Избранное

РАССКАЗЫ

ВЕТОЧКА МИНДАЛЯ

Валентину Андрееву

Над городом, странно притихшим и порозовевшим в это февральское утро, летят чайки. Низко проносятся над крышами, издавая время от времени хриплые крики, и крылья их, словно белые молнии, сверкают в прозрачном солнечном воздухе. Садятся бесшумно, — крыльями не всплескивают, — и вертят с глупым удивлением долгоносыми своими головками: что это, уже весна?..

Весна всегда приходит с моря и прежде всего высаживается на этом берегу. Но она никогда не наступала так рано, и люди любуются солнечным утром с какой-то недоверчивой радостью: не обманет ли погода, не ворвется ли опять на улицы северо-восточный ветер, а море потемнеет и над волнорезом повиснут тучи серой пены?..

Сейчас море нежно-синего, сапфирового цвета. С высоты оно похоже на огромного кита, упершегося спиной в небо. Кит приплыл из дальних стран и улегся отдохнуть среди желтых песков и коричневых скал. Его лоснящийся хребет слегка вспенен после утомительного путешествия. Чуть позже кит успокаивается, и до города доносится теперь только неясный, равномерный шепот, словно он вспоминает в полудреме о страшных бурях в холодных морях, о белых медведях и голубых зорях северного сияния, о призрачных скитальцах — айсбергах…

Юноша в дымчатых очках стоит на самом краю деревянного причала и смотрит на море. Стоит с непокрытой головой. Шея его, как бинтом, обмотана линялым светло-зеленым шерстяным шарфом. Сырой, прохладный ветер, напоенный запахом водорослей и дальних просторов, играет темными прядями его волос. Юноша протягивает руки, сжимая и раскрывая ладони, словно стараясь поймать ласку ветра, подольше сохранить в пригоршнях его соленую влагу. И пристально смотрит на море: недавно, когда море открылось перед ним из города, с горы, оно было синим-синим и напоминало ему мифического кита, а сейчас, когда он спустился на берег, раскинулось перед его взором, будто бескрайний луг, на котором разбросаны головки белого клевера… Но вот он переводит взгляд ближе — и луг исчез. Быстрые курчавые волны идут прямо ему навстречу, вздымаются и опадают возле железных опор причала, и юноше кажется, что сам помост, поднимаясь и окунаясь в сине-зеленые воды, стремительно плывет туда, к светлому, подернутому дымкой горизонту. У юноши слегка кружится голова — от запахов ветра, от этого движения в неизвестность, — и ему хочется стоять так вечно, прислушиваясь к мягкому плеску волн.

Вдруг молодой человек вздрагивает без видимой причины. Он пришел в себя и оглядывается по сторонам. Справа, за волнорезом, высятся мачты большого корабля и нескольких парусников. В заливе, близлежащего напротив полуострова, дремлют два темно-серых миноносца и три или четыре военных катера. Берег пуст, только несколько чаек расхаживают невдалеке между темной полосой мертвых водорослей и водой. Чайки оставляют на мокром песке ажурное плетение своих следов, а волна слизывает его единым взмахом.

Словно успокоенный безлюдьем вокруг, юноша поворачивается к гавани спиной и снимает темные очки: вода у берега приобретает спокойный травяной цвет, посветлевшее небо поднимается высоко. Он разматывает шарф, снимает пояс и расстегивает старенький бежевый плащ. Ветер сразу распахивает полы одежды, проникает к груди и с легким холодным щекотанием расползается по всему телу. Юноша жмурится. На тонком умном лицо его появляется усмешка.

«Пусть продувает, — шепчет он, как человек, привыкший в одиночестве говорить сам с собой. — Пусть… Разве я не прощаюсь с морем? Кто знает, когда я опять увижу его. А может, и никогда не увижу…»

Он жадно вглядывается в сверкающий простор, и только это «никогда» на миг омрачает ему радость свидания с морем.

«Очень просто», — произносит юноша, с улыбкой прислушиваясь к собственному голосу. Голос его звучит спокойно, даже дерзко: в душе он не верит, что это действительно «просто», потому что трудно этому верить в двадцать два года и потому, что живой человек никогда не верит в смерть.

Юноша влюблен в море. Он вырос возле него, он рисовал его — сначала карандашом и акварелью, а позже и на холсте — во всем многообразии его цветов, во все времена года. И после того как они переселились с матерью в столицу, он при всякой возможности возвращался сюда, и ему казалось, что только здесь он живет настоящей жизнью. Сколько волнений и тревог, сколько мук и чистой радости испытал он на этом солнечном берегу, сидя на каком-нибудь камне с палитрой в руке! Поступив в Художественную академию, он был убежден, что самое главное его призвание — переносить на полотно величавую нежность моря, улавливать чудесные мгновения его изменчивой красоты.

Он прикрывает глаза и сквозь ресницы видит только синеватый свет, необъятный и чарующий. Он весь проникнут ощущением солнца и воды, и он думает: как мало нужно, чтобы человек чувствовал себя счастливым, — ломоть хлеба, лоскут синего неба над головой и несколько красок. Он соскучился по кисти. Месяцы он уже не рисовал, пальцы его, наверное, огрубели, рука потеряла гибкость. Увы, в этом мире, где многие лишены куска хлеба, невозможно думать только об искусстве…

Слабый шум, отличный от морского прибоя, заставляет юношу обернуться. Какой-то мужчина в шляпе, надвинутой на самые глаза, спускается по крутой тропинке к причалу. Юноша застегивает плащ, надевает очки и шарф. Немного выжидает и, взглянув на ручные часы, идет к берегу, слегка сутулясь, засунув руки в карманы. Сейчас он опять похож на человека, который в первый раз вышел подышать свежим воздухом после долгой болезни. На краю причала он встречается с мужчиной, бросает сквозь очки быстрый взгляд на его лицо… Незнакомый…

«Все же не следовало ходить сюда, — думает юноша, поднимаясь по берегу. — Солнце делает меня легкомысленным».

Около года путь его был строго определен необходимостью: не допускать ничего лишнего и оставаться незамеченным. Он очень долго, целых двадцать, а может быть, и тридцать дней, прожил в заплесневелом мраке и духоте чердака, и, когда сегодня утром вышел в первый раз на волю, солнце поманило его на берег. И столь сильна была власть этого февральского утра, что он даже не сожалел о необходимости сменить квартиру в самый канун отъезда. Друг его, товарищ по гимназии, у которого он скрывался, потерял покой в последние дни: отец, мол, начал что-то подозревать, поблизости вертятся сомнительные личности. Вчера вечером, избегая глядеть ему в глаза, он прямо заявил, что не может больше держать его у себя, и юноша понял, что страх у друга взял верх над совестью. А страх — плохой советчик. Да и так его одноклассник уже сделал для него больше, чем многие решаются делать в это страшное время.

Юноша медленно шагает в восточную часть города, размышляя о завтрашней встрече с товарищем, который переправит его в отряд. Там его ждет другая жизнь, там исчезнет это проклятое ощущение, что опасность всегда за спиной, все будет просто и ясно: ты на этой стороне, плечом к плечу с товарищами, по ту сторону — враг. Тут же никогда не знаешь, откуда нагрянет беда, и это портит нервы. Вот и сейчас он вздрагивает, встретив двух полицейских конного патруля, и делает над собой усилие, чтобы не оглянуться, когда они проезжают мимо.

На улицах полно людей: одни озабоченно торопятся, другие спокойно прогуливаются, болтают о своих делах, смеются. Высунувшись в окно, мать бранит сынишку за то, что тот убежал играть в «чижика», не выучив уроков. Раздосадованный мальчик кидает «чижика» товарищам. Два гимназиста вдохновенно размахивают руками: фильм, правда, старый, но хорош, и до чего же загадочная женщина эта Грета Гарбо!.. Молодому человеку кажется, что это люди из другого мира. Они ходят свободно, не пряча лица, имеют свою квартиру и теплую постель. Судьбы мира их не интересуют, поскольку это не касается их шкуры… На миг его охватывает чувство горестного одиночества: все окружающее так чуждо тому, чем живет он. Ах, когда же он сможет пройти по своему родному городу с открытым лицом, как гордый и свободный человек…

К нему подбегает, вертя хвостом, охотничий пес. Белый, в коричневых пятнах, с обвислыми ушами. Смотрит, выжидая, умными своими глазами и нетерпеливо повизгивает. Юноша наклоняется и гладит его по жесткой шерсти. Пес лижет ему руку.

— Извини, дружок, нечего мне тебе дать, — с сожалением говорит юноша.

Собака бежит за ним и сопровождает его некоторое время. Потом, не попрощавшись, бросается разгонять стайку воробьев, слетевшихся к мусорному бачку. Воробьи серым облачком проносятся над головой юноши, а пес разочарованно глядит им вслед, высунув красный язык и часто дыша.

Молодой человек смеется и идет дальше. Он уже не чувствует себя таким одиноким. Навстречу ему появляется девушка в темном пальто, с беретом в руке. Русые косы ее уложены на голове короной. Глаза блестят — глаза чудесного сине-зеленого цвета моря. Девушка насмешливо глядит на юношу, и тот думает: «На какое же чучело я похож в этом шарфе и этих очках». Он улыбается, а та кокетливо и гордо отворачивается.

Албанец, торговец шербетом, тащит свой медный бидон за спиной, словно ружье. Бидон, круглый и широкий у основания, постепенно сужаясь, завершается двумя тоненькими трубочками, он похож на минарет. Наверху развевается зеленая шелковая кисточка. Медные побрякушки звенят при каждом движении продавца: дзинь-дзинь, дзинь-дзинь. Юноша, не вытерпев, снимает очки: пиджачок на продавце голубой, отделанный черным шнуром, лицо цвета охры, феска, едва держащаяся на бритой голове, — белая, бидон — золотисто-желтый. Чистые, неповторимые тона… И голос неповторимый, когда он выкрикивает свое «шербет» с горским акцентом и тоненьким извивом в конце.

Юноша удивленно качает головой: он забыл совсем, что существуют еще столь живописные остатки прошлого века. Нарисовать бы этого шербетчика на фоне залива с двумя дымящимися миноносцами… И неизвестно еще, что выглядело бы более нелепым и ненужным. Лично его симпатии безоговорочно на стороне шербетчика. Он напомнил ему босоногое детство, маленькие светлые радости минувшего, ласковый голос матери! «На вот, купи себе шербету… Только смотри скажи торговцу, чтоб хорошенько сполоснул кружку…» Теперь старая в Софии, перебивается в одиночестве на свою жалкую учительскую пенсию. Ждет его в постоянной тревоге. Когда их организация решила направить его в родной город, мать тут же узнала об этом, — у сына не было от нее тайн. Не удерживала его. Только всплакнула малость и сказала: «Не смотри на меня, ступай… И береги себя, родной мой».

Юноша уже на окраине города, у цели своей вынужденной прогулки. Вот знакомая улица и в ста метрах — серый, облупленный двухэтажный дом. Там живут родители его хорошего друга. Друг этот в тюрьме, но он не сомневается, что тетушка Магда сразу примет его. Эта скромная женщина, так похожая на его мать, прирожденный конспиратор и никогда не теряет хладнокровия. Сколько времени она служила курьером у своего сына — разносила воззвания, прятала стеклограф… Но вдруг, охваченный сомнениями, он останавливается. Вместе с тетушкой Магдой живут и другие квартиранты, которые знают его в лицо, а может быть, весь дом взят под наблюдение. Да, лучше не заходить… При других обстоятельствах он и не подумал бы об этой квартире, но теперь выбора нет: после крупного провала в молодежной организации он потерял все связи. Но и под открытым небом нельзя остаться… Решено, он придет сюда вечером, постучит в окно. К счастью, они живут на первом этаже. Но куда деваться до вечера?

Юноша поворачивает назад и опять идет к морю, в греческий квартал. До обеда два часа. Он пойдет туда якобы в поисках рыбы. Посидит с рыбаками. Или просто на пляже, на какой-нибудь опрокинутой лодке. Потом пообедает в знакомой закусочной, — гимназический товарищ дал ему два талона на хлеб. После этого… сходит, например, в кино. Посмотрит глупый немецкий фильм — два, три раза, сколько угодно, пока не стемнеет…

План готов, и на душе у него становится легче и веселее. Он идет очень медленно. В голубом свете дня даже бедная улочка перед ним имеет праздничный вид. Старые черепичные крыши отсвечивают красным и напоминают японские фонарики, развешанные на невидимой веревке. Окна в домах чисты, как детские глаза. Две белоснежные чайки пролетают над головой с возбужденными криками, будто ссорятся между собой.

Юношу охватывает головокружительное ощущение нереальности происходящего. Странной кажется мысль, что где-то бушует война, люди убивают друг друга. Невероятно, что на его родине преследуют честных людей, что где-то там, в горах, гибнут смелые люди, что столько его товарищей в тюрьме и сам он должен скрываться, словно дикий зверь, от погони рассвирепевших охотников… Невозможно, чтобы человек, переживший хотя бы вот такое утро, мог стать рабом жестоких нравов. Кто-то сказал, что красота спасет мир. Он понимает это — красота всегда человечна… И революция — красота. Ах, каких людей породит она! Каких гордых, добрых, сильных, светлых людей. Им будут чужды ложь и алчность, лицемерие, клевета, убийства. Они будут рождаться с песней и умирать с чистой душой. И будут жить долго, потому что сама природа будет в дружбе с этими людьми…

Он улыбается своим мыслям. Мечта его растет, заполняет его целиком, как синева небес и моря заполняет утро. Как бы нарисовать эту мечту?

Юноша сворачивает в другую улицу и вдруг останавливается, затаив дыхание: за низким деревянным забором цветет пышное ветвистое дерево. Чудесное розовое облако на густо-синем фоне неба.

«Миндаль, — думает юноша, — в нашем городе много, миндаля, как я мог забыть об этом? Миндаль цветет первым…»

Он подходит к забору и становится под самым деревом. Пронизанное солнцем пенно-розовое облако делается все светлее и легче, словно каждый миг оно может взлететь и раствориться в синеве. За забором цветут еще два деревца, а за ними, в глубине двора, белеет домик со светло-зелеными рамами окон. Юноша широко раскрывает глаза: дома вокруг серые и скучные, редкие деревья еще голы, а тут — настоящий маленький рай, сказка… Вот сейчас из домика выйдет добрый старый волшебник, взмахнет чудодейственным жезлом, и все деревья расцветут разом, а серенькие домишки превратятся в дворцы из хрусталя и рубинов.

Он глядит, онемев, на цветущий миндаль. Значит, и мечта имеет свой образ и ее можно нарисовать?.. С трудом отрывает он взгляд от дерева и идет дальше, но в последнее мгновение ему захотелось унести с собой кусочек этой красоты. Он возвращается и осторожно отламывает небольшую веточку. Темно-зеленый блестящий прутик, густо и плотно усыпанный цветами. Цветочки, пятикрылые розовые звездочки, сидят по несколько на каждой ножке. Тонкий, необыкновенно сладкий аромат исходит от этих звездочек, и юноша с благоговением вдыхает его.

— Эй, парень, зачем ломаешь деревья?

Юноша вздрагивает и едва не роняет ветку. Сердце часто стучит от резкого, неприятного ощущения, — так чувствует себя человек, внезапно и грубо разбуженный.

За оградой, у самого дерева, будто из-под земли выросший, стоит пожилой мужчина в жилетке. Высокий и тощий. На лоснящейся лысине отражается солнце. У него странное лицо. Крупное и плоское, даже слегка вдавленное, так что широкий нос его сидит глубже подбородка и уродливого, бугристого лба. Глаза не имеют цвета, несколько белесых волосков обозначают брови. Человек опирается на мотыгу с налипшей на нее землей.

«Волшебник, — усмехается своей мысли юноша. — Собственник всей этой красоты…» И не знает, как отозваться. Сердится этот человек или шутит?

— Что тут смешного? — резко спрашивает хозяин и, приставив мотыгу к стволу, подходит к калитке. — Портишь чужое добро и смеешься…

— Простите, ваш миндаль так красиво цветет, что я позволил себе…

— Цветет, цветет… — бормочет хозяин. Выйдя на дорогу, он подходит к юноше. — Люди трудились, а разные бездельники рвут… Давай сюда ветку. Цветет…

Неожиданно он хватает юношу за рукав плаща, а другой рукой тянется за веткой. Инстинктивно юноша прячет ее за спину.

— Что? И не отдаешь еще? Вор… — повышает голос хозяин, глядя на него в упор с таким злобным удивлением, что юноша чувствует, как кровь бросается ему в голову.

Беспричинное и глупое озлобление этого человека рассеивает весенний дурман. В сердце юноши проникает холод. Говорят, люди с возрастом становятся мудрее, но этот совсем не похож на мудреца. Что он хочет от него?

— Взвешивайте свои слова, — сдержанно говорит юноша. — И не кричите.

Он дергает руку, но человек не пускает его, вцепившись в плащ. Тогда юноша толкает его и освобождается. Протягивает ему ветку. Но лицо человека приобрело землистый цвет, и, вместо того чтобы взять веточку, он опять хватает юношу за рукав.

— Пустите меня.

Юноша старается овладеть собой. Из соседних дворов уже выглядывают женщины, двое прохожих остановились и наблюдают за ссорой. «Необходимо уйти», — думает юноша и не знает, на что сердиться: на вздорность этого хозяина или на собственную неосторожность.

— Вор, — шипит хозяин, а пальцы его превратились в железные скобы.

— Слушайте, да замолчите же наконец!

Юноша весь дрожит, и на лице его появляется такое выражение, которое заставляет хозяина выпустить свою жертву и отступить. В эту минуту из домика с зелеными окошками выходит парень в тельняшке и вразвалку, держа руки в карманах, идет к калитке. Хозяин снова смелеет.

— Поди сюда, Ваню. Отца твоего бьют, а тебе хоть бы что.

Матрос подходит ближе. Широкие его штанины взлетают при каждом шаге и опадают на носки черных ботинок. Он похож на своего отца, но молодость смягчает грубые черты. Голубые глаза его смотрят дерзко и наивно.

— Не кричи, никто тебя не бьет, — хрипло говорит матрос и поворачивается к юноше: — Тебе что тут надо, а?

Вопрос грубый, но в голосе звучит добродушие, и это успокаивает юношу.

— Ничего, — отвечает он. — Сорвал вот веточку, а отец ваш рассердился.

— А зачем сорвал?

— Зачем?..

Юноша конфузливо улыбается. Как объяснить этому грубоватому парню, зачем он сорвал ветку? Сказать ему, что миндаль возник перед ним, как розовая мечта среди тревог этого жестокого времени, после двадцатидневного пребывания на чердаке — в духоте и мраке, среди крыс? Объяснить ему, что значит месяцами жить в нечеловеческом напряжении и выдерживать это только потому, что мечта сильнее страха за жизнь?

— Люблю цвет миндаля, — говорит он просто.

Матрос удивленно смотрит на него и шевелит своими русыми бровями. Чудак какой-то! Так сказал, что рука не поднимается ударить его. А тут в воротах показывается и мать — маленькая женщина с сединой в темных волосах. Она озабоченно смотрит на сына, потом на мужа и незнакомого юношу. Вся иссохшая, женщина устало и нервно моргает глазами.

— Ваню, ради бога… Чего вы привязались к этому пареньку? Оставьте его в покое.

— Не лезь не в свое дело, — хмуро отвечает хозяин, и женщина умолкает.

— Не будем собирать народ, отец… А ты давай проваливай, — говорит матрос юноше и поворачивается к нему спиной.

Хозяин оторопело глядит на него. Такого, по-видимому, не случалось, чтобы сын вмешался в ссору и дело не дошло до драки. Но вдруг лицо его светлеет и усмешка растягивает тонкие, вялые губы.

— А вот сейчас мы поговорим с этим типом.

Юноша, уже шагнувший было вперед, невольно оборачивается и смотрит по направлению его взгляда. И чувствует противную тошноту: к дому идут двое полицейских, медленно и важно выступая в своих плотно облегающих шинелях и блестящих сапогах. Теперь он уже не может уйти, его остановят. Бежать — глупо… Так, наверно, чувствует себя муха, попавшая в сети к пауку, — чем нетерпеливее спешит она выбраться, жужжа и суча ногами, тем сильнее запутывается в липкой паутине. Юноша сжимает зубы и вымученно улыбается.

— Что тут происходит, Семо? — спрашивает старший полицейский, здоровенный мужчина.

Хозяин по-свойски здоровается с ним за руку и, притянув к себе, шепчет что-то на ухо. Лицо старшего сосредоточенно, как оно и полагается при исполнении служебных обязанностей. Несколько раз он бросает на юношу испытующий и строгий взгляд. Потом подзывает его кивком головы.

Молодой человек приближается неохотно, на одеревенелых ногах. Единственная его надежда — матрос и собравшиеся любопытные.

— Ты зачем нарушаешь спокойствие, а?

— Ничего особенного не случилось, — говорит юноша. — Господин поднял шум из-за этих нескольких цветочков.

— Вот как? — огрызается хозяин. — А кто меня обложил, кто замахивался?

— Это неверно. Есть свидетели.

Юноша оборачивается к моряку, но тот смотрит исподлобья на отца и опускает голову. Молчит. Молчит и его мать, только часто-часто моргает глазами. Молчат и двое любопытствующих граждан — не хочется связываться с полицией, чтобы их потом таскали по судам. Но тут вмешивается услужливый сосед:

— Верно, господин старший, я сам видел. Семо сделал ему замечание, а этот, бродяга паршивый, замахнулся…

Хозяин торжествует. Юноша беспомощно озирается, проклиная в душе и этого сварливого человека, и людей, хранящих молчание. Старший гладит свои пышные усы.

— Давай, парень, следуй за нами, — говорит он, с ухмылкой поглядывая на хозяина.

— Я ничего не сделал, господин старший. Вы не имеете права арестовывать меня за…

— Вот как, права не имею? А ну, без рассуждений!

Юноша сжимает губы, и челюсти его каменеют; дальше разговаривать бесполезно. Теперь он ни на кого не смотрит и жалеет, что и в самом деле не ударил хозяина. День померк. Из глубины узкой улочки равнодушно поблескивает синий мертвый глаз моря. Полицейские сапоги отвратительно скрипят.

Юноша идет между двумя полицейскими, отрезвев от солнечного опьянения. Тревога, словно змея, впилась в его сердце. В руке он еще держит маленькое светло-розовое облачко. Его взгляд падает на него, он вздыхает: сейчас это лишь свидетельство его глупости и неловкости.

«Дикая история… Как теперь выкарабкиваться? Даже фальшивого паспорта нет. В моем указана настоящая фамилия, а ее упоминали во время процесса. И в полиции… Меня раскроют. Непременно раскроют. Из-за одной веточки… Как я отвечу перед товарищами?.. Красота спасет мир… Во всяком случае, в полицейский участок идти нельзя. Ни за что на свете…»

— Господин старший, — говорит юноша с равнодушным, скучающим видом. — Я заплачу вам штраф, и отпустите меня, я иду по делу. И вам только лишние хлопоты.

И он начинает шарить по карманам, словно вопрос уже решен. Вынимает серебряную монету в сто левов — все свое богатство — и протягивает старшему. Большая тяжелая монета блестит перед глазами полицейского. В нерешительности он поглядывает на своего спутника: не проболтается ли начальству? Потом лицо его снова принимает недоступное выражение.

— Спрячь свои деньги, парень, — бурчит он сердито.

— У нас квитанций нет при себе, — говорит другой полицейский.

Юноша машинально опускает монету в карман плаща и чувствует, как холодеет его лицо. Выхода нет… Участок, наверно, где-нибудь рядом, и через несколько минут будет поздно. Напряжение нарастает и душит его. А сейчас ему как-то особенно хочется жить, и мысль о тюрьме кажется невыносимой. Может быть, потому, что утро такое солнечное, а в глубине улочки светится синее око моря. Оно ведь живет, это око! Как он мог подумать, что у моря есть что-то общее со смертью? Море — это вечность…

Они подходят к переулку и сворачивают в него. Море исчезает. Юноша сильнее сжимает в руке веточку миндаля, и у него мелькает в уме, что, пока он держит эту ветку, ничего плохого с ним не случится. Нелепая мысль, в ней нет никакой логики, и все же он верит в это. Он перекладывает ветку из правой руки в левую, разматывает шарф и несколько секунд размахивает им в такт своим шагам. Ветер охлаждает ему шею. Потом он выпускает шарф и отскакивает в сторону. Прежде чем полицейские приходят в себя, он успевает оторваться от них. Полы его плаща разлетаются, плещутся, словно крылья птицы…

Соседи, собравшиеся у двора с миндальными деревьями, еще не разошлись по домам, когда два сухих выстрела прорезают тихое утро. Люди вздрагивают, переглядываются и замолкают. Хозяин открывает рот, бледнеет… Еще один выстрел и одновременно — крик, хриплый и протяжный, будто крик раненой чайки. И тишина опять смыкается над головами соседей, как море смыкает воды над телом утонувшего. Только ветер покачивает ветви миндаля.

Глаза всех медленно обращаются к хозяину, и лицо его становится землисто-зеленым. Жена его в ужасе моргает. Сын тоже смотрит на него молча, исподлобья. Потом произносит побелевшими губами:

— Ты… с твоими деревьями!

— Боже милостивый, — шепчет мать.

* * *

Вечером, когда звезды выплыли на синий небосвод и взбунтовавшееся море зашумело, по соседней улице шли юноша и девушка с короной русых кос на голове. Они остановились под широкой нависшей стрехой заброшенного дома и долго целовались. В холодном синеватом мраке глаза девушки казались черными, и юноша не отрывал от них восхищенного взгляда: ничего не видел он в жизни красивее этих глаз.

Девушка опомнилась первой, подняла руки к косам.

— Надо идти. Дома опять будут ругаться.

— Но завтра в четыре возле кино, да?

Юноша притих, — до того ему не хотелось расставаться. Что-то белело у стены полуразрушенного дома. Юноша нагнулся и поднял.

— Смотри, Мария, цветущий миндаль…

Веточка была слегка смята, часть цветов облетела. Но все же была красива. В вечернем свете она казалась, серебряной. Девушка взяла ее и поднесла к лицу.

— Чудесно, — сказала она тихонько, словно боясь, что от голоса ее разлетятся лепестки. — Веточка со звездами… Знаешь, говорят, что миндальный цвет приносит счастье…

И молодые люди унесли с собой веточку миндаля.

Перевод К. Бучинской.

АНУША

Должно быть, трудно найти человека, который бы не хранил какие-то реликвии своей юности: это может быть альбом с неумелыми рисунками, под которыми начертаны клятвы в вечной дружбе, либо мохнатый эдельвейс между страницами потрепанной книжки, крашеное пасхальное яйцо, давно иссохшее и легкое, как перышко, либо, наконец, картонное сердце, пронзенное первой стрелою амура… Но стоит ли перечислять все эти милые, а подчас и забавные пустячки, воскрешающие целый мир образов и переживаний — мир, давно ушедший в небытие, утраченный и все же неотделимый от нас.

По сей день я храню на самом дне нашего семейного шкафа маленький женский носовой платок… Не спеши морщиться, читатель. Платочек простенький, даже не шелковый, от него не веет ароматом галантного приключения… Самый обыкновенный полотняный платочек, подрубленный синими нитками, которые уже выцвели и кое-где порвались, измятый и пожелтевший от времени. Когда-то давно он принадлежал молодой, полной жизни девушке, и его складки до сих пор хранят следы ее рук. Об этой девушке я и хочу рассказать. И о следах…

* * *

Ануша жила неподалеку от Центрального софийского вокзала в старом двухэтажном доме, давно потемневшем от дыма и копоти, которых в этом районе всегда хватало. Жила она в верхнем этаже вместе с отцом и братом, — они работали на железной дороге и часто бывали в поездках. Нижний этаж пустовал — хозяин забросил его после бомбежек в начале сорок четвертого года. Фасад дома с облупившейся после взрыва штукатуркой и оконными стеклами, крест-накрест заклеенными полосками бумаги, был похож на лицо человека, которого только что выпустили из пункта первой помощи. Дом стоял на тихой, безлюдной улочке. Напротив него находился сквер с заросшими дорожками; несколько скамеек стояло на них. Был в доме и черный ход, со двора. Оттуда через двор соседнего дома можно было легко попасть на другую улицу.

Одним словом, квартира Ануши была более чем удобным местом для встреч нашей пятерки, и мы около трех месяцев время от времени там собирались.

Когда я шел туда впервые, я был порядком ошарашен. Еще поднимаясь по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, я услыхал пение под аккомпанемент гитары. Пел звонкий женский голос, чистый и трепетный. Я остановился и прислушался. И даже сунул руку в карман пальто, чтобы ощутить успокоительный холодок небольшого браунинга, — неужели я попал не по адресу? Мое представление о ремсистах[1] в те времена никак не вязалось с гитарой и романсами, и, признаюсь, первое впечатление об Ануше, еще до того, как я ее увидел, было не в ее пользу.

Мое смущение усилилось, когда дверь отворилась и на пороге я увидел маленького роста синеглазую девушку с такими пышными медно-рыжими волосами, что темный коридор, казалось, озарился светом. Девушка плотнее закуталась в накинутое на плечи пальтецо — была ранняя весна, с лестницы тянуло пронизывающим холодом, — и синие ее глаза пристально оглядели меня с головы до ног. Странным показался мне этот холодный, полный недоверия взгляд на таком беленьком, нежном личике. Я догадался назвать пароль. Она произнесла отзыв. И выражение ее лица смягчилось.

— Проходите, — сказала девушка и пошла вперед.

Входя в комнату, я ударился головой о притолоку. Это напомнило мне о моем росте, которого я и без того стеснялся, а боль в темени совсем меня доконала. Не зная, куда деваться, я как-то по-ребячьи обернулся, чтобы посмотреть, обо что стукнулся. Глаза девушки лучились смехом.

— Осторожно, — сказала она, — на долговязых у нас не рассчитано… Сильно ушиблись?

Скрытая насмешка превратилась в деликатную озабоченность, девушка даже подошла ко мне поближе, готовая как-то помочь, но неизвестно почему, мне все еще было досадно. И в самом деле, бог знает по какой причине, но я чувствовал себя обиженным — быть может, из-за сюрпризов, которыми встретил меня этот дом (а я не люблю сюрпризов), а возможно, мне с моим проклятым ростом было просто неуютно в этой маленькой опрятной комнатке. И я стоял столбом, пытаясь подтянуть чересчур короткие рукава своего пальто.

— Ну, раздевайтесь, — сказала девушка. — Здесь тепло.

Взяв у меня пальто, она вынесла его в прихожую, а я присел на краешек старого венского стула. Девушка не возвращалась. Наверное, задержалась нарочно, чтобы дать мне время освоиться. Я оглядел комнату. Кушетка, покрытая темно-коричневым одеялом, стол с книгами и тетрадями, уложенными аккуратными стопками, два стула. Темная полированная гитара с перламутровыми точками на грифе лежала на кушетке. На окнах — пестрые занавески, придававшие всей обстановке веселый, даже немного легкомысленный вид.

Девушка вернулась. Переложив гитару, она присела на кушетку. Нужно было что-то сказать, завязать какой-то разговор, но я никак не мог решиться. Трещал суставами пальцев и время от времени искоса поглядывал на хозяйку комнаты, вернее, на ее волосы — буйные медно-рыжие пряди пламенеющей короной венчали маленькое нежное лицо и спадали на узенькие плечи. Ощутив на себе мой взгляд, она подняла голову.

— Остальные скоро придут?

— Скоро. Я думал, они уже здесь.

— Вы рабочий?

— Нет.

— Студент?

Я кивнул, нахмурившись. Всевозможные расспросы исключались нашими правилами поведения, ответы — тоже. Мне захотелось напомнить об этом девушке, но она улыбнулась, и эта улыбка сковала мне язык.

— Я, кажется, нарушила правила конспирации, — сказала она весело. — Я тоже студентка. Второго курса… По крайней мере скажите, как вас называть.

— Петр. А вас?

— Ануша. Это мое настоящее имя, в отличие от вашего. Но если уж вы у меня в доме, какой смысл скрывать?..

Таков был наш первый разговор с Анушей. Один за другим пришли и остальные четверо. Ануша молча пожала им руки, только глаза ее с жадным любопытством вглядывались в их лица — может быть, кто-то уже рассказывал ей о работе группы… Она натянула пальтишко, повязалась косынкой и подошла к окну.

— Я буду в сквере напротив, на той скамье под акацией. А кто-то из вас пусть станет здесь, у окна. Если я махну платком, выбирайтесь отсюда.

— Чего там махать, — хмуро заметил Михо, командир пашей пятерки. — Каждый дурак поймет. Оботрешь себе лоб или губы, понятно?

Такой уж был этот Михо — прямой и резкий, как остро отточенный нож. Все мы почувствовали себя неловко. Ануша слегка улыбнулась, пожала плечами и вышла из комнаты.

* * *

С того дня начались наши встречи у Ануши. Собирались мы у нее почти каждую неделю, обычно под вечер, после того как наши парни кончали работу, но только когда ее отец и брат бывали в поездках.

С Анушей мы подружились быстро. Она оказалась человеком с открытой душой, держала себя просто и мило, как добрый товарищ; и мы, вначале неуклюжие и скованные в ее присутствии, вскоре почувствовали себя свободнее. Уже во время второй или третьей встречи она выговорила Симо, что он небрит, пришила пуговицу на его пальто и спросила Михо, приходилось ли ему когда-нибудь смеяться — ну хотя бы во сне! Улыбнувшись, Михо сказал в ответ что-то не слишком остроумное, а Ануша тут же заявила, что ему необходимо что-то сделать со своей физиономией, если он не хочет бросаться в глаза мирному населению, а также полиции… Шутила она по любому поводу, даже когда речь шла о вещах серьезных, и словно бы не сознавала опасности, подстерегавшей всех нас. Свои обязанности Ануша исполняла легко и спокойно, будто всю жизнь только тем и занималась, что предоставляла свою квартиру кандидатам на виселицу, да еще и охраняла их. Ни разу мы не видали, чтобы она хмурилась, делала свое дело с оглядкой, играла в конспирацию.

— Правильная девчонка, — сказал как-то раз Георгий, пользовавшийся, несмотря на маленький рост, репутацией сердцееда, потому что, единственный среди нас, уже имел подружку. — Не вертихвостка какая-нибудь, нет в ней этой бабской чепухи… Наша девушка.

Мы были согласны с этой оценкой. Конечно, наша девушка, а как же! Лишь одно нас смущало и заставляло стесняться своих жеваных брюк: очень уж хороша была Ануша… Это белое личико, нежное, как нарцисс, эти неожиданно темные брови и под ними — два смеющихся синих солнца, в которые никто из нас не смел посмотреть! Эта улыбка, от которой мы таяли и становились как дети…

Время от времени она играла нам на гитаре. Не бог весть как играла, иногда сбивалась и сама хохотала над своими ошибками, но мы слушали в полном восторге. Ее пальцы, пять тоненьких белых пальчиков, скользили и порхали по грифу, и мы не могли оторвать взгляд от их танца. Невольные вздохи сопровождали его. Смотришь на девушку, на ее лицо, руки — и никак не можешь свыкнуться с мыслью, что она наш единомышленник и разделяет нашу судьбу. У меня было чувство, что ее участие в нашем общем деле — это всего лишь увлечение, каприз хорошенькой девушки, которая в любой момент может сказать, топнув ножкой: «Довольно, поиграли — и хватит, а теперь займемся чем-нибудь другим». Вот какие мысли приходили мне в голову. Что, если Ануша попадет в полицию? Игра так или иначе была серьезной и не очень-то подходила для такой хрупкой девушки, как она.

