, Иисус погиб на кресте, не дав потомства. Кто-то из его учеников совершил обряд, создав Чашу Грааля, но из нее тоже почему-то никто не отпил. Так и храниться она где-то до сих пор, не выполнившая своего предназначения, а может, напротив, дожидающаяся своего часа. А вот сейчас они создали новый Грааль, свой Грааль, и кто-то готов взять на себя тяжкую ношу пассионарности , не возродив давно усопших Романовых, а дав начало другому Роду.

— Свершилось! — торжествующе повторил Максютов.

— Свершилось! — словно эхо разнеслось над поляной, и это уже был совсем не Максютов.

Такой звучный голос, заполнивший, казалось, все вокруг в тишине ночи, вообще не мог принадлежать человеку.

* * *

Оторопело глядя, как Хмурый опрокидывает чашу, а оттуда не проливается ни капли, Серегин вдруг снова почувствовал мимолетный взгляд, ожегший, словно пощечина. На этот раз ему показалось, что взгляд пришел откуда-то слева. Командир и Олег находились правее его. Слева не могло быть никого, кроме…

Серегин осторожно скосил глаза. Было темно. Луна еще не взошла, а звезды, хотя и более крупные, чем он привык видеть, не давали света, и Серегина подмывало опустить на правый глаз стеклышко ноктовизора. Но он не стал этого делать, просто дал глазам немного времени привыкнуть.

Из темноты медленно проявилась неровная, зубчатая кромка остатков стены замка, местами полностью сходящая на нет, а местами достигающая двух метров высоты. А на ней, воспользовавшись удобной выемкой, как креслом, метрах в тридцати сидел объект. Олейников совершенно не скрывался, не прятался, как они, за стену, спокойно сидел на древних камнях, чуть расставив ноги, и глядел вниз на поляну.

Куратор и на этот раз оказался прав. Объект вновь появился в указанном месте в указанное время. Очевидно, его и впрямь интересовала странная компания на поляне, занимающаяся непонятно чем: то ли магией, то ли научным опытом.

— Внимание, объект на девять часов, — шепнул Серегин.

— Спокойно, — раздался в ответ в наушнике шелест голоса командира. — Придерживаемся нашего плана. Начинаем движение, когда объект пойдет к поляне.

Со своего места Серегин видел только темный силуэт, и уж тем более не мог разглядеть выражение лица Олейникова. Но ему казалось, что тот знает об их присутствии. Знает и… ничего не предпринимает. Словно ему и впрямь все равно, или он просто не берет их в расчет, так как считает, что они не в силах помешать ему, что бы он ни собирался тут сделать.

А что, если так и есть? — с колотящимся у горла сердцем подумал Серегин. — Вдруг мы действительно не в состоянии его захватить? Куратор принес кое-какую аппаратуру и оружие помощнее, чем было у них. Но вдруг они окажутся бессильными перед этим монстром?

Серегин вспомнил жуткие, чудовищные глаза объекта с тремя зрачками, расположенными «розочкой», и содрогнулся от этого воспоминания. Наверное, он и в самом деле напрасно считает объект прежним Олейниковым, человеком, пусть и с более развитыми способностями. Наверное, разгадывая загадочные головоломки, бывший капитан Олейников давно уже перешагнул черту и превратился из человека в кого-то другого. В кого? В Бога? В супермена? В чудовище? Наверное, последнее было наиболее вероятно.

Как бы там ни было, решил Серегин, хватит относиться к нему, как к человеку. Да, он не виноват, что стал монстром. Но от этого он не становится менее опасным. На нем уже достаточно много трупов. Его надо остановить. И они втроем, те, кому надлежало это сделать, вышли на финишную прямую. Здесь, у этих развалин в чужой стране, все решится так или иначе…

Серегин не сводил глаз с объекта, но все же не уловил, когда тот поднялся на ноги. Просто в очередное мгновение он уже стоял. А еще через миг, проделав телом странное волнообразное движение, будто отряхивался от воды, очутился внизу на поляне.

— Свершилось! — голосом, заполнившим ночной воздух, произнес объект, выходя из темноты на свет костра.

— Ч-черт! — прошипел в наушнике голос командира. — Начинаем! Вперед! Готовность к стрельбе.

Серегин вскочил на ноги и, не оглядываясь на Олега, ринулся к поляне. Справа впереди мелькнул темный силуэт. Вольфраму удалось опередить его, наверное, он отдал команду уже на бегу, поэтому он придет к месту первым. Впрочем, особого значения это не имело, было лишь чуть опаснее.

Еще в гостинице Куратор раздал им новое оружие, похожее на револьверы с очень толстыми укороченными стволами. «Радиус действия маленький, всего пятнадцать метров, — сказал он. — Зато от него нет защиты. Стреляет энергетическими сгустками. И не бойтесь перестрелять друг друга — это умное оружие, они никогда не повредит „своим“».

Одновременно с «револьверами» Куратор раздал крохотные значки-опознавалки, которые нужно было прикрепить на куртки. Можно даже спрятать их за лацкан — эти датчики все равно сработают, как надо.

Олег взял свой «револьвер» с отвращением на лице.

— Стрелять в людей пошло, — сказал он. — Терпеть этого не могу.

— Объект давно уже не человек, — жестко сказал ему Вольфрам. — Все претензии не ко мне, а к Куратору.

Все это Серегин вспомнил уже на бегу, одновременно нащупав в кармане свой «револьвер» и пытаясь его вытащить. Но он зацепился за подкладку и не желал вылезать, а остановиться, чтобы разобраться с собственным карманом, Серегин не имел права.

Вот тут и решится: вошь ты или право имеешь работать в «Консультации», — пронеслась в голове дикая мысль. А может, не такая уж дикая, а вполне адекватно отражающая реальность.

Главное, Серегин боялся споткнуться и упасть, или вообще повредить ногу. Он не имеет права на случайности, ведь их всего трое, а объект очень, очень опасен.

И тут судьба над ним смилостивилась, и окружающий мир внезапно залил неверный, зыбкий, голубоватый, но все же вполне достаточный, чтобы уберечь от колдобин и булыжников, свет. Это из-за темной кромки дуба высунулся краешек Луны.

Объект тем временем остановился в двух шагах от Хмурого, по-прежнему державшего на вытянутых руках странную перевернутую чашу.

— Дай мне ее, — произнес объект.

Было что-то странное в том, как он говорил. Голоса он не повышал, судя по интонациям, но, тем не менее, звуки его наполняли окружающее пространство, словно он говорил в чудовищный мегафон-усилитель.

Хмурый судорожно прижал чашу к груди и шагнул назад, рискуя попасть в костер. Одновременно Военный и Молодой, стоящие по разные стороны от пришедшего, возникли в руках пистолеты, и, сопровождаемые негромкими сухими хлопками, к объекту протянулись две разноцветные пунктирные линии — красная и зеленая.

На какую-то долю секунды Серегин решил, что все кончено и объект обезврежен без их участия. Но пунктирные линии остановились, упершись в грудь объекта и внезапно исчезли, а объект — Серегин окончательно отказался звать его Олейниковым — даже не пошатнулся. Он протянул руку к Хмурому, прижимающему к себе чашу, как мать — дитя, стремясь уберечь его от опасности, и повторил:

— ДАЙ ЕЕ МНЕ!

Серегин, наконец, вытащил из кармана «револьвер», но стрелять не спешил. Он был еще слишком далеко, а оружие действовало лишь на пятнадцать метров. Краем глаза он видел впереди справа темный силуэт командира. Вольфрам бежал какими-то странными скачками, очевидно, перепрыгивая через валуны. И тоже был еще слишком далеко.

* * *

Когда незнакомый голос заполнил ночную тишину, у Павлюкова чуть было не остановилось сердце. На миг ему показалось, что это сам древний тибетский лама возник из небытия, чтобы покарать их за святотатство.

Но вышедший на свет костра на ламу ничуть не походил. Хотя утешения в этом было немного. Потому что вокруг него, на вид обычного, высокого, но не слишком, человека была какая-то невидимая, но ощутимо давящая, пригибающая к земле аура. Она не давала поднять голову и посмотреть на лицо… нет, на лик пришедшего к костру, потому что это был не человек, а какое-то древнее Божество.

— Дай ее мне, — сказало Божество Максютову.

Невозможно было ослушаться этого повеления. Если бы чаша была у Павлюкова, он беспрекословно отдал бы ее Божеству и был бы счастлив, если бы тот принял ее. Но маг и экстрасенс из Тринадцатого отдела КГБ оказался твердым орешком. Он прижал чашу к груди и стал медленно отступать, рискуя угодить в костер, поскольку они находились в треугольнике, образованном двумя планками костра-креста. Несмотря на то, что костер бросал на лицо Максютова кровавые отблески, Павлюков видел, как оно стремительно бледнеет.

Рухнув на колени, поскольку ослабевшие ноги отказались его держать, Павлюков сделал над собой невероятное усилие и, подняв глаза, взглянул на лик Божества. Лучше бы он этого не делал!

Как раз в этот миг из-за непроницаемой черной кроны гигантского дуба вышла луна, озарив дрожащим голубоватым светом божественный лик. С остановившимся сердцем Павлюков ясно увидел жуткие, жуткие глаза Божества с тремя черными зрачками и уже не миг оторваться от них. Это длилось всего лишь миг, но Павлюкову показалось, что он всматривается в бездну божественных глаз целую вечность, и что в этой бездне он вот-вот найдет ответы на все мучившие его вопросы.

Но миг прошел, тишину прервал негромкий сухой треск, и к широкой груди Божества медленно, точно во сне, потянулись две пунктирные цепочки — красная и зеленая.

Бездна Его глаз отпустила Павлюкова, он обрел способность дышать, и смотрел, как цепочки уперлись в грудь этого жуткого… нет, не человека, Вишну, Шивы и Кали в одном лице. Уперлись, замерли и, замерцав, погасли. Божественный монстр даже не пошатнулся, стоял незыблемым, как скала. А Сорокин и Кеша, роняя из рук большие черные пистолеты, плавно, точно в замедленной съемке, и неожиданно красиво падают на землю, и пистолеты медленно падают на землю, кружась, как опавшие листья. Все это было очень красиво, словно в балете. Все это было неимоверно жутко.

— ДАЙ ЕЕ МНЕ! — вновь прогремел над миром божественный голос, исходящий, казалось, со всех сторон, особенно из раскинувшегося над ними черного звездного неба.

От звуков этого голоса хотелось упасть ниц. И Павлюков, и без того уже стоявший на коленях, пал ниц, и последнее, что он увидел, прежде чем ткнулся лицом в прохладную, сырую от только что выпавшей ночной росы траву, был появившийся за спиной Божества, громадный в неверном свете Луны, черный, словно облитый ночной тьмой, силуэт человека. А где-то еще дальше, на самой границе восприятия, замаячили еще двое. И в руке у первого силуэта человека был черный силуэт пистолета со странным толстым стволом…

Больше Павлюков, уткнувшись лицом в траву, ничего не увидел, лишь истошно, над самой его головой, завизжала женщина, и в этот визге Павлюков с трудом признал голос спокойной, хотя и излишне резкой Екатерины Мироновой.

* * *

Серегин увидел, как бежавший впереди него Вольфрам поднимает на бегу «револьвер». Внезапно истошно завизжал женский голос, принадлежавший стоящей у костра дальше всех от объекта женщине, которую Серегин называл про себя Биологиней. В тот же момент Вольфрам выстрелил, нисколько не заботясь о безопасности людей у костра. Выстрелил и промахнулся. Ярко-зеленый сгусток огня пролетел мимо объекта и попал в костер. В небо взметнулись языки пламени и фейерверк крупных искр.

Академик упал на колени и уткнул голову в траву.

Военный и Молодой уже лежали в нескольких метрах по обе стороны от него.

А объект уже протягивал руку к чаше, которую прижимал к груди стоящий у самой кромки костра Хмурый. И эта рука вдруг стала расти и вытягиваться, как в первоклассном кошмаре. До чаши объекту было не менее четырех метров. И он все же сумел дотянуться до нее вытягивающейся своей, точно резиновой, рукой и ухватиться за край. Рука у него походила уже не на руку, а, скорее, на гибкое щупальце чудовищного осьминога.

Все это Серегин видел урывками, на бегу. Он промешкал со стрельбой, потому что Вольфрам был уже прямо впереди, на линии выстрела. Но через пару секунд Серегин вспомнил, что говорил Куратор об особенностях нового оружия, и, более не раздумывая, вскинул «револьвер» и дал три выстрела, стараясь лишь не целиться в спину командира. И только потом подумал, что может попасть в Хмурого.

Однако, никуда он не попал. Все три выстрела — красивые зеленые сгустки огня — ушли «в молоко», ложась гораздо правее костра. В то же мгновение мимо Серегина, сбив его с шага, пронесся такой же огненный взъерошенный шар, уходя в ночную тьму левее костра.

Вольфрам остановился и поднял «револьвер». Объект как раз выдернул чашу у Хмурого и, держа ее на вытянутой, колеблющейся руке-щупальце, обернулся. Вольфрам стоял в трех метрах от него и влепил четыре прицельных выстрела в туловище и в голову. Косматые огненные шары попали точно в цель и растеклись по рослой фигуре объекта, на мгновение одев его в полупрозрачный огненный кокон, который разбух, сжался и вдруг погас.

Объект — у Серегина даже мысленно язык не поворачивался назвать его Олейниковым или вообще человеком — закричал. Это был жуткий крик, каким никогда не стал бы кричать человек. Скорее, не крик даже, а вибрирующее завывание с повышающейся частотой.

И мир повернулся вокруг Серегина. Костер, стоящие и лежащие возле него люди, а также нелюдь, метнулись и оказались на вертикальной стене справа, а черной небо с яркими звездами и вылезшей наполовину из-за кроны дуба луной — слева от него. В следующую секунду Серегин сообразил, что это не мир, а он сам лежит на боку. И когда он это сообразил, все встало на свои места. Олег был неизвестно где. А между стоявшим неподвижно Вольфрамом и нелюдью, называемой объектом, вдруг протянулась сеть ярко светящихся нитей. При их прикосновении Вольфрам изогнулся дугой, словно через него пропустили ток. Объект уже не кричал, все происходило в полной тишине, но Серегину казалось, что мир по-прежнему заполнен его вибрирующим воем.

А потом мир дрогнул и перекосился, рывком стал прежним, потом покрылся сеткой помех, стал снежить, расплылся и вновь стал четким. Все это произошло за какую-то долю секунды. С запозданием Серегин вспомнил про свой «револьвер» и попытался понять, где он находится, но не смог. Он так же не мог шевельнуться. Оставалось лишь лежать на боку и глядеть, как Вольфрам, поддерживаемый светящейся паутиной, исходящей от объекта, изгибается все дальше назад, словно решил сделать «мостик».

Ну, где ж ты, Олег? — подумал Серегин, попытался позвать его, но язык и губы отказались повиноваться.

И тут из-за кроны дуба, черная на фоне луны, вырвалась «летающая тарелка» и мгновенно зависла над объектом, по-прежнему не отпускающим пойманного в паутину, медленно падающего на спину Вольфрама. Из днища тарелки вырвался широкий голубой луч, поймавший объект в вертикальный тоннель. Ночную поляну заполнил оглушительный свист, и Серегин подумал, что сейчас у него расколется голова…

* * *

На Божество напали! Божеству грозит опасность! Эти ужасные мысли вторглись в голову Павлюкова откуда-то извне. И Павлюков, с детства воспитанный атеистом, твердо не уверенный даже, а знающий, что Бога нет, как нет и любых «высших сил», добрых и злых, содрогнулся от позыва вскочить, бежать, что-то сделать, чтобы помочь своему Божеству. Божеству, которому он жаждал служить, и ради которого готов был отдать жизнь.