Однажды я поделился своими сомнениями с Михо. Посмотрев на меня с удивлением, он нахмурился:

— Чего болтаешь? Выходит, девушка виновата в том, что красива… Ты думаешь, женщинам можно доверять, только если они страшилища?

— Я этого не говорил.

— Нет. Но так получается. Ты что-нибудь имеешь против Ануши?

Я пожал плечами. Мы немного прошлись. Был поздний вечер, луна раскинула над городом свою серебряную паутину. Лицо Михо казалось голубоватым, глаза его задумчиво блестели. Неожиданно он остановился и, схватив меня за руку, потянул к себе.

— Послушай… А ты, часом, не влюблен?

— Что такое?

— Ты влюбился в Анушу?

— С чего ты взял?

— Я спрашиваю серьезно, — сказал он, глядя мне в глаза.

Я вырвал руку.

— Какая чушь! Оставь меня в покое.

Он вздохнул. Потом сунул руки в карманы брюк и пошел вперед. Даже принялся что-то потихоньку насвистывать, словно про себя. А я был очень сердит, и его свист разозлил меня еще больше. Я поспешил с ним расстаться.

Действительно, я был ужасно зол. Прежде всего потому, что не привык к таким разговорам — характер у меня был угрюмый и замкнутый, да и почему, на каком основании я должен отчитываться перед ним в том, что я думаю и чего не думаю об Ануше? А кроме того… меня очень смутили его вопросы. Запустил Михо руку ко мне в сердце, как в раскрытый ящик, и извлек оттуда нечто такое, о чем я и не подозревал, но что существовало независимо от меня, спрятанное глубоко, на самом дне…

В сущности говоря, я и сам не знал, влюблен ли я в Анушу, но вопрос, который мне задал Михо, заставил меня задуматься. Когда Ануша бывала рядом, что-то мешало мне смотреть на нее или с ней заговорить. Когда же ее не было, я думал о ней, иногда с томлением, иногда с глухой враждебностью: я понимал, что она ничем не выделяет меня среди прочих. Но, возможно, я ошибался? Со всеми она держалась одинаково, хотя чаще, чем с другими, разговаривала со мной или с Михо… Как бы то ни было, но когда время условленной встречи у Ануши приближалось, меня тянуло прийти минут на десять раньше, и мне стоило больших усилий отказываться от этого. Бывало и так, что я подходил к ее дому раньше, но не решался войти и бесцельно бродил по улицам. Каждую минуту я смотрел на свои часы, снова и снова подносил их к уху, чтобы убедиться, что они идут: секундная стрелка не работала, что же до часовой и минутной, то они были словно прикованы к одним и тем же цифрам… Наконец я приходил к Ануше, истерзанный и злой. Приходил даже с опозданием. Ануша, окруженная парнями, о чем-то рассказывала, отпускала шутки, смеялась громче всех — настоящая Белоснежка в окружении четырех темноволосых гномов, которые отнюдь не были гномами, а я сидел молча да злился на себя за то, что не смел осуществить такое в общем-то невинное желание — поболтать с Анушей наедине… Да, но что бы подумали товарищи? И как бы к этому отнеслась сама Ануша? Кроме того, я заверил Михо, что не влюблен, и какое-то дурацкое представление о чести мужчины заставляло меня упорствовать.

Я так запутался в своих чувствах и доводах, что не давал ни тем, ни другим одержать верх. Иногда я чувствовал себя подобно Рахметову, когда тот лежал на своем ложе, утыканном гвоздями: лежать дальше — больно, а встанешь — как будешь выглядеть в собственных глазах?

И все-таки я попытался «встать».

Однажды в конце весны, когда солнце сияло с каким-то неистовством и даже развалины, оставшиеся после налета английской авиации, делали попытки расцвести, я решил отправиться к Ануше до условленного часа. В сущности, говорить, что я решил, нельзя, это было бы весьма преувеличенно, потому что я ничего предварительно не обдумывал и не ставил перед собой никакой цели. Просто какое-то светлое чувство, неясная надежда на то, что со мной случится что-то хорошее, вытолкнули меня из дому на четверть часа раньше.

Во что только не поверишь в такой чудесный день, особенно когда тебе двадцать лет и так хочется верить! В подобных случаях говорят, что у человека выросли крылья. Крыльев у меня не было, но были длинные ноги, и скоро я уже стоял у знакомого дома. Я даже забыл осмотреться вокруг, прежде чем толкнуть входную дверь, — обязательное правило для каждого из нас, если мы не хотели притащить за собой «хвост». Спохватился я уже на лестнице — и махнул рукой. Да полно, могло ли случиться что-нибудь плохое в такой великолепный день?

Как всегда, дверь мне открыла Ануша. На ней была белая кофточка с короткими рукавами и темная юбка. Волосы она украсила маленьким белым цветком. Лицо ее было покрыто легким румянцем, синие глаза, словно вечернее небо, излучали какое-то сияние. Никогда я не видел ее такой.

Некоторое время она смотрела на меня — и будто не видела. Казалось, она пытается что-то вспомнить. У меня голова пошла кругом. Останься она еще хотя бы на миг вот такой, с этим блуждающим взглядом, с этой прелестной смущенной улыбкой, я коснулся бы ее лица или поцеловал бы ее. И сказал бы ей слова, которых еще никто никогда не говорил своим любимым.

Но она засмеялась. Потом подняла руку и вынула из волос цветок.

— Видал, какое украшение? — сказала она и взглянула на цветок. — Хозяев теперь нет, можно рвать в садике сколько хочешь… Возьми, дарю его тебе.

Она сунула цветок мне в руку и поспешила вперед, весело смеясь. Я двинулся вслед за ней, не разбирая дороги.

…Теперь, приближаясь к седьмому десятку, я знаю, что любовь имеет свои законы, она рождается и умирает, как все на свете. Единственная в жизни любовь бывает лишь у тех, кто умирает в двадцать лет. Все остальное — то, что пробуждается в душе время от времени, чтобы оживить в ней угасшую мечту, то, что тревожит нас в сновидениях, — все это отзвуки изжитых уже юношеских иллюзий, или — какого-то неизжитого чувства.

Но тогда еще я этого не знал. Все было впервые в жизни, все было единственно и неповторимо.

* * *

Там, в той маленькой комнатке с гитарой и пестрыми занавесками на окне, где я представлял себя наедине с Анушей, куда я входил, опьяненный красотой и звонким смехом девушки, сделав три самых счастливых в своей жизни шага, — там я застал Михо.

Я замер на пороге. Раздавил в кулаке цветок. Что-то кольнуло меня, и не в руку — в сердце.

Михо сидел, повернув ко мне голову, на губах его блуждала улыбка — такая же, с какой встретила меня Ануша. На нем была белая рубашка с закатанными рукавами. Спереди, над ремнем торчала рукоятка его пистолета. Пиджак валялся на кушетке.

— Смотри-ка, — сказал он, — иногда и ты являешься вовремя.

Он был прав. В последнее время я часто опаздывал, потому что боялся прийти слишком рано. И вот теперь я пришел слишком поздно… Я смотрел на него и думал, что и у меня пистолет в кармане, хоть и меньшего калибра, чем его «стар», что и я мог бы вот так же восседать здесь в одной рубашке и выглядеть героем. Я смотрел на него — широкоплечего, с открытой крепкой шеей, очень смуглого. Сидит, улыбается, как у себя дома. Рука небрежно откинута на спинку стула, другая — на какой-то книге, лежащей на столе. Во всей его позе было что-то многозначительное, наглое, отталкивающее. Таким виделся он мне в ту минуту.

Я уже знал тогда, что такое ненависть. Первые ее ожоги я ощутил очень рано, еще в детстве, когда, бывало, по вечерам отец являлся пьяный и колотил кулаком по столу, потому что хозяева требовали платы за квартиру, а денег не было. С детства у меня стали вызывать ненависть некоторые слова — «буржуа», «господа», «фашисты». Весь мир я разделил на чужих и своих, на врагов и друзей. Когда в гимназии и университете я участвовал в стычках, красный туман застилал мне глаза. А когда в Софию вошли гитлеровские солдаты, я стал мечтать о том, чтоб убить хотя бы одного! Ненависть кровавой волной подступала к горлу всякий раз, как я видел их серо-зеленые мундиры на наших улицах.

Но я не убил никого. Да и вообще не уверен в том, что смог бы убить… Ненависть к врагу была чувством тяжелым и мучительным, но она не унижала — она помогала жить, выстоять в трудные дни. Это было чувство чистое и святое.

Теперь же я ненавидел своего товарища. Я шел домой по затемненным улицам и еле-еле отдирал ноги от тротуара, переполненный, отягощенный страданием и гневом, слепой среди ослепших зданий, одинокий путник среди руин полумертвого города. Впервые в жизни я чувствовал себя таким одиноким. Иногда, остановившись, я по-волчьи задирал лицо к черному небу и скрежетал зубами… Значит, вот как все это было! Пока я колебался, пока терзался сомнениями, он успешно обстряпывал свои делишки. Что ему правила конспирации, что ему мнение товарищей. Он спросил, не влюбился ли я, — значит, понял… Понял — и издевался надо мной? Они оба смеялись надо мной между двумя поцелуями!

Я ненавидел и его и себя. Но его — вдвойне: за то, что он внушил мне ненависть ко мне самому. Я пробовал унять себя логическими рассуждениями и доводами — напрасно: доводы сердца были сильнее. Ревность подбрасывала им пищу, и я каждый раз пытался оправдывать свое ничтожество мнимым ничтожеством соперника.

Прошло несколько дней. Я притерпелся к боли. Холодное напряжение подпольной работы заглушило отвратительное чувство ревности, и она медленно оседала в моей душе. Только по вечерам я подолгу не мог заснуть — снова баламутил этот ядовитый осадок, испытывая какое-то болезненное наслаждение. Закрыв глаза, я словно видел эти два лица — нежно-белое и смуглое, освещенные одной и той же потерянной улыбкой. Видел я и сцены нежности, которые заставляли меня лихорадочно хвататься за сигареты. У меня темнело в глазах.

И, однако, какой-то свет нет-нет да и мерцал передо мной. Что, если все совсем не так? Если это лишь несчастный обман ревнивого моего воображения? Да и какие у меня есть доказательства, кроме того, что Михо пришел к ней раньше меня, и кроме цветка в ее волосах? Но ведь цветок Ануша подарила мне…

Я уцепился за эту мысль, как утопающий за соломинку. Проснувшаяся надежда опять будоражила мне кровь, и это было еще мучительнее, чем прежняя мрачная уверенность. Мне были нужны доказательства — либо одного, либо другого, мне нужна была уверенность.

Едва смог я дождаться нашей следующей встречи у Ануши. Пришел на четверть часа раньше. Михо уже был там.

* * *

Опять я стал приходить на наши встречи последним, однако Михо больше не делал мне замечаний. Лишь смотрел внимательно, как на больного, и говорил:

— Садись, начнем.

Я виновато избегал его взгляда, словно совесть моя была нечиста. И это озлобляло меня еще больше. Что-то порвалось, и у меня не было сил соединить разорванные звенья. С Анушей я тоже избегал разговаривать. Или даже не избегал, а мне просто не хотелось говорить с нею. Стоило мне ее увидеть, как что-то застревало у меня в горле, дыхание перехватывало, и я сам чувствовал, какой мрачной становится моя физиономия.

Остальные трое тоже это видели. Как они объясняли мое поведение, не знаю, но я замечал, что в присутствии Ануши и они молчат и рассматривают свои ладони. Нередко перехватывал я мимолетные взгляды, брошенные то на девушку, то на Михо. Недобрые это были взгляды. В то жестокое, беспросветное время, когда каждый шаг во тьме мог стоить нам жизни, Ануша была для всех как светлячок, как солнечный луч, согревавший наши озябшие души. И вот один из нас зажал этот светлячок в горсти… Это было не по-товарищески, это было несправедливо… Не так ли?

Зависть заразнее гриппа: не нужно даже чихнуть, чтобы у всех, кто находится рядом, поднялась температура.

Михо скоро почувствовал общее настроение, но он был не из тех, кому свойственно отступать. Он перестал скрывать свои чувства, более того, он их демонстрировал. Вот Ануша собирается на свой пост на садовой скамейке; он смотрит на небо, затянутое тучами, и говорит:

— Ана, возьми пальто, как бы дождь не пошел!

И то, что он называл ее Аной, тоже отделяло его от нас и нас бесило. Раз он сказал ей:

— Ана, поиграй нам немножко. Где-то я читал, что музыка облагораживает души…

И окинул нас ироническим взглядом. Он шутил, но шутка его была как пощечина. Мы не откликнулись на нее, промолчали. Ануша бросила гитару и быстро вышла из комнаты.

Начались споры с командиром по любому поводу, часто из-за пустяков. Иной раз целый час обсуждали то, что раньше решали в пять минут. Нас раздражало каждое его слово. Даже его упорство, смелость, готовность взять на себя самое трудное — все, что прежде так нравилось в нем. Да и чем, собственно, он нас превосходил? Чем ему уступал Георгий — маленький Георгий, который месяц назад один, без всякой помощи, поджег две цистерны на товарной станции? Или Симо, медлительный слесарь с крупными чертами лица? Без единого возражения он делал все, что ему приказывали. Или, наконец, я сам — чем я был хуже Михо? Мы все рисковали головой не меньше, чем наш командир, и у всех нас были матери.

Мы всячески давали ему это почувствовать — каждым движением, усмешкой, взглядом. И он понимал. Мрачнел день ото дня. В самый разгар жаркого спора он умолкая и, махнув рукой, говорил:

— Решайте сами. Как решите, так и сделаем.

Конечно, это было глупо — чистая демагогия, ведь последнее слово по праву принадлежало ему. Мы и это давали ему почувствовать.

Наконец час объяснения настал. Однажды, когда мы все вчетвером возразили ему в один голос, не помню уж, по какому поводу, он посмотрел на нас из-под густых насупленных бровей и опустил голову.

— Слушайте, дальше так продолжаться не может… Чего вы злитесь на меня?

Вопрос был неожиданным, как неожиданна в таких случаях любая искренность. Мы промолчали. Да и что мы могли ему ответить? Я стоял на посту у окна и наблюдал за Анушей, которая сидела на скамейке в сквере. На коленях у нее лежала раскрытая книга, по глаза были устремлены на улицу. Ее медно-рыжие волосы светились на солнце, а когда она поворачивала голову, от волос словно бы отлетали золотые искры.

Внезапно меня охватил гнев против этой девушки. Это она была яблоком раздора, из-за нее распалась наша славная мужская дружба. Из-за ее синих глаз, ее немыслимых волос… Кто-то должен был снова связать распавшуюся цепь, и это могли сделать только Михо с Анушей, никто другой.

— Ладно, — сказал я, не переставая следить за Анушей, но уже не видя ее. — Если хочешь, я тебе объясню… Мне не нравится твой флирт с Анушей. Не нравится, когда в дело впутывают личные чувства.

— А что ты тут видишь плохого? — спросил Михо, не поднимая головы.

— Вижу, не вижу… Сейчас не время для любовных историй.

Он ничего не ответил. Только обжег меня своими черными глазами и опять стал глядеть на пол. Меня поддержал коротышка Георгий.

— Не к добру твои шуры-муры. Что уж тут объяснять, кажется, не маленький… Девушка жизни своей ради нас не жалеет, под ее домом земля горит, а тут еще ты ей голову морочишь. Не дело. Перестреляют нас всех когда-нибудь, как зайцев.

Почему нас должны были перестрелять, как зайцев, из-за их любви, вряд ли кто-нибудь мог объяснить. Но я не стал вмешиваться. Остальные двое одобрительно кивали. Михо взглянул на нас еще раз. Потом встал, сунул пистолет в карман брюк, подтянул пояс, застегнул пиджак.

— Хорошо, — сказал он как отрубил. — Конец. Прекращаем шуры-муры.

Лицо его стало черно-желтым. Мы бросились к нему, обступили. Пусть он нас правильно поймет. Нам вовсе не нужно, чтоб он расстался с Анушей, мы только хотим предостеречь его от ошибки… Теперь, когда враг подстерегает за каждым углом, когда нас ждет опасная работа, когда мы должны быть как пять пальцев, сжатые в кулак…

Вошла Ануша, и мы замолчали. В комнате настала тишина, внезапная, как удар.

— Уж очень вы засиделись, — сказала Ануша. — Отец придет с поезда в семь. Что-нибудь случилось?

Она встревоженно оглядела нас, и глаза ее остановились на Михо. Он сказал:

— Ничего, Ана. Толковали тут о любви… Можно ли в наше время любить. Ты как считаешь?

Она смотрела ему в глаза. В комнатке было тепло и душно.

— Не знаю, — тихо сказала Ануша. — Любовь — это что-то огромное. И приходит она раз в жизни… Но товарищество я ставлю выше любви. Крепкое, верное до смерти товарищество.

Она стояла перед нами — маленькая, тоненькая, в своей золотой короле, белая, как январская снежинка. А губы ее были словно обсыпаны пеплом.

Мы поспешили разойтись — по одному, как того требуют законы конспирации. Последним остался Михо.

* * *

Что произошло между ними, о чем они говорили после нашего ухода — не знаю, но после того дня их обоих как подменили. Ануша сделалась замкнутой и строгой, редко улыбалась и спешила занять свой пост в сквере прежде, чем мы все соберемся. С Михо она держалась холоднее, чем с кем-либо из нас четверых. Ее гитара исчезла из комнаты. Мы больше не болтали, не шутили. Умолк смех. Мы как-то сжались, ушли в свои раковины, старались не смотреть друг другу в глаза, говорили только о деле… Как легко убить чужую радость, — одно неосторожное прикосновение, один легонький щелчок!

За две-три недели Михо сделался неузнаваем, — кожа да кости, глаза — словно два уголька, на которые плеснули воды. Весь он как-то сник и даже стал будто меньше ростом. Как только мы кончали говорить о деле, уходил первым, не дожидаясь возвращения Ануши.

Настроение в нашей группе резко упало, угас наш боевой запал. Теперь мы не спорили с командиром. Более того, торопливо кивали на все его предложения, и это было куда хуже, чем прежние придирки. Время от времени я улавливал в его взгляде грустную насмешку: «Ну что, теперь вы довольны?»

Нет, довольны мы не были, но исправить ничего не могли. Хуже всех, вероятно, чувствовал себя я. Михо по крайней мере знал, что Ануша его любит, я же был лишен и этого утешения. Меня мучили угрызения совести, и я часто метался между желанием признаться в своей вине и вспышками самолюбия, препятствовавшими этому. Но и в такие минуты я жалел не столько Михо, сколько себя самого… Нет, мы не были больше пятью пальцами, сжатыми в кулак.

А вскоре нам предстояло расстаться.

Я хорошо помню тот знойный июньский день, нашу последнюю встречу у Ануши. По небу проносились белые облака. Откуда-то со Стара-Планины долетали глухие раскаты грома, и над городом начинал лить крупный тяжелый дождь. Но когда он переставал, духота еще усиливалась. На пыльных улицах Индустриального района, где я жил, дождь оставлял темную корочку; грузовики и телеги прорезали ее белесыми лентами. Дважды — над Слатинским редутом и над Лозенцом — появлялась радуга, и я вспомнил старое поверье: кто под радугой пройдет, жизнь счастливо проживет. Но кому хоть раз удалось пройти под радугой?..

Таким я запомнил тот день. И еще — по радостным сообщениям с Восточного фронта: советские войска уже продвинулись к Дунаю. И именно в этот день мы должны были разобраться в причинах неудачи, которая едва не погубила всю нашу группу. Накануне вечером мы пытались поджечь склад на деревообделочной фабрике, которая работала на немцев. Эту операцию мы готовили долго и тщательно, но склад остался цел и невредим, а мы только чудом не попали в руки полиции.

Мы собрались у Ануши под вечер. На этот раз у окна стоял коротышка Георгий, стоял спиной к нам. Я дважды напоминал ему, что лучше бы отойти в сторону и оттуда вести наблюдение за сквером, потому что с улицы его могут заметить, но он и не пошевельнулся.

Мы сидели приунывшие и злые. Симо долго бормотал что-то себе под нос, и из этого бормотания можно было понять, что расположение фабрики не было как следует изучено, хотя Михо взял это на себя, и потому вчера вечером мы наткнулись на двух охранников, а те подняли тревогу. Симо бормотал, Георгий стоял к нам спиной, третий, имя которого я уже позабыл, — он был прислан к нам из другого района, — предлагал повторить операцию, но быть на этот раз поосмотрительней… В сущности говоря, никто не знал толком, что послужило причиной провала, но виновника надо было найти, и мы его нашли.

Все это время Михо молчал. Сидел и смотрел в окно, как будто не слышал, что мы говорим. Когда мы замолчали, он посмотрел на нас усталыми глазами.

— Ну что ж, ребята, ясно… Я попрошу в районе, чтобы меня сменили. — И опять повернул голову к окну. — Что за погода, а? Теперь бы на Витошу, растянуться на полянке и лежать, лежать…

Странно прозвучали эти слова в устах Михо, еще более странным был вздох, вырвавшийся за ними следом. Мы все невольно посмотрели в окно. Небо совершенно очистилось. Кусочек синевы, ограниченный занавеской и лохматой головой Георгия, приковал нас к себе. Действительно, все мы устали.

— Георгий, отодвинься же наконец, — сказал я, — ведь он закрывал нам небо.

Вместо ответа Георгий прижался носом к стеклу.

— Ануша… вроде бы знак подает… Да, так и есть!

Мы вскочили и кинулись к окну. Внизу, на скамейке, под большой акацией, Ануша прижала платок ко лбу. Потом она провела им по губам и принялась его складывать.

Мы бросились по лестнице к черному ходу.

* * *

На другой день я узнал, что Анушу арестовали. Сообщил мне это Михо. Он пришел ко мне поздно вечером, когда я уже лег, и постучал в окно, выходившее во двор. Я открыл. Войти он не захотел, сказал шепотом зловещую новость, добавил, что некоторое время встреч не будет, и пропал во мраке, прежде чем я успел произнести хоть слово. В памяти моей остался его лихорадочный шепот и глаза, ставшие какими-то дикими.

Я не стал зажигать лампу, хотя на окне была маскировочная бумага. Я сам плохо понимал, что я делаю. Оделся ощупью, вынул из-под подушки свой плоский браунинг и засунул его в карман пиджака. Тихонько вышел на улицу. Не знаю, куда я собирался идти, я просто вышел, потому что не мог сидеть дома.

Наш квартал спал в объятиях звездной летней ночи. Улочка была пустынна, она притихла и, казалось, вслушивалась в шипение парового котла на маслобойной фабрике поблизости. Трубы других фабрик торчали немые и бездымные — чудовищные зенитные орудия, нацеленные прямо в звездное небо.

Где-то вдали торопливо процокали копыта. Вероятно, по главной улице района. По ночам жандармы избегали окраинных улочек. Копыта цокали на неровной рыси, как будто споря о чем-то. Потом все поглотила теплая тишина. Пар на маслобойне перестал шипеть.

Я поднял лицо к звездам и только теперь осознал весь ужас случившегося. Ануша в полиции! Ануша, медноволосая, нежная девушка с тоненькими руками и веселыми пальчиками, плясавшими по струнам гитары, девушка, которую я любил, — в косматых звериных лапах жандармов! (Такими я представлял себе их лапы, хотя вскоре узнал, что они могут быть и белыми, и пухлыми, как булка, да еще и украшенными золотыми перстнями.) И еще я представил себе, сжимая в кармане браунинг, пальцы Ануши, исколотые и израненные, с вырванными ногтями. И еще — тело Ануши. То, о котором до сих пор никто из нас не смел и подумать, потому что все мы были очень молоды и чисты и потому что Ануша была как все мы, — но теперь я представил себе тело Ануши, распростертое на цементном полу какого-нибудь подвала…

Я готов был выть от ужаса. Словно тяжелые резиновые жгуты сдавили меня всего — и грудь, и руки, и ноги; я стиснул зубы и напряг мышцы, чтобы разорвать их, чтобы сделать хотя бы глоток воздуха. Напряжение росло, мне казалось, что только крик может меня спасти. Жгуты врезались все глубже.

И вдруг раздался глухой выстрел и освободил меня. Выстрелил браунинг в кармане моего пиджака.

Я перепугался до смерти. Если бы в тот момент кто-нибудь подошел и сказал: «Пошли в участок», я пошел бы, даже не подумав о сопротивлении. Но наша улочка продолжала спать. Не скрипнула ни одна дверь, я не услышал человеческого голоса. (В те времена нередко стреляли на улицах, и проявлять любопытство было небезопасно. Одни умирали, другие хотели жить — как во все времена.)

Я отрезвел. Ранен я не был. Вот-вот могли застучать копыта конного патруля, но и патрульным, видно, хотелось жить. Ярость бессилия переплеталась со страхом, но я попытался думать. (Прежде всего, естественно, о себе.) Зачем мне нужно было выходить на улицу? Что делать дальше?.. Спасаться! Родителей я отправил в село, чтобы не тревожиться за них во время бомбежек, а также для того, чтобы развязать себе руки.

Я мог поехать к ним. Но зачем? Кроме Михо, никто из нашей боевой группы не знал, кто я и где живу. И Ануша не знала… Во всей квартире я остался один, наши хозяева тоже эвакуировались. Мне не грозила никакая опасность. Так что же — запереть квартиру и поехать в село? Я стыдился своих мыслей и все же склонялся к такому решению.

Трубы фабрик, брошенных хозяевами и рабочими, равнодушно торчали в безлунном небе. Маслобойня снова начала выпускать пар, и было даже что-то отрадное в этом шипении. Улочка была тиха по-прежнему — даже соседи не проснулись от выстрела. Или благоразумно не захотели проснуться.

Я вернулся домой и стал раздеваться. Мне тоже хотелось спать.

* * *

Через два дня меня арестовали. Это случилось на рассвете, когда сон особенно крепок.

Они ворвались, швырнули меня с кровати так, что я стукнулся головой о стену, и пока один стоял надо мной с пистолетом наготове, остальные перевернули все в доме вверх дном. Даже выломали несколько досок в полу, обнаружив при этом сгнившие балки, плесень да мышиное гнездо. Они матюгнулись, но мыши нырнули под балку и стали недосягаемы.

Я лежал на полу в майке и трусах, и перед моими глазами были казенные тупоносые, ботинки полицейского агента, который меня стерег. Я дрожал — то ли от холода, то ли от страха, но скорее всего не от холода — ведь было начало июля. Я повернул голову к кровати. Агент наклонился и ткнул мне в спину дуло своего пистолета.

— Не шевелись, мать твою…

Я не шевелился, конечно. Лежал ничком, повернув голову к кровати, с которой меня сбросили. Ничто другое меня не интересовало, потому что под подушкой лежал мой несчастный браунинг. Если его найдут — конец.

Самое смешное (смешно мне теперь, а не тогда) было то, что браунинг они так и не нашли. Пистолетик этот, семь на шестьдесят пять, по ночам всегда лежал у меня под подушкой, заряженный и со спущенным предохранителем, готовый к выстрелу по врагу или мне в лоб — в соответствии с принятой нами присягой. В азарте поисков один из агентов приподнял тот край тюфяка, который был в ногах кровати, потом схватился за середину и, разозленный, верно, запахом чужого пота, одним рывком сбросил тюфяк на пол. Я ожидал, что пистолет звякнет, но ничего не звякнуло: тюфяк упал вместе с подушкой и прижал ее. Агент, вытащив из заднего кармана ножик, распорол тюфяк и весь распотрошил. Долго и старательно рылся в тряпье и вате, наконец отряхнул руки и плюнул… Через несколько дней, когда родители узнали о моем аресте и вернулись в город, пистолет действительно звякнул. Соседка, которая пришла помочь моей матери навести порядок после обыска, завизжала от страха. Хорошо, что этим она и ограничилась — она была человеком порядочным.

Всякое бывает в жизни. Иногда и случайности нам помогали. И люди…

* * *

Меня отвезли на легковой машине в управление полиции.

В первый день допроса не было. И в течение ночи тоже. И камера была совершенно голая, с дощатым полом и стенами, разрисованными раздавленными клопами, так что ничто не отвлекало меня от моих размышлений. Нечего и говорить, что мысли мои все время вертелись вокруг одного-единственного вопроса: каким образом полиция добралась до меня и почему произошел провал. Десятки раз перебирал я в памяти свои поступки в течение последнего месяца, всевозможные встречи, случайные и условленные, восстанавливал мельчайшие подробности, сопоставлял возможности. И неизменно заходил в тупик. Анушу и товарищей из нашей пятерки я предварительно исключил из всех комбинаций. Кто-либо из моих соседей — после того, как у меня так по-дурацки выстрелил пистолет в кармане? Кто-то где-то упомянул, что был выстрел, нечаянно навел полицию… Но соседи недолюбливали полицию и вообще были не из тех, кто бы пошел с доносом… Кто-нибудь из университета? Но мои однокурсники понятия не имели о том, чем я занимаюсь за стенами аудиторий, которые я к тому же и не посещал.

Так, методом постепенного исключения я каждый раз приходил к выводу — Михо. Предать меня мог только он. Его арестовали, он не выдержал и назвал меня… Но всякий раз я с негодованием отбрасывал эту мысль. Никаких веских оснований для этого у меня не было — ведь никогда нельзя знать, как поведет себя человек в момент тяжкого испытания. И все-таки я отбрасывал эту мысль. Закрыв глаза, я представлял себе его лицо. Этого мне было достаточно…

За весь этот первый день я так и не притронулся к двум почерневшим вареным картофелинам, которые бросил мне в камеру стражник. Первую ночь я не смог заснуть.

Наутро меня отвезли к следователю — или к тому чину, к которому меня водили и в дальнейшем. Это был мужчина с черными глазами, хорошо выбритый, гладко причесанный, с темно-красным галстуком бабочкой и белым воротничком рубашки. Одной рукой он придерживал лацкан своего коричневого пиджака, другая лежала поверх стола, белая и пухлая, сливающаяся с белоснежной манжетой рубашки, на безымянном пальце — массивный золотой перстень… Не полицейский — видавший виды денди, завсегдатай ночных кабаков. Я ожидал, что попаду в комнату пыток, а оказался в кабинете с мягким ковром на полу и с хрустальной пепельницей, в которой дымилась сигарета.

Рукою с перстнем, лежащей по-прежнему на столе, он показал на стул. На бритом лице появилась мягкая улыбка. Я сел. Рука подала знак полицейским выйти.

— Как видите, ничего страшного, — улыбнулся следователь. — Каких только слухов не распространяют о нашем учреждении, ведь верно? Избиения палками, вырывание ногтей, пытки электричеством… Вы интеллигентный юноша, поймете меня. Такие слухи всегда преувеличены. Хотя, с другой стороны, слухи иногда — лишь часть истины… Хотите сигарету? Нет? Тогда познакомимся. Ваше имя?

Я сказал. Последовали вопросы — где и когда родился, чем занимаются родители, что изучаю в университете. Он ничего не записывал. На столе не было даже блокнота и карандаша. Это помогало мне отвечать непринужденнее.

— Да-а, прекрасно… С каких пор состоите в партии?

Я ожидал услышать нечто подобное, и все-таки ощутил неприятную слабость.

Наклонившись над столом, он посмотрел на меня снизу вверх, доброжелательно подмигнул.

— Между нами не должно быть никаких тайн. Запирательство бесполезно, молодой человек.

Я молчал. Смотрел на массивный сверкающий перстень, и его блеск вызывал у меня ненависть. Перстень очень мне помогал, но следователь не знал этого. Откинувшись назад, он привалился к высокой спинке своего старомодного стула и некоторое время наблюдал за мной с выражением досады на лице. Потом нажал белую кнопку рядом с телефоном.

Я спиной почувствовал, что дверь отворилась. Обернулся. На пороге стояла Ануша.

Я узнал ее сразу же, несмотря на то, что большой грязный платок стягивал ее рот и закрывал половину лица. Узнал по волосам. Синие глаза, глубокие и потухшие, смотрели на меня безучастно. Потом она их отвела в сторону, но они оставались неподвижными.

Значит, это она… Для меня это был удар, мир обрушился. Комната завертелась и закачалась, лицо следователя отодвинулось в какую-то серую, холодную пустоту. Я едва удержался на стуле.

Дверь захлопнулась, Анушу увели.

— Ну, господин хороший, отвечать будешь? С каких пор ее знаешь? Кто вас познакомил? В чем состояли твои обязанности в организации? — орал следователь.

Если бы он помолчал хоть немного, быть может, я и заговорил бы: воля моя была сломлена, я превратился в развалину. Но он поспешил, этот элегантный следователь: чтобы восторжествовать надо мной, у него не хватило выдержки. Его голос снова вернул меня в кабинет. Вернул мне ненависть и страх, и я инстинктивно сжал челюсти.

Наступившая тишина должна была меня прикончить. На меня смотрел следователь. Смотрели и двое полицейских, застывших у двери, — двое здоровенных, упитанных мужиков, которые понимали все. Три пары глаз, вызывавших у меня тошнотворную слабость и дрожь в коленях. Но теперь я уже мог соображать.

— Помогите-ка ему вспомнить, — сказал следователь.

Теперь он уже не улыбался. Перстень его подскакивал на темном лаке письменного стола.

Меня вывели из кабинета и поволокли по лестнице вниз.

* * *

Значит, это она, Ануша!

Покуда я мог двигаться, я ходил по камере взад-вперед, словно зверь в клетке. Семь шагов от окна до дверей и семь обратно. Я нарочно ходил мелкими шажками, чтобы не кружилась голова от частых поворотов.

Потом ступни у меня распухли. Когда меня водили на допрос, я ступал как по раскаленным иглам, а в камере часами сидел на голом полу, опершись о стену. Так я и спал. Если я пытался прилечь, болело все тело, и эта боль не давала уснуть.

Когда я сидел — в перерыве между двумя допросами, — мысли мои постоянно возвращались к Ануше. Так прошло несколько дней. Больше очных ставок не было — ни с ней, ни с другими. Это означало, что парни из нашей пятерки не были схвачены. Это означало, что меня предала она, Ануша. Да и как бы вынесла пытки эта хрупкая девушка, те пытки, которые заставляли меня кричать, терять человеческий облик!

Любовь моя как-то перегорела в эти страшные дни и ночи, перегорела и рассыпалась в пыль. Презирать Анушу не было сил, но не было сил и оправдывать ее. Душевная боль была куда тяжелее телесной. Не знаю, испытывали ли вы когда-либо такую боль души, знаете ли, как в ней одна за другой открываются раны и как медленно они заживают, такие раны, сколько времени пройдет, пока все они затянутся твердым, холодным рубцом…

Я не сомневался, что выдала меня Ануша. Хотя ей было известно обо мне только то, что я студент, и знала она лишь мою подпольную кличку, но стоит человеку уверовать во что-нибудь, и он всегда найдет довольно причин и оснований для такой уверенности. Отыскал их и я.