Павлюков уже знал, кем является его Божество. Это был Шива — Разрушитель Миров. И одновременно это была Кали, Повелительница Мертвых. Божество было и тем и другим. Одновременно мужчиной и женщиной. Мужем сам себе и, соответственно, женой. Разрушителем и Владыкой уже разрушенного. Разумом это понять было невозможно, но сказано: «Непостижимы пути Его». Божество могло воплощать в себе невозможное, потому что было всесильным и всемогущим.

Не смея поднять головы, Павлюков тихонько завыл от тоски, что не может Его понять, и от нетерпения, потому что жаждал Ему служить. И Божество ответило на его скулеж таким мощным воем, от которого мир непременно должен был расколоться.

Тогда Павлюков не выдержал и, упираясь дрожащими руками в сырую траву, пополз вперед, все еще не смея поднять головы. А потом он наткнулся на что-то упругое и осмелился, наконец, взглянуть. На него в упор, с белого, как бумага, лица глядели мертвые, стеклянные глаза Кеши.

Павлюков тоненько взвизгнул, отшатнулся, вздернул голову вверх и увидел громадный светящийся диск луны, полускрытый черной кроной дуба. Что-то дикое, неосознанное, темное и ужасно древнее поднялось из глубин его души. Павлюкову захотелось завыть на луну, как собака, как волк, как, наверное, древний пращур, некогда бегавший по здешним местам с каменным топором. И он бы завыл, но тут луну заслонил широкий круг с веселыми, разноцветными, как елочная гирлянда, огоньками по периметру. И Павлюков сразу понял, что это прилетел за Божеством его экипаж.

Круг превратился в чуть вытянутый диск, который завис над неподвижно стоявшим Божеством. Широкой голубоватый луч света заключил Божество словно в прозрачный туннель. Не выпуская из неимоверно длинной руки чашу, Божество огласило поляну и окрестности в последний раз вибрирующим воем, в котором звучали одновременно тоска и торжество, а потом плавно вознеслось по световому туннелю и скрылось под днищем диска.

Павлюков рывком поднялся с четверенек на колени, вознес трясущиеся руки к уходящему Божеству, которому он не успел послужить. Из его пересохших губ срывалось одно только слово, тоже пришедшее откуда-то из забытой древности:

— Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!..

Одновременно Павлюков фиксировал, но не вникал в смысл того, что было вокруг него на поляне. Рядом лежал мертвый Кеша. Немного дальше — мертвый Сорокин. Впереди, прямо в костре, лежал на спине и горел Максютов, ничуть не возражая против этого, потому что тоже был безнадежно мертв. А где-то справа и позади, стоя на коленях, всхлипывала Екатерина. Были еще какие-то люди, незнакомые, неизвестно откуда взявшиеся, и тоже, наверное, мертвые. Но все эти мелочи не трогали Павлюкова. Он всем своим существом переживал трагедию расставания со своим улетевшим Божеством.

* * *

Когда «тарелка» вместе с засосанным в ее недра объектом мелькнула на фоне луны и скрылась за непроницаемо-черной кроной дуба, Серегин почувствовал, что обрел способность двигаться. Оглушительный свист, от которого грозила расколоться голова, прекратился. Наверное, его издавала «тарелка», это проклятое НЛО.

Серегин, грязно ругаясь сквозь зубы, перевернулся на живот, подтянул ноги и встал на четвереньки. Нужно было бы отдышаться, оглядеться, прийти в себя, но не было времени. Поэтому он лишь с силой втянул в себя воздух, рывком поднялся на колени и тут же, не прекращая движения, встал на ноги. Покачнулся, но устоял. Коротко откашлялся и лишь после этого пошел к неподвижно лежащему командиру.

Вольфрам почему-то лежал на животе, спрятав под себя руки и чуть согнув ноги, хотя Серегин ясно видел, что падал он на спину. Наверное, потом перевернулся, и это давало надежду. Значит, не умер. Серегин осторожно потряс его за плечо, но Вольфрам не шелохнулся.

Тогда Серегин, сам едва шевелясь, все же сумел перекатить его на спину. Лицо Вольфрама было бледным, глаза плотно закрыты. Серегин неумело попытался нащупать у него на шее — открытой полоске кожи между жестким воротником костюма и краем шлема с откинутым забралом — пульс, и никак не мог его найти.

Кто-то тронул его сзади за плечо.

— Пусти, дай-ка я…

Серегин дернул плечом, стряхивая руку подошедшего.

— Пусти, говорю… Я все-таки врач…

В сдавленном, задыхающемся голосе промелькнули знакомые нотки. Олег…

Серегин, не поднимаясь на ноги, отполз на четвереньках на метр в сторону и сел в мокрую, остро пахнувшую чем-то незнакомым траву. Его замутило, мир качался вокруг.

Олег тоже опустился на колени возле Вольфрама и стал что-то делать у его горла. Серегин не стал ничего спрашивать, только наблюдал, чувствуя, как из желудка поднимается к горлу горький комок. Олег стащил с Вольфрама шлем, расстегнул куртку и положил обе руки ему на грудь.

Серегину казалось, что все длится вечность. Ночь тянулась и не желала кончаться. Высунувшаяся из-за дуба луна застыла, отказываясь лезть дальше на небосвод. Неподалеку безостановочно всхлипывала женщина. Как заведенная, вяло подумал Серегин. Больше он был ни на что не способен. Он даже не мог сообразить, нейтрализовали они объект или «тарелка» была его транспортом. И, честно говоря, ему это было совсем не интересно.

Наконец, вечность кончилась. Олег отнял руки от груди Вольфрама и с трудом встал на ноги. Его шатало.

— Мертв, — глухо сказал он. — Прости, я ничего… не могу сделать.

— Что ты… — закричал Серегин, но голос его сорвался. — Что ты сказал? — повторил он полушепотом.

Олег молчал.

Серегин откашлялся, выплюнул застрявший в горле комок.

— Этого не может быть… — прошептал он.

Олег продолжал молчать.

— Сделай же хоть что-нибудь! — заорал Серегин во весь голос.

Он вскочил на ноги и встал вплотную к Олегу, попытался заглянуть ему в глаза, но Олег упорно отводил их в сторону. В тусклом свете догорающего костра лицо его стало измятым и каким-то старым.

— Ну, делай же что-то! — Серегин схватил Олега за лацканы и стал трясти так, что голова его моталась. — Ведь ты же врач!

— Поздно, — устало сказал Олег и скинул с себя разом ослабевшие руки Серегина. — Никто ничего здесь не сделает. Я связался с Центром. За нами придут. Но, пока они рассчитают портал сюда, пока перенесут командира в медчасть… В любом случае, слишком поздно.

Серегина убедили не слова Олега, и даже не его надтреснутый голос. Но впервые на памяти Серегина, Олег назвал Вольфрама командиром. И это стало последней каплей. Серегин понял, что Вольфрам действительно умер.

Он сел в траву, стащил с головы ненужный уже шлем, уткнул в ладони лицо и беззвучно заплакал.

Эпилог

Внутренняя документация группы «Консультация» (РГК).

(Приказы) Восточно-Сибирский филиал РГК. Июль 1983 года.

Приказ

1. Дело «Химера» считать закрытым. Все силы перебросить на дорасследование дела «Оракула».

2. Стажировку младшего лейтенанта Серегина считать законченной. Перевести Серегина в действующие сотрудники «Консультации».

Агент «Баргузин». Сибирск.

23 июня 1983 года

В Сибири настало, наконец, лето. Температура даже ночью не опускалась ниже восемнадцати градусов, и, как всегда в такие дни, было душно и хотелось прохлады. Поэтому в кабинете начальника Восточно-Сибирского филиала «Консультации» Сергея Ивановича Анисимова вовсю работал кондиционер, гоняя по углам струйки холодного воздуха.

Серегин здесь еще не был, да и самого хозяина кабинета видел лишь раз мельком, поэтому не удержался и осмотрел обстановку, хотя глядеть особенно было не на что. Длинный стол для совещаний, приставленный к рабочему столу буквой «Т». Удобные мягкие стулья. Под потолком горели невидимые светильники.

Единственной достопримечательностью кабинета был большой, с пузатыми стенками, аквариум, установленный у стены слева от стола. Серегин никогда не держал рыбок, поэтому не знал названий причудливых созданий, которые плавали в нем, ярких цветов и оттенков, экзотических форм.

Помня специфику учреждения, в котором он работал, можно было даже предположить, что рыбки в аквариуме не наши, не земные. Хотя вероятность этого была близка к нуля.

— Успокаивают, — сказал Анисимов, перехватив взгляд Серегина.

— Что? — не понял тот.

— Рыбки, говорю, успокаивают, — с готовностью пояснил Анисимов. — Глядишь вот так на них и думаешь, что все в мире тщета и суета. Они вон плавают себе спокойно и горя не знают. А мы-то все мечемся, чего-то нам вечно не хватает. Отношению к жизни нам надо учиться у аквариумных рыбок…

Серегин вдруг вспомнил, что Анисимова перевели сюда откуда-то с запада, кажется, из Карелии. И Вольфрама сюда привез он. Они вроде бы были чуть ли не друзья. И Серегин недоумевал, как Анисимов может так спокойно, всего лишь через два дня после гибели друга, еще не похоронив его…

— Рыбки спокойны, потому что о них заботятся, — резко сказал он, чувствуя, как к горлу опять поднимается комок горечи и бессилия.

— Но мы-то с вами теперь точно знаем, что о нас тоже заботятся, — мягко возразил Анисимов. — Своеобразно, конечно, заботятся, но главное — мы не одиноки во Вселенной.

Глаза болели. Их жгло, словно под веки насыпали песка. Серегин поднял руку и потер их тыльной стороной ладони.

Не о том мы говорим, хотелось выкрикнуть ему. Вольфрам умер, его больше нет, а мы рассуждаем тут о рыбках. Да как вы можете…

— Извините, Сергей Иванович, — глухо пробормотал он, опустив голову, чтобы не глядеть Анисимову в глаза, — я хотел бы узнать, когда…

— Это ты извини, Виталий Павлович, — перебил его Анисимов. — Я должен был сразу, еще вчера, но медики отговорили. Сказали, что тебе нужно отдохнуть, выспаться… Психологи, мать их за ногу!

— О чем вы… — начал было Серегин.

— Сейчас подойдет Олег Юрьевич, и мы навестим вашего командира, — продолжал, как ни в чем не бывало, Анисимов.

До Серегина не сразу дошло. Возможно, он еще не отошел окончательно от тех лекарств, которые вкололи ему медики по возвращению. Ждут какого-то Олега Юрьевича, потом кого-то навестят. Зачем…

— Что?! — Серегин резко вскинул голову. Анисимов глядел на него с грустной улыбкой, от которой Серегину стало не по себе. — Как это навестим? — прошептал он. — Его что, уже… — Голос его сорвался.

— Жив, Волков, жив, — поспешно успокоил его Анисимов. — Ну вот, опять я как-то не так… — Он откашлялся. — Лейтенант Серегин, возьмите себя в руки! — повысил он голос, потому что Серегин глядел на него ошалевшими глазами и улыбался во весь рот, а по щекам его текли слезы.

— Ну, прямо детский сад, — проворчал Анисимов. — Только рыдающих лейтенантов мне не хватало…

Серегин резко вскочил со стула, отвернулся и, выхватив платок, быстро привел лицо в порядок.

— Простите, Сергей Иванович! — отчеканил он, поворачиваясь обратно. — Больше не повторится!

— Вольно, лейтенант, — проворчал Анисимов. — Садитесь. Да где там Олег, черт побери? Опаздывает, как всегда…

Серегину показалось, что Анисимов чего-то не договаривает, пытается что-то скрыть за напускной строгостью. Он снова внутренне насторожился.

— Но как же так?.. — спросил он. — Не понимаю. Ведь я сам… Да и Олег сказал, что никто не сможет… Он все-таки врач, хотя и бывший…

— Наплел вам Олег насчет врача, — сказал Анисимов. — Лапшу навешал. Какой там врач? Ускоренные курсы для медперсонала среднего звена — вот и все его медицинское образование. Что он там может знать о современной медицине? Тем более, в «Консультации» медицина сверхсовременная. Как и все прочее… — В дверь постучали. — Войдите!

В кабинете возник Олег, бодрый и свежий, даже слегка улыбающийся.

— Вы опоздали на десять минут, лейтенант Ляшко, — нахмурился Анисимов. — Это недопустимо…

— Прошу прощения, автобус сломался, — выдал явно заранее подготовленное оправдание Олег.

— Автобус у него сломался, — проворчал Анисимов. — Совесть у него сломалась, а не автобус. А перебивать старших по званию и должности вообще недопустимо! — рявкнул он. — Все! Идем в больничку.

«Больничкой» называлась медчасть, оборудованная тут же, в обширных многоэтажных подвалах, занятых «Консультацией». Серегин здесь еще не был, но знал о ее существовании. Он шел за Анисимовым по пустым, ярко освещенным коридорам, и мысли его беспокойно метались.

Серегин никак не мог поверить, что Вольфрам жив. Нет, он и мысли не допускал, что глава местной «Консультации» обманывает его. Какой в этом был бы смысл. Но в голове это не укладывалось. Неужели здесь умеют оживлять мертвых?

Они вошли в палату. Серегину бросилась в глаза койка и на ней забинтованная, как мумия, фигура, от головы которой тянулся к установленному рядом сложному аппарату с лампочками и циферблатами пучок тонких трубок. Бедный командир…

— Привет честной компании, — раздался слева знакомый голос.

Серегин не сразу увидел из-за Анисимова еще одну койку в противоположном углу и на ней сидящего, живого и бодрого, командира. Почему-то Вольфрам был в обычной одежде, а не в больничной пижаме. Впрочем, через секунду все выяснилось.

— А меня только что выписали, — бодро заявил Вольфрам. — Сергей Иванович, давайте не будем тревожить моего соседа. Насколько я понимаю, у нас наметилось собрание?

— Ну, если ты в форме… — ничуть не удивляясь, развел руками Анисимов.

— В форме, в форме, — сказал Вольфрам. — Здешняя гостиница мне уже надоела. Идемте отсюда.

* * *

Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю. В. Андропов.

Речь на пленуме ЦК КПСС 15 июня 1983 г.

«Товарищи!

Наш Пленум обсуждает один из коренных вопросов деятельности партии, одну из важнейших составных частей коммунистического строительства. К чему сводятся главные задачи партии в идеологической работе в современных условиях?.. Партийные комитеты всех ступеней, каждая партийная организация должны понять, что при всей важности других вопросов, которыми им приходится заниматься (хозяйственных, организационных и иных), идеологическая работа все больше выдвигается на первый план. Мы ясно видим, какой серьезный ущерб приносят изъяны в этой работе, недостаточная зрелость сознания людей, когда она имеет место. И наоборот, мы уже сегодня хорошо чувствуем, насколько возрастают темпы продвижения вперед, когда идеологическая работа становится более эффективной, когда массы лучше понимают политику партии, воспринимая ее как свою собственную, отвечающую кровным интересам народа…».

Институт Лингвистики и Истории Востока

Из повестки дня заседания партийной ячейки от 08.07.83 г.

1. Рассмотреть вопрос об общественном порицании зав. отделом Павлюкова Н. А. за слабую политическую работу среди сотрудников вверенного ему отдела.

2. Доклад «За сколько продал Родину Г. Штерн» (отв. тов. Иванишин).

3. Тов. Шварку за пронесение на территорию института 2 л. спирта и попытку спаивания сотрудников поставить на вид.

4. Разное.