Однажды, это произошло на третий или четвертый день моего заключения, я сидел в углу под окном и жевал куски холодной картофелины. Жевал медленно, закрыв глаза. От картошки несло землей и гнилью, и когда я наконец проглатывал, во рту оставалась терпкая горечь. Меня убаюкивала дремота — мне казалось, будто я долго ехал поездом и еще ощущаю покачивание вагона. В полусне чередовались картины прежней жизни: то теплая тишина университетской библиотеки с зелеными абажурами настольных ламп, то садик у ректората, озаренный весенним солнцем, то студенческая демонстрация в день Кирилла и Мефодия… Потом я перенесся на Витошу. Стоял с парнями из нашей пятерки на Копыте и оттуда смотрел на город, тонувший в синеватом утреннем тумане, а Михо показывал куда-то вниз и вздыхал: «Теперь бы туда, растянуться на какой-нибудь полянке…» Но какая полянка в городе? Оттуда доносился приглушенный звон: «Дон-донн, дон-донн» — и этот звон нас раскачивал все сильнее и сильнее, и София внизу раскачивалась вместе с Витошей, и мы, смеясь, кричали, как кричат дети на ярмарочных качелях…

Я пробудился от собственного стона. Лежу на полу. К плечу прилипла недоеденная картофелина. Нет никакого колокольного звона, только сапоги полицейского стучат по коридору… В тот же миг у меня дух захватило от того, что я вспомнил, — был случай, когда мы с Анушей встретились в нашем квартале. Это произошло довольно давно, в начале нашего знакомства. Я ждал трамвая, идущего в центр, и вдруг на остановке появилась Ануша. Сказала, что носила цветы на могилу матери. До чего же я обрадовался этой встрече. Спросил, почему она не села в трамвай на предыдущей остановке, у бойни. Она рассеянно улыбнулась: «А я и не заметила, что там есть остановка». Мы вместе вошли в прицепной вагон и по дороге не разговаривали. Ануша была грустна, а мне было довольно того, что она рядом.

Это была наша единственная случайная встреча вне стен ее комнаты. Странно, что за все время ареста я о ней не вспомнил. Между тем только этого воспоминания и не хватало для того, чтобы все встало на свои места.

Итак, Ануша могла дать обо мне вполне достаточно сведений. Студент, живет в Индустриальном районе, описание внешности… В нашем районе не так уж много студентов, и для полиции не составило труда разыскать меня чрез адресный стол.

Все было ясно, все стало на свои места.

* * *

В управлении полиции меня продержали больше месяца. Много дум передумал я за это время, многое заново переоценил, увидел в новом свете и людей, и себя самого. Словно черная стена, которую невозможно пробить, стояло передо мной неизвестное завтра, и я каждый вечер спрашивал себя, что оно принесет мне — увечье, смерть, жизнь? И перед перспективой таких огромных поворотов моей судьбы какими ничтожными представлялись мне обычные дрязги повседневности, какой бессмыслицей — суетность себялюбивых чувств, которые так глупо отравляют нам существование. Как бездумно пренебрегаем мы короткими минутами счастья и с какой позорной легкостью отнимаем его у других!

Моя камера выходила на северо-восток, и в ней было прохладно. По утрам на пол ложилось квадратное солнечное пятно. Оно ползло по стене, постепенно принимая форму ромбоида, и когда доходило до ее середины, начинало укорачиваться и бледнеть. Каждый день пятно перемещалось все ближе и ближе к двери, и каждый день я передвигался вместе с ним. Прислонялся к стене там, куда оно должно было подойти, и ждал. Сначала оно согревало мне ноги, потом доходило до груди. С легкой лаской касалось моего лица и, казалось, задерживалось на нем. И тогда я закрывал глаза и старался думать о чем-нибудь хорошем. Чтобы хоть на миг позабыть о том, что было вчера и что ожидало меня сегодня… Под опущенными веками, где колыхались теплые красноватые отблески, возникало озабоченное, изборожденное годами и бедностью лицо моей матери. Я видел загрубелые руки отца, большие и тяжелые, лежащие на клеенке стола, где мы ели. Мизинец и безымянный палец на его правой руке когда-то отрезало ленточной пилой, культи не сгибались в суставе и были обтянуты тонкой лоснящейся кожей; в детстве, когда он гладил меня по стриженой голове, я ощущал их как-то отдельно от других пальцев. На этом же красноватом экране появлялись и мои товарищи по пятерке, каждый в отдельности и все вместе, и сердце мое переполнялось любовью, а глаза застилали слезы.

Я вздрагивал и быстро утирал их. Боялся я слез. Здесь все, включая и жизнь, зависело от того, как человек владел своими чувствами, нельзя было размякать, предаваться жалости к себе самому. Я уже был уверен, что никто из пятерки, кроме меня, не арестован, и из последних сил отрицал какую бы то ни было связь с Анушей. Иначе я бы погиб.

Меня спасал страх — страх перед позором и смертью.

Я перестал сердиться на Анушу — это прошло; каждый день я оказывался на пределе сил и не знал, смогу ли выдержать еще один день, одну ночь, один час… Когда я вспоминал Анушу, меня охватывала глухая тоска. Я думал о ней как о чужом человеке, который когда-то, очень давно причинил мне какое-то зло. Черты ее лица стали как-то стираться в моей памяти. Это приносило мне облегчение и даже придавало известное правдоподобие моим утверждениям о том, что я совсем незнаком с ней.

Но в конце этого страшного месяца я увидел ее еще раз.

За несколько дней до этого меня оставили в покое. Не водили ни к следователю, ни в подвал, так что я начал понемногу приходить в себя и даже пытался ступать на пятки. Ноги стали влезать в башмаки. Я не понимал, что могла означать эта передышка, и с тревогой ожидал ее конца. Время от времени во мне вспыхивала безумная надежда на то, что все кончится хорошо. Но в следующий миг меня охватывало отчаяние: я знал, что в те времена убивали без суда и приговора, лишь по одному доносу, по одному подозрению. Отчаяние было сильнее и глубже надежды. Я даже начал строить безумные планы побега. Однажды, подпрыгнув, схватился за железную решетку в окне и выглянул наружу, четырьмя-пятью метрами ниже я увидел закопченные черепицы крыши соседнего здания. Не будь решетки, можно было бы спрыгнуть на эту крышу. Но железные прутья были глубоко вбиты в толстую кирпичную стену, а я располагал лишь одним орудием — собственными ногтями…

Меня охватило тупое равнодушие. Целыми часами сидел я не шевелясь, ощущая спиной холодную твердость стены. Не смотрел ни в сторону окна, ни в сторону двери. Не пытался поймать солнечное пятно. Мой мозг был точно из горячего сплава, где не могла зародиться никакая мысль. И когда знакомый полицейский агент остановился на пороге камеры и наблюдал за мной некоторое время, задумчиво скривив рот, я не особенно взволновался; он жестом приказал мне встать. Я повиновался, вышел из камеры и пошел впереди знакомой уже дорогой.

Этажом ниже я сам свернул в коридор, ведущий к кабинету следователя. Я шел, безвольно опустив голову, и посмотрел вперед только потому, что в глубине коридора послышались шаги. Оттуда ко мне приближалась какая-то странная пара: мужчина и женщина шли под руку, причем женщина висела на руке мужчины и прижималась к его плечу. Потом она подняла голову и, словно застыдившись присутствия чужих людей, выпрямилась.

Это была Ануша. Я увидел лишь ее лицо, белое как бумага, которое едва мерцало в полутьме коридора, заметил синяки на ее лбу и возле рта. Ее волосы, коротко подстриженные и свалявшиеся, казались приклеенными к голове. Она была все в том же пестром летнем платьице, как и во время нашей безмолвной очной ставки, но теперь оно было разорвано на плече, а подол висел клочьями.

Я замер на месте, оледенев при виде этого зрелища, и полицейский, шедший позади, тоже остановился. Я не понял, узнала ли меня Ануша. На миг наши взгляды встретились — и тут же, смотря прямо перед собой, она снова опустила голову на плечо мужчины. Подняв руку, вытерла платком лоб. Потом рука опустилась, и из нее выпал платок. И они прошли.

— Ну пошевеливайся, — сказал полицейский, толкнув меня в плечо. И грубо выругался сквозь зубы.

Я двинулся дальше, Я не понял, кого и за что изругал полицейский — меня ли, себя? Первый раз он бранился при мне. Вообще же в отличие от других этот избивал молча, не горячась. Приходя в сознание, я видел, как он разговаривает с другими, зажав в зубах сигарету, чуть улыбаясь. Смотрит на меня, как на мышь между проволочных прутиков мышеловки. Не говорит ничего, только смотрит и улыбается, а я чувствовал, что сейчас снова потеряю сознание… А тут он выругался. Может быть, это и помешало ему заметить упавший платочек…

Следователь встретил меня как обычно — элегантный, насмешливо любезный. Рука, украшенная золотым перстнем, придвинула ко мне лист бумаги, весь исписанный чернилами. Я узнал свой собственный почерк. «Именуемый так-то… Даю следующие показания…» Раз пятнадцать заполнял я такие листы, и каждый раз следователь рвал их и говорил: «Пиши снова». А я смотрел на новый лист и думал: «От этого зависит моя жизнь». И писал то же самое: когда и где родился, чем занимался, кто мои друзья. В качестве таковых я называл двух легионеров[2] с нашего юридического факультета…

Опять я изучал этот перстень на красивом, холеном пальце. Я еще чувствовал на лбу следы этого перстня и ждал, что белая рука поднимется снова. Невольно я отступил на шаг.

— Подписывай, болван, — сказал полицейский за моей спиной. — Ты забыл подписать.

Обернувшись, я посмотрел ему в лицо. Что-то в его голосе заставило меня обернуться. Мне показалось, что он подмигнул. Но это мог быть обычный тик алкоголика (тогда я еще верил, что любой полицейский пьет горькую, потому что нельзя не пить, если пытаешь людей) или даже игра моего возбужденного воображения. Так или иначе, но полицейский дал мне по затылку, и я подписал. Подписал, не читая. Потому что бумага была исписана моим собственным почерком — мелким, канцелярским, с завитушками под «ц» и «щ», такие завитушки никто не мог подделать.

Подписал и выпрямился. Перстень вместе с рукой чертил легкие фигурки по темному лаку бюро. Белоснежная манжета повторяла их. Другая рука лежала на лацкане пиджака, но пальцы ее как-то мирно были опущены вниз.

— Молодой человек, — сказал следователь. — Посмотрите мне в глаза.

Я повиновался. И не увидел ничего, кроме красных прожилок в глазном яблоке. А может, в его глазах и было что-то, кто знает. Я смотрел. Не было смысла отказываться, поскольку судьба моя уже была решена. И под решением стояла моя собственная подпись.

— Вы человек интеллигентный, — сказал следователь не знаю уж в который раз и сунул перстень вместе с рукой в карман. — Будущий юрист; возможно, мы еще встретимся где-нибудь как коллеги… Советую запомнить одно: не лезьте в политику. Грязное это дело… Будущее Болгарии не ясно — вот до чего мы ее довели… Но Болгария будет нуждаться в интеллигентных людях.

Он замолчал, а меня била дрожь. Голова закружилась — как в первый раз, когда я вошел в этот кабинет. Только причина была другая.

У следователя были грустные, покрасневшие глаза, отечное лицо.

— Думаете, я вас не понимаю? Все понимаю, — сказал следователь и махнул рукой. — У вас есть характер. Жаль только, что посвятили вы себя утопии… Думаете — выйдете отсюда и измените мир? В двадцать лет все так думают… Ну так вот, вы свободны. Освобождаю вас я, запомните это… Не думайте, что мне так уж приятно иметь дело с подобными вам людьми.

Ничего я не думал. Смотрел на его гладко выбритое лицо и видел Анушу. Совсем недавно вышла она из этого кабинета. Платье ее изодрано, она еле передвигала ноги и опиралась на плечо полицейского.

Следователь встал, снял с рукава пылинку.

— Хотите что-то сказать?

— Нет.

Он усмехнулся, написал записку, еще раз окинул меня взглядом и подал ее полицейскому.

— Уведи его.

— Слушаюсь, господин инспектор.

Мы вышли в коридор. Дверь кабинета тихо закрылась за нами. Я остановился и ладонями растер лицо. Зубы полицейского блеснули в беззвучной усмешке.

— Везет же тебе, парень. В сорочке родился.

Платок Ануши я увидел издали. Он лежал справа у стены — так его никто и не поднял. Я пошел немного впереди, чтобы полицейский ничего не заметил, и, когда приблизился, сделал вид, что споткнулся и ботинок соскользнул у меня с ноги. Обувь была без шнурков — их отобрали вместе с ремнем и другими вещами сразу же, как я попал в это заведение, так что сбросить ботинок не составило труда. Нагнувшись, я надел его снова.

— Так и убиться недолго, — сказал полицейский. — Смотри, куда идешь.

* * *

Двумя часами позже я был у себя дома и лежал, вытянувшись на спине на своей собственной постели. Что за блаженство было вот так лежать и знать, что никто не потащит на допрос, и чтоб снизу было мягко; слушать знакомое шипение маслобойни через открытое окно и вдыхать запахи своего дома, своей улицы… Любил я этот район, закопченный и пыльный, с уродливыми корпусами заводов, с разноголосицей фабричных гудков, с бедными забегаловками, где по вечерам пьют сливовицу черные после рабочего дня мужчины. Когда по дороге сюда я проходил под мостом южной железнодорожной линии и ощутил запах дыма и отработанных масел, сердце мое забилось сильнее.

Отца я не застал дома. Мать успела уже и нарадоваться мне и наплакаться. Потом ее захватили заботы. «На скелет стал похож, мальчик мой!» — всплеснула она руками, смех и слезы у нее смешались, и она бросилась в Малашевцы к знакомой крестьянке, у которой можно было достать цыпленка, чтобы хоть немного меня подкормить. Велела мне спать до ее прихода.

Но мне не спалось. Мысль об Ануше мучила меня все время, и как только мать ушла, я вскочил с постели. Вынув из ботинка платок, я его развернул. Один из углов был завязан узелком. Развязал я его с большим трудом, помогая себе зубами. Оттуда выпал мятый клочок бумаги. Я его бережно расправил и разгладил на колене. Бумажка была длиной в три-четыре сантиметра и совсем узенькая, с неровными краями. Кусочек бумаги, ничего больше.

Я вертел его в руках, озадаченный и обманутый в своих надеждах, и уже был готов его выбросить, когда мне показалось, что я различаю на нем какие-то едва заметно поблескивающие черточки. Подойдя к окну, я встал против света. Повернул бумажку другой стороной и разобрал печатные буквы, начертанные чем-то острым, может быть, ногтем или тупым концом иглы. Одна-две буквы уже стерлись, другие сливались со сгибами бумажки. Все-таки я смог разобрать три слова: «Верное до смерти…»

Я разрыдался. Я был один, я был дома и мог реветь сколько угодно. Не в силах был остановиться. Видимо, я действительно очень ослаб, если дошел до такого состояния, потому что никогда в своей жизни — ни раньше, ни позже — я так не плакал. На душе моей было и горько и сладко, я жалел Анушу и ругательски ругал самого себя. Слезы все лились, и не было им конца. Невыносимее всего было то, что все это время Ануша знала, что я о ней думал, и искала возможности как-то оправдаться. Приготовила записку, ждала случайной встречи в коридоре…

Поверив в ее невиновность, я начал заново сопоставлять факты, и теперь все действительно встало на свои места. Как же я раньше не сообразил, что на очную ставку Анушу привели с завязанным ртом, что ей не дали говорить! Ведь одного этого было достаточно для того, чтобы заставить меня усомниться в своих подозрениях. И конечно, если бы Ануша меня выдала, я никогда бы не вышел из полицейского ада — для того, чтобы отправить меня на виселицу, мое признание совершенно не было нужно.

Но если так, почему меня арестовали? Кто был предатель? Наконец, каким образом добрались до самой Ануши?

* * *

Ответ на эти вопросы пришел уже после освобождения, в августе сорок пятого.

Михо застал меня дома. Он только что вернулся в Болгарию вместе с последними нашими частями. Мы не виделись с того вечера, когда он постучал мне в окно, чтобы сообщить об аресте Ануши. Много воды утекло с тех пор, много событий и человеческих судеб было унесено бурным половодьем того времени. Двое из нашей пятерки сложили кости на каменистых склонах Стара-Планины. Коротышка Георгий был убит на софийской улице. Не было и Ануши. Она погибла в полиции — «в результате сильного кровоизлияния», как выразился один из высших жандармских чинов, представ перед Народным судом. О Михо мне было известно, что он партизанил, а после этого отправился на фронт.

Мы молча обнялись и сели друг против друга. Михо похудел и возмужал. Боевая офицерская форма из грубой зеленой солдатской ткани прекрасно сидела на его широких плечах. В уголках его большого твердого рта залегли морщины усталости, и он выглядел старше своих лет, но черные глаза смотрели все так же живо и сосредоточенно. Мы закурили. Задумчиво разглядывали друг друга сквозь облака синего дыма. Улыбались — наверно, одним и тем же воспоминаниям.

Сначала я избегал разговоров об Ануше. Ожидал, что он спросит сам. А он покуривал сигарету и задавал вопросы о том, где я работаю, что думаю делать дальше, уговаривал пойти в армию, которая нуждалась в наших людях. Наконец я не выдержал и сам затронул трудную тему. Рассказал, сколько пришлось перенести в полиции, рассказал о последней встрече с Анушей. Умолчал лишь о том, как выглядела девушка в том коридоре.

Михо слушал меня, опустив голову, сцепив пальцы между колен. Когда я кончил, он вздохнул и посмотрел на меня.

— В том, что тебя тогда арестовали, виноват я.

— Ты?

Он кивнул; прикурил новую сигарету от окурка.

— Да… Я сделал страшную глупость — никогда себе не прощу. Помнишь, как мы удрали тогда из дома Ануши… В эту ночь я не сомкнул глаз. На другой день рано утром пошел узнать, что с ней. Дождался, пока вышел ее отец. Узнал его по одежде — он был в железнодорожной форме. Представился ему как коллега Ануши по филологическому факультету, спросил, дома ли она. У него глаза налились слезами. Огляделся вокруг и сказал, чтоб я уходил скорее. Одним словом, полиция оттуда, видимо, и двинулась по моим следам. Знал ведь, что делаю глупость, когда шел туда, да что глупость — преступление… И все-таки пошел. Иначе не мог.

Он шумно выдохнул дым через нос.

— Целый день после этого был как помешанный. На работу не пошел. Шатался вот так по городу. Не сознавал, где нахожусь и что делаю. Готов был пустить себе пулю в лоб… К вечеру немного опомнился и сообразил, что необходимо предупредить тебя и других. Здорово я тебя предупредил, ничего не скажешь… Еще хорошо, что те поторопились и я не успел их привести к остальным… Когда я ушел от тебя, вместо того чтобы выйти к трамвайной остановке, я взял вправо, к виадуку над железнодорожными путями. И тут, на виадуке, прежде чем я начал спускаться на другую сторону, шум шагов заставил меня оглянуться. Но я ничего не увидел. Наклонился над перилами — два или три человека быстро бежали за мной по лестнице…

— Ясно, — сказал я. — Довольно… Главное, ты спасся.

Он провел рукой по своим густым черным волосам и чуть-чуть улыбнулся. Глаза его еще потемнели.

— Я-то спасся, ты же знаешь, как я бегаю. Они не смогли даже выстрелить мне вслед… Но потом я жалел, что не позволил себя схватить. Так мне было бы легче.

— Глупости!

Это было сказано с некоторым раздражением. Конечно, Михо был храбрый парень, но он не знал, что значит оказаться связанным в руках врага.

— Известное дело, глупости, — сказал Михо. — Вы были правы, когда сердились на меня за Анушу.

— Не мы, ты был прав. — На этот раз я прикурил от своего окурка.

— Как бы там ни было, все это уже в прошлом… Знаешь, как они напали на нашу явку у Ануши? Один парень, живший по соседству, был в нее влюблен… Следил за ней из окна — с кем встречается, когда уходит, когда возвращается домой. Всю нашу конспирацию наблюдал…

Так я получил ответ на вопросы, которые до тех пор казались мне неразрешимыми. Ответ был так прост, что никогда не пришел бы мне в голову. История, выученная по книгам и философским формулам, разложенная по всем правилам на полочках моего сознания, неожиданно смешалась с хаосом личных страстей, и я опять испытал чувство тоски и бессилия…

— Ты не покажешь мне платок?

Михо стряхивал пепел на свои зеленые галифе; он не смотрел на меня. Даже головы не поднял, когда я встал, чтобы исполнить его желание.

Подал ему платок. И клочок бумаги. Он прижал платок к лицу и постоял так, словно чувствуя чье-то живое тепло. Потом вытер глаза кулаком.

Я сказал, что он может взять платок. Он поглядел на меня с удивлением и благодарностью, но положил платок на стол.

— Он твой, — оказал Михо. — Если позволишь, я возьму записку.

Он вынул свое офицерское удостоверение и вложил записку в его твердые корочки.

А я сохранил платок Ануши.

Перевод Э. Урицкой.

ВАНЯ И СТАТУЭТКА

1

Мой друг, Данаил Т. — не слишком популярный скульптор, которого критики то хвалят, то ругают, не зная, отнести ли его к реалистам или к модернистам, — подарил мне недавно одно свое произведение. Из моих сверстников Данаил единственный регулярно поздравляет меня с днем рождения. Остальные приятели то вспоминают о нем, то нет, но я не обижаюсь. Я им даже благодарен: когда тебе стукнет сорок, дни рождения как-то начинают терять свое очарование…

Данаил принес подарок, завернутый в старые газеты, и вручил мне его торжественно с традиционным пожеланием, чтобы я прожил еще столько, сколько жил до сих пор, а я в это время думал, что если бы его пожелания сбывались, я рисковал бы стать бессмертным. Судите сами, каково было бы вам в день вашего семидесятилетия получить в дар еще семьдесят лет, а в сто сорок знать, что вас ждут еще сто сорок, и так далее… Когда я сказал, почему я улыбнулся, Данаил пожал плечами:

— Что поделаешь, жизнь напичкана банальностями. Эта еще не самая худшая.

Мы обнялись, похлопали друг друга по плечам, как заведено, и я разорвал газеты, скрывавшие его подарок. Поставил его на стол. Это была фигурка из терракоты, красновато-коричневая, сохранившая грубую фактуру лепки, — нагая девушка с маленькой головкой и длинными ногами. На первый взгляд вроде бы ничего особенного — одна из многочисленных Данаиловых «комсомолок» и «девушек». Но была какая-то неуловимая прелесть именно в этом контрасте между грубыми следами пальцев скульптора и стройными стремительными, линиями тела. Оно было подобно натянутой струне, под его шершавой поверхностью чувствовалась упругая нетерпеливая сила, жажда полета, запрокинутая голова отдавалась свету, и только чуть согнутые колени говорили о том, что человек не в силах преодолеть притяжение земли. Эта девичья фигурка пробуждала одновременно и радость и грусть, очищенные от будничной суеты и от каких-либо соображений, радость и грусть, вызываемые настоящим искусством. К тому же, она, вероятно, напоминала нам о молодости, о том, чему нет возврата, и мы с Данаилом, пока не подошли другие гости, долго созерцали ее, погруженные каждый в свои мысли.

Потом что-то дрогнуло в моей памяти, всколыхнулось, и я оторвал глаза от прелестного подарка.

— Слушай, — сказал я, — ты помнишь… Диану-охотницу?

— Какую Диану?

— Ту, отечественную копию богини, что мы нашли в доме у торговца?

Данаил свел брови и потер высокий с залысинами лоб. Я был уверен, что он сразу вспомнил, такие вещи не забываются, но с годами он порядком утратил свою непосредственность.

— А, да, — промолвил он, выдержав пристойную паузу. — Только та была никакая не копия, а плод фантазии полуграмотного ремесленника. Неужели это мой подарок навеял такую ассоциацию!

— Какой бы ты был художник, если бы не был мнителен!

Мы перебросились еще двумя-тремя остротами, пошутили. Так началась наша любимая игра в «помнишь, а помнишь?», которая обычно возвращала нас к прекрасным мгновениям прошлого и дарила нам радость пережить их снова. В этот раз игра восстановила в нашей памяти одну историю двадцатилетней давности, но дело на этом не кончилось, потому что старая история послужила поводом для спора. Когда мы вдоволь навосклицались и, исчерпав свои воспоминания, притихли, Данаил с улыбкой сказал:

— Наивные мальчишки были мы тогда…

— Почему наивные? — возразил я, не подозревая, что задену его за живое. — Мы были такие, какими должны были быть. Каждое время рождает людей, в которых оно нуждается.

Данаил оглядел меня со снисходительной досадой и принялся растолковывать, что революция никогда не нуждалась в простачках, — истина, которую я не собирался оспаривать, однако и согласиться с ней полностью не мог, ибо расслышал в доводах своего друга какое-то желчное безразличие. «Пора нам набраться ума, — продолжал он настойчиво, поглаживая пышные усы, — и понять, что фантазиями сыт не будешь и что эпоха мальчишеской заносчивости давно прошла». Я же, в свою очередь, стал доказывать, что если все наберутся ума, мир остановится в своем движении и в конце концов может заплесневеть.

— Мне нет дела до мира, — сказал Данаил. — Его никому не исправить. Люди есть люди. То, что от меня не зависит, я препоручаю гадалкам на кофейной гуще.

— А эту статуэтку ты зачем вылепил? Для кого?

— Я не отрицаю, мир интересен… как форма и пространство. А статуэтку я сделал для тебя. Вот здесь как раз чего-то недостает. — Он указал на пустое место на моих книжных полках, взял статуэтку со стола и поставил ее туда. — И вообще оставь меня в покое со своими ребяческими рассуждениями. Не ломись в открытую дверь.

Таким образом наш спор завертелся вокруг достаточно известных и непримиримых житейских истин, Жизнь щедро подбрасывала нам поводы для подобных споров, и нередко, разбирая по косточкам одни и те же факты, мы приходили к разным выводам. Данаил любил дразнить меня: нет, мол, чтобы заниматься своей физикой полупроводников, зачем-то я ввязываюсь в философские дискуссии — область, захваченную авторитетами и потому чреватую неприятностями и огорчениями. Мой общественный темперамент, по его мнению, сулил мне мрачное будущее… Думаю, что, в сущности, Данаил никогда не был убежденным скептиком, но людей с таким характером, как у него, раздражают противоречия жизни, и они тем яростней защищают свои взгляды, чем сильней сомневаются в их непогрешимости.

Он стоял передо мной, высокий и поджарый, с лицом, осунувшимся от работы и от холостяцкой жизни, и смотрел на меня с дружеской иронией, а я представлял его себе таким, каким он был двадцать лет назад, когда мы вышли из тюрьмы. Тогда он не был членом коммунистической партии, как не стал им и теперь. Просто ненавидел фашизм. А за решетку попал потому, что меня арестовали у него на квартире и, вдобавок, у него на столе нашли резиновую печать для изготовления фальшивых паспортов. Он еще учился на художника, но эту печать сработал так ловко, что даже в полиции восхитились его мастерством. Полицейская щедрость на похвалы обошлась ему дорого — до сих пор он носит ее следы на пальцах рук. Правда, и жандармам пришлось с ним нелегко, потому что Данаил отличался строптивым нравом.

В те времена мой друг был ярким образцом мужской красоты. Тонкий в талии и широкий в плечах, дерзкие голубые глаза сверкают из-под черной пряди, упавшей на лоб, большой рот четкого рисунка, грубоватая манера держаться… — одним словом, немало женских сердец замирало от одного его взгляда. Любовных писем к нему, подписанных и неподписанных, хватило бы на целый трехтомник. Однако он и тогда был чудаковат. Когда мы его поддразнивали, он краснел и твердил, что его единственная любовь — скульптура. Насколько это было верно, не могу сказать. Я, во всяком случае, не видел его с девушкой до того, как он познакомился с Ваней. Здесь он сразу, как говорится, втрескался по уши, и я все думаю, что если бы не история с той злосчастной статуэткой, теперь он, наверное, был бы хорошим любящим мужем и отцом, а не завзятым донжуаном, каким прослыл среди своих коллег. И, может быть, не утверждал бы, что мир интересует его только как форма и пространство… Как знать?

Впрочем, в самой истории со статуэткой ничего исключительного не было. Как ее толковать — во многом зависит от точки зрения.

2

С Ваней мы познакомились в первый день свободы, точней — накануне этого дня. Вот как это произошло.

Седьмого сентября 1944 года была объявлена амнистия, и восьмого мы с Данаилом оставили за собой стены тюрьмы в городе С. Нас выпустили в сумерках, потому что наши фамилии стояли где-то в конце алфавитного списка. Фашистская власть в городе все еще притворялась живой и соблюдала формальности: тянула канитель целый день и выпускала нас по одному, по двое, проверяя дела и снабжая удостоверениями вместо сгинувших паспортов.

Когда мы наконец вышли за железные ворота, толпа родственников и встречающих уже поредела. Несколько парней поздравили нас со счастливым событием, пожали нам руки и посоветовали поспешить, чтобы успеть на вечерний поезд. Мы поблагодарили, вскинули на плечи свои вещички и пустились в путь с радостно бьющимися сердцами, уверенные, что наутро будем в Софии, дома.

Но дело повернулось по-другому. На городской площади мы встретили батю Ивана, старшину политзаключенных в нашей тюрьме, с которым расстались за несколько часов до этого. Он был местный, один из руководителей городской партийной организации, и погорел всего два месяца назад — его не успели даже судить. Именно он, раскинув руки, загородил нам дорогу своей широкой медвежеватой фигурой, сыграв таким образом роль судьбы.

— Куда это вы так разлетелись?.. На вокзал? Поездов нету. — Он потянул нас в сторону с проезжей части, понизил голос. — Лучше отложите отъезд до завтра. Легионеры шныряют вокруг вокзала, как бы чего не натворили. Говорят, под дневной поезд они пытались подсунуть адскую машину…

Мы заупрямились. Нам до смерти хотелось поскорей обнять своих близких. Этого дня мы ждали почти три года, так что опасения бати Ивана не произвели на нас должного впечатления.

— Нам здесь приткнуться негде, — добавил я.

— Насчет этого не беспокойся, — ответил батя Иван. — Я вас не отпускаю, и точка. А квартиру подыщем.

Он почесал поседевший ежик волос на голове, задумался, посмотрел раз-другой на девушку, стоявшую поодаль. Она была с ним, когда мы его встретили, и я решил, что это его дочь. Пока мы разговаривали с батей Иваном, она нас разглядывала, но, казалось, без особого интереса. Ее смуглое лицо, слегка удлиненное и с ямочкой на подбородке, таило в себе и обаяние красоты, и вместе с тем какую-то холодную и недоступную замкнутость человека, привыкшего молчать. Черные сросшиеся брови усиливали это впечатление.

— Ваня, подойди сюда, — позвал ее батя Иван. — Познакомься с моими товарищами. — Девушка подала нам руку, не назвав себя и не улыбнувшись. — Скажи, куда бы устроить их переночевать? Может, к Чакырчии?

— Туда я отвела троих, больше нету места, — ответила Ваня неожиданно певучим голосом, не вязавшимся с ее строгим, бесстрастным видом.

— Тогда забирай их к себе.

— Ты же знаешь, батя Иван…

— Знаю, велика важность! — рассмеялся батя Иван. — У тебя уже есть одна гостья. Вот вас и будет две пары, может, чью-то свадьбу сыграем… Ну, ну, не хмурься, а то ребятки наши стеснительные.

Подобие улыбки скользнуло по Ваниному лицу, она кивнула. Мы тоже капитулировали.

— Отведешь товарищей и обратно ко мне, — наказал девушке батя Иван. — Найдешь меня у Доневых.

— Хорошо, — сказала Ваня.

Мы покорно последовали за ней. Когда мы дошли до места, сумерки сгустились, и над темным горбом Балкан мерцали три хорошо знакомые мне желтые звезды — я насмотрелся на них из окна своей камеры. Ванина квартира находилась в нижнем конце города, возле казарм. Наша хозяйка, как оказалось, жила совсем одна в чердачной комнате, которую можно было назвать комнатой только при наличии богатого воображения. Это была попросту голубятня с косо срезанным потолком и побеленными опорными балками, с одностворчатым оконцем, выходящим на крышу. В это оконце вряд ли можно было просунуть голову. Житейские удобства исчерпывались топчаном на железных ножках, столиком, покрытым толстой синей бумагой, и двумя расшатанными стульями. Вся Ванина одежда умещалась на самодельной вешалке, утыканной гвоздями, а на чисто вымытом полу, кое-где подгнившем и просевшем, не было даже лоскутного половичка. В Софии я тоже вырос на чердаке и хорошо знал уродливый лик бедности, но такой бедности, как Ванина, я не видел.

Я положил узел и пальто на пол у двери, посмотрел на Данаила. А он — на меня. Ваня по-своему истолковала наше смущение:

— Насчет постели, товарищи, не беспокойтесь. Что-нибудь придумаем.

Она вышла. Данаил все еще держал вещи в руках.

— Слушай, браток, давай смотаемся, — сказал он. — Я не могу, честное слово… Мы только стесним девушку.

— Не стоит, а то над нами будут смеяться, — сказал я как мог мягче, боясь, что он заартачится. — Батя Иван упомянул еще об одной гостье. Значит, Ваня не будет стесняться, и мы тоже.

Вскоре Ваня вернулась. Она притащила тощий соломенный тюфяк и кусок старого зеленоватого бархата, вытертого и выцветшего, вероятно, отслужившего долгую службу, прежде чем его засунули в чулан. Ваня развернула тюфяк за дверью, где потолок спускался до самого пола, застелила его бархатом и, довольная, выпрямилась.

— Это хозяйка мне услужила, — объяснила она. — Как видите, царское ложе. Правда, тесновато вам будет…

Ваня в первый раз улыбнулась по-настоящему, и у меня дух захватило от ее улыбки. Девушка преобразилась. Как будто скрытый в ее душе источник света вырвался, сверкая, наружу, как будто разом распахнулись невидимые окна, и солнце и воздух буйной волной хлынули в голубятню. Я заметил, что Данаил был потрясен еще сильней меня — он вдруг засуетился и полез в карман за сигаретами.

Мы молчали, и Ванина улыбка погасла так быстро, что я засомневался, появлялась ли она вообще. Теперь она смотрела на нас с холодным удивлением.

— Вам будет не очень удобно, — промолвила она, — но ничего другого я не могу вам предложить.

Теперь пришла наша очередь удивляться. Эта девушка положительно не знала ни себя, ни других. Я подумал, что, верно, он жила очень одиноко и потому так держится. Данаил постарался убедить ее, что постель не имеет для нас никакого значения, что нам случалось спать и на голом цементе и что мы спокойно могли бы переночевать на вокзале и не создавать ей лишних неудобств.