28 июня 1983 года

Павлюков лежал на диване, закрыв глаза, но не спал, а раздумывал над вопросом: как так получилось, что он пятидесяти шестилетний мужик, не старый еще, остался совсем один — ни жены, ни детей. Жена умерла семь лет назад от рака, а поскольку детей они так и не завели, то больше родственников у него не было. Были там какие-то, седьмая вода на киселе со стороны жены, но Павлюков не имел никакого желания общаться с ними, да и они, похоже, тоже не страдали по родственным чувствам. Ближе всех Павлюкову был его заместитель и помощник во всех делах Штерн…

Был да весь вышел, с неожиданной злостью подумал Павлюков и даже закряхтел от нахлынувших неприятных чувств. Герман, Герман, как же ты мог? — в сотый, в тысячный раз подумал он. Предатель Родины…

Павлюков обкатал эти слова на языке, как горошины, но приятней они не стали. Патетичные, слишком патетичные они были, но свою задачу выполняли — будили ненависть. Павлюков не мог теперь думать о Штерне спокойно, без ненависти.

И это еще цветочки, подумал он. Сразу по возвращению он успел «устроить» себе больничный. Поэтому никаких эксцессов со стороны руководства Института пока что не было. Сотрудники уже успели навестить его, болеющего, принесли стандартные яблоки, сказали все приличествующие случаю слова. Позвонил директор Института, тоже поинтересовался здоровьем. Но никто не упомянул Штерна, ни единым словом, ни даже намеком. А ведь будет, все будет потом. Выйдет он на работу, и начнутся бесконечные парткомы, проработки, оргвыводы.

С должности, наверное, снимут, с тоской подумал Павлюков. Хорошо, если из партии не турнут. Тогда можно будет сказать, что обошлось. Кому же доверят возглавить отдел? Самохину? Головковой? Не справятся они, ох, не справятся. Весь все всегда прочили мне в преемники как раз Штерна. Ох, Герман, Герман, не Родину ты предал. Меня ты предал, иуда!..

В дверь позвонили, и Павлюков поплелся открывать. Опять, наверное, сотрудники навещать пришли. Лучше бы работали усерднее, а не по больному начальству ежедневно таскались.

Говоря откровенно, Павлюков больным себя не чувствовал. Вместо этого было странное, новое для него ощущение. Ощущение дряхлости, бесполезности. Ощущение… старости, наверное. Павлюков никогда не чувствовал себя старым, поэтому ему было не с чем сравнивать. Было отсутствие сил, отсутствие желаний, не хотелось ни есть, ни пить, ни хорошую книжку почитать, ни телевизор посмотреть. А самое страшное — не хотелось больше работать. Павлюков работал всю жизнь, и всю жизнь ему было интересно. Хотелось все время узнавать что-то новое, изучать, открывать, описывать. Хотелось-хотелось, и вот теперь расхотелось. Да, наверное, это и есть старость…

Павлюков открыл дверь, мельком глянул, равнодушно сказал: «Здравствуйте. Проходите в комнату», и повернулся было, чтобы пройти в комнату первым, хотя это и было невежливо. Но тут его как током ударило.

Он развернулся настолько резко, что потерял равновесие и, чтобы не упасть, схватился за угол стоявшей в коридоре вешалки. Потому что за дверью стоял не обычный гость. Точнее, гостья. Екатерина Семеновна Миронова, второй оставшийся в живых член этой богом проклятой экспедиции.

У Павлюкова давно не было в гостях женщин — не считать же за женщину его секретаршу Леночку, приходившую навестить вместе с остальными сотрудниками. С Леночкой у него всегда были ровные, деловые отношения, и не больше. Никакой фамильярности Павлюков на работе не допускал. Поэтому Павлюков растерялся, увидев за дверью Екатерину Семеновну, растерялся и даже… смутился.

— Простите меня… Боже мой… Никак не ожидал… — забормотал он, зачем-то пошире открывая дверь, но оставаясь стоять на пороге.

Екатерина Семеновна тоже смутилась. На острых скулах ее бледного худого лица загорелись красные пятна.

— Я, наверное, не вовремя, — почти шепотом сказала она. — Простите, я сейчас уйду…

Она даже начала поворачиваться, чтобы действительно уйти, но Павлюков уже пришел в себя настолько, чтобы не позволить ей этого. Он перехватил ее за локоть и, сказав: «Что вы, что вы, проходите», почти силой втащил ее через порог. Когда дверь закрылась, он отпустил ее локоть.

— Сейчас я вам тапочки найду, — пробормотал он, склоняясь к нижней полке вешалки.

— Не надо, я так, — запротестовала было Екатерина Семеновна, но тапочки были найдены и торжественно ей предложены.

Проводив ее в гостиную, служащую Павлюкову одновременно столовой, он ретировался на кухню, чтобы поставить чайник и заодно окончательно прийти в себя. Наверняка у нее есть какая-то важная причина прийти сюда, подумал он. После разгромного окончания этой экспедиции они больше не виделись, с того самого момента, когда они оба очнулись, как позже узнали, в Подмосковье, в окружении милиции и с тремя трупами на земле.

Честно говоря, Павлюков думал, что их посадят, и в тогдашнем состоянии ему это было все равно. Но их даже не арестовали. Потом он ни разу не вспомнил о ней, не то, чтобы поинтересовался, где она и что с ней стало. Он вообще хотел бы забыть всю эту историю, но это было невозможно. Мысли все время возвращались к ненавистному теперь Штерну. А если не к нему, то — еще хуже — Павлюков вспоминал безобразную сцену на ночной поляне, когда он, атеист до мозга костей и член партии, отрицающей все, кроме материализма, пресмыкался, валялся в ногах у того, кого счел Божеством, и хотел молиться на него, хотел служить своему Божеству, стать пылью под его ногами. Всякий раз, когда Павлюков вспоминал это, его тошнило. Это было отвратительно. Это было невыносимо мерзко. Он хотел бы, чтобы не было этого эпизода, в клинике он даже пытался убедить себя, что все случившееся было лишь его галлюцинацией, плодом воображения его больного мозга. Но Павлюков был слишком рациональным материалистом, чтобы поверить в такие галлюцинации.

И вот теперь, возясь на кухне с заварником, Павлюков вдруг страстно захотел узнать, что же привело к нему Екатерину Семеновну. Наверное, она тоже хотела бы все забыть, и лишь что-то очень неординарное могло заставить ее прийти к нему, свидетелю того ночного ужаса.

Чай был разлит, в вазочку положено варенье, покупное, правда, и не варенье даже, а венгерский конфитюр, но и это было необычно для холостого мужчины.

— Простите меня за вторжение, — сказала Миронова, когда все светские условности были соблюдены. — Можете выгнать меня, я не обижусь. Мне просто больше не с кем поговорить.

— Что вы, что вы, — запротестовал Павлюков. — Я и не подумаю вас выгонять. Екатерина Семеновна, что случилось?

Миронова прерывисто вздохнула.

— Скажите, это на самом деле было? — спросила вдруг она.

— Было, — глухо проговорил Павлюков, глядя на чашку с дымящимся, красно-коричневым напитком и подумав вдруг о том, что по интенсивности и глубине цвета чая знатоки судят о насыщенности его вкуса.

Миронова внезапно схватила его за руку так резко, что чуть не опрокинула чашку.

— А может, нет? Может, нас опоили? Существуют же всякие наркотики, галлюциногены. Уж я-то знаю, как они способны…

— Все это было на самом деле, — четко произнес Павлюков, не вырывая у нее руки и глядя ей прямо в глаза. — Но это не та тема, о которой стоит кому-нибудь рассказывать.

— Я понимаю, конечно, я понимаю, — заторопилась Миронова и отпустила его руку. На скулах ее вновь загорелись красные пятна. — Я все понимаю, просто… — тут ее голос снизился до шепота, — мне до сих пор не вериться.

Да мне тоже, подумал Павлюков, но вслух этого не сказал.

— Вы хотели мне что-то сказать? — вторично спросил он взамен.