Ваня только махнула рукой и надменно прикрыла глаза, словно его уверения не заслуживали ответа. Данаил умолк и смущенно улыбнулся. Это было уж совсем необычным явлением, потому что если Данаил забирал что-то себе в голову, то не так-то легко сдавался. Кроме того, пренебрежительного к себе отношения он не прощал никому… Однажды в тюрьме он о чем-то спросил главного надзирателя, — кажется, в дирекции задержали его письмо. Главный заговорился с одним из подчиненных и не ответил. Это случилось во дворе, во время прогулки заключенных. Данаил повторил вопрос в самой вежливой форме, а тот опять не ответил и даже поморщился, словно около его носа гудел слепень. Тогда Данаил схватил его за плечо, крутанул на девяносто градусов и произнес сквозь зубы, но так отчетливо, что его слышали все заключенные, находившиеся на прогулке: «Я тебя спрашиваю, болван!» Главный долго глотал воздух, как рыба, выброшенная на берег одним рывком удочки, а Данаил смотрел на него с невыразимым наслаждением, и его светлые глаза были глазами разбойника, который колеблется — пощадить ему свою жертву или прикончить… Разумеется, его бросили в карцер, а нам, в силу общей ответственности, сократили прогулку на полчаса, пока Данаил расплачивался за свою неразумную гордость. На двадцатый день он вышел из карцера сильно похудевший. Товарищи отругали его за безрассудный поступок. Он извинился и, видимо, раскаялся. К несчастью, он тут же встретил в коридоре своего мучителя и — прошествовал мимо него, заложив руки в карманы и насвистывая мелодию из «Кавалерии рустикана». Опять карцер, на этот раз на неделю. Потом то же самое в третий раз… Не знаю, чем кончилось бы это состязание между здоровьем Данаила и самолюбием тюремщика, если бы товарищи не пригрозили нашему Орфею, что попросят перевести его к уголовникам. Он был вынужден пойти на компромисс: заменил «Кавалерию рустикана» куда более современным маршем Буденного. Тюремщики оставили его в покое, сделав вид, что они удовлетворены. А может быть, им понравился марш…

Так или иначе, мы остались ночевать на Ваниной голубятне. Явилась и Ванина квартирантка. Она оказалась пожилой женщиной, годившейся нам всем троим в матери. Ваня выложила на стол еще теплый хлеб и балканский сыр, похвастав, что достала это без продовольственных карточек, и ушла к бате Ивану, а мы сели ужинать с новой знакомой и увлеклись разговором. Советская армия ступила на нашу землю, ожидались решающие события, и мы были так возбуждены, что даже после того, как улеглись, долго еще разговаривали в темноте. Так и не заметили, когда уснули и когда вернулась Ваня.

Утром мы проснулись около девяти. Обе женщины уже ушли. И чемодана гостьи не было. Мы вскочили и стали поспешно собирать свой багаж. Мы уже были готовы, когда на улице внезапно поднялся необычный шум и гвалт. Мы прислушались. Раздавались какие-то крики. Где-то поблизости по радио загрохотал хриплый мужской голос, но слов нельзя было разобрать.

Мы бросились к оконцу. Улицы не было видно — мешала широкая стреха крыши. Зато артиллерийская казарма на другой стороне шоссе была видна как на ладони. Там, на широком и ровном плацу, между спальными помещениями и конюшнями, беспорядочно толпились солдаты, собирались группками, сновали туда-сюда. Среди них вертелось несколько штатских. Картина очень напоминала вчерашнее оживление на тюремном дворе. Не слышно было ни команд, ни отдельных голосов, только общий гул, словно от потревоженного улья. Несколько офицеров стояли у выхода, они издали наблюдали это зрелище… Мы с Данаилом не служили в армии, но этого и не требовалось, чтобы почувствовать необычность происходящего.

Мы переглянулись и, не сговариваясь, бросились вон. На деревянной лестнице столкнулись с Ваней, чуть не сбили ее с ног. Она схватила нас за руки, стала трясти.

— Товарищи, вы проспали революцию… В Софии наша власть. Наша власть, товарищи…

Она не договорила. Прислонилась к Стене и разрыдалась.

Минутой позже мы втроем бежали по улицам, перегоняя множество мужчин и женщин, спешивших, как и мы, к центру. На бегу мы успели узнать у Вани, что наши взяли общину, что городской голова и начальник гарнизона скрылись и что батя Иван требует нас к себе. Остальная часть разговора, если это вообще можно назвать разговором, состояла из восклицаний, не вполне осмысленного смеха и напряженных пауз, во время которых мы пытались обуздать свое волнение.

Навсегда врезались в мое сердце эти первые часы свободы. В солнечное сентябрьское утро мы шагали втроем, исполненные радостной тревоги, и были как дети. Словно ничто не обременяло наши души, ни сейчас, ни в прошлом, как у новорожденных, — так, наверное, чувствуют себя бойцы в азарте атаки: нам нечего было терять или оставлять позади. А где-то за ближним углом нас ждал необъятный пурпурный мир, широко распахнутый и добрый. Таким было состояние и моих спутников. Теперь я уверен в этом еще больше, потому что лучше знаю жизнь: в дни большого счастья, так же как и больших несчастий, все мы становимся добрей и великодушней. Мелкие обывательские страсти предпочитают подернутые ряской воды благополучия, атмосферу устоявшихся будней.

На площади мы с трудом протиснулись сквозь толпу. Здесь собрался весь город. Люди шумели и терпеливо ждали, когда кто-нибудь появится на балконе общинного совета. Балкон пока был пуст, а за его стеклянной двустворчатой дверью мелькали чьи-то фигуры. Нигде не было видно ни одного полицейского и ни одного военного. Перед входом в совет стояли трое вооруженных мужчин — один с карабином и двое с охотничьими ружьями и патронташами. Человек с карабином узнал Ваню и пропустил нас внутрь.

Наверху, в комнате с балконом, за письменным столом сидел прямой и строгий батя Иван. Вокруг него толпились десятка полтора мужчин и женщин. Батя Иван отвечал на вопросы, размахивал руками, куда-то звонил по телефону. Он отдавал распоряжения, и люди выходили группами их выполнять, уступая место вновь подошедшим. В одном углу непрерывно совещались четверо, батя Иван часто к ним подходил и склонялся над их сближенными головами. Он был в рубашке с закатанными рукавами. Шея его горела. Одна штанина сзади застряла в ботинке.

Наконец он заметил нас.

— А, вот кстати, — сказал он. — Пойдете принимать второй участок. Вот с этим товарищем, он останется там за начальника… Возьмите по пистолету на всякий пожарный…

И он направился к балкону, чтобы оттуда произнести свою речь.

Каждому из нас выдали по итальянскому пистолету «берретта», по бухалу, которое вряд ли согласилось бы пальнуть, показали, как он заряжается и как из него стреляют, и мы пошли устанавливать власть в городе. Оказалось, это дело нетрудное. В участке нас встретил усатый, желто-зеленый от страха вахмистр и, щелкнув каблуками, не отнимая руки от козырька, доложил, что все в полном порядке: утром начальник участка сам себя арестовал и теперь сидит в камере, полицейские все налицо — разоружены и собраны в спальном помещении, конский состав — на коновязях. Как о чрезвычайном происшествии нам было сообщено, что у одной кобылы стерта холка и что виновник получил три наряда вне очереди…

Больше здесь нечего было делать. Мы оставили новоиспеченного начальника командовать, а сами поспешили обратно в общину, чтобы получить более серьезное задание.

Так мы трое в первый же день образовали нечто вроде оперативной группы для чрезвычайных поручений. Вечером мы с Данаилом послали по телеграмме в Софию своим домашним, известив их, что мы живы и здоровы и задержимся еще на несколько дней. Батя Иван нас не отпускал. Да и неудобно было ехать на готовое туда, где дело уже сделано.

3

Разумеется, не все проходило так гладко, как в конном полицейском участке, но оставим в стороне перипетии нашей деятельности в городе С. Скажу только, что она была очень разнообразной — начиная с арестов активных местных фашистов и кончая изъятием у богачей запасов подсолнечного масла, брынзы, копченых свиных окороков и другой снеди, которую не успели вывезти немцы. Мы грузили эту провизию на машину с помощью самих собственников, позабывших заявить о ней властям, и везли на общественный склад, чтобы и народ отведал скоромного. Кроме того, однажды нас послали с большой группой обыскивать транзитный поезд, в другой раз — провести собрание с гимназистами. Одним словом, в те несколько дней мы были «на подхвате» у нашей революции, и гордости нашей не было предела.

Вечером мы возвращались на Ванину голубятню. Ваня выставляла нас в коридорчик, и мы ждали в темноте, пока она не скажет, что улеглась. Та же процедура повторялась утром. Что до нас, то мы вовсе не раздевались на ночь, ложились как были — в рубашках и брюках — и укрывались пальто. Но до того обычно мы втроем сидели и разговаривали, перебирая впечатления от прошедшего дня. В сущности, разговаривали больше мы с Ваней. Данаил, усевшись на столике, что-то набрасывал в своем альбомчике, с которым никогда не расставался, и только время от времени вставлял несколько слов. Иногда его карандаш продолжал машинально наносить линии на бумагу, в то время как глаза надолго задерживались на Ване, и значение этих взглядов понять было не трудно. Или он подпирал лоб рукой, делая вид, что углубился в рисование, а сам наблюдал за ней сквозь пальцы, забыв, что в комнате есть и третий человек…

В общем, моему другу хватило трех-четырех дней, чтобы влюбиться без памяти. Ваня тоже не осталась безразличной к его упомянутым выше достоинствам. Она говорила со мной, а все ее внимание было поглощено Данаилом. Все чаще она смеялась его шуткам, изумляя нас мелодичностью своего голоса. Больше того, иногда я становился объектом их объединенного остроумия, и, подвергая мою личность и поступки критическому исследованию, они ухитрялись изливать друг другу свои чувства, ничуть не заботясь о моем самолюбии. Впрочем, оно не слишком страдало: в Софии жила девушка, чьи письма хранились у меня в картонной коробочке, спрятанной в моих вещах, и каждый вечер я находил повод туда заглянуть.

Ваня не всегда была разговорчивой — даже в те счастливые дни. Случалось, когда мы что-нибудь делали вместе или отдыхали, она вдруг умолкала и резко менялась в лице. Взгляд ее тяжелел, мертвел, наливался глухой мукой. Лицо дурнело и напрягалось, словно она старалась подавить приступ жестокой боли… Сначала мы с Данаилом притворялись, будто ничего не замечаем, и воздерживались от проявлений неуместного любопытства, но потом, когда мы поближе сошлись с Ваней, я решил, что лучше быть обвиненным в отсутствии такта, чем смотреть, как мучается твой товарищ.

Однажды вечером — кажется, на пятый день нашего пребывания в С. — я осторожно спросил ее, хорошо ли она себя чувствует и не болеет ли.

Ваня ответила не сразу. Она сидела на кровати в своей белой блузке и пришивала большую коричневую пуговицу к зимнему пальто. Некоторое время она смотрела на меня, изогнув бровь, словно не поняла вопроса. Я уже жалел, что его задал.

— А, пустяки, — проговорила она медленно, будто извиняя меня. — Иногда на меня находит… от переутомления. Э т о  осталось у меня с детства. Я росла одна, часто болела.

— Как одна? Без родителей?

— Родители у меня есть, они живы. Только лучше бы их не было…

Э т о  у нее прошло, словно под воздействием моего вопроса. Она отвечала спокойно и рассудительно, а у меня холодок пробежал по спине от ее слов. Данаил лег грудью на стол и, приблизив свое лицо к Ваниному, спросил тихо:

— Они… фашисты?

— Нет, — сказала Ваня, — отец в свое время даже участвовал во Владайском восстании[3].

— Тогда почему ты так говоришь?

В его голосе был упрек. Ваня вколола иглу в пальто и отбросила его в сторону.

— А почему бы мне так не говорить? Они меня не спрашивали, когда меня родили, и я не обязана им прощать, — ответила она сурово. — Если я стала человеком… это не их заслуга.

В тот вечер мы узнали короткую грустную повесть Ваниной жизни. Она рассказала ее сухо и бесстрастно, не пытаясь что-либо сгладить или вызвать сочувствие, как будто заполняла анкету.

Ваня родилась в этом городе и никогда из него не выезжала. Ее отец в молодости учительствовал в окрестных селах, а после возвращения с фронта занимался часовым ремеслом и хорошо зарабатывал. Он любил гулять и бражничать, говорил, что война научила его жить. Женился поздно, в тридцать четыре года, — Ванина мать, дочь кожевника, не закончившая коммерческого училища и воспитанная в строгих правилах, была на десять лет моложе его, — и некоторое время все шло хорошо. Но когда Ваня училась в первом классе, ее отец внезапно и бесследно исчез из города. Что с ним сталось, никто не мог сказать. По городу пошли сплетни: одни говорили, что он убит и где-то тайно похоронен, другие — что он эмигрировал, третьи — что он сбежал от жены, которую не мог выносить. Его дружки утверждали, что перед своим исчезновением он часто жаловался, что «задыхается в этом городе», что он стал сварливым и угрюмым, и во всех пересудах только это и было достоверно.

Ванина мать заболела или пыталась отравиться — точно Ваня не знала — и долго пролежала в больнице, а когда вышла оттуда, оказалась в отчаянном положении. Родители считали ее виноватой, дескать, мужа не сумела удержать и сама навлекла на себя позор, а теперь люди «треплют ее имя на всех углах». Они захлопнули перед ней двери своего дома. Вся родня последовала их примеру. На фабрику мать не решалась идти работать — из-за мещанских предрассудков, как выразилась Ваня. Она попробовала вышивать дома болгарским крестом скатерти и носовые платки для одного пловдивского торговца, но работа была изнурительная и плохо оплачивалась. Тогда она пошла продавщицей в кондитерскую, вероятно, с отчаяния или в пику своим родственникам. Это стало началом ее падения. Первым стал захаживать к ней домой хозяин кондитерской, потом — какой-то поручик из гарнизона, пока дурная слава не замарала окончательно ее имя. Ваня была предоставлена себе. Голодала, недосыпала. С тринадцати лет ходила стирать и мыть полы по домам, летом прислуживала в портняжной мастерской. Но школу не бросила и поступила в гимназию. Там еще в первых классах подружилась с ремсистами, и это определило ее дальнейшую судьбу, спасло от растленной атмосферы в доме.

Между тем перед войной неожиданно вернулся ее отец — постаревший, сломленный, с деревяшкой вместо правой ноги. В дом водворился насильно — жена не хотела его пускать — и, прогнав ее любовника, восстановил свои «законные права». Для Вани началось самое тяжелое время. К стыду и бедности, которые она терпела до тех пор, прибавились бесконечные пьянки и драки, часто с вмешательством соседей и полиции. Пили оба — и муж и жена; он рассказывал ей темные истории из своей жизни во Франции и Стамбуле и о том, как именно там, в Пере, грузовик проехался по его ноге и оставил его калекой. Он то бушевал, обвиняя жену в «измене», то плакал и ползал у нее в ногах, умоляя его простить. Уже во время войны Ваня стала страдать нервными припадками, и ее взяли к себе родители одной подруги. Домой она так и не вернулась. Когда немного оправилась, бросила гимназию и поступила работать на текстильную фабрику. Здесь она всецело отдалась подпольной работе… Ваня умолкла, я посмотрел на Данаила. Он чертил пальцем на синей покрышке стола воображаемые линии. Губы его были сжаты так крепко, что побелели.

Я встал и вышел во двор выкурить сигарету. Прислонился к старому тополю возле ограды. Тополь вонзил в тихую ночь свою верхушку, неподвижную и прямую, как копье. Она повела мой взгляд вверх, к ясному звездному небу, и оно показалось мне жестоким в своей бесстрастной чистоте. Бедная Ваня! Напрасно я побудил ее рыться в прошлом: о таких вещах нельзя говорить без боли. И бессмысленно возвращаться назад по грязным дорогам жизни, чтобы свести счеты с теми слабыми людьми, которые там завязли.

Я подождал Данаила — он обычно выходил во двор подышать перед сном, но в этот раз он замешкался. Я вернулся на голубятню. Моих товарищей я застал сидящими рядышком. Данаил держал Ванину руку и гладил ее нежно, одними кончиками пальцев. Оба посмотрели на меня такими чистыми глазами, что я даже не смутился.

В тот вечер Ваня ушла ночевать к приятельнице-ткачихе, оставив свою комнатку на чердаке в наше полное распоряжение до самого нашего отъезда. Мы остались одни с Данаилом. Когда пришло время спать, между нами возник небольшой спор: он настаивал, чтобы я лег на Ванину кровать, не желал слушать мои возражения. Поскольку упрямство было привилегией не одного только Данаила, дело дошло до жребия. Ванина кровать выпала ему. Он, однако, пренебрег «перстом судьбы», вытянулся во весь рост на соломенном тюфяке и погрозил мне кулаком: попробуй, мол, сунься! Мне пришлось уступить… Если бы я понял его душевное состояние тогда, как я понимаю его теперь, после стольких лет, я бы вообще не стал упорствовать. Но тогда мы не обменялись больше ни словом. Он не любил говорить о себе, ну, а я был слишком молод и мне была недоступна возвышенная логика его чувств.

Следующие два дня мы виделись с Ваней только случайно в городе или в общественной столовой, где обедали и ужинали. Она уже не была членом нашей группы — ее отозвали на работу в городской комитет РМС. Ваня приходила в столовую в окружении молодежи, и мы обнаружили, что ребята и девушки хорошо знают ее и уважают. Они толпились вокруг нее, а она вела деловые разговоры, то улыбаясь, то серьезно и строго. Я видел, как она вся светится и излучает энергию, словно кусочек радия. Однако что бы она ни делала, глаза ее искали Данаила, и, обнаружив его, она становилась еще оживленней и энергичней. Если она не сразу подходила к нам, Данаил с присущей ему грубоватой непосредственностью шел и вытаскивал ее из кольца молодежи. Приводил за руку к нашему столику.

— Пусти меня, это посягательство на мою свободу, — протестовала Ваня, впрочем, не очень настойчиво.

— Это он виноват, — кивал Данаил на меня. — Я от него от первого узнал, что человек не свободен от общества, в котором он живет. Так что смирись.

— Вот уж не думала, что историческим материализмом можно оправдывать тиранию, — смеялась Ваня. — Там меня ждут.

— И мы тебя ждем, — отвечал Данаил невозмутимо. — В конце концов у нас на тебя больше прав, чем у этой ребятни.

— Каких еще прав? Да кто вы такие?

— Недоучившийся скульптор и такой же физик, который в данный момент исследует агрегатное состояние супа.

Они перебрасывались репликами, а я глотал суп, чувствуя себя третьим лишним. Но не решался оставить их одних — они бы на меня рассердились. Им было приятно играть в эту игру, как приятно всякое предвкушение счастья. Они еще не положили себе в рот ложечку малинового варенья (мое любимое, потому оно и пришло мне в голову) и сейчас глотали слюнки и переваривали свой собственный желудочный сок. Сравнение весьма натуралистическое, оно возмутило бы всякого поэта, зато вполне точное.

То были дни опьянения — свободой, верой в будущее, молодостью — и нашей, и всей страны. А для Данаила с Ваней — еще и вечным и всегда неповторимым рождением любви. (Теперь, двадцать лет спустя, я знаю наверное, что такое слияние личного счастья с общей радостью, света в твоей душе с сиянием солнца — явление такое же редкостное, как рождение гения. Ведь даже самые светлые часы в жизни человека обычно содержат в себе ядовитое семечко. И случается, это семечко прорастает, а потом с годами выпускает побеги сомнения, чтобы бросить тень на самое воспоминание о счастье…)

Данаил и Ваня не сомневались ни в чем. В своих чувствах они были еще дети, к тому же те дни были днями страстной веры в человеческие возможности, веры, часто пренебрегающей границами так называемого здравого смысла… Впрочем, теперь мне кажется, что ближе к здравому смыслу была тогда Ваня, а ядовитое семечко, если оно вообще существовало, было заложено в Данаиле.

4

Была середина сентября. Я отправился к бате Ивану и шутливо принялся его убеждать, что раз власть в городе уже укрепилась, фашистов упрятали в тихое местечко, где не дует, и все фасады и ограды домов сплошь залеплены лозунгами, значит, больше нет необходимости задерживать наш отъезд. Батя Иван согласился, благословил нас и… отложил наш отъезд еще на денек-другой. Так легко он не выпускал свою добычу.

В тот же день нам довелось наконец пальнуть из наших «берретт». Меня с Данаилом и с одним бывшим партизаном, безусым парнем по прозвищу Страшила, послали арестовать торговца, бывшего представителя немецкой фирмы швейных машин, на которого пало подозрение в том, что он сотрудничал с гестапо и выдавал наших людей полиции.

Это произошло поздним вечером. Когда Страшила пришел за нами на голубятню, Ваня была у нас в гостях и тоже захотела пойти с нами.

Торговец жил в верхнем конце города, вблизи от виноградников, в красивой двухэтажной вилле. По совету Страшилы, мы пошли пешком, чтобы не поднимать лишнего шума. Однако шум подняла во дворе виллы громадная овчарка. Как мы ни старались ее усмирить, как ни отгоняли ее, она рвалась с цепи, заливаясь свирепым хриплым лаем. В верхнем этаже виллы засветилось окно, там мелькнула чья-то тень. В тот же миг свет погас.

— Живей! — скомандовал Страшила.

Ваня с Данаилом побежали за дом, а мы со Страшилой нажали кнопку звонка у входной двери. Вместо ответа над нашими головами грохнули два выстрела. Мы прижались к двери. Страшила дал вверх очередь из автомата, а я пальнул из своего бухала — больше для храбрости, потому что не видел цели и вообще ничего не видел. В следующий миг выстрелы раздались за виллой. Мы со Страшилой бросились туда.

Ваня и Данаил уже вели перед собой арестованного — рослого мужчину в разорванной на груди рубашке и в пижамных штанах. Он пытался бежать через одно из задних окон. Левую руку он держал поднятой вверх, правая повисла: он был ранен в плечо, но молчал, ни разу не охнул. Его крупное лицо было бледным и застывшим.

— Надо осмотреть дом, — сказал Данаил. — Может быть, там есть еще кто-то.

— А ну, давай ключи! — приказал Страшила.

Арестованный медленно поднял голову.

— Ключи наверху, на моем письменном столе, — сказал он сипло. — В доме никого нет.

— Посмотрим… Где твоя семья?

— Не здесь.

— Принимаю решение, — по-командирски отрубил Страшила. — Я его отведу, а вы обыщите виллу. И дождетесь меня.

Так и вышло. Мы с Данаилом залезли в дом через открытое окно. Зажгли свет во всех комнатах, нашли ключи и открыли дверь Ване.

В доме действительно никого не было, в подвале — тоже. Не нашли мы и никаких важных документов, хотя сдвинули с места мебель и простучали стены, как это делалось в прочитанных нами детективных романах.

— Этот тип, раз он гестаповец, не так глуп, чтобы оставить улики против себя, — глубокомысленно сказал Данаил.

— Точно, — согласился я. — Опасная птица.

Как только не подшучивают над нами иногда здравый смысл и железная логика… Позднее мы узнали, что «опасная птица» был действительно разбогатевшим во время войны спекулянтом, но что его гестаповско-полицейская деятельность так и не могла быть доказана. Больше того — на суд явились родственники политзаключенных свидетельствовать в его пользу: он был англофилом и давал им продукты и деньги, зная, к кому они попадут. Сам он заявил, что стрелял не в нас, а в воздух, чтобы припугнуть нас и бежать: он подумал, что для буржуазии настала варфоломеевская ночь. Все же его осудили на два года — из-за стрельбы…

Вилла была новая, обставленная с большой роскошью. В нижнем этаже размещались огромный холл, детская и служебные помещения, а наверху — спальня, кабинет и комната для гостей. Дубовые панели на стенах, современная мягкая мебель, светильники и персидские ковры, картины и безделушки — все убранство было изысканным и щедрым, так что даже Данаилу не к чему было придраться. Что же до нас с Ваней, мы изумленно глазели на все это великолепие, как будто перед нашими глазами неожиданно зажглась волшебная лампа Аладдина.

Я невольно приметил, что Ваня, которая всегда вела себя очень активно во время наших операций, на этот раз не стала участвовать в обыске. Сначала она ходила за нами из комнаты в комнату и смотрела, как мы отодвигаем мебель от стен и снимаем картины в надежде обнаружить секретный сейф, как переворачиваем матрасы и роемся в гардеробах. Потом мы спустились в подвал, а она осталась в холле. Когда мы вернулись, мы застали ее в странной позе: она стояла, опершись о стену возле широкого, как витрина, окна и напряженно смотрела в пространство, сжимая ворот своего ветхого зимнего пальто. Губы ее были полураскрыты, лицо — бледное и расстроенное, словно она только что видела что-то страшное.

Когда мы вошли, она очнулась. Выпрямилась и опустила руку, но ничего нам не сказала. Наверное, очень устала от событий этого дня. Мы с Данаилом тоже устали и поспешили расположиться возле большого камина, облицованного грубо отесанным зеленоватым мрамором.

— Ваня, иди отдохни, — сказал Данаил, придвигая к себе еще одно кресло.

— Я не хочу садиться, — ответила Ваня.

— Боишься, что под креслом мина? — засмеялся Данаил.

Ваня только покачала головой все с тем же боязливым и недоверчивым выражением в глазах. Она осторожно пересекла холл, словно ступая по битому стеклу, а не по мягкому ковру, подошла к нам и неуверенно прислонилась к Данаилову креслу. Мне показалось, будто она боится до него дотронуться.

— Как жили люди, — промолвила она тихо. — Просто не верится.

— Вот те на! — сказал я. — Разве ты не знала, что некоторые так живут?

— Знала, конечно, — задумчиво улыбнулась Ваня.

Она загляделась на статуэтку, стоявшую на каминной полке. Это была Диана из белого мрамора, с луком в руке, с обнаженной грудью и классическими ниспадающими складками. Ваня приблизилась, чтобы получше ее рассмотреть. Данаил встал, взял статуэтку и подбросил на ладони.

— Уронишь! — вскрикнула Ваня.

Данаил рассмеялся.

— Туда ей и дорога! Единственная безвкусная вещь в этом холле… Вы только посмотрите на эти прелестные пейзажи на стенах, а потом вот на это убожество. Какой-то сластолюбец бездарно пошутил, а наш богатей принял его шутку за произведение искусства.

И он с легким стуком поставил каменную Диану на место.

Мне тоже не понравилась статуэтка, но я не стал высказывать своего мнения, потому что плохо разбирался в скульптуре. А Ваня продолжала смотреть на обруганную богиню охоты, и я заметил, как в ее темных глазах появилось что-то твердое и холодное. Не отрывая глаз от статуэтки, она произнесла медленно:

— А мне она нравится.

Данаил посмотрел на нее с недоумением. Видимо, его задели не столько слова Вани, сколько эта холодная твердость в ее голосе. Он даже сделал невольно движение рукой, словно хотел ее остановить, удержать от неразумного поступка.

— Ты шутишь, да?

— Нет, — сказала Ваня. — Что плохого ты в ней нашел? Она красивая.

Светлые глаза Данаила еще раз остановились на статуэтке, но больше он ничего не сказал. Зажег сигарету и сел, нахмурившись, на свое место. Ваня смотрела на него, стоя у камина, чуть сдвинув брови и почти торжествующе — так по крайней мере мне показалось — и почему-то мне стало не по себе от ее взгляда.

В это время явился Страшила. Мы опечатали виллу и отправились домой. За всю дорогу Данаил и Ваня не обменялись ни словом…

Тоскливо было этой ночью на нашей голубятне. Лампа была давно погашена, я все старался заснуть, ворочался с боку на бок, а Данаил курил возле открытого оконца. Я видел, как светится его сигарета в темноте, и сон бежал от меня. Мне было душно и тревожно. Я вскочил с постели и пошел прикурить от Данаиловой сигареты.

— Ты бы лег, — сказал я ему.

— Лягу… Как ты думаешь, ей правда понравилась та фигурка или она нарочно так говорила? — спросил он.

— Я думаю, нарочно, чтобы тебя подразнить. — Я хотел его успокоить, но сам начал сердиться. — А что тут такого страшного, если человек ничего не понимает в искусстве? Что тебя заело? Миллионам людей на свете нет дела до твоих Диан и Венер.

— Ты можешь ничего не понимать в искусстве, — возразил он, — но восторгаться такой пошлостью… Впрочем, не это меня тревожит.

— А что?

Он пожал плечами, бросил окурок на крышу и стал раздеваться.

Утром нас разбудил стук в дверь. Это пришла Ваня за своим беретом, как она нам объяснила. Она подождала в коридорчике, пока мы приведем себя в порядок, а потом вошла. Поздоровалась, взяла берет с вешалки и замялась, вертя его в руках. У нее был вид провинившегося ребенка. Я попытался завязать с ней разговор. Пригласил ее сесть, но она отказалась. Данаил молчал и рылся в своих альбомчиках, как будто Вани не было в комнате. Я испытывал страшную неловкость.

Наконец Данаил вытащил листок с каким-то рисунком и подал его Ване.

— На память. Если я тебя обидел, прости.

Он произнес эти слова мрачно, со страдальческой улыбкой, как будто прощался с жизнью. Ваня побледнела. Она даже не протянула руки за листком, и я успел рассмотреть, что это рисунок ее головы — беглый набросок трагического облика Вани в минуты ее «приступов».

— Вы уезжаете? — спросила Ваня одними губами.

— Завтра, — сказал Данаил.

Ваня взяла рисунок, не взглянув на него, повела плечами. Данаил порывисто схватил ее за руку:

— Поедешь со мной в Софию?

— Сейчас не могу, ты знаешь…

— А когда?

Этого им было достаточно. Они уже оба сияли и смотрели друг другу в глаза, как будто на свете не было ничего более интересного. Я схватил полотенце и мыло и вышел из комнаты.

Когда я вернулся, Вани уже не было. Данаил сказал, что она застеснялась меня и потому не дождалась, и еще сказал, что они договорились — через месяц Ваня приедет в Софию и они поженятся. Он сообщил мне об этом сухо, как будто читал протокол. И лишь когда я поздравил его с помолвкой, улыбнулся.

И не только улыбнулся, но и заставил меня бороться с ним, чтобы испытать удовольствие в первые же тридцать секунд положить меня на лопатки.

5

Таким был Данаил — человеком быстрых решений, и эта черта его характера иногда меня пугала.

Нет, он не был бесшабашен, хотя кое-кто из товарищей в тюрьме держался о нем такого мнения, особенно после истории с главным надзирателем. Скорее у него это была юношеская уверенность в своих оценках и в собственных силах и редкая готовность расплачиваться за свои ошибки полной мерой. Он был способен кого-нибудь ударить, а потом, осознав свою неправоту, сам подставить голову под ответный удар. Таким он был тогда и в какой-то степени сохранил свой нрав, хотя острота его заметно притупилась от столкновений с людьми, не больно склонными рисковать своим благополучием и предпочитающими подставлять под удар чужие головы…

Итак, наступил последний день нашего пребывания в городе С. Мы должны были ехать вечерним поездом. Мы уложили вещи, обошли несколько учреждений, чтобы попрощаться с товарищами и знакомыми, а в полдень явились в столовую, где условились встретиться с Ваней. Она запаздывала. Мы ждали ее до трех часов — она не пришла. Данаил встревожился. Я высказал предположение, что ее задержали в городском комитете РМС — либо на заседании, либо по срочному делу.

Мы пошли искать ее в комитет. Нам сказали, что Ваня только что вышла, что в этот день она больше на работу не придет, и дали адрес ткачихи, у которой она временно жила. Там мы не застали ни ее, ни хозяев.

— Может быть, она ждет нас на голубятне, пока мы бегаем по улицам, — сказал Данаил.

Мы бросились туда. Ваня действительно заходила к нам, как сказала хозяйка, но не догадалась оставить записку.

Было уже около пяти. До отхода поезда оставалось два часа, когда мы опять отправились к дому Ваниной приятельницы. Дверь была по-прежнему заперта, но объявилась соседка, которая сообщила, что и Ваня, и ткачиха с мужем еще в обед перебрались на новую квартиру. Когда мы спросили, где эта квартира, женщина назвала фамилию «нашего» торговца и начала объяснять, как пройти на его виллу.

Мы не дослушали. Через двадцать минут, запыхавшиеся и взмокшие от непредвиденной гонки через весь город, мы позвонили в знакомую дверь. Открыл молодой мужчина в рабочей спецовке. Услышав, что нам нужна Ваня, он пригласил нас в дом.

— Заходите! Она вышла с моей женой ненадолго, сказала, чтобы вы ее подождали… А я, прошу прощения, пойду помоюсь.

Он открыл дверь холла, пропустил нас внутрь и закрыл ее за нами. Мы огляделись вокруг в полном недоумении. Холл был абсолютно пуст.

Впрочем, это было не совсем так. Морской пейзаж еще висел на стене, словно пытаясь скрасить собой пустоту помещения. Вся остальная обстановка исчезла: ни ковра, ни двух диванов по углам, ни большого орехового бара, ни столиков и кресел, ни легких красных гардин на окне-витрине. Даже статуэтки злосчастной Дианы не было на каминной полке.

Мы переглянулись с Данаилом и рассмеялись: невежливо обошелся с нами хозяин, запихнув нас в эту пустыню.

— Ничего не попишешь, экспроприация экспроприаторов, — сказал Данаил. — Не вижу только, на что бы нам сесть.

— И я не вижу, — отозвался я. — Будем прохаживаться и любоваться морскими волнами.

Я пошутил, а сердце почему-то сжалось. Пустота этого огромного помещения меня угнетала. На паркете были видны лоснившиеся следы и царапины от мебели, которую по нему волокли. Следы сходились и сливались у двери.

Вошел молодой рабочий, умытый и освеженный, и мы спросили, куда делась вся здешняя роскошь. Он рассказал, что большая часть мебели была изъята для кабинетов в разные учреждения, а кое-какие мелочи забрали себе Ваня и его семья. Ване дали комнату внизу, им — наверху, на втором этаже. Остальные заперли до дальнейших распоряжений.

— Ваня все провернула, — сказал восхищенно молодой мужчина. — Бой-девка! Такая квартира нам не снилась… Почему вы не сядете?

Мы были слегка обескуражены Ваниной оборотистостью и странным вопросом хозяина и только молча улыбались. Он обвел глазами холл. Лицо его приняло глуповатое выражение:

— Вот чудеса! Только что здесь были и диван, и два мягких стула. Куда они подевались? Может, кто приходил и взял их?

— При нас никто не приходил, — сказал я.

— Любопытно… Спрошу жену, когда вернется. Пойдемте, посидите у нас наверху.

— Лучше мы подождем в Ваниной комнате, — сказал Данаил.

— И так можно, — согласился новосел.

Мы вышли из холла. Он показал нам Ванину комнату, приветливо кивнул и пошел наверх, довольно похлопывая ладонью по лакированным перилам лестницы. Комната нашей подруги оказалась запертой, но ключ торчал в двери. Данаил повернул его и открыл дверь.

Увы, и здесь мы не могли сесть. Сесть было просто негде, мы так и остались стоять на пороге. Даже не попытались войти внутрь.

Это была большая квадратная комната, прежняя детская, и, наверное, когда в ней помещались две кроватки, два столика, маленький белый гардероб и куча игрушек — все это осталось на своих местах, — она была просторной и светлой. Но теперь мне прежде всего бросилось в глаза, что пройти от двери к окнам невозможно.