— Боже мой, боже мой… — Миронова прижала пальцы рук к щекам и стала тихонько раскачиваться, как китайский фарфоровый божок. — Они все мертвы. Кеша мертв… Сорокин и этот ужасный Максютов тоже мертвы. Вы знаете, Николай Андреевич, этот Максютов меня ужасно пугал. Если бы на свете существовали колдуны, то он был бы именно таким колдуном. А вот теперь он мертв. Как странно…

— Екатерина Семеновна, — позвал Павлюков, которому вдруг захотелось, чтобы она замолчала. Воспоминания были невыносимы для него.

— Их всех убило чудовище, которому я даже названия не могу подобрать, — продолжала Миронова, словно не слыша. — За что? Почему? И что вообще делал там у костра этот Максютов? У костра, выложенного крестом…

— Екатерина Семеновна, — сказал Павлюков погромче.

Она вздрогнула, словно очнулась, как будто приходя в себя от кошмарных воспоминаний.

— А? Что?

— Пейте чай, а то остынет, — мягко сказал Павлюков. — Вы о чем-то начали говорить, — стараясь быть как можно более тактичным, вновь напомнил он.

— А, да, конечно, — Миронова глубоко вздохнула, взяла чашку и осторожно отхлебнула горячий чай. — Конечно, — повторила она. — Не знаю, насколько это теперь актуально. Но мне почему-то кажется, что это очень важно.

— Что именно, Екатерина Семеновна? — терпеливо спросил Павлюков. — Да вы берите конфитюр, он вкусный. Ешьте и рассказывайте.

— Помните, я уехала в город с образцами костей проводить анализы, а вы остались на раскопках?

— Помню. Я все помню, — сказал Павлюков.

— Мы с Кешей уехали, — уточнила Миронова. — Это очень важно. Анализы я проводила на факультете биологии Свердловского Университета. Там один анализ длительный, для окончания реакции требуются почти сутки. Проблем с тамошним начальством не было. Кеша все устроил. Все-таки он сотрудник КГБ… был. Вот мы и остались на ночь в лаборатории, вдвоем. Кеша настоял, сказал, что меня надо охранять. Он чудесный мальчик… был. — На скулах Екатерины Семеновны вновь вспыхнули красные пятна. — Короче, там все и случилось. Он потерял голову. Я… тоже. Ну и… все произошло.

— Да что произошло-то? — не понял, к чему она клонит, Павлюков.

— То самое, что происходит между… мужчиной и женщиной… когда они остаются одни, — красные пятна на скулах уже разошлись, расширились на все щеки, а кончил ее носа, напротив, стал пронзительно белым.

— Извините, Екатерина Семеновна, — сказал Павлюков, — но я не понимаю, зачем вы мне все это рассказываете. Что тут может быть важного? Конечно, — тут же исправился он, — для вас это важно. Но только для вас. И пусть остается с вами.

— Нет, вы не поняли, — она печально покачала головой. — Дайте досказать до конца. Эта реакция не просто идет сама по себе — я имею в виду, при анализе. Надо добавлять определенные вещества — компоненты. Регулярно, по часам. С точностью до минуты. От точности внесения добавок зависит результат анализа. Когда мы занялись… этим… Короче, я все забыла. Вернее, потеряла чувство времени. Но это уже не так важно. Я опоздала с добавкой. Намного. Минут на двадцать. И еще, как мне теперь кажется, второпях капнула не ту кислоту. Понимаете?

— Начинаю понимать, — медленно произнес Павлюков. — Вы хотите сказать, что сомневаетесь в результатах анализа.

— Нет, — сказала Миронова. — Не сомневаюсь. Теперь не сомневаюсь. Я просто уверена, что результаты были неверными.

— А почему вы пришли ко мне? — спросил Павлюков. — Ну, пусть ваши анализы неверны и кости, которые мы обратили в прах, были не останками царя Николая, а значит, и не его детьми, если я правильно понимаю генетику. Но какое это имеет значение теперь ? Все кончено, Екатерина Семеновна. Все кончено, история эта закрыта и сдана в архив. Не будет никакой правящей династии, никаких пассионарий. Понимаете, все кончено.

Павлюков уговаривал ее, как ребенка, говоря убедительным голосом, пытаясь смотреть ей в глаза, которые она все время отводила в сторону. Но сам он при этом далеко не был убежден, что все действительно кончено. «Не прошло еще время ужасных чудес», мельтешила в голове невесть откуда вычитанная фраза. И она, казалось Павлюкову, как нельзя лучше олицетворяла сложившуюся действительность.

Ну ладно, не получилось с пассионарной династией Романовых. Сорвалось. Вмешался кто-то непонятный Павлюкову, страшный, могущественный, который в одну минуту пустил насмарку результаты их трудов. И где теперь эта чаша? Чаша, генетический материал в которой не содержит никакой пассионарности? Да не все ли равно? Павлюков чувствовал, что ее больше нет в нашем мире. И еще он надеялся, что того, страшного, нет тоже.

Но остались те, кто заварил эту кашу. Те, кто в погоне не за властью даже, потому что они уже имели полную власть на одной шестой части земной тверди, а в стремлении укрепить эту власть еще больше, сделать ее нерушимой на долгие века, эти люди — или один человек? — остались на своих местах. И кто может сказать, что им придет в голову в следующий раз?

Династия Романовых была абсолютистской, но хотя бы не изуверской. Романовы не уничтожали население подвластной им страны в массовом масштабе. Но ведь были другие, тоже пассионарии, но такие пассионарии, о возрождении которых нельзя было думать без содрогания. И за их генетическим материалом не надо было далеко ходить, искать и сомневаться. Вот он, лежит тут, в Москве, на всеобщем обозрении — бери, сколько хочешь…

Павлюков внутренне содрогнулся, на сей раз от мысли, что он, коммунист, член партии, можно сказать, с горшка воспитанный в духе идей коммунизма, может такое подумать о столпах и опорах, о самом святом…

— Все кончено, — твердо сказал он еще раз, — и больше не надо ничего ворошить. И я все же не понимаю, зачем вы пришли ко мне с этой историей?

— Не знаю, — вздохнула она. — Наверное, просто мне нужно было выговориться, поделиться. Мне просто больше некому было все рассказать.

— Ладно, — сказал Павлюков. — Забудьте вы все это. Займитесь семьей. Погрузитесь в прежнюю работу, наконец. Время все лечит, излечит и это.

— Работу? — Она рассмеялась коротким и совсем невеселым смехом, так можно смеяться на похоронах. — О какой работе вы говорите? Семьи у меня нет, одна я, а с работы меня уволили без всяких объяснений. Просто поперли, понимаете? И я думаю, мне будет проблематично найти хоть что-то по специальности. Наверное, придется пойти преподавать биологию в школе…

Прежде Павлюков никогда бы такого не сделал, но то ли он изменился в результате последних событий, то ли чувствовал себя в той же лодке, только над ним еще не грянуло, но ему захотелось как-то помочь этой несчастной и, как оказалось теперь, одинокой женщине.

— Успокойтесь, Екатерина Семеновна, — сказал он, боясь, что она сейчас расплачется. — Все будет в порядке. Я что-нибудь придумаю. У меня, знаете, много друзей, знакомых… Вот!

Он сбегал в соседнюю комнату, нашел листок бумаги, ручку и написал свой домашний телефон. Поколебался, но рабочий писать не стал. На всякий случай. Да и не ходил он еще на работу. Вернулся в гостиную и протянул листок Мироновой.

— Возьмите, Екатерина Семеновна. И позвоните мне в начале следующей недели. Можете прямо в понедельник. — Он постарался улыбнуться. — Все будет хорошо.

Конфитюр в вазочке был доеден, чай допит и проводы не оказались долгими. Уходя, Миронова вроде бы даже слегка успокоилась. Телефон ей Павлюков дал не для отвода глаз. Он действительно хотел что-то сделать для нее. И даже знал, к кому нужно обратиться.

На следующий день все устроилось. Миронову были готовы принять в Институт биотехнологий, и не лаборанткой какой, а полноценным мэнээсом. И тут Павлюков сообразил, что телефона Мироновой у него нет, и адрес он тоже не знает. Оставалось ждать понедельника, когда она должна была позвонить. Павлюков был уверен, что она позвонит. Но она не позвонила. Ни в понедельник, ни позже. Никогда.

Можно было, конечно, найти адрес по справочной, но Павлюков не стал этого делать. Хотя сам не мог понять, почему. Но точно, что не из-за лени.

А потом ему стало совсем уж не до помощи другим, самому бы кто помог…

* * *

(«СС ОП»)

Второе Главное Управление КГБ СССР.

Из донесений от 01.07.1983 г.

Из записи допроса Павлюкова Н. А. (продолжение)

«— … значит, вы не помните в деталях, что с вами произошло там, в Ольденбурге?

— Кое-что помню, но не все.

— Советую вам хорошенько подготовиться к нашей следующей беседе и что-нибудь обязательно вспомнить.

— Но ведь я и так стараюсь…

— Плохо стараетесь! Вы, наверное, думали, что вами никто не заинтересуется?! Запомните, у нас повсюду свои глаза и уши. Даже у черта лысого. И если группа Сорокина каким-то образом очутилась в ФРГ, то неужели вы не полагали, что за этим стояла могущественная сила нашей организации?.. Кстати, по поводу силы. Наш источник сообщает, что в ту ночь в небе возле Ольденбурга замечен был объект мощной световой силы. Что вы на это скажете? Или по-прежнему считаете, что это был божественный экипаж?.. Что молчите?

— Вы меня арестуете?

— Вас?! Помилуйте. Это совершенно лишнее. Мне нравится с вами беседовать. В конце концов, мы к чему-нибудь придем. Вы не из болтунов, и в вас я абсолютно уверен. Так что можете спать спокойно. Разве что на работе у вас будут неприятности, поскольку слухи уже просочились. И о Штерне, и о том, что вас нашли рядом с трупами. Вам придется несладко, дорогой Николай Андреевич, уж простите. Скажите спасибо, что вас и Миронову не обвинили в гибели наших сотрудников…»

Комментарий: «…гр-н Павлюков Н. А. не помнит многих обстоятельств, связанных с заданием тов. Сорокина И.П. Возможно, это результат психологической обработки. Однако, несмотря на все это, его рассказы содержат весьма ценную информацию. К примеру, не вызывает сомнений тот факт, что на всем маршруте следования группы Сорокина, их постоянно сопровождал некий психоэнергетический фон, вызывающий то, что можно назвать слуховыми и зрительными галлюцинациями. Я же предполагаю, что и здесь налицо явное доказательство существования секретной организации, которая не только грубо вмешивается в гражданскую и политическую жизнь советского общества, но и противопоставляет себя действиям и силам Комитета госбезопасности…»

Отдел особых расследований ВГУ КГБ. Полковник Алексеенко.

Внутренняя документация группы «Консультация» (РГК).

(Исходящие) Из сообщений по каналам личной связи за июнь 1983 года.

Агенту «Вольфраму». Восточно-Сибирский филиал РГК.

«Здравствуй, дорогой мой Георгий Ефимович. Сергей во всех подробностях рассказал мне, какая с вами произошла заварушка. Очень рад, что ты жив. Не прошла, видно, даром та твоя памятная встреча в семьдесят девятом сам знаешь с кем, не будем упоминать их имен всуе… Могу отметить, что операцию ты провел блестяще. И ребята твои молодцы. Я мог бы порекомендовать тебе месячный отпуск, да знаю, что отдыхать не станешь ни дня. Но моя просьба встретиться для серьезного разговора остается в силе…»

Агент «Аякс». Центр.

24 июня 1983 года

— Поздравляю всех с успешным завершением операции «Химера», — сказал Анисимов. — Дело закрыто.

Вольфрам был хмур и сосредоточен. На Анисимова он почему-то избегал смотреть, словно был недоволен своим начальником, командиром и другом.

Зато Серегин глядел на Вольфрама во все глаза, как на святую икону, как на чудо, и ничуть этого не скрывал. Олег, насколько Серегин видел боковым зрением, тоже поглядывал на Вольфрама, и восхищение пополам с недоверием отражалось на его лице, обычно украшенном ироничной улыбочкой.

Серегин не понимал, что происходит, как не понял, что произошло там, на ночной поляне в далекой Германии, под дубом, даже не вековым, а тысячелетним, жившим почти всю историю цивилизованной Европы. Он лишь твердо знал, что сутки назад Вольфрам был безнадежно мертв, его убило чудовище, которое в прежней жизни звали капитан Олейников. Вольфрам точно был мертв, это констатировал не только сам Серегин, но и Олег, а Олег, телепат и экстрасенс-целитель, не мог так грубо ошибиться. А теперь вот он жив и, судя по всему, весьма здоров. Хотя почему-то не радуется этому.

Все это не укладывалось у Серегина в голове. Разумеется, он работал в «Консультации», организации самой по себе настолько фантастической, что и представить трудно. Он уже был готов к встречам и стычкам с инопланетянами, которые могли воскресать или вообще не умирать. Он даже был готов к тому, что искалеченный головоломками бывший капитан спецназа Арсений Олейников, за которым они гонялись почти месяц, начнет демонстрировать чудеса и диковины.

Все это лежало в рамках повседневной работы в «Консультации», как ее представлял себе Серегин. Но то инопланетяне. А Вольфрам-то был «свой», вот в чем дело. Серегина подмывало подойти и спросить напрямую, а кто ты, старший лейтенант Волков, мой командир и старший товарищ, на самом деле?..

— …вы, кажется, недовольны, Георгий Ефимович? — голос Анисимова вернул Серегина к текущей действительности. — Могу я поинтересоваться, чем?

— Дело не закрыто, — сказал Вольфрам, хмуро уставившись на полированную столешницу.

— Это уж мне решать, уважаемый, — прищурился Анисимов. — И если я сказал, что…

— Дело не закрыто, — упрямо повторил Вольфрам. — Как оно может быть закрыто, если объект ушел?

— А кто тебе это сказал? — усмехнулся Анисимов.

— Что именно? — не понял Вольфрам.

— Почему ты решил, что объект ушел? — любезно пояснил Анисимов.

— Вы сами сказали мне по возвращении, — дернул плечом Вольфрам. — что парни не пострадали. А я, слава богу, умею читать между строк. Да и радости в вас я как-то не заметил.

— Радости он во мне не заметил, — проворчал Анисимов. — Что же мне было, плясать гопака в твоей палате? По возвращении ты был не совсем в нужной кондиции. Доктор предупредил меня, чтобы не волновал пациента. Так что теперь, разрешите доложить, лейтенант Волков: объект захвачен и нейтрализован, — голос его преисполнился сарказма. — Наши друзья-Кураторы постарались. И спасибо им, иначе вы все могли остаться там навсегда. — Он замолчал и потер подбородок.

— Вы хотите сказать… — начал было Вольфрам, но замолчал.

— Собственно, так и было задумано, — после паузы продолжал Анисимов. — Твоей группе отводилась роль отвлекающего фактора. Видишь ли, Кураторы тоже не всесильны. У меня вообще сложилось впечатление, что объект пугает их… И не переживай так, Георгий, — внезапно выкрикнул он. — Думаешь, мне все это нравится? Но так было нужно. Ну, не было у вас шансов захватить объект. Вообще не было, понимаешь? Куратор, этот самый хорт Кан, встречался со мной еще раз. Когда вы были уже в Германии. Он рассказал мне про настоящий план захвата, хотя мог бы вообще этого не делать. Им требовалось всего лишь на несколько секунд отвлечь внимание Олейникова. «Тарелка» была наготове. Пряталась где-то там, поблизости…

— За дубом, — сказал вдруг Серегин, вспомнив, как из-за черной кроны бесшумно вылетел сияющий, как новогодняя елка, диск.

— Возможно. Тебе видней, меня ведь там не было, — кивнул Анисимов, не обращая внимания на то, что его перебили. — И ты с парнями отвлек его. Альтернатива была только одна — закидать объект ракетами. Куратор, кстати, намекал на это, как ты помнишь. Но ты сам отказался.