Взгляд мой сразу упал на два зеленых кресла, два «мягких стула», как их назвал Ванин сосед, — они были тут, у самой двери, поставленные друг на друга, чтобы занимать меньше места. Великолепный чипровский ковер (во время обыска мы видели его в кабинете хозяина) лежал у наших ног, свернутый в рулон. Большой гардероб, трехстворчатый, с зеркалом в человеческий рост, закрывал почти всю левую стену комнаты — детский ютился справа. Середину комнаты занимал большой обеденный стол, на котором громоздилась горой всякая всячина: фарфоровая и алюминиевая посуда, хрустальный сервиз для вина и множество дамских принадлежностей — резные коробочки, пудреницы, флакончики с духами и одеколоном, зеркало с изящной серебряной ручкой, ножницы и щеточки, шелковые гарнитуры, и чего только еще там не было. На детские кроватки было брошено несколько платьев и зимнее пальто с каракулевым воротником… В общем комната была больше похожа на комиссионный магазин, чем на жилище. Предметы были навалены, разбросаны, разметаны, словно в лихорадке, в какой-то слепой одержимости. А надо всем этим изобилием, на громадном гардеробе, торчала статуэтка Дианы-охотницы. Она смотрела на нас сверху немо и насмешливо глазами без зрачков, холодная и жестокая в своей бездарной наготе…

Эх, Ваня, Ваня! Не надо было нам с Данаилом сюда входить, по крайней мере ему не надо было входить. Не надо было нам открывать эту дверь именно тогда, именно в те чудесные неповторимые дни. Может быть, несколькими годами позже, когда мы приобрели жизненный опыт и освободились от некоторых юношеских иллюзий, мы выдержали бы это зрелище. И наверное, даже дождались бы тебя, чтобы с тобой попрощаться…

Я посмотрел со страхом на своего друга: он оцепенел. Вперив взгляд в мраморную Диану, он сжимал кулаки, словно готовясь к какому-то молчаливому и безнадежному поединку, яростный и бессильный, как оскорбленный ребенок. Почувствовав мой взгляд, он опомнился. Шагнул к гардеробу. Поднял руку и смахнул статуэтку. С глухим стуком она упала на шелковое белье на столе, но осталась цела.

Тогда Данаил взял ее и со злобной силой хватил ею об пол.

6

Какое событие в жизни человека малое, а какое большое? От чего зависит его судьба? Один наступает пяткой на колючку и умирает от инфекции, другой месяцы и годы сидит в окопах под взрывами мин и снарядов, лежит в госпиталях, из его тела извлекают кусочки стали, его режут и зашивают, и он продолжает жить. И если даже потерял одну руку, радуется, что осталась другая и он может зарабатывать на хлеб и ласкать детей; если потерял глаза, радуется, что сохранил голову.

С Данаилом не случилось ничего страшного. Он жив и здоров, только детей у него нет. Он работает в своей мастерской, и ваяние — неизменный, подлинный смысл его бытия, но чего-то ему недостает, может быть, именно способности смотреть на вещи широко и непредубежденно — способности, без которой нет большого искусства. Я не думаю, что история с Ваней — единственная причина его неудач или его зарока не жениться. И все же эта история, которая для меня была только неприятным эпизодом, для него значила гораздо больше… Может быть, беда его в том, что он смотрит на мир глазами впечатлительного художника, а не философа-историка.

Что касается самой Вани, в первые годы после революции я часто о ней вспоминал, и чем больше времени проходило, тем больше утверждался в мысли, что Данаил осудил ее чересчур строго — почти так же строго, как она осудила своих родителей. Трудно, шагая по грязной дороге, остаться в чистой обуви. И, наконец, бывают в жизни человека минуты, когда в нем вспыхивают страсти, неожиданные для него самого, когда он перестает владеть собой и совершает то, что потом покажется ему невероятным. У Вани было тяжелое и безрадостное детство, и она как-то вдруг, без всякой подготовки, попала из серого ада нищеты в удобный, красочный и благоуханный рай того буржуазного дома…

Но Данаил так и не согласился с моими доводами. Он продолжает думать, что взрыв подобных страстей имеет более серьезные причины и еще более серьезные последствия и что при нормальных условиях и благоприятном стечении обстоятельств эти страсти превращаются в главный мотив поведения. В этом мотиве, древнем и живучем, как корни пырея, он видит корни зла.

Что ж, каждый смотрит на мир сквозь свою собственную призму. Двух одинаковых призм нету.

Перевод Т. Рузской.

НЕПРАВДОПОДОБНАЯ ИСТОРИЯ

Повесть

«Теперь, когда мы твердо установили, что характер Матильды совершенно немыслим в наш столь же благоразумный, сколь и добродетельный век, я уже не так буду бояться прогневить читателя, продолжая свой рассказ о безрассудствах этой прелестной девушки».

СТЕНДАЛЬ

1

Архитектор Светозар Стойков торопился на работу. Белое морозное утро обдавало его лицо снежной пылью, ледяной воздух щипал ноздри. Но он не чувствовал холода. Перед входом в старенькое трехэтажное здание, где помещалась проектная организация, он на минуту остановился, расстегнул пальто, а потом взбежал по узким каменным ступеням на второй этаж, не касаясь рукой перил. Нетерпеливо толкнул дверь своего рабочего кабинета.

В кабинете было светло и чисто. Снег, заваливший за ночь карнизы двух окон и облепивший на треть их стекла, бросал мягкие отсветы на предметы. Теплая тишина заполняла небольшую продолговатую комнату. В такие утра, прежде чем приступить к работе, Стойков имел обыкновение постоять несколько минут возле батареи и погреть руки, чувствуя, как теплый воздух щекочет лицо и шею. В эти минуты он сосредотачивался и перебирал в уме все, что нужно сделать за день, — акклиматизировался, как он сам любил говорить. Затем он осматривал один за другим цветные карандаши, торчавшие пучком в глиняном кувшинчике на рабочем столе, старательно чинил затупившиеся, а линейки, циркули, пузырек с тушью и прочее располагал так, чтобы можно было брать все, что нужно, не глядя. Так он начинал свой трудовой день, и привычный ритуал приготовления к нему доставлял не меньшее удовольствие, чем сама работа.

В этот раз Светозар Стойков не встал возле батареи и даже не снял пальто. Только сдвинул шапку на затылок и склонился над своим рабочим столом. На столе лежал развернутый чертеж — эскиз шестиэтажного здания. Это должна была быть массивная постройка, предназначенная для государственного учреждения, с двумя большими сводчатыми порталами и легкой красивой колоннадой в верхней части фасада — проект, над которым он долго трудился.

Все чертежи были готовы и лежали, аккуратно сложенные по порядку, в большой твердой папке на шкафу. Накануне вечером Стойков закончил последний — эскиз спроектированного им здания. Это была самая любимая часть работы — «увидеть» свою идею прежде, чем она будет воплощена в кирпиче, камне и штукатурке. С волнением очертил он площадь перед зданием, нанес зеленые газоны и большие шары древесных крон, чтобы оно «смотрело веселей». В порыве радости, которую всегда испытывает человек, закончив дело, даже набросал несколько воздушных облачков над крышей. Он что-то насвистывал, а рука свободно и увлеченно водила карандашом. Но когда он нанес последний штрих и нетерпеливо прикрепил эскиз к деревянному подрамнику, чтобы посмотреть на него еще раз, с расстояния, что-то его смутило. Ему показалось, что фасад слишком много «весит», что в пропорциях есть какая-то ошибка. Отчего создавалось такое впечатление? Где таилась ошибка? В высоте гранитного цоколя или в частоте и толщине колонн? А может быть, недостаточна высота этажей? Он не мог ответить, но это ощущение погрешности в проекте омрачило его радость. Он вернулся домой в дурном настроении. И в постели не успокоился. Накрученная пружина его мысли не давала ему покоя всю ночь, и он заснул только на рассвете.

Теперь он опять стоял над этим эскизом. Голубая жилка на его высоком лбу вздулась. Он беспокойно ощупывал взглядом здание, останавливался подолгу на каждой детали, отступал назад, чтобы охватить общий вид. Напрасно. Ошибку словно кто заколдовал — он был не в силах ее обнаружить. Этим утром надо было представить проект архитектору Стефанову, начальнику мастерской, и с его благословения отправить в министерство. Сегодня был последний срок.

Капля пота скатилась по виску Светозара Стойкова, и он наконец решил снять пальто и шапку. Пока он натягивал серый рабочий халат, дверь приоткрылась. В комнату всунулась смеющаяся краснощекая голова с буйным, припорошенным снегом чубом.

— Доброе утро, начальство!

— Здорово, Асен. Заходи.

В дверях встал во весь рост архитектор Асен Колев — здоровенный мужчина лет тридцати пяти — тридцати шести в синих спортивных брюках и коричневом дубленом полушубке. Колев был коллегой и близким другом Светозара Стойкова, хотя они были совершенно разные люди, и по внешности и по характерам. Тонкие черты лица Стойкова, всегда озаренные затаенным пламенем его черных, слегка запавших глаз, высокая подвижная фигура, длинные изящные пальцы — пальцы пианиста или художника — говорили о беспокойной, нервной натуре, наделенной живым воображением. Принахмуренные брови и две неожиданно строгие складки по углам рта указывали на склонность к замкнутой, недоступной другим жизни. Характер, над которым разум и сердце властвуют с одинаковой силой и часто оспаривают друг у друга свои права. У румяного широколицего Колева наоборот — все было грубовато и крепко сбито, словно установилось раз и навсегда, каждое движение было спокойным и уверенным, а в серых глазах и улыбке светилась широкая беспечная душа и чувствовалось какое-то пренебрежение ко всему мелкому в мире: к людям маленького росточка, к мелким неприятностям и мыслям, к мелочным поступкам.

Колев некоторое время служил в армии как офицер из бывших партизан. Стойков же, вернувшись из Чехословакии, где он учился на архитектурном, и пройдя обучение в школе запасных офицеров, отбывал остаток воинской повинности в его части. Именно там между командиром батальона и курсантом завязалась крепкая дружба. Друзья демобилизовались одновременно. Колев пять лет изучал архитектуру, и случай снова свел его со Стойковым — в одной проектной организации. Только на этот раз роли переменились: Светозар Стойков был уже старшим архитектором, и Колев служил под его «командованием».

Светозар обрадовался раннему визиту своего друга.

— Как раз вовремя пришел, — сказал он, закрывая дверь, и потащил его к столу. — Теперь смотри сюда и напряги свои умственные способности. И никакого снисхождения…

— Ладно, — улыбнулся Колев. — Будь спокоен. Ты знаешь, я никогда не церемонюсь.

Он склонился над эскизом, а Светозар напряженно и нетерпеливо следил со стороны за выражением его лица. Колев, однако, был невозмутим: он зажег сигарету, не отрывая глаз от рисунка, долго и молча вглядывался в него и, наконец, поднял голову.

— Увы, безукоризненно, — вздохнул он с комическим видом.

— Шутки в сторону, тебя здесь не раздражает что-то?

— Нет, кроме, разумеется, твоей придирчивости и вот этих ненужных облачков, которые лишний раз напоминают, что ты ошибся в выборе профессии. Тебе, дружище, надо было учиться живописи и рисовать пейзажи с влюбленными парами, а не такие строгие фасады. Что, собственно, тебе не нравится?

— Если бы я знал, я б тебя не спрашивал, — сказал Светозар со вздохом. — Я чувствую, что надо как-то облегчить… Посоветуюсь со Стефановым.

— Слушай, бьюсь об заклад, что когда-нибудь в заключении о твоей смерти будет сказано: скончался от мук художнической совести, — ухмыльнулся Колев. — Кстати, ты упомянул о Стефанове. Вот что, поговори с ним о Поповой.

— Что там еще произошло?

— Денев настаивает на ее увольнении, и кадровичка тоже…

Светозар внезапно покраснел.

— Безобразие! Попова честный человек и отличный работник. Я уверен, что горком отменит решение об ее исключении. Но даже, допустим, не отменит, неужто мы должны травить эту женщину, пока не доконаем? Поверь мне, никак не могу понять, что за люди есть среди нас!

— Ну, ты опять вспылил. Пора тебе, дорогой, принять наконец мир таким, какой он есть, и заняться исправлением его только в своем секторе. Ты всегда так кипятишься и возмущаешься, что у тебя не остается сил действовать.

— Нет, ты только подумай, что скрывается за этим случаем с Поповой, — начал Светозар, но, заметив снисходительную улыбку на лице приятеля, прервал тираду. — Ну ладно, не буду. А что думает Стефанов?

— Что он думает? Колеблется, как всегда. Я хотел было сказать ему пару слов, да он уклонился от разговора. Ты должен с ним поговорить.

— Попробую…

— Нажми на него покрепче. Не забывай, что он боится Денева и что это может осложнить дело.

Когда Колев вышел, Светозар постоял у окна, рассеянно глядя, как в бешеном вихре крутятся снежинки. Все волнения по поводу проекта выскочили у него из головы. История Поповой всецело завладела его мыслями. Как только он про нее вспоминал, смутная, обжигающая тревога закрадывалась в его сердце…

Эта Попова, чертежница из его отдела, молоденькая женщина, бросила своего мужа всего через несколько месяцев после свадьбы и бежала от него к другому. Когда Светозар услышал об этом от партийного секретаря Денева, он был изумлен: трудно было представить себе, что эта скромная и работящая женщина способна на такой шаг. История была весьма скандальной. Однажды ночью Попова, как она сама призналась на партийном собрании, убежала из дома без каких-либо причин, которые могли бы ее оправдать. Перед собранием она твердила одно и то же — что не любит мужа, что не может больше с ним жить, и даже те, кто хорошо к ней относился, слушая ее, пересмеивались, а Денев сердито прервал ее: разве позволено коммунистке бежать среди ночи в квартиру чужого мужчины и тем самым дать повод для сплетен во всем квартале? Попова вдруг залилась слезами и, спрятав лицо в ладонях, смогла наконец выговорить несколько бессвязных слов: стало понятно, что ее муж был извращенным типом и принуждал ее делать отвратительные вещи… Денев, однако, сурово глядя на нее своими бесстрастными серыми глазами, сказал, что если это правда, а не вымышленный предлог, ей следовало обратиться в суд и после того, как закон скажет свое слово, выходить замуж за кого угодно.

Сначала Светозар не думал выступать, не знал, какую занять позицию. Но он посмотрел на вздрагивающие плечи молодой женщины, на ее тонкую беспомощную шею, поросшую светлым пушком, и вскочил, не попросив слова. Наговорил кучу неприятных вещей партийному секретарю и разразился горячей речью о правах сердца, о товарище, которого надо поддержать…

Его выступление имело поразительный эффект — не столько из-за логики его мысли, сколько из-за неукротимого чувства, пылавшего в его глазах. Он даже не произнес имени Поповой, но все, кто говорил после него, высказались против предложенного наказания. И собрание общим голосованием его отвергло. Денев рассердился и заявил, что это непартийное решение, проявление интеллигентщины и стихийности, что вызвало бурное возмущение коммунистов. Но Денев был волевой и честолюбивый человек. На следующем партийном собрании он объявил, что Попова исключена из партии районным комитетом за бытовое разложение. Коммунисты встретили это сообщение молча, понурив головы.

Услышав об исключении Поповой, Светозар был так потрясен, что не мог ничего сказать. Он был из тех натур, которые от явной несправедливости просто заболевают; в первый момент она парализует их волю, а потом толкает к необдуманным поступкам или к действиям, которые не дают желаемых результатов. Но два дня спустя, когда Светозар встретил Денева, он, сердясь на собственное малодушие, высказал ему все, что о нем думал… Теперь, после разговора с Колевым, он упрекал себя за свою поспешность: именно с Деневым не следовало так говорить, если он хотел чего-то добиться.

Светозар отошел от окна. Бросил еще один взгляд на эскиз, сложил его, убрал в большую папку к остальным чертежам и пошел к начальнику проектной мастерской.

Стефанов встретил его в своем кабинетике как всегда приветливой и чуть застенчивой улыбкой. Это был невысокий сухощавый человек лет пятидесяти, совершенно седой, отчего его моложавое смуглое лицо казалось еще смуглее. Он предложил своему коллеге сесть и посмотрел на него вопросительно. Светозар сразу высказал свои сомнения по поводу проекта и попросил разрешения представить его через неделю. Стефанов озабоченно нахмурил лоб.

— Неприятно, — сказал он своим тихим женственным голосом. — Мне только что звонили из министерства, и я заверил их, что сегодня мы представим проект. Может быть, все же его следует послать, а, Стойков?

Светозар посмотрел на него внимательно, и тот отвел глаза. Светозар сказал мягко:

— Мне очень жаль, товарищ Стефанов, я знаю, что создаю тебе затруднения. Ответственность за задержку я беру на себя. Кроме того, я уверен, что ты сам не послал бы работу, в которой сомневаешься.

— Верно, — сказал со вздохом Стефанов. — Но что делать? Наверху все спешат, и я уже два раза допускал компромиссы со своей профессиональной совестью. Ты знаешь, что мне это противно… — Он встретил взгляд Светозара. — Ладно, ладно, в третий раз не возьму греха на душу. И все же, скажу я тебе, мне осточертело получать замечания за такие вещи, в которых я не виноват. В нашем ремесле есть в конце концов и искусство, а это не все понимают. И приходится каяться в мнимых грехах.

— На этот раз я буду каяться, — усмехнулся Светозар. — А что касается грехов… Думаю, что ты собираешься взять на душу один вполне реальный грех.

— Да?

— Я имею в виду Попову.

Стефанов беспокойно поелозил на стуле.

— Тебе Денев сказал?

— Я только что узнал, — ответил уклончиво Светозар. — А следовало бы узнать раньше, поскольку я прямой начальник Поповой.

Стефанов встал и заходил по кабинету. В его узких плечах было что-то унылое и беспомощное, и Светозару стало его жалко. Этот отличный специалист был никудышным начальником: вечно боялся кого-нибудь задеть и не умел подчинять других своей воле.

— Денев в самом деле очень настаивает, — сказал Стефанов, глядя себе под ноги. — Не знаю, как поступить. Просто… очень уж мне не хочется ссориться с партийным бюро.

— Тебе незачем ссориться с партийным бюро. Денев не имеет права распоряжаться по такому вопросу.

— Тебе легко говорить, Стойков, а я беспартийный… Мне уже указывали, что я не опираюсь на партийную организацию. И где? В министерстве, на коллегии. Поверь, не больно приятно чувствовать себя школьником, которого отчитывают… Поповой мы в конце концов поможем устроиться в другом месте.

Хотя Светозар считал Стефанова человеком порядочным, он понял, что если сейчас просто воззвать к его чувству справедливости, это не поможет. Он встал, готовясь уйти.

— Вот что, товарищ Стефанов. Ты знаешь, что Поповой я дорожу. Я подам в отставку в тот же день, когда ты подпишешь приказ об ее увольнении. Я пойду к заместителю министра, к министру… Я не позволю втоптать в грязь эту женщину. А тебе — сыграть недостойную роль в борьбе мелких самолюбий.

Стефанов уставился на него изумленно: никогда еще Светозар Стойков, которого он считал своим первым советчиком, не говорил с ним так резко и непочтительно. Несколько мгновений он боролся со своим уязвленным начальническим тщеславием. Потом взволнованно протянул руку Светозару.

— Знаешь, Стойков, если я уважаю коммунистов, то потому, что среди них есть такие люди, как ты.

2

Вечером Светозар Стойков вернулся домой очень усталый и удрученный. Он вырвал у Стефанова обещание не увольнять Попову и все же не успокоился: зная напористый характер Денева, он был уверен, что неприятности на этом не кончились.

Преследование Поповой он воспринимал как личную обиду, потому что не только не находил ничего постыдного в ее поступке, но в некотором смысле ею восхищался. Он считал, что она сделала смелый шаг, и что мало кто из окружающих, связанных условностями времени, дерзнул бы так поступить. А может быть, ему только так казалось? В последние годы его жизнь была слишком бедной событиями, слишком однообразной и серой. Это породило у него бессознательное преклонение перед сильными страстями; сам он, уже тридцатичетырехлетний мужчина, после шести лет семейной жизни чувствовал себя неспособным их испытать. Нет, не только несправедливость его волновала. История Поповой разворошила в его душе то, что было давно забыто, и в то же время заставила его почувствовать себя постаревшим. Эх, никогда уже ему не вернуться к бурям и безумствам молодости, к тем милым, неповторимым безумствам…

Пока он раздевался в прихожей, из холла выпорхнули дети — совсем маленькая белокурая дочурка и пятилетний сын — и с радостным криком бросились к нему. Девочка первая повисла у него на шее. Сын, поразительно похожий на отца, остановился на мгновение и посмотрел на него исподлобья со сдержанной ревностью. Светозар улыбнулся, подхватил и его, и так, с двумя детьми на руках, вошел в холл.

— Добрый вечер, Милена, — приветствовал он жену.

— Добрый вечер. Скорей закрывайте дверь, а то уйдет тепло, — сказала Милена строго и тут же ласково улыбнулась.

Она сидела на своем любимом месте — на диванчике возле большой чугунной печки — в темно-вишневом пеньюаре, который стал ей немного тесен, с вязаньем в руках. От ее свежего ясного лица веяло тихой приветливостью, которая всегда благотворно действовала на Светозара. Он не помнил случая, чтобы жена, встречая его, была раздражена или нахмурена, и был благодарен ей за это.

Он нагнулся и поцеловал жену в лоб. Сел возле нее на диванчик. Она отложила вязанье и пожурила детей:

— Бойко, Светла, оставьте папу в покое. О чем мы с вами говорили?

Но дети вцепились в отца еще крепче, целуя его наперебой. Тогда она взяла сначала одного, потом другого, поставила их на пол и велела убрать разбросанные кубики. Вернулась на свое место, положила свою руку на Светозарову.

— Как прошел день? Рассказывай.

Он улыбнулся: она спросила, не глядя ему в глаза. Она почувствовала его настроение, но помнила, что он не любит, когда следят за выражением его лица. Он обнял жену и привлек ее к себе.

— С чего начать?

— С чего хочешь. — Теперь она смотрела на него своими ясными голубыми глазами. Провела пальцами по его лбу. — Вот эта морщинка мне не нравится. Ну начинай, только рассказывай все, как было, не смей ничего скрывать.

Это была хорошая традиция их семьи — делиться пережитым за день, будь то впечатления от встреч с людьми или неприятности, с которыми пришлось столкнуться. Эта традиция стала особенно прочной после рождения первого ребенка, когда Милена была вынуждена бросить службу в бухгалтерии и остаться дома. Появление второго ребенка окончательно лишило ее надежды посвятить себя своей профессии, и она смирилась: домашнее хозяйство, заботы о детях, об удобствах мужа тоже были своего рода призванием, которому она отдалась и которое даже полюбила. Ей хватало скромных развлечений: время от времени они ходили в театр или в кино, по праздникам гуляли с детьми в парке, посещали друзей и принимали их у себя. Милена была довольна своим мужем и своей жизнью.

А был ли доволен он? Если бы Светозару Стойкову задали этот вопрос, он, наверное, удивился бы. «А почему нет? Чего мне не хватает? Я не экспроприированный фабрикант и не какой-нибудь неврастеник. Живу, тружусь, как все… Что еще нужно…»

Он ни в чем не испытывал недостатка. У него была хорошая профессия, двое прелестных детей, и, разумеется, он любил свою жену. Разумеется… Она была на пять лет моложе его, но кое в чем проявляла больше мудрости и практической сметки, удачно восполняя отсутствие некоторых качеств у мужа. Он встретил ее в то время, когда переживал глубокую депрессию и почти утратил веру в себя. Она инстинктивно поняла, что он болен и что не хочет говорить о причинах своей болезни, и не стала досаждать ему расспросами. Вылечила его спокойным и молчаливым сочувствием, тихой преданностью, самим своим присутствием…

Между ними никогда не бывало вспышек безумной страсти или ревности, но зато с самого начала семейной жизни их отношения покоились на основе более прочной и, может быть, более ценной: на взаимном уважении, согретом привязанностью, которую не мог ослабить повседневный быт. Различие в характерах ни разу не довело их до серьезной ссоры, хотя каждый достаточно твердо отстаивал свою жизненную философию. Так, когда Светозар рассказал жене историю чертежницы Поповой, та вовсе не разделила его сочувствия этой женщине.

— Не верю я ей, твоей Поповой, есть здесь что-то, чего я не могу одобрить. Решила разойтись с мужем — можно ее понять, хотя в последнее время это стало какой-то опасной модой. Но зачем надо было делать это именно таким образом? Пожалуйста, не убеждай меня. Я не выношу скандалов, даже если эта женщина — сама искренность. Таких людей я боюсь.

Она ненавидела все, что ей казалось легкомысленным, и относилась скептически к «безумной любви». На жизнь надо смотреть трезво, и, если собираешься принять какое-то решение, — семь раз примерь… Светозару были известны ее взгляды, и он не навязывал ей своих. Он больше не заводил с ней речи о Поповой — на этом их спор и кончился. В других случаях так же поступала Милена, и этот молчаливый договор между ними предотвращал возможные раздоры. За все шесть лет семейной жизни ни один из них ни разу не рассердился и не повысил голоса. Соседи по площадке диву давались — что они за люди: кроме смеха и детских возгласов, ничего в их доме не слышно.

И все же, справедливости ради, следует упомянуть, что на третьем году их совместной жизни на чистом горизонте счастья появилось было маленькое облачко. Но это облачко быстро растаяло в лучах общей доброй воли — так быстро, что через некоторое время они оба начисто забыли этот неприятный эпизод…

Однажды, вытирая пыль с письменного стола мужа, Милена Стойкова открыла лакированную коробку черного дерева, в которой хранились реликвии его студенческой жизни в Праге: несколько тетрадей с записями на чешском языке, два учебника, диплом и экзаменационный проект. Между страницами тетрадей Милене попалось несколько засохших бессмертников и один эдельвейс с оторванным стебельком. Она покачала головой и улыбнулась. Сложила все обратно в коробку. Хотела ее убрать, но ей вздумалось заглянуть в диплом, и оттуда выскользнула и упала ей под ноги маленькая карточка.

Это была фотография красивой большеглазой девушки с темными волосами, рассыпанными по голым плечам. Девушка, слегка повернув голову к кому-то, смеялась. Это был смех и нежный, и загадочный, и зовущий — смех уверенной в себе красавицы. Девушка, видимо, снималась во весь рост, но потом фотография была отрезана как раз по той линии, где начинался вырез купальника, и поэтому создавалось впечатление, будто девушка снималась обнаженной. На заднем плане была видна часть открытого бассейна и множество фигур мужчин и женщин, загоравших на деревянных лежаках.

Милена Стойкова не могла оторвать глаз от этого лица. Сердце ее болезненно колотилось. В этой боли было не столько ревности к прошлому, сколько смутного недоброго предчувствия. Она прочитала надпись на обороте, сделанную крупным, вертикальным, почти мужским почерком:

«Моему милому и сентиментальному другу — Евгения».

Кто она — эта обаятельная темноволосая девушка и почему Светозар никогда ни словом о ней не упомянул? Обычно человек скрывает от других то, что ему дорого, что он хочет сберечь для себя одного. Милена тряхнула головой, отгоняя эту мысль, и все же ей стало так страшно, что она не выдержала и расплакалась.

Вечером она встретила мужа, как всегда — улыбкой и поцелуем. Он был весел и шутлив. Велел ей закрыть глаза и считать до десяти. Достал из кармана ожерелье из старинных серебряных монет и надел ей на шею. Это был день ее рождения.

— Ну, посмотрись в зеркало, — сказал он, любуясь ею. — Ты похожа на кюстендилскую девушку с полотен Мастера[4], честное слово.

Она была в восторге от подарка. Еще раз поцеловала мужа и повела его в кухню, где приготовила праздничный ужин из его любимых блюд. Он нарочно почмокал губами, схватил нож и вилку. Но Милена его остановила.

— Постой, у меня тоже есть для тебя сюрприз. Закрой глаза.

И она сунула ему в руки фотографию, найденную в дипломе.

Он открыл глаза. Издал неопределенный звук, в лице его что-то дрогнуло, И тут же рассмеялся — может быть, немного громче и небрежней, чем хотел бы.

— Интересно, где ты разыскала это диво? Одна моя знакомая из Праги, помнится, она изучала археологию. Как ее звали!.. — Он перевернул фотографию. — Ах да, Евгения… Евгения Радева. Все удивлялись, что она выбрала такую профессию, ее считали очень оригинальной девушкой…

— Это видно по надписи, — сказала Милена тоже очень небрежно, поправляя пестрый кухонный фартук на груди. — Ты мне ничего о ней не рассказывал.

— Ни к чему было. — Он опять рассмеялся. — Да, конечно, я был немножко влюблен в нее. Так, студенческий флирт. У нее была привычка раздавать свои фотографии всем знакомым.

Светозар поймал взгляд жены. В этом взгляде было и страдание и недоверие. Тогда он принялся рассказывать ей о своей жизни в Праге, о веселых студенческих историях, где-то совсем между прочим упоминая имя Евгении Радевой. Но больше всего он говорил о пражском восстании в конце войны, в котором сам принимал некоторое участие. Он повторил многое из того, что Милена уже знала, и не переставал говорить, пока она сама не увлеклась и ее лицо не прояснилось. Когда они ушли в спальню, он подал ей карточку и пошутил:

— Дарю ее тебе на память.

— Порви ее, я тебя прошу, — тихо ответила Милена.

Он порвал карточку на маленькие кусочки и бросил их в печку. Потом они долго стояли вдвоем над кроваткой своего маленького сына, встревоженные и смущенные, как два голубя, почуявшие над собою тень ястреба.

В то время Милена ждала второго ребенка.

3

Вы, читатель, разумеется, догадались, что, когда произошел тот случай с фотокарточкой, Светозар Стойков обманул жену. Впрочем, слово «обманул» слишком сильное, оно оскорбило бы целомудренные уши некоторых примерных супругов. Нежные души этих редких людей надо оберегать от грубых суждений, к тому же признаемся, что нам вовсе не хочется чернить с самого начала нашего положительного героя. Поэтому скажем, что он просто кое о чем умолчал — это более гибкое выражение, которое очень хорошо отвечает широко распространенной в семейных отношениях практике. А так как умолчание часто оказывается прочным залогом доброго мира и счастья, будем снисходительны к Светозару Стойкову. Мы любим нашего героя, несмотря на все его слабости, которые будут раскрыты позже, и потому разрешим себе еще одну оговорку: он обманул жену в первый раз за всю их совместную жизнь. Может быть, именно по этой причине он не испытывал никаких угрызений совести…

С девушкой с фотографии Светозар Стойков познакомился в Праге на студенческой вечеринке. В то время он учился за границей, потому что в Болгарии он был исключен из университета без права поступления в учебные заведения, а здесь, в маленьком словацком городке Пештяны, жил его дядя, огородник. Дядя был человек добрый и имел достаточные доходы, чтобы его содержать. У него не было детей, и он заботился о племяннике, как о родном сыне. А Светозар взамен работал летом у него на огороде возле реки Ваг; когда он завершил свое образование, он разбирался в овощеводстве не хуже, чем в архитектуре.

Разлуку с родиной Светозар переносил сравнительно легко: родители его умерли незадолго до начала второй мировой войны, а в Чехословакии было достаточно людей, с которыми он мог говорить на родном языке. В конце концов и здесь и там были немецкие войска и фашизм, и здесь и там была одна и та же борьба. В первый же год Светозар вступил в одну из нелегальных организаций чешского студенчества. О возвращении в Болгарию он даже не думал.

Евгения Радева происходила из состоятельной семьи, проживавшей в Пловдиве. В Прагу она приехала учиться по двум причинам: потому что ее родители считали, что такой девушке, как она, это положено, и потому, что они сумели вселить в свою дочь устойчивое презрение к общепринятым нормам жизни, особенно к мещанским будням ее родного города. Впрочем, такое воспитание следует поставить в заслугу ее отцу — в прошлом музыканту и богеме, который всегда враждовал с нравами богатого торгового рода своей жены. От него Евгения унаследовала свою редкую красоту, чутье к искусству, а также великодушный, хотя и очень непоследовательный характер. Будучи гимназисткой, она мечтала с одинаковой страстью о подвиге Жанны д’Арк и о славе Айседоры Дункан. В конце концов она решила посвятить себя археологии. Ее захватили тайны ушедших миров и главное — путешествия в далекие незнакомые страны.

Евгения привлекала к себе внимание везде, где бы ни появлялась. Она это сознавала, что не мешало ей держаться просто и естественно: она была достаточно умна, чтобы не обольщаться восхищенными взглядами. Одним жестом, одним словом она умела создать расстояние между собой и многочисленными поклонниками. Ее большие зеленые глаза всегда таили в себе холодные огоньки для самых назойливых. Светозар был, пожалуй, первым мужчиной, у которого она при первой же встрече не обнаружила ничего, над чем можно было подшутить.

Он не пытался за ней ухаживать. Держался стесненно, избегал смотреть на нее. Он принял ее за одну из тех буржуазных девиц, что время от времени собираются со своими коллегами пображничать и поднять здравицы в честь царя Бориса и фюрера… Несколько раз она поймала его пренебрежительный, почти враждебный взгляд. Это ее удивило и огорчило и в то же время усилило интерес к этому молчаливому, чересчур серьезному юноше. Ее любопытство разгорелось, когда она узнала от одного чешского студента, что Светозар исключен из Софийского университета как коммунист. Тот же чех посоветовал ей заговорить с ним о войне на Восточном фронте, что она и сделала во время перерыва между танцами. Светозар сразу же оживился — оказалось, он не такой молчун, каким выглядел. Отвечал сдержанно, но огонь, пылавший в его темных глазах, ее поразил.

— Насколько я понимаю, вы уверены, что русские победят?

Он посмотрел на нее недоверчиво из-под сведенных бровей. Все же ответил:

— Уверен.

— А почему?

— Потому что иначе не может быть. — Он неожиданно рассмеялся. — Я мог бы привести сколько угодно доказательств, но это будет слишком долго и…

— И не стоит труда? — подхватила она с иронией.

— Я этого не сказал.

— Но подумали, признайтесь.

— Просто не хочу вас пугать. После поражения немцев под Москвой многим снятся плохие сны.

— О, благодарю вас… А я, представьте себе, боюсь и нацистов и коммунистов. — Она хотела уязвить его. — Не выношу фанатизма, все равно какого он цвета. Я хотела бы, чтобы ни одна из сторон не победила.

— Оригинально, но неосуществимо. В войне все же кто-то побеждает… Чепичка идет пригласить вас на танец, — добавил Светозар с некоторым облегчением, заметив, что к ним приближается чешский студент.

— Я не буду с ним танцевать. А ваш политический кодекс запрещает танцы?

— Такого параграфа нет, — усмехнулся Светозар.

— В таком случае разрешите себе потанцевать с буржуазной.

Она проговорила это так сердито, что Светозар рассмеялся от всего сердца. Он сделал легкий поклон.

— Прошу оказать мне честь, паненка.

Через полчаса они уже болтали и шутили, как добрые друзья. Евгения обнаружила, что он интересуется не только политикой, но и живописью, и музыкой, а это не часто встречается в студенческой среде. А он позабыл о ее буржуазном происхождении и с удовольствием слушал ее остроумные замечания о Сезанне и Дега. И хотя их мнения не совпадали, первоначальной иронической любезности и подозрительности уже не было и в помине. Прощаясь, Евгения сказала:

— Странно, я вас слушаю с таким чувством, будто мы где-то встречались и раньше…

— Это потому, что мы успели поссориться.