Вольфрам взглянул на него и тут же снова опустил глаза.

Серегин слушал их и чувствовал во рту горечь разочарования. Еще недавно они — Вольфрам, Олег да и, что юлить, сам Серегин — казались суперменами, этакими героями, которым все по плечу. А теперь оказалось, что они были нужны, лишь чтобы отвлечь внимание, сыграть роль этаких вскакивающих мишеней на учебных стрельбах. Принять огонь на себя, чтобы другие — герои, супермены из дальнего Космоса — совершили очередной подвиг…

Это было обидно. Да нет, что там «обидно», это просто бесит, подумал Серегин. И правильно Вольфрам недоволен. Нас поимели, подставили по полной программе, а теперь выказывают легкое удивление, что мы остались живы, видите ли… Ладно, допустим, возникла оперативная необходимость в таких действиях, это еще можно понять. Но зачем же использовать «в темную»? Почему бы не объяснить, что так, мол, и так, нужно вам сделать то-то и то-то, потому что… И Анисимов тоже хорош. Вольфрам, вроде, считался его другом. По крайней мере, их вместе перевели сюда откуда-то из Карелии. Но с друзьями так не поступают…

Серегин скосил глаза налево, где сидел Олег. Тот, развалился, откинулся на спинку стула. И на лице у него была написана откровенная скука. Ничуть его не задевало такое к себе отношение, словно он знал все заранее. А, может, и знал, телепат чертов!

— Ладно, — сказал вдруг Вольфрам. — Возможно, вы правы, Сергей Иванович. Какие тут могут быть обиды? Давайте к делу. Объект нейтрализован, все кончено. Прекрасно. Но что рассказал вам Куратор во время последней встречи? Что было нужно Олейникову от странного сборища на той поляне. Я же видел, они там проводили какой-то магический обряд. Но какой? Чаша какая-то странная. Жидкость, которая не проливается. Бред полный! Объясните.

— Георгий, я понятия не имею, что это значило. Ты знаешь больше меня, потому что был там и все видел собственными глазами. Куратор, как всегда, ничего не рассказал. Вообще ничего. Кстати, двое из той группы остались живы. Самый старший выжил и женщина. Наши чистильщики забрали их оттуда и вместе с трупами перебросили через портал в подмосковье. Они прибыли в Германию из Москвы. Правда, добирались почему-то через Свердловск. Не самый короткий путь, если честно.

— Почему их не задержали? — проворчал Вольфрам. — Может, хоть что-то узнали бы от них.

— Что? — вздохнул Анисимов. — Это ведь не они охотились за объектом, а объект — за ними. Они, скорее всего, даже не знали об его существовании.

— Погодите, погодите, — пробормотал вдруг Серегин. — Они жгли на костре какие-то кости. Кости… из Свердловска… Потом размешали прах в чаше с вином… А это не могли быть останки…

— Ну, конечно же! — воскликнул Вольфрам. — Останки расстрелянного царя Николая, последнего императора России. Хотя я по-прежнему не понимаю, зачем все это понадобилось объекту. Некромантия какая-то…

— Интуитивист, — с гордостью в голосе сказал Анисимов, хотя было непонятно, кого именно он имеет в виду. — Раз-два — и все понятно.

— Если бы, — вздохнул Вольфрам. — Нет, надо было их задержать. По крайней мере, хоть выяснили, кто они такие?

— А как же? — сказал Анисимов, открывая лежащую перед ним на столе папку. — Докладываю, — подпустил он в голос сарказма. — Тот, который старший, ученый, начальник Тибетского отдела в Институте Истории и Лингвистики Востока. Девица изрядных лет — младший научный на факультете биологии Московского Университета. А трое погибших — сотрудники московского же Комитета ГБ. Странная там собралась компания, ничего не скажешь.

— А чаша? — спросил Вольфрам.

— Что чаша? — не понял Анисимов.

— Чаша-то куда подевалась? Осталась у нас?

— А чашу вместе с объектом забрали Кураторы, — вздохнул Анисимов. — Думаю, ничего мы тут больше не узнаем. Темны дела КГБ, и еще темнее дела Кураторов наших. Все. Точка. Финита. Дело закрыто.

— Ладно, последний вопрос, — сказал Вольфрам таким тоном, что было ясно — вопросов этих у него воз и маленькая тележка, но излагать он их здесь не станет. — Откуда становилось известно, что объект появится сперва в холле гостиницы, потом ночью на поляне? Или Кураторы наши всеведущие и это вам не сообщили?

— Да нет, — мотнул головой Анисимов. — Кураторы здесь вообще не причем. Оба раза сведения приходили по почте, в конверте без обратного адреса. Поступали они на адрес «верхней организации».

«Верхней организацией» Анисимов называл их прикрытие, официально располагающееся в здании, обширнейшие, многоэтажные подвалы которого занимала «Консультация». Организация называлась мудрено «Рос. Сиб. Глав. упр. надзор», и все ее сотрудники, включая начальника, понятия не имели, что находится у них в подвалах, и даже что это подвалы вообще существуют.

— Таким способом передачи информации пользуется знаешь кто? — продолжал Анисимов.

— Знаю, — кивнул Вольфрам. — Оракул.

При этом слове у Серегина почему-то холодок прошел по спине между лопаток.

— Правильно, — сказал Анисимов. — Оракул. Он и будет твоим следующим заданием.

Совещание закончилось. Они втроем вышли в коридор.

Серегин отметил, что за все это время Олег не произнес ни слова. Боялся он Анисимова, что ли?

В коридоре Серегин не удержался и сказал:

— Командир, как здорово, что вы в порядке! Я ведь уже…

— Здорово, здорово, — прервал его Вольфрам. — Ты меня раньше времени не хорони. Я живучий. Давайте-ка сейчас ко мне в кабинет. Задание получили? Получили. Вот и займемся сейчас этим Оракулом. Судя по всему, давно уж пора.

— Нам же дали три дня на отдых, — недовольно протянул Олег.

В кабинете Анисимова он сидел, как замороженный, а в коридоре сразу оживился.

— Потом отдохнешь, — бросил Вольфрам. — Чувствую я, с этим Оракулом будет та еще головная боль.

— Но могут же у меня быть личные дела, — не успокаивался Олег.

— Нет, — отрезал Вольфрам. — Ты ведь работаешь в «Консультации». Полчаса вам на перекусить — и начнем.

— Пошли в буфет, — тут же оживившись, бросил Олег Серегину. — Там сегодня пирожки дают. Представляешь: мясные пирожки с горячим бульоном! Объедение…

Вольфрам смотрел, как они идут по коридору. Он так и не решил, стоит ли им говорить, что он, их командир, способный, если будет такая надобность, послать их на смерть, сам ничем не рискует. Потому что, похоже, он вообще бессмертный.

КОНЕЦ

Примечания

1

Авеста — собрание священных текстов зороастрийцев, старейший памятник древнеиранской литературы.

Ваэкерета — населённая «ежами», страна «злых теней», земля лошадей (ведич., авест.).

Ормузд (Аурамазда, Ахурамазда, Ахура Мазда, Ормазд) — верховное божество зороастрийского и ахеменидского пантеонов.

Пайрика — предположительно, ведьмы (авест.), носители темных сил, созданные Ангра-Майнью (Анхра-Манью, Ахриман — олицетворение зла в зороастризме) в противовес деяниям Ахура Мазды.

2

Ксеркс — 5-й царь Ахеменидской державы (годы правления: 486–465 до н. э.); Дэвы: злые духи, олицетворение темных сил; Арта — олицетворение неба, света, огня.

Content

Андрей Бурцев, Кирилл Юрченко
Люди в сером
Трилогия

Книга 1 Люди в сером

Часть 1 Столкновение

Пролог

Часть 2 Начало

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава б

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Вместо постскриптума

Книга 2 Наваждение

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Книга 3 Головоломки

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Примечания