— Не знаю почему, только я хотела бы иногда видеться с вами. В сущности, у меня нет друзей. С женщинами я не умею дружить, ну, а мужчины всегда истолковывают проявления симпатии на один лад. Вы не станете за мной ухаживать, не правда ли?

Она говорила просто и искренне. Светозар встретил открытый взгляд ее больших зеленых глаз и, смущенно пробормотав что-то в ответ, поспешил попрощаться.

Была ранняя весна. Целый месяц после вечеринки она искала встречи с ним чаще, чем он с ней. Между ними установились дружеские доверительные отношения, и Светозар боялся испортить их хотя бы одним словом. Если бы он понял, что любит ее, он, вероятно, стал бы ее избегать. По правде сказать, он ни разу не задумывался над тем, какой должна быть его любимая, но само собой разумелось, что она ни в коем случае не может быть такой, как Евгения, хотя бы потому, что Евгения чересчур красива и что она не коммунистка. Но для дружбы с ней он находил достаточно оснований. Он даже верил, что со временем сумеет так повлиять на нее, что она изменит свои взгляды. Тогда, в его годы, эта задача выглядела достаточно серьезной и благородной, чтобы послужить ему оправданием перед самим собой.

Накануне коротких весенних каникул Светозар сообщил, что уезжает на неделю к дяде в Пештяны. Евгения явно приуныла. Они сидели в кондитерской на Вацлавской площади.

— Эта поездка необходима? — спросила она.

— Надо помочь дяде Николе. Как раз сейчас он сажает лук-сеянец и перец, а тетя больна.

— Счастливый, у тебя будет какое-то занятие.

Она тоскливо огляделась по сторонам. Светозару пришла в голову одна мысль, но она показалась ему такой смелой, что он поколебался, прежде чем ее высказать.

— Тогда… поедем ко мне в гости в Пештяны!

— Что там есть, кроме лука-сеянца?

— Целебные грязи от ревматизма, плавательный бассейн с минеральной водой, скромный словацкий пейзаж… И несколько тысяч католиков, которые одинаково ревностно торгуют и молятся святой деве Марии.

— А если я приму приглашение? — Почувствовав его нерешительность, она бросила на него лукавый взгляд.

— Не ручаюсь, что ты не будешь жалеть.

Через два дня они были в Пештянах. Тетка Светозара лежала в больнице. Дядя встретил их гостеприимно и с хитроватой улыбочкой, несмотря на уверения Светозара, что между ним и Евгений «ничего такого нет». Дяде очень понравилась молодая девушка, и наедине он похвалил племянника, сказав, что тот «не промах». Светозар не стал спорить с ним. Тем более, что на второй день дядя выпроводил его из огорода.

— Раз привез гостью, не оставляй ее одну. С работой я как-нибудь управлюсь. Иди, и чтоб я больше тебя не видел.

Так у молодых людей оказалась уйма времени для долгих прогулок по городку или вдоль потонувших в зелени и цветах берегов Вага. Они вели нескончаемые разговоры, и каждый открывал в другом качества, о которых раньше не подозревал. Они читали стихи, состязались в остроумии, затевали горячие споры по пустякам. И звучание их голосов, их улыбки, свет в их глазах наполняли смыслом даже самые пустые слова. Они восторгались красотой окружающего мира, не подозревая, что носят ее в себе. Для них все было прекрасным — распустившаяся акация и пестрые речные камушки, одежда словацких крестьянок, приезжавших в городок на велосипедах, свежие луга возле реки и закаты над дальними холмами.

Больше говорила Евгения. Светозар вставлял время от времени какое-нибудь замечание, а сам украдкой любовался ее чудесным профилем, темными блестящими волнами волос, падавших ей на плечи. Ее лицо вовсе не отвечало представлениям о классической женской красоте. Оно было даже неправильным — нижняя часть узкая, а лоб и скулы широковаты, как у македонок, глаза расставлены пошире обычного, но была в нем своя особая гармония, и каждая его линия была изящной и нежной. Молочно-белая кожа на этом лице словно бы светилась, и от этого черные дуги бровей казались еще черней. Иногда Светозар так засматривался на нее, что терял нить разговора. Все казалось ему сном: шум реки, птицы, таявшие в закатном небе, сама Евгения. К действительности его возвращал ее вопрос:

— Ты все молчишь… Тебе со мной скучно?

— Я никогда так не скучал, — отделывался он шуткой.

— Ну, а я никогда так много не болтала. Но ты сам виноват, вот и терпи… Расскажи теперь что-нибудь о себе.

Он добросовестно старался откопать в своей памяти что-нибудь интересное из своей жизни. Когда ему это не удавалось, говорил сокрушенно:

— Увы, я обыкновенный, как воробей. Что тебе рассказать? Мальчишкой я пас овец, потом начал учиться, потом приехал в Прагу на дядин счет. Из моей биографии даже некролога не получится.

Он не любил, да и не мог говорить о себе. Он вырос в крестьянской семье, где всякое проявление чувств считалось слабостью, и этот предрассудок продолжал его сковывать. Он сознавал это, но преодолеть не мог. А некоторые ее взгляды удивляли его и смущали. Ее суждения часто представляли собой странную смесь возвышенных чувств и упорного скептицизма, любви к людям и недоверия к ним. В такие минуты ему казалось, что он никогда ее не поймет.

Однажды, усевшись на прибрежном лугу, они смотрели на мутные желтые воды Вага и лениво разговаривали о предстоявшей экзаменационной сессии. Зашла речь о двух знакомых студентах, болгарине и чешке, которые недавно поженились. Евгения пожала плечами:

— Большей глупости они не могли выдумать.

— Почему? Ты думаешь, это помешает их занятиям?

— Нет, какое значение имеют занятия… Глупость — сам брак. Мне кажется, я никогда не вышла бы замуж.

Он опешил. Ему показалось, что она поставила преграду между ним и собой. Он всмотрелся в нее внимательней в надежде, что она пошутила или хотела его удивить, но ее лицо было серьезным и даже слегка померкшим. Он смог только сказать:

— Странная философия…

— Почему странная?

— Я понимаю, если бы так говорил человек, который по крайней мере трижды разводился.

— Логично, но неверно. Неужели необходимо все испытать самому, чтобы добраться до истины?

— До истины? Истина состоит в том, что брак — это нечто, установленное испокон века…

Она сорвала травинку и задумчиво накрутила ее на палец.

— Не знаю, как было испокон века. Зато знаю свою семью и еще пять-шесть таких же. Нет, я не вышла бы замуж, даже если бы…

— Даже если бы?

— Даже если бы встретила того самого, единственного мужчину. Самого красивого, самого умного, самого доброго… — Травинка порвалась, и она ее отбросила. — Что ты обо мне подумаешь? Оригинальничаю, говорю глупости… Нет. Мои родители женились по страстной любви, весь Пловдив знает их историю. Мать вышла замуж без согласия родителей. Прежде чем дедушка забрал их к себе, они бедствовали, голодали в буквальном смысле слова. Отец остался без работы и ходил играть по корчмам. Вечером он возвращался в Кючук Париж[5], где они тогда жили, вставал под окном и вынимал скрипку из футляра — играл для одной мамы. Люди считали их безумцами… А потом? С тех пор как я их помню, это два чужих друг другу человека. Они встречались только за обедом и за ужином… Мы с братом страдали все годы детства. У нас было все, кроме настоящей семьи… Когда я училась в шестом классе, отца сшиб поезд, и он остался без ноги. Все говорили, что это был несчастный случай. А я думаю, он хотел умереть. Была одна женщина, которая часто приходила к нам домой и перестала появляться незадолго до того несчастья…

Светозар слушал ее с удивлением. Он никогда не предполагал, что бывают и такие человеческие драмы. Евгения умолкла, откинулась на спину на траву, закрыла глаза от солнца. Длинные черные ресницы упали, как две тени, на ее лицо.

— Ты спешишь с обобщениями, — сказал Светозар. Он чувствовал, что надо непременно ей возразить. — Ты не можешь меня убедить, что брак вообще глупость и источник одних несчастий. Буржуазная семья, разумеется, находится в упадке. Но причина этого не брак, а фальшивые отношения, которые…

Она открыла глаза, окинула его взглядом и вдруг рассмеялась.

— Ты знаешь, что ты очень похож на моего отца? Он всегда всему находит объяснение, только ничего не может исправить.

Она проворно вскочила и, раскинув руки, всей грудью вдохнула воздух.

— Какое чудесное солнце! А ну, догони меня, если можешь.

И помчалась по зеленому берегу, легкая и быстрая, как ласточка, что носится стрелой туда-сюда. Светозару нелегко было ее догнать.

Они остановились у самой воды, запыхавшиеся, весело смеясь и совсем забыв о серьезном разговоре, который только что вели. Они чувствовали только горячие толчки своих сердец и свою молодость. Солнце сыпало сверкающие блестки на желтые воды Вага, широко разлившегося после половодья. В прозрачном воздухе бесшумно носились птицы. Тишина звенела у них в ушах. Нет, то был глубокий могучий гул, он шел от пробудившейся земли, от быстрого бега крови в их жилах.

Светозар посмотрел на Евгению и замер. Девушка сложила руки на груди, откинула голову назад и полузакрытыми глазами смотрела вдаль. Легкий румянец играл на ее чистом лице, глаза приняли цвет луга и неба. Ветер развевал черный шелк ее волос и трепал полы пестрого, стянутого в талии платья. Светозар ощутил едва уловимый запах свежести и лаванды, исходивший от нее. Он взял ее за руку.

— Евгения…

Она ответила крепким пожатием, но не повернулась к нему. Только прошептала:

— Молчи, пожалуйста, молчи!

Немного погодя они возвращались в дом дяди, держась за руки. Они шли медленно, притихшие и словно испуганные тем, что их наполняло.

Она заговорила первая:

— Знаешь, я часто вижу замечательные сны. Вчера мне приснилось, будто я лечу над гладким светлым морем. Вода такая прозрачная, что я вижу раковины на дне, игру солнечных лучей… Я была очень счастлива, и мне хотелось, чтобы это длилось без конца. Но всегда, когда мне снится что-нибудь такое, я ужасно боюсь проснуться….

Она посмотрела на него как-то странно, расширив зрачки, и улыбнулась ему. Потом неожиданно сказала:

— Завтра я возвращаюсь в Прагу.

— Ты хочешь сказать — мы возвращаемся?

— Нет, ты останешься. — Ее красивый рот властно сжался. — Я хочу вернуться одна.

Светозар ничего не сказал, медленно выпустил ее руку. Весь остаток дня он был молчалив и невесел. Она смеялась как ни в чем не бывало.

На другое утро он проводил ее до железнодорожной станции. Поднявшись в вагон, Евгения не пригласила его в купе, а показалась в окне и оттуда повела разговор на безразличные им обоим темы. Несколько раз он поймал ее взгляд — испытующий и немного насмешливый — и про себя поклялся по возвращении в Прагу больше с ней не встречаться. Глаза его совсем потухли, брови обиженно нахмурились. Наступила долгая пауза, которую он упорно не желал прервать.

Когда дежурный махнул флажком, Евгения исчезла в окне. В следующий миг она спрыгнула на перрон и, не успел он опомниться, обняла его и поцеловала в губы.

— Я — дурная, а ты — глупыш, — прошептала она и так же быстро скрылась в вагоне.

В окне она больше не показалась. А он, несмотря на это, не уходил с перрона, пока поезд не скрылся вдали. Он был счастлив и озадачен. Неужели его вправду любит эта удивительная девушка?..

Так началась их любовь. Она длилась целых четыре года — достаточно долгий срок, чтобы пройти через все испытания характеров и жизненных обстоятельств. Бурная и странная любовь, которая часто ущемляла их гордость и омрачала молодые радости. У них были разные взгляды на жизнь, и нередко ее независимый и капризный нрав сталкивался с его упорством, унаследованным от сельских дедов и прадедов. Он не выносил, когда она была мила с другими, ревновал ее ко всем, кому удавалось завоевать ее дружбу. Хотя он и сознавал, что это недостойно, ему не всегда удавалось себя обуздать. Она, со своей стороны, не раз заявляла, что ценит свою независимость и не желает терпеть никаких ограничений, но это не мешало ей самой предъявлять тиранические права: она выбирала ему галстуки, сердилась, что он чересчур усердствует в занятиях и из-за этого они не могут подолгу быть вместе. Она даже запрещала ему разговаривать с той или другой девушкой. По этим причинам веселье в дружеской компании часто кончалось для них молчаливой размолвкой или открытой ссорой. Доходило до гневных упреков, до взаимных оскорблений, от которых они оба страдали.

Вечерами они встречались на Карловом мосту и, опершись на парапет, отрешенно смотрели на черные, скованные камнем воды Влтавы, в которых дрожали золотые ожерелья огней. Или часами бродили по узким запутанным улочкам старой Праги: средневековая готика и старинные уличные фонари служили прекрасной декорацией для вздохов и страстных излияний. Она его обнимала и, приблизив к его лицу свои дивные, блестевшие от слез глаза, заклинала больше никогда ее не мучить. Он чувствовал себя бесконечно виноватым и обещал ей все, чего бы она ни попросила.

Одного поцелуя им было достаточно, чтобы помириться. Они спускались в какой-нибудь подвальчик со сводчатым потолком и огромными пивными бочками, уставленными в ряд вдоль потемневших стен, выбирали уединенный столик. Смотрели друг на друга, гладили друг другу руки и молчали. Или же возбужденно шептались: он укорял себя за свои ревнивые вспышки и смеялся над своими «собственническими инстинктами»; она утверждала, что причина их ссор — ее «отвратительный характер» и что он чересчур великодушен, если до сих пор ее терпит.

— Милый ты мой, хороший ты мой! Скажи, что ты меня любишь…

Они были ненасытны в своей любви, в своем желании быть вместе. Страдали, если им не удавалось увидеться хотя бы один день.

Они готовились отпраздновать вторую годовщину своей первой встречи, снова проведя несколько дней в Пештянах. Дядя Светозара уехал с женой в Болгарию, и им предстояло пожить совсем одним в маленьком домике на берегу Вага. Они радовались, как дети, сгорали от нетерпения — ехать надо было в тот же день, что и за два года до этого.

Но в жизни ничто не повторяется. За месяц до их праздника Евгения получила известие о смерти отца. Она уехала в Болгарию и вернулась только в начале мая в сопровождении матери и кузена — какой-то дальней родни. Ее мать, хорошо сохранившаяся сорокапятилетняя женщина, благосклонно улыбнулась Светозару, когда тот был ей представлен. Кузен внимательно осмотрел его с головы до ног, бросил взгляд на Евгению и недовольно нахмурился. Этот кузен не понравился Светозару — он был слишком красив и слишком открыто ухаживал за Евгенией. Теперь Евгении приходилось уделять время ему и матери, водить их по Праге. Со Светозаром она виделась урывками, и то через день-два.

Однажды, по ее настоянию, Светозар пошел с ними в театр. Когда они сели на свои места, Евгения оказалась рядом с кузеном, а Светозару пришлось развлекать ее мать и переводить для нее. Он кипел от обиды и негодования: мало того что в последнее время он почти не видел свою любимую, она и теперь не переставая разговаривала со своим кузеном, с этим вылощенным господином, а ему только вскользь улыбнулась раз или два. Светозар вдруг почувствовал себя чужим и лишним, обманутым и осмеянным; любезность старшей Радевой не могла отвлечь его от гневных мыслей. В антракте Евгения попыталась заговорить с ним, но он уже с трудом владел собой — и притворился, будто ее не слышит. В тот же миг кузен спросил ее о чем-то. Она наклонилась к нему, и Светозару показалось, будто их волосы соприкоснулись. Он тут же встал. Едва смог выговорить, что уходит, и извиниться, сославшись на головную боль. Никому не подал руки.

Вышел из зала, пересек полное фойе, натыкаясь на людей. У выхода кто-то схватил его за руку.

— Светозар, что это значит?

Перед ним стояла Евгения, бледная и трепещущая, не выпуская его руки. Он резко выдернул руку.

— Что вы от меня хотите, барышня?

— Боже мой, что случилось? В чем я опять провинилась?

— Никто вас не обвиняет. Не теряйте времени, ваш кузен будет скучать.

Это было сказано так язвительно и грубо, что она вспыхнула.

— Как ты смеешь так со мной говорить?

— Как я смею? — Он задыхался от бешенства. — К чертям!..

Он процедил эти слова сквозь зубы, а в его глазах полыхала такая ярость, что она попятилась.

— Светозар, ты с ума сошел?

Он пронзил ее взглядом, вложив в него все презрение, на какое был способен. Потом резко повернулся и выбежал вон.

Возвратившись в свою квартиру, он в изнеможении рухнул на кровать. Буря ревности стихала, и при ее последних раскатах он старался припомнить все, что случилось. Он старался найти оправдание своему поступку и с ужасом обнаружил, что оправдания нет: необузданная и ревнивая фантазия толкнула его на дикую выходку. Он унизил себя. Он оскорбил любимую девушку. И самое страшное заключалось в том, что возврата назад не было. На этот раз она его не простит, а он из гордости не станет искать с ней встречи.

Если верно, что влюбленные — безумцы, то не удивительно, что их действия не подчиняются обычной логике: не прошло и часа, как Светозар стал собираться, чтобы пойти и подстеречь любимую возле ее дома. Он не знал, зачем он туда идет, что будет делать, знал только, что должен увидеть ее немедля, сию же минуту. Он надевал пиджак с самым решительным и мрачным видом, когда с улицы позвонили два раза. Светозар не пошел открывать — он предупредил хозяйку, чтобы к нему никого не пускали. Но немного погодя хозяйка постучала в дверь его комнаты.

— Пан Стойков, — сказала она беспомощно. — Вас спрашивает одна барышня. Она сказала, что не уйдет, пока вы не…

Светозар бросил пиджак и побежал к входной двери. Это была Евгения. Он остановился, и некоторое время оба молчали. Потом он потупил голову и тихо сказал:

— Входи, Евгения.

Под носом у любопытной хозяйки он закрыл дверь своей комнаты. Евгения стояла, глядя в пространство испуганными и удивленными глазами, как будто не могла сообразить, где находится. Провела рукой по лбу. И вдруг разразилась безудержными рыданиями. Он бросился к ней и обнял ее, шепотом умоляя его простить.

Когда Евгения смогла заговорить, ее первые слова были:

— Милый, как ты мог это сделать? Неужели ты не понимаешь, что губишь нашу любовь? В театре я чуть с ума не сошла, напугала маму… Ты был так страшен…

Она улыбнулась сквозь слезы. Последовало долгое объяснение, полное нежных упреков и ласк.

В эту ночь она пожелала остаться у него, ибо все остальное на свете потеряло значение. Он попытался ее отговорить. Она удивилась.

— Разве я не твоя жена, милый?..

Это было сказано так просто, что он почувствовал себя чуть ли не лицемером.

Безумная ночь, после которой между ними не осталось тайны. На рассвете, прижав голову любимого к груди, закрыв ему лицо тяжелыми волосами, она сказала, что хочет, чтобы он знал о ней все. Рассказала ему свою жизнь. Призналась, что еще гимназисткой любила одного человека и была с ним близка; это был молодой инженер, друг ее брата, который позже переселился в Софию и там женился. Она сказала, что не жалеет о том, что с ней случилось «это», но что «это» было всего лишь короткой вспышкой. Теперь она знает наверное, что единственный человек, которого она ждала в своих мечтах, — это он, Светозар. И потому хочет, чтобы он узнал ее такой, какая она есть…

Она говорила тихо, уставив огромные горящие глаза в светлевшее окно. Она не раскаивалась, в ее голосе звучала только печаль. У Светозара не хватило духа ее упрекнуть. Он не проронил ни слова, только отодвинулся от нее. Потом вдруг вскочил с кровати, глухо застонал и стукнул кулаками по стене.

Несколько дней он избегал встреч с нею. Старался угомонить терзавшие его противоречивые чувства, обрести себя, добраться до правды, очистив ее от предрассудков, проникших в самую его кровь. Он убеждал себя, что каждый человек, и женщина тоже, волен располагать собой, разумеется, когда не совершает ничего преступного. Почему грехи молодости естественны для мужчин и непростительны для женщин? Не есть ли это один из тех рабских законов старины, против которых он еще юношей восстал и разумом и сердцем? И многого ли стоит солнце человеческого разума, если его так легко может запятнать мораль тупого буржуа, увы, еще живущего в нас?

В то же время любовь его не хотела мириться с мыслью, что Евгения принадлежала другому. Он понимал, что не имеет права судить ее за прошлое, и все же ее осуждал. Смутный страх за будущее заползал к нему в душу. Разрушительное недоверие точило его измученное сердце. И хотя то, что произошло в театре, больше ни разу не повторилось, Светозар часто, при малейших поводах, чувствовал приближение подобного взрыва.

Когда он снова ее встретил, боль еще не перегорела, но он выглядел спокойным и примиренным. Он откровенно рассказал ей о своих терзаниях, и ему как будто полегчало. В заключение он сказал, не глядя ей в глаза:

— Евгения, то, что между нами было, не должно повторяться… пока мы не поженимся. Так у тебя было с другим, я не хочу, чтобы так было и со мной.

Она посмотрела на него со страхом и недоумением, краска сбежала с ее лица.

— Может быть, ты прав… Я сумасбродка.

Он почувствовал жестокость своего упрека. Предложил ей венчаться на другой же день, тотчас, немедля. Но она попросила подождать до возвращения в Болгарию — а то они огорчат ее мать.

Они продолжали свою прогулку. Поднялись на фуникулере на холм Петршин. Оттуда, с башни, долго созерцали огромный город. Была весна. Цвели дикие каштаны и акации. Прагу окутывала золотистая дымка, пробитая острыми колокольнями градчанского собора и крышами высоких зданий. У обоих на душе было легко и светло, словно настало прояснение после стихнувшей бури страстей, а будущее казалось им прекрасным, как этот сказочный город.

На следующий год Светозар кончил курс и вернулся на освобожденную родину с чемоданом книг и с револьвером на дне чемодана — памятью о пражском восстании. А еще через год вернулась и Евгения. Ему удалось найти квартиру в Софии с помощью одного известного архитектора, у которого он работал еще до Праги. Он занял денег и обставил квартиру. Потом поехал в Пловдив, где по настоянию его будущей тещи они должны были пожениться. До свадьбы оставалось две недели, и он предложил Евгении съездить с ним в Софию, посмотреть нанятую квартиру. Она отказалась.

— Я хочу войти в твой дом, только став твоей женой.

Он вернулся в Софию один — начальник вызвал его телеграммой. За два дня до свадьбы, когда он собирался снова отправиться в Пловдив, неожиданно приехала Евгения. Он был удивлен.

— Я не вытерпела, хотела тебя видеть, — объяснила она.

— Милая!.. Признайся все же, что еще больше ты хочешь увидеть наш будущий дом. Входи!

— Нет, не теперь… Лучше пойдем пройдемся.

— Войди, подожди хотя бы, пока я оденусь.

— Нет, нет…

Он посмотрел на нее озадаченно, но не стал возражать — он привык покоряться ее прихотям. Через час они встретились в одной кондитерской. Он предложил пойти в кино, она отказалась.

— Лучше погуляем. В поезде была такая давка и духотища.

Они пошли по Русскому бульвару. Было шумно, вокруг кипела какая-то лихорадочная жизнь. На зданиях зияли еще свежие раны, нанесенные войной, а люди словно совсем про нее забыли. По бульвару компаниями ходили молодые ребята и девушки — смеялись, свистели, распевали песни. Был канун праздника Девятое сентября. Балконы украсились пестрыми коврами, красными и трехцветными флагами.

Светозар и Евгения шли под руку. Говорили друг другу милые глупости и тоже смеялись. Она стрельнула в него глазами и сказала:

— Мы шествуем так чинно… Точь-в-точь как супруги, не странно ли?

— Маленькая репетиция, — ответил он весело. — Через два дня мы будем супругами. Как теперь тебя называть — мадемуазель Радева или товарищ Стойкова?

Она не ответила и только с загадочной улыбкой покачала головой.

Смеркалось. Они вошли в большой городской парк. Долго бродили, взявшись за руки, целуясь чуть ли не под каждым деревом. Евгения была в приподнятом и немножко нервном настроении. Сама часто обнимала его, ерошила ему волосы, вглядывалась в его глаза. Напевала какие-то романсы, тоскливые и странные, неожиданно и громко смеялась. Он смотрел на нее, как зачарованный. В своем легком летнем платье, тонкая и стройная, она казалась ему прекрасной, как никогда.

Они были где-то над прудом с рыбками и шли без дороги под редкими темными соснами, когда она остановилась и сказала:

— Знаешь что… Давай не будем жениться, а?

Он рассмеялся и прижал ее к себе.

— Решено. А что мы будем делать?

— Нет, я говорю серьезно.

Он отпустил ее. Он был так поражен, что глупо спросил:

— Почему?

— Мне страшно…

Он содрогнулся всем телом. Понял, что это не шутка. Она усадила его на какую-то скамейку, взяла его руку в свои, прижала к груди.

— Я хочу, чтобы ты меня понял, милый. Не сердись…

— Чтобы я тебя понял? Ты действительно сумасбродка.

— Нет, я только боюсь.

— Опять что-то выдумала… Ты меня разлюбила?

— Я никогда так не любила. И никогда не полюблю, верь мне.

— Я тебе не верю.

— Я люблю тебя больше, чем себя, милый. Я люблю твое сердце, твое тело, каждую твою клеточку… — Она поцеловала его, он не ответил. — Ты в моей крови, без тебя я не могла бы жить. И потому я боюсь потерять тебя. Ты мне веришь?

— Нет.

Она словно не слышала его ответа. Прижималась к нему, дрожа всем телом.

— Мне кажется, что никто никогда так не любил… А если все это однажды исчезнет? Если сгорит в буднях семейной жизни? Я видела, как люди, которые любили, тяготятся друг другом, как они начинают друг друга ненавидеть. И не могут освободиться друг от друга, потому что у них дети. И потому что тысячи мелких условностей держат их в общей клетке, пока они не потеряют свое достоинство, свой человеческий облик… Если такое случится с нами, я умру. Я бы страдала даже, если бы ты делил свою любовь между мною и детьми… Я не хочу иметь от тебя детей, я хочу…

Он грубо прервал ее:

— Я понял только одно — ты решила освободиться от меня.

— Освободиться от тебя? Ты сам не знаешь, что говоришь, милый. Я всегда буду твоей. Даже если ты когда-нибудь решишь меня бросить. У меня нет другой жизни… Понимаешь? Я сейчас же пойду к тебе и никогда тебя не оставлю… Я хотела бы, чтобы нас связывала одна любовь, и ничто другое, никакие обязательства, кроме тех, которые диктует сердце. Чтобы мы жили как свободные, гордые люди…

— Больные фантазии. Это немыслимо.

Он вышел из здоровой крестьянской семьи, всегда сплоченной дружным трудом и заботами о детях. Его отец, человек разумный и добрый, вносил в свой дом мир и тепло. Мать на памяти Светозара ни разу ни с кем не побранилась. Он и сам считал, что семья должна зиждиться на взаимной любви, на близости душ, но то, что предлагала ему Евгения, его возмутило. Любимая женщина не может быть всю жизнь его любовницей. Такую жизнь он не мог себе представить.

— Вот что, — сказал он после долгого молчания, и в голосе его прозвучала непреклонность. — Ты должна решить сейчас, здесь, на этом месте. Или мы забудем этот разговор и завтра поженимся, или…

— Или?

— Или расстанемся.

Весь мир рухнул для него в один миг, и в этом была виновата она. Он знал странности ее характера, но даже ими не мог объяснить ее теперешнее поведение. Он сомневался уже не в ее здравом смысле, а в ее чувствах. Если она стоит на своем — значит, она его не любит, значит, другой вошел в ее жизнь…

Евгения наклонилась к нему, заглянула ему в глаза, словно желая увериться, что он действительно произнес эти последние слова. И заплакала. Он не посмотрел на нее. Сидел, неестественно выпрямив спину, застывший, холодный, ожесточенный. Она передернула плечами и опустила голову.

— Милый, давай подождем еще немножко, давай подумаем! Неужели для тебя имеет значение, будем мы записаны где-то как муж и жена или нет? Если ты меня любишь…

Он встал и сказал глухо:

— В таком случае нам не о чем больше говорить.

Ее гордость тоже возмутилась:

— Может быть, ты прав, может быть, так будет лучше…

Они расстались в тот же вечер — убитые, даже озлобившиеся друг против друга. Она уехала в Пловдив. Через неделю от нее пришло письмо. Она умоляла его простить ее и любить так, как она будет любить его до конца жизни. Она расценила их последний разговор, как испытание любви, и убедилась, что в их отношениях чего-то недостает: иначе как объяснить его неуступчивость? Она умоляла его написать ей, написать последнее письмо, которое не должно быть жестоким.

Он ей не ответил. Он страдал и ненавидел ее. Если бы не его здоровая природа, он, наверное, угас бы в мучениях. Потом боль потеряла свою остроту, и он впал в апатию, которая надолго прогнала всякую мысль о счастье. Он почти обрадовался, когда его призвали на военную службу: думал, что так он укроется от жизни…

Два года спустя он встретил Милену. О Евгении он ничего не слышал, и ему уже казалось, что годы их любви были только странным и мучительным сном. На месте сердечной раны остался твердый рубец. Осталось и воспоминание — полное прелести и горечи, — но он и его постарался изгнать из своей памяти.

4

В борьбе, которая развернулась вокруг чертежницы Поповой, Светозар Стойков одержал верх. Дело дальше начальника Стефанова не пошло, так как в учреждении создалось нечто вроде общественного мнения, и Денев вынужден был с ним посчитаться. Правда, вопрос о пребывании Поповой в партии еще не был улажен, рассмотрение ее апелляции в горком задерживалось, но Светозар был убежден, что партийный билет ей вернут. Он знал, что попрать правду всегда легче, чем восстановить, и что восстановить ее тем трудней, чем больше людей ее попрало и чем они сильнее. Во всей этой истории Светозар прогадал только в одном — в лице Денева по всей вероятности приобрел врага.

Светозару это было неприятно, ибо он принадлежал к людям, у которых нет врагов, хотя в жизни им и везет. Стоявшие выше него в служебной иерархии уважали его как специалиста, коллеги и подчиненные — любили, чем мало кто может похвастать. Он не проявлял излишнего самолюбия в профессиональных спорах, терпеливо нес бремя обязанностей в бесчисленных комиссиях, куда его назначали. Работал много и умел добиваться своего, никого не обидев, — искусство, которое завоевывает друзей и даже помогает в карьере.

Что нужно человеку для счастья, когда отшумят бури ранней молодости? Хорошо налаженный дом, хорошая жена и известное положение в обществе. Все это было у Светозара Стойкова, и его считали одним из немногих счастливцев. Его не мучили ни тревоги за будущее, ни мимолетные сердечные волнения, которые посещают каждого после первых лет семейной жизни. Была у него одна неизменная любовь — его профессия, и эта любовь заполняла его ум, сердце и время. Место за рабочим столом, линейки, циркули, копировальная бумага — все это влекло его к себе с такой же силой, с какой летний закат или осенний лес влекут к себе поэта. Когда его приятель Колев оказал ему в шутку, что он ошибся в выборе профессии, и посоветовал писать пейзажи, он не подозревал, как был близок к истине. В свободное время Светозар писал акварелью и маслом, но не показывал своих картин никому, кроме жены. Это был его любимый отдых. Его блокнот заполняли не столько цифры и архитектурные идеи, сколько рисунки — беглые наброски человеческих лиц, замеченных в парке или на каком-нибудь заседании, фигурки стариков и играющих детей.

Было у Светозара и несколько друзей. С тремя из них его связывала прочная дружба, хотя он не курил, не пил — разве только бокал сухого вина, разбавленного содовой, — и не заглядывался на женщин. Очевидно, объяснение этой дружбе следовало искать в чем-то другом: людям часто необходим положительный герой в своей среде — это поддерживает их веру в человечество и мешает им стать циниками. И так как мы всегда склонны преувеличивать и зло и добро, друзья Светозара утверждали, что он человек без недостатков. А может быть, им это действительно казалось, потому что каждый из них имел какую-то явную слабость. Колев, например, любил выпить и часто менял подружек, что ему прощалось, поскольку он еще не был женат. Доктор Петков, одноклассник Светозара, а теперь детский врач, коллекционировал почтовые марки, а кроме того, изменял жене с хорошенькой сестрой из больницы, где он работал. Это было известно всем. В том числе и его жене, которая смотрела на шашни мужа с удивительным философским спокойствием: доктор сумел ее убедить, что семья требует жертв, к тому же он исполнял свои супружеские и отцовские обязанности так добросовестно, что у нее не было причин жаловаться. В остальном Петков был добрым и услужливым человеком и не страдал излишним самомнением: открыто признавал свои несовершенства, иногда даже открыто их порицал. Поэтому и другие не считали их пороками.

Третий друг семьи Стойковых был человек с солидным экономическим образованием, начальник планового отдела в одном министерстве, низенький кругленький крепыш, строгий ко всем и ко всему. Его незапятнанная нравственность и взгляды на жизнь зиждились на неколебимой основе — благодатном страхе перед общественным мнением и партийными инстанциями. В сущности, в душе он завидовал привольной жизни доктора Петкова, однако сам ни разу не изменил жене, и это давало ему право бичевать пороки. В конце концов общество интересуется не мыслями, а тем, что высказано, не тайными намерениями, а тем, что сделано, да и то, когда это документировано…

Но даже этот праведный человек имел одну слабость: он любил играть в карты по маленькой, на что выделил пять левов в неделю. Пять левов, разменянных на монетки по двадцать стотинок, и ни гроша больше — за этим следил он сам и его прижимистая супруга, которая лелеяла честолюбивые мечты о собственной квартире. Рангел Костов — так звали плановика — привязался к Светозару во время их службы в армии, когда Светозар упросил Колева взять его писарем в полковую канцелярию. Рангел не мог забыть этой услуги. Светозар, со своей стороны, ценил его за четкие суждения по любым вопросам. Иногда он советовался с ним и с интересом выслушивал его мнение, чтобы потом поступить как раз наоборот. Он считал его ограниченным, но добрым человеком.

Четверо друзей собирались обычно в субботу вечером, чаще всего у Стойковых. Доктор Петков и Рангел Костов приходили с женами. Милена накрывала большой стол в холле, и здесь велись оживленные разговоры о политике, об искусстве, о болезнях, о житейских неурядицах. Колев откупоривал бутылку сливовицы или коньяку, купленную им лично. Одной из его неизменных шуток было поднести первую рюмку Светозару, который так же неизменно от нее отказывался. Тогда Колев заявлял:

— В будущем храме коммунизма мы тебя, милейший, сделаем жрецом воздержания. И моногамии, разумеется. Милена, тебе не наскучило жить с таким мужем?

— Притерпелась, — отвечала с улыбкой Милена.

— Женись ты, тогда посмотрим, как ты заговоришь, — вмешивался Костов, непритворно вздыхая.

Вскоре общим вниманием завладевал доктор Петков. Он принимался рассказывать бесконечные соленые анекдоты, ходившие среди медиков, и Рангел Костов смеялся так, что его брюшко и мясистые щеки тряслись. Костова, смазливая, плотненькая, как и он, бросала на мужа неодобрительный взгляд, и он тоже неодобрительно хмурился, но тут же забывал, что его одернули. Тогда она, чтобы загладить его провинность и ответить на непочтительный смех остальных, говорила ни к селу, ни к городу:

— Нет, на своего Рангела я не могу пожаловаться. С тех пор как мы поженились, он ни разу не вернулся домой позже восьми часов.

На это все отвечали дружным смехом. Только супруга доктора кисло улыбалась: она чувствовала себя лично задетой — ее муж никогда не возвращался так рано.

Рангел Костов спешил на помощь своей жене:

— Такой у меня характер, товарищи. Если ты возвращаешься рано, значит, ведешь регулярную жизнь, а регулярная жизнь — залог здоровья. Но вопрос имеет и другую сторону — уважение к собственной супруге. Выйти на прогулку без нее — это не по-коммунистически.

Он страшно любил рассуждать о том, что полезно, а что нет. Для всего, что ему не нравилось, у него была одна магическая формула: это не по-коммунистически. Ему никто не возражал; если это все же случалось, он начинал приводить бесчисленные доказательства и приводил их до тех пор, пока противник, обессилев, не умолкал. Только с Колевым он не мог тягаться, потому что Колев никогда с ним не спорил, а задавал вопросы:

— Ну-ка, ответствуй, милейший Рангел, мозоль на моем мизинце к каким явлениям относится: к коммунистическим или?..

И Рангел затруднялся ответом.

После ужина мужчины играли в карты или в шахматы, а женщины беседовали и критиковали мужчин за то, что те не обращают на них внимания. В поздний час, когда все уже чувствовали себя усталыми, слово опять предоставлялось неутомимому Рангелу. Искренне убежденный в том, что его профессия важней любой другой, он подробно посвящал своих слушателей в тайны планирования, пока те не начинали клевать носом. Первый поднимался Колев и говорил с сожалением:

— Эх, Рангел, Рангел, если бы ты знал, как мне тебя не хватает по вечерам.

— Почему?

— Ты отличное снотворное. Даже две газетные передовицы не действуют на меня так безотказно.

И он притворно зевал, закрывая рот ладонями. Но Рангел не сердился. Он считал Колева несерьезным человеком, при всем своем уважении к бывшим партизанам.

В общем, субботние вечера у Стойковых протекали мирно и спокойно, подобно концерту классической музыки, в которой знакомые мелодии чередуются в хорошо знакомой последовательности, не суля нам никаких неожиданностей. Мирно и тихо, если не считать мелких неприятностей на работе и болезней детей дома, протекали и дни Светозара Стойкова. В свои тридцать четыре года он уже обретал мудрость и приходил к убеждению, что не имеет права жаловаться на жизнь. Он уже предвидел свою старость — старость известного архитектора, уважаемого гражданина и образцового отца, — и все отчетливее понимал, что лучшего нечего и желать.

Правда, иногда на него находили приступы меланхолии. Ему казалось, что он попал в тихую стоячую лагуну, куда не доходят ни жаркие лучи солнца, ни рев штормов в открытом море. Не было борьбы, не было большой ответственности, как некогда, в молодости. Не было ощущения подъема на вершину. Словно ничего от него не зависело, кроме очередного проекта и содержания семьи… В такие дни он избегал друзей, не мог выносить ничьего присутствия. Но и эти приступы посещали его все реже, и он все охотнее отдавался спокойному течению бытия — удовлетворению маленьких желаний, дружеским вечерам, ленивым мыслям. В ту пору, о которой мы рассказываем, Светозара ничто не тревожило, и только история с Поповой на короткое время пробудила в нем прежнего Светозара Стойкова.

Но в жизни, дорогой читатель, существуют случайности и, как известно, их предназначение — расстраивать нормальный ход вещей. Они враги сонного покоя и предвидения, они рождают и губят надежды, издеваются над благими намерениями или приносят счастье. Они — камень, о который вы споткнетесь и вывихнете ногу, или друг, который вернет вам долг как раз тогда, когда вам позарез нужны деньги. В одном случае мы называем их судьбой, в другом — счастьем. И хотя герой нашей повести не верил ни в судьбу, ни в счастье, именно с ним случились некоторые события, которые могли бы заставить его поверить…

В один прекрасный весенний день к дверям квартиры Стойковых явилась судьба и нажала кнопку звонка. Стойковы обедали. Светозар не позволил жене, кормившей детей, выйти из-за стола и сам пошел открывать. За дверью стояли две знакомые женщины с их улицы, активистки Отечественного фронта.

— Добрый день, товарищ Стойков.

— Добрый день.

— Мы пришли предложить вам билеты на мартовский вечер, — сказала с кокетливой улыбкой та, что была помоложе. — Надеемся, вы нам не откажете? Вечер устраивает наша организация.

— Для внедрения товарищеских отношений между жителями нашей улицы, — поспешила объяснить пожилая.

Это прозвучало так убедительно, что Светозар улыбнулся и заплатил за билеты.

— Я приду, но с условием, что вы обещаете мне по танцу.

— Согласны, товарищ Стойков, — весело сказала молодая и, уходя, еще раз на него оглянулась.

Он вернулся в кухню, бросил билеты на стол.

— Будет мартовский вечер, отдай их кому-нибудь.

— А почему бы нам не пойти? — сказала Милена. — Я уже забыла, как танцуют.

— Если ты хочешь…

На другой день была суббота. Стойковы рано отужинали, уложили детей, принарядились. Светозар надел галстук в вишневую и серебристую полоску, который очень шел к его новому костюму, причесался перед зеркалом. Потом повернулся к жене.

— Достоин ли я сопровождать вас, товарищ Стойкова?

— Более или менее… достоин.

Она заботливо сдула пылинку с его воротника и поцеловала мужа в щеку. Он вернул ей поцелуй и тоже ее оглядел. На ней был бежевый костюм из мягкой шерсти, мужского покроя, — в нем она казалась стройней, чем обычно. Воротничок блузки, выпущенный наружу, и белокурые волосы, стянутые шелковой лентой, составляли чудесную мягкую рамку для ее белого голубоглазого лица. Милена всегда одевалась просто, к тому же она знала, что это нравится Светозару.

— Ты похожа на школьницу, — сказал он весело. — Сегодня я буду за тобой ухаживать, так и знай.

— Если я тебе разрешу.

Они вышли. На улице было свежо. Дул теплый влажный ветер. Маленькая тихая улочка, на которой они жили, на этот раз была необычно людной. Женщины стояли группками у ворот своих домов и разговаривали, молодые пары прогуливались по неосвещенной стороне. Милена взяла мужа под руку и прижалась к нему.

— Как хорошо… Ты помнишь, когда ты в первый раз пригласил меня на прогулку?

— Когда?

— Ровно шесть лет назад, в этот самый день.

— Ну, такие вещи помнят только женщины, — поддразнил он ее.

— Помнит тот, кто больше любит, — сказала она немного обиженно.

Он не успел ей ответить — они уже входили в зал партийного клуба, где шел вечер.

Их встретили булькающие звуки саксофона. Под потолком перекрещивались разноцветные бумажные гирлянды. Портреты видных деятелей на стенах были украшены алыми лентами и букетиками фиалок. Возле импровизированного буфета у двери уже толпились мужчины и женщины с разгоряченными лицами.

Художественная часть кончилась. На эстраде в глубине зала играл маленький джаз-оркестр. Молодежь танцевала, пожилые сидели на стульях, поставленных вдоль стен. Было тесно и душно, несмотря на распахнутые окна. Стойковы пробрались в угол зала, где нашли своих соседей. Пожали несколько потных рук, приняли участие в разговоре о погоде и о вновь открытом магазине. Когда оркестр заиграл вальс, Светозар пригласил жену.

— Только ты не слишком сильно меня кружи, — попросила она.

— До упаду, иначе я не танцую.

В этот вечер он был весел, как никогда. Она со счастливым смехом откинулась на его руку.

Они вернулись в свой угол запыхавшиеся, раскрасневшиеся. Светозар был тут же приглашен активисткой, которая не забыла про свое обещание.

Активистка оказалась порядочной болтушкой и, пока они танцевали, часто заглядывала в глаза своему кавалеру. У нее был вздернутый носик и удивительно длинные красивые ресницы. Но кавалер был рассеян и отвечал ей не совсем впопад.

— Да вы вовсе не обращаете на меня внимания, — сказала она, сморщив носик. — Это невежливо.

— Если я обращу на вас внимание, ваш муж будет ревновать.

— О, мой муж не из ревнивых.

Она сказала это с сожалением, и Светозар не мог не рассмеяться.

— Вам неприятно, что он вас не ревнует?

— Конечно. Все мужья ревнуют своих жен, а мой и бровью не ведет. А вы ревнивы?

На этот раз Светозар Стойков, красавец архитектор, как его называли между собой женщины квартала, вообще не ответил. Улыбка застыла у него на лице: ему почудилось, что среди танцующих мелькнула знакомая фигура. Наверное, он обознался, но сходство было достаточным, чтобы заставить его вздрогнуть.

— Что с вами? — спросила активистка, бросив на него удивленный взгляд.

— Что вы сказали? — переспросил он, глядя куда-то над ее головой.

На другом конце зала танцевала Евгения Радева.

Светозар побледнел. Огляделся, словно искал помощи. Его первой мыслью было немедленно уйти с вечера, скрыться, бежать. Да, но под каким предлогом? Милена непременно спросит, а он не умеет хладнокровно лгать…

Он повел свою партнершу так, чтобы между ним и Евгенией было достаточно танцующих пар. Но при каждом повороте он невольно искал ее глазами. Он следил за ней с каким-то неутолимым болезненным любопытством… Около восьми лет прошло со дня их последней встречи, а эта женщина, казалось, ничуть не изменилась. Те же волосы цвета воронова крыла, рассыпанные по плечам, те же огромные глаза, то же тонкое гибкое тело — цыганский тип, несмотря на молочно-белую кожу лица. Сейчас она танцевала — в пестром платье и коротком бледно-зеленом жакетике — с каким-то крупным дородным мужчиной. Кавалер что-то говорил ей. Время от времени она откидывала голову и смеялась. Это движение Светозар хорошо запомнил. Оно заставило его перенестись мысленно в еще более ранние годы, в тот солнечный день на берегу Вага…

Он отвел партнершу к ее супругу и вернулся к Милене. Раскрасневшаяся и слегка возбужденная, она была в превосходном настроении. Она пожелала сразу же опять танцевать, но он сказал:

— Давай немножко отдохнем, я вспотел.

Он говорил все, что приходило в голову, и старался слушать ответы жены, в то время как взгляд его шарил по залу, отыскивая Евгению с ее кавалером. Их не было — ни среди танцующих, ни среди зрителей. Может быть, они ушли? Он почувствовал облегчение и вместе с тем разочарование, как будто его обманули. И в этот же миг услышал за своей спиной мягкий грудной голос:

— Светозар, добрый вечер.

Он обернулся, немного помедлив. Перед ним стояла Евгения и смотрела на него изучающим внимательным взглядом, в котором было и удивление и теплота. Она подтолкнула вперед своего кавалера.

— Петр, знакомьтесь. Товарищ — мой старый приятель еще по Праге.

— Сотиров, — сказал полный мужчина, и на его круглом лице появилась добродушная улыбка.

Светозар пожал руку сначала ему, потом Евгении. В свою очередь представил жену. Милена сказала со спокойной шутливостью:

— А, девушка с фотографии?

Женщины скрестили взгляды в безмолвном поединке. Замечание Милены могло означать, что ей известно все о прошлом мужа, и Евгения свела свои тонкие брови. Наступило неловкое молчание, которое было прервано Сотировым:

— Ого, значит, была и фотография, а, Женни? О вас, товарищ Стойков, она мне рассказывала, но о фотографии — ни слова.

Его лицо здоровяка расцвело от смеха. Светозар сообразил, что надо держаться такого же тона.

— Что поделаешь, — сказал он со вздохом. — Старая любовь…

Ему удалось сказать это так непринужденно, что слегка омрачившееся лицо жены опять просветлело. Завязался легкий шутливый разговор — видимо, все четверо решили, что так будет лучше всего. Светозар и Евгения вспоминали о студенческих годах и общих знакомых — ровно столько, сколько требовалось. Потом Евгения сообщила, что ее муж, научный работник, переведен в бактериологический институт в Софию и ей пришлось распроститься с Пловдивским археологическим музеем, где она работала. Теперь они живут здесь неподалеку, она назвала адрес… Светозар улыбнулся:

— Дом, в котором вы живете, новый, не правда ли?

— Да.

— Тогда вы должны благодарить меня.

— Почему?

— Он построен по моему проекту.

— Ужас! — всплеснула руками Евгения. — Такой безобразный и без балконов… Я была лучшего мнения о твоих способностях.

— Постой, не суди слишком поспешно. Кроме архитектора, у нас всегда есть десяток комиссий и еще столько же подкомиссий, и все что-нибудь да поправят у тебя в проекте. Следят, чтоб он не получился слишком оригинальным. Так что, когда дитя появится на свет, автору стыдно бывает признать его за свое.

Пока он говорил, Евгения разглядывала его с откровенным любопытством. А он испытывал странное чувство нереальности происходящего: как будто он находится на сцене и знает, что скоро действие кончится… Неужели это та женщина, без которой когда-то он не мог представить себе мир?

Тоска сжала его сердце. «Вот как бывает в жизни… Все в конце концов забывается, и от человека остается тень того, чем он был когда-то. Может быть, так лучше?» Он кинул быстрый взгляд на ее мужа, вспомнил ее теорию о браке и горько усмехнулся. Вот оно, райское дерево, на которое в конце концов опустилась золотая птичка, вот оно, то сокровище, которое искала и нашла эта беспокойная и капризная кладоискательница…

Она словно угадала ход его мыслей. Слегка нахмурилась и повернулась к мужу:

— Послушай, какое танго. Ну, пригласи меня.

— Нет, Женни, я потанцую с товарищем Стойковой, если ты ничего не имеешь против.

Светозар и Евгения остались одни. Теперь она не смотрела на него, а наблюдала за танцующими, словно боялась упустить из вида своего мужа. Светозар попытался продолжить разговор об архитектуре, но из этого ничего не вышло. Она накручивала на палец ремешок своей сумочки.

— Может быть, и нам потанцевать? — предложил он.

— Почему «может быть»?

— Я вижу, ты скучаешь. Прошу…

— О, не так! Приглашение должно быть по всей форме.

Он припомнил что-то, поколебался на мгновение. Потом, вдруг развеселившись, отвесил церемонный поклон:

— Прошу оказать мне честь, паненка.

Они переглянулись и рассмеялись, примиренные общим воспоминанием. Вошли в круг танцующих. Он обхватил ее немного выше талии и после стольких лет вновь ощутил тепло ее тела. Они отдались медленному плавному ритму.

— Ты танцуешь все так же хорошо, — похвалила она его.

— Да?

— Да. — Она подняла голову и вгляделась в его лицо. — А в остальном ты переменился. Уже умеешь отделять себя стеной от других.

— Вот как? Это хорошо.

— Неужели правда прошло столько времени? — промолвила она тихо.

Он почувствовал неожиданную нежность, которая залила его горячей волной. Примолк — боялся, как бы его не выдал голос. Он был выше ее и мог незаметно ее разглядывать: ее длинные черные ресницы, полные губы, узкий своенравный подбородок… Все это было такое знакомое и родное, такое манящее, что он невольно прижал ее к себе — немного крепче, чем позволено добродетельному супругу. Глаза их встретились — встревоженные и затуманенные воспоминаниями. Она тут же отвела взгляд.

И в этот миг словно что-то рухнуло в нем. То, что он долго и старательно охранял от покушений. Его объял гнев, и, злобно глядя на нее, он спросил:

— Все же ты вышла замуж?

— Что из того?

— Ничего, я вспомнил один твой остроумный афоризм о браке.

— А я вспомнила нечто более прозаическое… Безумно влюбленный женился первым.

— Нет, я тебя не упрекаю, — поспешно сказал он. — Смешно говорить о таких вещах…

— Согласна. Мой муж — чудесный человек, и я его люблю.

— Похвально.

Они смотрели друг на друга с неприкрытой враждой. Остальная часть танца была для них мучением, и они облегченно вздохнули, когда саксофон издал последний замирающий звук.

Милена и Сотиров их ждали. Милена бросила на мужа удивленный, испытующий взгляд. Сотиров укоризненно покачал головой и прошелся насчет «старой любви». Светозар предложил:

— Пойдемте в буфет, я страшно хочу пить.

Они отправились туда, пробивая себе путь в толпе. Милена спросила лимонада, Евгения и ее супруг — по бокалу вина. Светозар заказал коньяк, и жена удивленно посмотрела на него.

— Не слишком ли крепко для тебя? Ведь ты хотел пить?

— Я хочу согреться, — ответил он.

Люди, стоявшие вокруг, засмеялись. В зале было душно, и у самого Светозара на лбу блестели капельки пота.

5

После того вечера события развивались так, как они должны были развиваться. Но чтобы нас не обвинили в фатализме, необходимо внести ясность: возможно, события получили бы иное развитие, если бы… Если бы Светозар Стойков не был крайне чувствительным и честным человеком; если бы Милена не была такой разумной и преданной женой; если бы Евгения не обладала капризным сердцем, которое все же было очень постоянным в своих чувствах; если бы не воспоминания о студенческих годах и о старой части Праги, овеянные тем необычным и красивым, что люди называют романтикой.

Увы, все эти «если» в данном случае остались благими пожеланиями. Люди были такими, какие они есть.

Не скроем, что неожиданная встреча с Евгенией взволновала Светозара. Он был не из тех, кто боится смотреть правде в глаза, и потому на другой день он попытался осмыслить свое волнение. Остался ли в его сердце след от старого чувства к Евгении? На этот вопрос он не мог ответить. И поскольку в последние годы на него успел повлиять практический разум эпохи, он решил, что такое случается только в романах.

Эта мысль вдохнула в него спокойствие и ощущение безопасности. В конце концов тридцать четыре года — это такой возраст, когда дыхание далекой юности может взволновать человека. Он сразу удовлетворился этим объяснением, тем более что оно позволило ему думать о Евгении без особых угрызений супружеской совести. А кто не испытывал сладости запретных мыслей?

Другим последствием этой встречи было то, что он начал всматриваться в людей и в себя более пристально и с каким-то новым интересом. И поскольку он сам скрывал тайну от жены, начал подозревать, что у каждого из окружающих есть подобная тайна — в прошлом или в настоящем. Часто на каком-нибудь служебном заседании, наблюдая строгие напряженные лица своих коллег, он старался представить их себе за стенами учреждения, разгадать, что же в их жизни главное. Он обнаружил, что не знает, в сущности, даже своих друзей: даже самые близкие люди всегда стремятся показать себя с лучшей стороны. В этом, разумеется, не было ничего дурного, но Светозар спрашивал себя, должна ли настоящая дружба подчиняться этому закону? Его друзья не знали истории его молодости, и он никогда не решился бы сам рассказать им о ней. А в те дни ему до крайности нужно было с кем-то поговорить о себе.

Однажды в конце дня, когда он уходил с работы, на лестнице его догнал Колев и стукнул по плечу.

— Ты куда?

— Домой. Пошли ко мне в гости.

— Нет, братец, мне охота на воздухе побыть. Армия меня испортила — до сих пор не могу привыкнуть высиживать восемь часов на одном месте.

— Тогда прогуляемся?

Это предложение было неожиданным для Колева: он знал, что Светозар всегда спешит домой. Он посмотрел на него и, улыбаясь, покачал головой.

— Вижу, ты начинаешь портиться, Рангел записал бы тебе минус… Заглянем в закусочную, а? Но пугайся, там есть и пиво.

Он привел его в маленькое заведение, полное людей и табачного дыма. Когда они нашли столик, Светозар огляделся, понюхал воздух.

— Не понимаю, какое удовольствие тебе доставляет дышать этой мерзостью.

Колев снисходительно похлопал его по спине.

— Вырастешь — поймешь. — Потом погрустнел. — А куда пойти такому человеку, как я? У кого есть дом и дети, тот, наверное, не скучает. А меня что ждет? Пустая комната… Повышать свою квалификацию и читать романы тоже надоедает.

Официант принес две бутылки. — вина и пива — и тарелку с нарезанной копченой колбасой.

— А почему ты не женишься? — спросил Светозар.

— Почему? Статистика показывает, что человек живет от силы каких-то шестьдесят лет. Из них пятьдесят девять он посвящает труду, перебранкам с окружающими и разным мытарствам. Почему именно я, разумный человек, должен увеличивать число мучеников?

— Я серьезно спрашиваю.

Колев налил себе вина и выпил фужер одним духом, не отрывая глаз от своего приятеля. Поставил фужер и причмокнул губами.

— Ладно, тогда и я серьезно… Говорят, что партизаны — бесстрашные люди, а я, браток, боюсь. Боюсь женщин. Я иду к ним только тогда, когда они мне нужны. Смейся сколько хочешь, но это так. Попробуй узнай, какой окажется на деле твоя половина и что она может тебе преподнести. Нынче она любит тебя, а завтра — твоего свояка… Ладно, шутки в сторону. Ты, наверное, помнишь, что в Плевене, когда ты там служил, я встречался с одной девушкой.

— Помню. И девушку помню.

— Прекрасно… Она меня любила почти безумно, а потом влюбилась в командира полка. Его ты тоже знаешь — Петрунов. Вдовец с ребенком, безобразен донельзя. Умом тоже не блистал. Я ничего против него не имею, командир он был знающий, только все же разница в возрасте между ним и Славкой была пятнадцать лет… И что бы ты думал? Я познакомил их на банкете незадолго до своего увольнения из армии. Через месяц моя любимая перевела меня в запас к прочим поклонникам. А еще через месяц — вышла замуж за Петрунова.

— И почему она тебя бросила?

— Думаю… потому что я бросил армию. Девчонка мечтала выйти замуж за офицера с солидной зарплатой, ну а я в то время готовился стать студентом.

Колев рассмеялся, только смех не мог разгладить горькую складку у рта.

— Все же нельзя обобщать, исходя из одного-единственного случая, — сказал Светозар. — Тебе еще нет тридцати шести. Ты еще встретишь хорошую девушку и откажешься от своего женоненавистничества.

— Может быть, ты и прав. Только знаешь, кто обжегся на молоке, дует на воду. Слишком крепко я ей верил… Зато теперь не верю ни одной, и больше трех месяцев знакомства не поддерживаю. Как только заходит речь о женитьбе, поднимаю паруса. Брак не для меня, дорогой… Я не утверждаю, что все женщины такие же, как моя прелестная Славка. Но я сам тоже непостоянный человек. Представь себе, что я женюсь, а потом начну искать разнообразия, как наш Петков. Стоит ли?

Светозар был поражен. Несколько лет тому назад Евгения дошла до той же мысли, хотя и не пережила подобного разочарования. Но Евгения была другим человеком… Он потягивал пиво, слушал афоризмы своего приятеля, и ему очень хотелось рассказать про нее. Наверное, Колев лучше бы ее понял. Светозар, однако, ничего не рассказал, и все остальное время просидел молча, в задумчивости. Теперь давнишний поступок Евгении уже не казался ему таким предосудительным.

Как-то раз в начале мая он встретил ее на улице, неподалеку от своего дома. Она несла небольшую сетку с покупками. Они поговорили всего две-три минуты — вернее, говорила Евгения. Она сказала, что ее муж получил доцентуру и что в конце месяца они хотят отправиться на отдых в Несебр. Пошутила насчет своих хозяйственных способностей — оказалось, что она их лишена. Она говорила, рассеянно оглядываясь по сторонам и время от времени касаясь рукой волос. Светозар поспешил попрощаться.

Когда они расстались, глухая тоска засосала его сердце. Евгения на этот раз показалась ему совсем чужой. Она держалась, как человек, который встретил случайного знакомого и досадует на эту встречу… Светозар сердился на себя: чего он, в сущности, ждал, и что за нелепые настроения на него нападают? Она устроила спою жизнь, как и он. Разница между ними в том, что она не страдает сентиментальностью, не вздыхает над прошлым и держится как нормальный человек…

Он видел ее еще два-три раза, но издалека, и каждый раз, заметив ее, спешил свернуть в какой-нибудь переулок. Он не должен встречать ее больше. Он не имеет права поддаваться игре чувств — какой бы невинной ни была эта игра. Он стал ходить другой дорогой с работы домой и часто думал, что лучше бы ему жить на другом конце города.

Однажды утром он стоял у окна в своей рабочей комнате с карандашом и линейкой в руке и задумчиво смотрел на улицу, когда к нему вошла чертежница Попова.

— Доброе утро, товарищ Стойков, — весело поздоровалась она. — Вы опять мечтаете?

— Почему опять?

— Потому что вы мечтали и когда проектировали вот это. Ошибка в лестнице…

Она развернула принесенный ею чертеж и показала ошибку, не переставая шутить. Светозар смотрел на нее удивленно — она вся сияла, и было совершенно очевидно, что не ошибка в проекте причина ее радужного настроения.

— Гм, я рад, что вы такая веселая, — сказал он. — Что с вами случилось?

Она смутилась и опустила голову.

— Думаю, что вам я могу сказать. Неделю тому назад суд дал мне развод и…

— И?

— Вчера я вышла замуж. Ох, товарищ Стойков, вы сочтете меня легкомысленной…

Она смутилась еще больше, и краска залила ее щеки. Светозар смотрел на нее с любопытством, словно делал открытие.

— Вы счастливы теперь?

— Да, — ответила она едва слышно.

— Это хорошо, я вас поздравляю, — сказал он ласково.

И нагнулся над чертежом. Когда он внимательно его просмотрел, то нашел еще две ошибки. Это рассердило его не на шутку, потому что он всегда стремился быть точным, даже педантичным в своей работе, а ошибки были довольно грубыми.

Когда Попова ушла, Светозар долго расхаживал по комнате. От этой женщины на него повеяло чем-то далеким и забытым, и он старался сам ответить на заданный ей вопрос: был ли он когда-нибудь так счастлив, как она? Может ли он с чистой совестью сказать, что доволен своей жизнью?

В тот день Светозару не работалось. Он чувствовал усталость. Воображение его было сковано мучительным сознанием своего бессилия, он словно заранее был уверен, что все, что он делает, обречено на неудачу. И едва дождался конца рабочего дня.

Когда Светозар вышел на улицу, яркое майское солнце его немного оживило. Домой идти не хотелось. Он пошел куда глаза глядят. Вышел к центру, оттуда — на Русский бульвар. Здесь, как всегда, было шумно и пестро. Ему стало жарко, и он сбросил плащ. Он шел расслабившись, не думая ни о чем, не вспоминая о прошлом и не мечтая о будущем, а целиком отдаваясь какой-то болезненной душевной неге. Ему казалось, что ни прошлого, ни будущего нет… Давно он не оставался наедине с собой. Все эти годы его мысль всегда была занята чем-то, находившимся вне его, он считал это естественным и не вглядывался в собственную жизнь.

Он шел, опьяненный солнцем, воздухом, шумом толпы. Усталость рассеялась, ощущение необычайной легкости распирало грудь. Может быть, это и есть счастье — не думать ни о чем и радоваться солнцу? Как мушки, что летают в воздухе, ничуть не тревожась, что в следующий миг попадут в клюв быстрой ласточки… Являешься на свет, создаешь потомство, работаешь, чтобы его прокормить, и умираешь. Что может быть проще? Попова воображает, что она счастлива, другой — что он несчастен, а третий скептически улыбается, уверенный, что он мудрее того и другого. Человек должен довольствоваться малым, тем, что ему доступно, — своей профессией, скромными удовольствиями, смешными изречениями Рангела Костова, покоем в семье — тогда он не будет знать страданий.

Светозар улыбнулся про себя. Какие нелепые рассуждения его занимают, его, человека, душевному равновесию которого все завидуют… Ты хочешь укрыться под ненадежной броней, милый друг? Ускользнуть от вопросов, которые сам же перед собой ставишь? Что ж, зверек приспосабливает цвет своей шерсти к местности, чтобы спастись от врагов, — ты создаешь себе житейскую философию… Невелика хитрость. Беда в том, что ты не зверек, и если ты понял, что в твоей жизни что-то не в порядке, то, очевидно, ты должен изменить свою жизнь. Но как? И что, в сущности, зависит от тебя самого?

Перед Орловым мостом он остановился в нерешительности: свернуть и дорогой вдоль реки вернуться домой или войти под зеленые своды парка? И то и другое его пугало, хотя и по-разному. Ему хотелось бежать от настоящего так же, как он бежал от прошлого… Но ведь в этом парке он не был с давних пор, а для жителя Софии это ненормально.

Он рассмеялся чуть ли не вслух. Если бы кто-нибудь из знакомых увидел, как он стоит в раздумье у моста!.. Давно он не чувствовал себя так глупо, как в этот теплый майский вечер.

Ему вдруг стало весело и, охваченный какой-то беззаботной отвагой, он перешел через мост и ступил в широкую аллею, огибавшую пруд. На воде, красно-золотой от закатных лучей, качалась лодка, управляемая неопытным гребцом. Казалось, лодка пьяна. Несколько молодых людей, стоявших на берегу, отпускали шуточки в адрес незадачливого гребца и хохотали. Светозар посмотрел на игру лучей в расколыхавшейся воде и, уже совсем развеселясь, широко зашагал дальше, под огромные светло-зеленые кроны старых каштанов.

Он знал, куда идет, и не скрывал этого от себя. Он чувствовал себя как человек, решивший поиграть с судьбой, — такое же чувство он испытывал в молодости, когда брался разбрасывать листовки в университете: схватят его или все пройдет благополучно, и что будет, если его схватят? Тогда неизвестность и страшила его и привлекала; он давно не испытывал ничего подобного…

Скоро он вышел на широкую площадку перед прудом с рыбками. Обогнул его и свернул на тропинку, петлявшую меж редких сосен. Место было знакомое, но на дороге у него встал летний ресторанчик, которого раньше здесь не было. Ресторанчик был закрыт. Место, к которому он стремился, находилось выше — короткая аллея между памятником партизанам и метеорологической станцией.

Он ступил в эту аллею с трепетным любопытством. Достал платок и вытер вспотевший лоб. Огляделся — аллея была посыпана чистым песком, больше ничего не изменилось. Здесь были три скамьи, отполированные и потемневшие от времени. Он направился к одной из них. Почувствовал, что в горле пересохло. От ощущения легкости, владевшей им недавно, не осталось и следа.

Долго сидел он неподвижно, опершись локтями на колени, охватив голову ладонями. Он так глубоко забылся, что не замечал молодых пар, которые проходили мимо и иногда оборачивались, чтобы посмотреть на него еще раз — кто сочувственно, кто с добродушной иронией… Наконец он встал, отломил веточку с зелеными иголками от ближней сосны. Посмотрел на нее, повертел в руке. Такую веточку он отломил и тогда, в тот вечер, когда ему показалось, что мир рушится у него под ногами… Он забросил веточку и опять сел на скамью, задыхаясь от волнения.

В обратный путь он двинулся, когда стемнело. Ступал медленно и тяжело и уже не смеялся над собой.

В этот вечер Светозар Стойков был так молчалив, что жена несколько раз обращала на него недоумевающий взгляд. Но он этого не замечал. Выпил чай и зарылся с головой в академический ежегодник. И только когда они ушли в спальню, Милена спросила:

— У тебя неприятности?

Он повернулся, вздрогнув от неожиданного вопроса.

— Неприятности? Ничего особенного.

— Зачем ты скрываешь?

— Просто не хочу беспокоить тебя мелочами. Сегодня немного понервничал, допустил ошибку в проекте.

Он сказал это, не глядя на нее. Она, очевидно, не поверила такому объяснению, однако больше ни о чем не спросила. Подошла и погладила его по лицу, вздохнула. Светозару стало совестно — в последнее время он был очень уж к ней невнимателен.

Милена стояла перед зеркалом в ночной рубашке и медленно вынимала шпильки из волос. Ее голубые глаза были печальны, на лбу обозначилась отвесная морщинка. Светозару захотелось сказать ей что-то ласковое, разгладить эту морщинку.

— Ты знаешь, что ты сегодня очень красивая? — Он приблизился и положил руки ей на плечи.

Зарумянившись, как молодая девушка, она охватила его шею руками, прижалась к его груди.

6

Как-то само собой получилось так, что Светозар Стойков начал все чаще разрешать себе прогулки в городской парк. Его влекло туда желание выбраться из тихих вод повседневности. Его влекла беспокойная жажда перемен, пробудившаяся страсть к воспоминаниям…

Сначала он избегал аллеи над прудом с рыбками, но всегда бродил где-то поблизости. А потом решил, что смешно фетишизировать место, по которому проходят сотни других людей. В конце концов делать то, что тебе приятно, не значит совершать какой-то грех… И он ходил по этой аллее, растревоженный мучительными и сладостными мыслями. Наконец он опять начал садиться на скамью, и скоро это превратилось у него в нечто вроде мании. Его прогулки всегда заканчивались на этой скамье.

Так он приобрел новую привычку и в то же время что-то утратил из своего «я». Стал более замкнутым, редко смеялся. Постоянная грусть приглушила его обычную жизнерадостность. Он работал добросовестно, как и раньше, но без увлечения. Дело у него не ладилось, и даже тактичный Стефанов, начальник проектной мастерской, не выдержал и сделал ему замечание. Светозар вспылил. Ответил резко, что «работает, как может», что, наконец, он «не робот, и при такой перегрузке не может не ошибаться». Он сознавал, что не прав, и от этого еще больше горячился. Стефанов смотрел на него с удивлением.

— Стойков, погоди. Я не хотел тебя обидеть, ты знаешь сам, как я тебя ценю. Потому мне и больно… Разве дело в мелких ошибках? Ты посмотри сюда. Если бы не подпись, я бы не сказал, что это твой проект.

Он развернул перед ним его собственный чертеж. Светозар впился в него взглядом и несколько секунд не двигался. Потом кивнул:

— Ты прав. Прости меня за эту вспышку.

И вышел.

Он начал работать над следующим проектом с невероятным напряжением. Прервал одинокие прогулки по парку. Бросился в работу, как бросается в воду человек, который решил научиться плавать или утонуть. Пропадал в мастерской, за своим рабочим столом, до позднего вечера. Ел кое-как, спал мало. Глаза его, покрасневшие от бессонницы и размышлений, жгло, мозг превращался в комок горячего свинца. Случалось, он уходил домой в полном изнеможении, но с лестницы или с улицы возвращался и опять хватал карандаш. Одна неудавшаяся деталь могла задержать его до полуночи, малейшее сомнение заставляло его порвать лист, чтобы перейти к другому варианту. Это непрерывное стремление к совершенству, усталость от труда, предвкушение успеха принесли ему облегчение и вернули часть прежней уверенности в себе. Кроме того, он чувствовал, что если он потеряет страсть к работе, то потеряет все.

— Ты переутомляешься, — сказала ему однажды Милена. — Подумай немного и о себе.

— А я о ком думаю? — ответил он, глядя на нее с улыбкой.

— Нет, я уверена, что другие так не надрываются…

— У других мы будем учиться, только когда они подадут нам хороший пример, говаривал в свое время мой классный руководитель.

— И все-таки во всем нужна мера. Так ты долго не выдержишь.

— Выдержу, выдержу, — повторил он весело. — И все будет хорошо, моя заботливая женушка… А чтобы ты успокоилась, в это воскресенье я отдохну. Пойдем на Люлин, хочешь?

Он был в таком расположении духа, когда человек уверен, что он способен сделать все, что захочет. Лихорадочное напряжение, наступившее после бурной сцены со Стефановым, постепенно ослабло, и он стал работать в прежнем упругом ритме. Удовольствие от труда, от хорошо выполненной задачи вернулось к нему. Вместе с этим вернулось и наслаждение от отдыха. В свободное время он искал общества Колева и других своих сотрудников, завязывал дружбу с новыми людьми, водил семью в кино. Избегал оставаться один.

В начале августа он отправил жену с детьми в Бургас, к ее родителям. А сам уехал под Кюстендил, в родное село, где не был уже несколько лет. Ему хотелось отдохнуть в другой обстановке, оторваться от всего, что его связывало с Софией. Ему казалось, что там он снова обретет себя — стоит только подышать воздухом укрывшейся у подножия Осоговой горы деревеньки, запахом теплой ржи и яблоневых садов, стоит только пройти по тропинкам своей юности, переночевать в домишке, где началась его жизнь…

Он пробыл в селе всего четыре дня. Была жатва. Люди от темна до темна сновали по кооперативным полям, раскинувшимся на двух холмах над селом. Родные приняли его радушно, но у них было слишком много забот и времени для разговоров не оставалось. Они звали его ужинать, а когда рассаживались вокруг низкого стола, глаза у них слипались, и они едва могли проглотить кусок. Сверстники показались ему огрубевшими и невеселыми: они встретили его без особого энтузиазма, позубоскалили насчет его «белых рук», позвали в поле посмотреть, «как печется хлеб». Почти все его старые друзья давно покинули село. Он почувствовал себя здесь чужим и лишним. Сразу же по возвращении в Софию Светозар прервал отпуск и вышел на работу.

В учреждении теперь было не так шумно. Вместе с жарой здесь поселилась сонливая лень, которая замедляла движения и усыпляла мысли. Друзья его разлетелись по курортам.

Но одиночество его уже не пугало. Вечером он шел прямо домой. Читал допоздна что попадалось под руку. По воскресеньям брал рюкзак и этюдник и отправлялся на Витошу. Целыми днями бродил без определенной цели и направления. Поднимался на какую-нибудь вершинку, манившую его своей причудливой формой и близостью к чистому голубому небу, завтракал возле горного ручья в стороне от туристских троп, лежал, вытянувшись на спине, на какой-нибудь поляне, и вслушивался в горное эхо, в голоса птиц и ветров. Природа трогала его и волновала, не тревожа его сердца. Его посещали странные мысли: может быть, счастье в этом — чувствовать себя освобожденным ото всех связей с жизнью? Или, по крайней мере, жить так, будто этих связей не существует. Хотя он сознавал, что это смешно, он отдавался метафизическим рассуждениям, и его душу обволакивал тихий сонный покой. В такие минуты даже сердце словно бы переставало биться. Это его встряхивало. Он вскакивал на ноги и глубоко вдыхал свежий воздух до тех пор, пока не чувствовал снова сильные звонкие удары в своей груди.

Однажды, воскресным утром, когда он сходил в Бояне с трамвая, кто-то коснулся его плеча.

— Товарищ Стойков, если не ошибаюсь?

Светозар обернулся и досадливо свел брови. Это был муж Евгении. В пестрой рубашке и шортах, с огромным раздутым рюкзаком за спиной он выглядел еще более грузным и неповоротливым. Светлые прилизанные волосы делали его очень похожим на немца. Светозар не любил такой тип людей. Но он не мог не признать, что и лицо, и вся фигура этого человека дышат подкупающей непосредственностью и добротой.

— Рад вас видеть, — сказал Светозар. — Как поживаете, товарищ…

— Сотиров, Сотиров, — подсказал тот и засмеялся. — И вы, как я. Хоть убейте, не запоминаю имена.

— Вы один?

— Нет, Евгения впереди со всей компанией, а я отстал. Надо было закупить кой-чего съестного. Вы кого-нибудь ждете?

— Одного приятеля, — солгал Светозар.

— Бросьте приятеля и пойдемте с нами. А мы, знаете ли, вернулись из Несебра два дня тому назад… Так привыкли к свежему воздуху, что не хочется торчать в Софии. Какой великолепный день, а?

Светозар всматривался в фигурки женщин, поднимавшихся к селу, и не мог отыскать среди них Евгению.

— Ну, так идете с нами? — позвал его еще раз Сотиров.

— Я не могу подвести приятеля.

— Тогда до свиданья. Я так нагрузился, что не знаю, как я буду их догонять, — сказал Сотиров с озабоченным видом.

Светозар постоял на остановке, пока громадный рюкзак Сотирова не скрылся из виду, и медленно потащился вверх, выбирая самые глухие улочки села. Но вдруг остановился, резко повернул назад и быстро зашагал к остановке. Сел в трамвай и вернулся в Софию.

На другой день он не остался в мастерской после работы, как делал обычно в последнее время. Вышел на улицу и направился в парк. У пруда с рыбками долго стоял, задумчиво наблюдая за ленивыми движениями маленьких красноватых телец в воде. Потом пошел дальше, к знакомой аллее.

Он был в каком-то и праздничном и мрачном настроении. После бессонной ночи он решил, что это будет его последняя прогулка по аллее, куда его влекли голоса прошлого. Больше он никогда не позволит себе этой вольности: положит конец этому нелепому щекотанью нервов, этим бессмысленным возвращениям к ушедшему счастью. Он не имеет права делать то, что само по себе глупо, что отдаляет его от жены, от семьи, толкает его жизнь на скользкую и опасную дорогу…

Он спускался к ресторану, исполненный грусти, успокоенный принятым решением. Поблизости от ресторана ему встретилась молодая женщина — черноглазая, с тонкими подрисованными бровями и ярко накрашенными губами. Женщина шла легкой, почти танцующей походкой, покачивая бедрами. На коричнево-зеленом фоне сосен и земли эта женщина в своем пестром платье была похожа на красивую бабочку.

Когда они поравнялись, женщина окинула его долгим взглядом. Он разминулся с ней, но что-то заставило его оглянуться. Женщина стояла и смотрела на него. Улыбнулась ему. Он смутился и зашагал дальше еще быстрей. Потом ему пришло в голову, что, пожалуй, надо было ответить на улыбку незнакомки и пригласить ее прогуляться с ним. Да, да, именно с ней, чужой и доступной, он должен был пройти по заветной аллее, с ней сесть на скамью, из которой он устроил себе алтарь… И хорошо бы Евгения могла увидеть его откуда-нибудь…

Но больше он не обернулся. Почувствовал жажду. Зашел в ресторанчик и выпил стоя стакан пива. Мысли его путались, да он и не хотел ни о чем думать… В конце концов через несколько дней его семья возвращается из Бургаса. Жизнь опять потечет по своему естественному руслу…

Он вступил в аллею и увидел, что его скамья занята. Там сидела какая-то женщина в очень экстравагантном желтом платье. Она положила руку на спинку скамьи и смотрела в сторону, так что Светозар видел только ее спину, стройную ногу и черные волосы, упавшие на плечи. При виде этих черных волос он вздрогнул. Замедлил шаг. Но тут же сказал себе, что начинает глупеть, и продолжал свой путь, решив вернуться, когда скамья освободится. Разумеется, то, что пришло ему в голову, было невозможным… Он даже несколько раз моргнул, уверенный, что темные волосы — это мираж, видение, и что оно исчезнет.

Вероятно услышав его шаги, женщина обернулась и поднялась со скамьи. Светозар остановился, кровь бросилась ему в голову. Он оглянулся, как вор, которого застали на месте преступления: как бы незаметно исчезнуть, провалиться сквозь землю… Вместо этого он шагнул вперед на одеревеневших ногах, уставившись взглядом в видение.

Это было не видение. К нему шла Евгения. Она помахивала сумочкой и смотрела на него широко раскрытыми глазами. В двух шагах от него она остановилась и всплеснула руками, словно только сейчас его узнала.

— Вот неожиданная встреча!

Он не мог говорить. Молча взял поданную ему руку. Поймал ее взгляд — как всегда испытующий и немного насмешливый. И тут же волнение пропало: он почувствовал себя оскорбленным, униженным. Как она может спокойно говорить и улыбаться здесь, в этой аллее!..

— Тебе неприятно, что ты меня встретил? — сказала Евгения.

— Нет… Правда, я не ожидал…

— Я нарушила твою одинокую прогулку? Не бойся, я сейчас уйду.

Она все еще помахивала сумочкой, держа ее в опущенной руке, и явно подсмеивалась над ним. В его глазах блеснула злая искра.

— Я не боюсь. Да и ты не такая страшная, как…

— Как я воображаю?

— Именно.

— Спасибо, ты очень любезен.

— Таким меня мать родила.

— Если бы она тебя еще и хоть немного воспитала, было бы неплохо. Впрочем, это твое дело… Хочешь, посидим?

— Почему бы нет.

Они сели — не слишком близко и не слишком далеко друг от друга. Она достала из сумочки маленькую серебряную табакерку с перламутровыми инкрустациями, закурила сигарету. Светозар посмотрел на нее с неприязнью. Ей хорошо, хотя бы есть чем заняться. Сам он не знал, что делать со своими руками.

— Ты, разумеется, не научился курить?

— И не собираюсь.

— А я думала тебя соблазнить. Образцовый мужчина, ничего не скажешь.

Она демонстративно затянулась сигаретой и выпустила струйку дыма через нос. Он чувствовал ее взгляд на себе, но сам на нее не смотрел. Сидеть было неудобно, он откинулся назад. Подумал, что сглупил, согласившись посидеть с нею. О чем им разговаривать? О погоде и о природе, о последнем снижении цен? С кем угодно такой разговор был бы возможен, только не с ней. А молчать было еще хуже…

— Как твой супруг? — спросил он. — Он тебе сказал, что мы вчера встретились?

— Да, сказал, — ответила она так, что сразу пресекла его попытку найти тему для разговора.

Наступило молчание. Он чувствовал, что не способен придумать что бы то ни было. Неожиданно она рассмеялась:

— Итак, мы опять здесь. Девять лет спустя… Чудесное название для романа, не так ли?

Он долго и старательно стряхивал пылинку с рукава своего пиджака.

— Не лучше ли оставить этот разговор?

— Какой разговор?

В ее вопросе прозвучал сердитый вызов. Он стиснул зубы и промолчал.

— Я не знала, что ты такой боязливый, — сказала она. — Неужели грешно вспомнить то, что было? Я думаю, что у нас нет причины держаться как враги?

— Нет. Но я и не друг тебе, Евгения.

Она взглянула на него с искренним удивлением. Потом опустила глаза, не в силах скрыть своего огорчения.

— Я думала, что хотя бы это осталось. Обидно… — Она не договорила, помолчала. — Прежде чем уехать в Несебр, я приходила сюда.

— Зачем?

Вопрос сорвался с его губ, и он сразу же пожалел об этом. Она словно прочла его мысли.

— Ты опять испугался. Не бойся, не надо… Я приходила просто вспомнить, что в жизни бывает и что-то хорошее…

Это было признание в том, что она не чувствует себя счастливой. Она откинула голову назад, ее нежные ноздри слегка вздрагивали.

— Случилось что-то плохое?

— Плохое? Что плохое может со мной случиться?.. Я жила вполне нормально. Делала описания древностей и выставляла их в музее. Выступала перед пловдивскими обывателями с лекциями о древнем Филлиппополисе. По вечерам читала матери, чтобы облегчить ее подагрические боли и чтобы не слушать ее вечные жалобы. Почти возненавидела ее… Она только теперь догадалась, что мой покойный отец ей изменял, и ругает его, забыв, что отвечала ему тем же… Одним словом, я бежала из Пловдива в наших общих интересах, а также в интересах одной моей сотрудницы, которая жаждала занять мое место в музее. Что плохого может быть во всем этом?

Она улыбнулась, но глаза ее были полны печали. Светозару показалось, что на них выступили слезы… Да, она всегда была такой — импульсивной и странной. Невозможно было предугадать, что она скажет, что сделает в следующую минуту. «Большое дитя», — подумал он уже без раздражения, и эта мысль приблизила его к ней.

— Я тоже приходил сюда, Евгения.

— Правда?

Она повернулась к нему всем телом.

— Правда? Когда ты приходил — до того, как мы встретились на вечере или после?

— После.

— Ах, а я подумала…

Она не договорила и опять уныло потупилась. Провела пальцами по лбу.

— А я приходила сюда все эти годы.

— Куда сюда? В Софию?

— Нет, сюда, на эту скамью. Мысленно… Будь спокоен, не из-за тебя. Из-за воспоминаний. Что еще мне ценить в себе? Одной любви хватит на одну жизнь, если мы настоящие люди. Хватит, даже когда она в прошлом…

Его переполняла боль и нежность. Он понимал, что надо немедля встать и уйти. Сейчас же, сию минуту… Иначе случится непоправимая беда. Он проклинал себя за то, что пришел, за то, что сидит и слушает скорбные слова женщины, которая однажды уже принесла ему несчастье. Но у него не было воли, чтобы сдвинуться с места. Вся его прежняя жизнь: семья, работа, общественные обязанности — все это побледнело и куда-то ушло из его сознания. В сущности, это «все» и было его прошлое, это, а не Евгения. Она всегда была ему дорога: и когда он страдал и ненавидел ее, и когда верил, что излечился от своей любви и нашел счастье…

Милая, милая девочка. Так он ее называл когда-то, так он ее назвал про себя сейчас. Зачем скрывать, что он ее любит? В эти месяцы одиноких прогулок, воспоминаний и раздумий любовь словно бы опять вернулась во всей своей прежней силе. Разумеется, это не должно ничего изменить, их пути уже не могут слиться, и все это очень грустно… Но зачем притворяться, когда Евгения снова с ним после стольких лет, когда он снова видит ее лицо, чувствует ее дыхание!

— Моя милая девочка…

Может быть, он действительно прошептал эти слова, потому что уловил в ее взгляде надежду и робкое торжество. Она склонилась к нему:

— Прости меня, я всегда тебя любила.

В глазах у обоих светились звезды.

7

Через несколько дней Милена вернулась с детьми из Бургаса — загорелая, немного пополневшая и в превосходном настроении. Еще в дверях она весело упрекнула мужа за то, что он ей не писал, и погрозила ему пальцем:

— Вижу, вижу, другую нашел… Смотри у меня!

Дети бросились к отцу на шею, и Светозар начал жадно их целовать — он только сейчас понял, как ему их недоставало все это время. Поцеловал и жену. Она посмотрела на него озадаченно.

— Ты похудел. Наскучался без нас?

— Да, — ответил Светозар.

Он сказал правду. И при этом, к его удивлению, не испытал никаких угрызений совести, хотя только час тому назад расстался с Евгенией. Он сознавал, что совершает преступление, а не чувствовал себя преступником. Он говорил себе, что его поведение безнравственно, а чувствовал себя счастливым, даже когда смотрел жене в глаза. Невероятная жизнерадостность переполняла его, сквозила в каждом его движении, и Милена нашла, что он изменился к лучшему, несмотря на то, что похудел.

Но когда они пошли в спальню и Светозар подумал, что надо будет обнять жену, его настроение сразу упало. Он лег, стараясь не коснуться ее, притих под одеялом, Милена приблизилась лицом к его лицу:

— Если бы ты знал, как мне было трудно одной, — прошептала она. — В другой раз никуда без тебя не поеду.

— Не зарекайся, — пошутил он и зевнул. — Что-то у меня разболелась голова… Спокойной ночи.

Между ними установились странные отношения. С утра и в течение дня они держались друг с другом очень дружелюбно, разговаривали больше, чем когда-либо. Вечером, когда приближалось время ложиться, оба умолкали — она в каком-то пугливом ожидании, он — уткнувшись в книгу. Или же вместе возились с детьми — привычное и безопасное занятие, не вызывавшее вопросов. Милена женским чутьем понимала, что со Светозаром что-то происходит, что надвигается беда, но о подлинной причине его поведения не догадывалась. Однажды она поинтересовалась осторожно:

— У тебя, видимо, неприятности, я заметила еще до отъезда в Бургас. Почему ты не хочешь рассказать мне обо всем, может быть, я помогу. Или тебе хотя бы станет легче.

— С чего ты взяла?

— Ты стал другим… Ты не болен?

— Нет. — Он посмотрел на нее задумчиво. — Наверное, я переутомился. Напряженная работа, жара… В самом деле я неважно, себя чувствую.

— Тогда пойди к врачу.

— Видимо, придется. Хотя… мне кажется, это лишнее.

У него хватало сил скрывать от жены правду, но обманывать ее проявлениями супружеской нежности он не мог. Во всяком случае, такое положение становилось для него все более невыносимым. Но он не видел, чем оно может реально разрешиться, и не думал о будущем. Он был поглощен мыслями о Евгении.

Сначала они встречались редко — раз в две-три недели. Они сами себя обманывали, говоря себе, что этого достаточно и что у них хватит воли оставаться благоразумными. Они избегали объятий и ласк, и это давало им право искренне верить, что они не делают ничего дурного — они не подозревали, что так они лишь подбрасывают сухой хворост в медленно разгорающийся костер.

Скоро их свидания участились. Они виделись в отдаленных и укромных местах, как воры, которым надо спрятать награбленную добычу от чужих взглядов: на городских окраинах, где-нибудь в глухом скверике, а в холодные дни — в какой-нибудь маленькой кондитерской, где им не грозила опасность встретить знакомых. Но со временем они отбросили всякую осторожность. Начали все чаще посещать заветную скамью в парке, встречаться на несколько минут где придется. Правда, в этой необходимости прятаться было что-то обидное и унизительное, против чего они оба бунтовали, но в ней была и романтическая прелесть, неизвестная верным супругам.

Они не заблуждались относительно нравов своего времени и знали, что произошло бы, если бы их связь была раскрыта. Сознавая это, они, казалось, еще безрассудней рвались друг к другу. Случалось, она проходила мимо его учреждения под окнами его рабочей комнаты. Он выбегал на улицу — обменяться с ней несколькими словами, подержать ее руки в своих. В другой раз он проходил под окнами ее дома, и она делала то же самое. Для них было истинным счастьем, если они располагали каким-то временем. Тогда они садились в трамвай и ехали за город. Бродили у подножия Витоши, сидели под деревьями или у какого-нибудь куста — совсем одни, одни на свете.

О чем они разговаривали, когда могли говорить? Обо всем том, что влюбленные в течение тысячелетий открывают в мире: о красоте какого-нибудь облачка на кобальтовом осеннем небе, о своих чувствах… Иногда они спорили, — каждый доказывал, что любовь другого меньше его любви, — или взаимно обвиняли друг друга в таких вещах, какие могло измыслить только их ревнивое воображение.

Чаще всего, однако, им было достаточно того, что они рядом, что они видят и чувствуют друг друга. Прошлого для них не существовало, будущее было нереальным: оно простиралось только до следующей встречи… Безумство любви — это чудесное безумство, болеть которым дано не каждому, — заключило их в свои жаркие объятия и затмило их разум. Молодость вернулась к ним.

И все же мы будем несправедливы, если скажем, что все между ними протекало гладко и безбурно. Иногда, они спускались на землю и спрашивали себя, как завершится их любовь. Они сожалели о давнем бессмысленном разрыве, вздыхали над теперешним украденным горьким счастьем. Она говорила, что они не имеют права разрушать жизнь двух других людей, ни в чем не виноватых. Он думал о детях и о Милене и понимал всю безвыходность своего положения. В такие минуты они оба не скрывали своего раздражения и словно бы отдалялись друг от друга.

Однажды она сказала сердито:

— Нет, ты виноват во всем! Ты поспешил забыть меня и женился. Если бы ты меня любил по-настоящему, ты бы сделал еще одну попытку. А ты даже не ответил тогда на мое письмо.

— Я женился, потому что ненавидел тебя, — ответил Светозар.

Эта полуправда звучала как правда, потому что Светозар был искренне убежден, что это так.

— А ты зачем вышла замуж, раз ты его не любишь?

Она посмотрела на него иронически, помолчала.

— Я не замужем.

— Как?

— Может быть, не надо было тебе говорить об этом, — сказала она со вздохом.

— Ты ему любовница, а не жена?

— Да, представь себе, какой ужас, — сказала она с издевкой. — А что я должна была делать? Раз ты меня оттолкнул, пришлось найти себе другого… — Она улыбнулась презрительно, почти цинично. Потом вздохнула. — Ты не знаешь, что я пережила, когда мы расстались. Я потеряла веру в тебя, в себя, в людей. Сама жизнь мне опротивела, бывали минуты, когда я оплакивала себя, как мертвеца… Тогда появился Петр. Он не ухаживал за мной, как другие, он просто предложил мне свою дружбу.

— Какое благородство!

— Ты не смеешь так говорить, — сказала она неприязненно, вытирая слезы. — Ты его не знаешь… Я не встречала человека, более бескорыстного, чем он. Два года он не заговаривал со мной о своих чувствах и ни разу не проявил обычного мужского тщеславия… Я была одинока, и я была в отчаянии — его дружба меня отогрела. Я сама предложила ему жить вместе…

Светозар был подавлен ее признанием. С ее замужеством он внутренне смирился, хотя ему были не до конца понятны мотивы подобного брака. Но теперь, когда он узнал, что она не замужем, острое чувство негодования захлестнуло его, и он сказал ей несколько обидных слов.

Они расстались холодно, с мучительным сознанием непоправимости того, что произошло между ними. Не назначили новой встречи и несколько дней не виделись. Она сделала первый шаг. Однажды к вечеру пришла в его рабочий кабинет, не говоря ни слова села на стул и расплакалась. Он не знал, что ей сказать, что сделать. Погладил ее волосы, поцеловал. Они вышли вдвоем и бродили допоздна, забыв обо всем и обо всех. На этот раз у них не хватало сил расстаться… Прошлое словно повторялось, шаг за шагом, — каким-то будет конец?

Если бы в те дни кто-нибудь спросил Светозара Стойкова, счастлив ли он, он бы затруднился ответить. Все время, исключая короткие минуты, проведенные с Евгенией, его мучили тяжелые мысли. Жизнерадостное чувство сердечной полноты, владевшее им после их первой встречи в парке, угасало тем быстрей, чем настойчивей он пытался проникнуть в будущее. Больше он не мог зарывать голову в песок. Двойная жизнь была ему отвратительна. Час, когда он должен будет принять решение, близился.

Как он встретит этот час? Какое решение продиктуют ему совесть и сердце? Расстаться с Миленой, честно сказав ей правду? Он даже не мог себе представить, как бы он это сделал. Бросить детей, ранить их души, отнять у них радость детства? Немыслимо!.. Отказаться от Евгении? Примириться, прогнать раз и навсегда самую мысль о счастье? Это было бы самое лучшее, но это невозможно… Ведь человек рождается однажды, и он не вправе отречься от самого себя, от надежды, пока она еще существует. Да ко всем чертям, жизни не нужны мертвецы, и если цена самопожертвования так велика, у кого хватило бы дерзости ее потребовать?

Между тем его дом все больше превращался в тихий ад. Он уже не мог смотреть жене в глаза и выдерживать ее скорбный недоумевающий взгляд. Он причинял страдания ей, ни в чем не виноватой, и сознание этого его убивало. Однажды, движимый угрызениями совести и жалостью, он ее приласкал; на другой день ее лицо светилось надеждой, а он чувствовал себя морально погибшим человеком. Этот случай еще больше отдалил его от жены. Она, со своей стороны, молчала, ни о чем не спрашивала, инстинктивно избегала разговора, который объяснил бы происходящее. Если любовь уходит или, что еще хуже, если она ушла, неужели чья-то воля может ее вернуть?

Теперь Светозар регулярно возвращался домой поздно вечером. Обменивался несколькими словами с Миленой, целовал детей и сразу же брался за какую-нибудь работу. Или просматривал газеты, пока Милена не говорила:

— Ужинать будем?

Они ужинали. Он смотрел в тарелку и мучился, придумывая тему для разговора, она давилась куском и с трудом сдерживала слезы.

Самым страшным было то, что дети встречали его, как всегда, радостным криком: «Папа пришел!» — и бросались его обнимать. Они хотели играть с ним, они хотели его ласк. Две родные душоночки, невинные и беспомощные, которые тоже его любили и перед которыми он уже чувствовал себя преступником. Светозар ласкал их с лихорадочной нежностью, словно просил у них прощения. Иногда он плакал, оставшись один… Он страдал и метался — и в мыслях, и в снах — и не находил выхода. Забвение и минутную радость ему давали только встречи с Евгенией, к которым он теперь стремился еще неудержимей.

Ему необходимо было поговорить наконец с кем-нибудь, выслушать совет, проверить себя. Кому из трех друзей открыть свою тайну? Здравомыслящий Рангел, наверное, посоветует проявить силу воли и порвать с Евгенией. Вдобавок прочитает примитивную лекцию о морали — он человек бескомпромиссный и искренний лицемер, как диккенсовский герой. Доктор Петков улыбнется сочувственно и не поймет его: для доктора любовь не больше чем приятная связь в постели, и он не страдает от угрызений совести, когда она ему требуется. Светозар не раз слышал, как он говорил: «Домашняя кухня, какой бы вкусной она ни была, надоедает, и иногда хочется поужинать в ресторане». Колев, этот завзятый холостяк, наверное, разовьет несколько философских мыслей о браке, заквашенных на изрядной порции скептицизма. Все же из троих он был самый умный, и Светозар остановился на нем.

Разговор состоялся в летнем ресторанчике неподалеку от их учреждения. Светозар выбрал столик в глубине сада и заказал анисовку. Колев пошутил:

— Ты знаешь, дорогой, кто пьет анисовку? Самоубийцы и люди с шатким характером.

— Может быть, ты и прав, — усмехнулся Светозар.

Он отпил из своего стаканчика. Жгучая жидкость растеклась как огонь в его груди и ударила в голову. Оркестр играл «Голубой Дунай». Разноцветные лампочки, свисавшие гирляндами над столиками, превращали деревья и цветы в красивую бутафорию. Голоса, смех, пестрая одежда посетителей дополняли все это и вызывали головокружение.

Светозар сидел расслабившись на стуле, покачивая головой в такт мелодии. Его черные глаза рассеянно блуждали по лицам людей, по блестящим инструментам оркестра. Едва заметная горькая улыбка застыла на губах.

Он медленно выпил анисовку и заказал второй стаканчик. Колев уже рассказывал длинную историю из своего партизанского прошлого — он делал это почти всегда, когда выпивал. Он вертел в руке стаканчик с вином, в котором играли огоньки, и голос его звучал устало и раздумчиво:

— Какие люди были тогда, Зарко… А-а! Какие души! Чистые, как снежинки. Смелые, с полетом… А теперь? Что нас тревожит, скажи, чем мы горим? Желанием продвинуться по службе, понравиться начальству. Мечты, энтузиазм!.. Вздор! Угнездились в тепле, утоляем духовную жажду белым мускатом, а умственный голод — котлетками с жаровни. Словно все у нас идет, как по маслу. Словно коммунизм у нас в кармане: храпи себе спокойно, а когда проснешься — требуй у истории славы и почестей. Так ведь, а? Скажи? Мещанство нас одолело, братишка. Я сам отъявленный мещанин…

Светозар ушел в свои мысли и слушал его вполуха. Он видел, что Колев уже под парами и колебался — заговорить ли с ним про свою боль. Он допивал второй стаканчик. Хотел подготовить свою исповедь, но почувствовал, что любое предисловие будет лишним. И сказал просто:

— Асен, со мной случилось несчастье.

— Что ты сказал?

— Я люблю одну женщину.

Колев медленно опустил стаканчик, не успев поднести его ко рту. И, словно разом протрезвев, посмотрел на своего друга ясными глазами, улыбнулся:

— Гм, знаю.

Светозар мог только удивленно вскинуть брови.

— Видел тебя как-то с ней, — объяснил Колев весело. — Вы держались за руки, как детишки, которые боятся потеряться. Красивая женщина. Я всегда говорил, что в тихом омуте черти водятся…

— Не шути. Раз знаешь, тем лучше… Скажи, что мне делать?

— Что тебе делать? Люби ее.

— Если ты не хочешь говорить по-человечески…

— До этого дошло?

— До этого.

— Когда это началось?

— Очень давно. Но в прошлом году я встретил ее снова.

Светозар рассказал ему повесть своей любви к Евгении с каким-то странным спокойствием, как будто говорил о другом.

Колев перестал улыбаться.

— Тяжелый случай, дорогой.

Он хмурил свои густые рыжеватые брови и задумчиво вертел в руке вилку.

— Тяжелый. Я знаю, какой ты чистюля в этих делах. Знаю и Милену…

— И что ты мне посоветуешь?

Светозар впился глазами в лицо своего друга, словно действительно от его приговора зависело все.

— Откуда мне знать, — ответил сердито Колев и стукнул пальцами по столу. — Был бы кто другой, я посоветовал бы делать так, как наш доктор. Но ты смотришь на жизнь чересчур серьезно. И кроме того… У тебя редкая жена. А без той ты никак не можешь?

— Без нее я конченый человек.

— Сильно сказано. А дети?

Светозар вздрогнул. Его тонкий профиль, казалось, еще больше истончал.

— Другими словами, — сказал он глухо, — твой совет такой… камень на шею и в воду?

Он залпом выпил остаток анисовки. Колев смотрел на него, морщась от жалости.

— Идиот, — сказал он мягко. — Я всегда подозревал, что ты идиот. Скажи, что мне с тобой делать? Слушай, ты разумный человек, подумай немножко. Стоит ли разбивать свою жизнь и жизнь близких людей? Детишек твоих мне жалко, черт тебя подери.

Светозар посмотрел на него с ненавистью. То, что Колев хотя бы на минуту поставил себя в положение человека, которому больней за его детей, чем ему самому, оскорбило его и озлобило.

— Не смотри на меня так свирепо… Вот что. Люби пока любится, и больше ничего. В противном случае не жди снисхождения, все тебя осудят. Да и не в том дело — ты сам себя осудишь… Что еще тебе сказать? В любом случае пока ничего не говори Милене. Выжди, взвесь…

— Спасибо. Пойдем, уже поздно, — холодно прервал его Светозар.

— Ну, не сердись. — Колев вздохнул, расправил свои могучие плечи и постучал по столу, подзывая официанта. — В конце концов поступай так, как чувствуешь, — это лучше всего. В таких случаях любой советчик рискует наговорить кучу глупостей.

В тот вечер Светозар в первый раз вернулся домой пьяным. Он почувствовал маленькое облегчение оттого, что Милена и дети уже легли. Тихонько проскользнул в спальню, с досадой думая о том, что весь разговор с Колевым, в сущности, был ненужен. В самом деле, кто может ему помочь? Одно он знал твердо: жить во лжи он больше не может; первое, что он должен сделать, — это прекратить ложь…

Утром он проснулся с тяжелой головой и болью в затылке. Он обессилел от алкоголя и от волнений последних дней и потому долго оставался в постели. Первый раз в жизни не пошел на работу без серьезной причины.

Вечером, когда дети уснули, он позвал жену в холл и сделал как раз то, чего Колев советовал ему не делать: рассказал ей все. Когда кончил, посмотрел на нее и испугался.

Он увидел ее такой, какой она стала уже давно: исхудавшая, под глазами темные круги, глаза смотрят в пространство равнодушно, даже тупо. Она сидела, свесив одну руку вдоль тела, бессильно положив другую на колени.

Когда молчание стало невыносимым, Милена сказала, не глядя на него:

— Понимаю, ты любишь другую женщину. Ты хорошо сделал, что мне сказал…

Она подняла на него глаза, и губы ее задрожали:

— Не надо было заводить детей, не надо было!..

Ночью он слышал, как она рыдает, натянув одеяло на голову. И снова он видел единственный выход: «камень на шею».

8

После этой ночи дом Стойковых стал похож на гробницу, в которой каждый по-своему оплакивал мертвое прошлое. Милена, переставшая следить за собой, часто непричесанная, бродила как тень по комнатам или, сжавшись в комок на своей кровати, часами сидела, не шевелясь. Выходила только в магазин за продуктами и избегала знакомых. Находила поводы, чтобы не приглашать гостей по субботам. Вечером встречала мужа одним и тем же молчаливым вопросом в глазах, но он не заговаривал о том, что владело мыслями их обоих: придавленный собственной нерешительностью, он тоже молчал. Гнетущая тишина завладела домом. Даже дети притихли, чувствуя надвигающуюся беду.

Светозар Стойков утратил остатки своего душевного равновесия. Чувство справедливости не позволяло ему смотреть на вещи только с одной стороны и закрыть глаза на то, из-за чего он колебался. Он мучался и за себя и за всех. Иногда даже за Сотирова, этого флегматичного добряка, которому он тоже причинял зло. Но разве случившееся можно было поправить? В мыслях, терзавших его мозг днем и ночью, он метался от одного решения к другому, то надеясь на что-то, то впадая в отчаяние.

Теперь он встречался с Евгенией реже. И радость от этих коротких встреч была неполной. Его любовь мало-помалу превращалась в постоянную тупую боль в сердце, и он не мог скрыть этого от любимой. Однажды, когда она спросила его, почему он так мрачен, он сказал:

— Я думаю о детях. Я боюсь за Милену… Все стараюсь представить себе, как они будут жить без меня. И как я буду жить без них…

Ее рука крепко сжала его руку.

— Меня это тоже мучает, — промолвила она тихо. — Милый, может быть, не надо думать о будущем? В конце концов пусть мы никогда не будем вместе… Но пока мы любим друг друга, пусть все между нами будет красивым и чистым, не будем отравлять то, что есть, насилием над собой.

— Прекрасное пожелание, — страдальчески усмехнулся Светозар.

— Я ужасно боюсь потерять тебя во второй раз. Видишь, какая я жалкая? Для меня вопрос решен — я уйду от Петра. Но твое положение сложнее. Не надо насиловать себя, милый. Если ты не можешь этого сделать — не делай. Было бы ужасно, если бы потом в твое сердце закралось сожаление. Мне не много нужно — достаточно знать, что ты меня любишь, и видеть тебя иногда.

— Увы, мне этого недостаточно, — ответил он, глядя на нее испытующе. — Вот в чем разница между нами… Я хочу у тебя спросить кое-что: ты выйдешь за меня замуж, если я буду свободен?

— Да. Все будет так, как ты захочешь.

Она изменила своей прежней философии или, по крайней мере, так сейчас казалось. Ее смиренный ответ, такой неожиданный, совсем и не в ее характере, сделал Светозара счастливым. Он был уверен, что уже знает, как поступить.

Через час, когда он отправился домой, он был исполнен решимости покончить с колебаниями и немедля объясниться с Миленой. Что тут в конце концов такого страшного? Разве их случай — первый и единственный? И не смотрит ли он чересчур трагично на обычную житейскую историю? Они должны расстаться как друзья, как разумные люди, понявшие, что это необходимо, — во всяком случае, так будет честнее, чем притворяться, будто ничего не случилось. Дети? А как бы они жили в разрушенной семье? Через несколько лет они вырастут, у каждого будет своя жизнь. Он останется для них только добрым папой, который дает хлеб и одежду, а Милена будет получать крохи от их внимания, устремленного к раскрывающемуся перед ними миру. Неужели этого достаточно, чтобы человек жил, не чувствуя себя одиноким и несчастным?

Дома дочурка едва дождалась, когда он сядет, и тут же вскарабкалась к нему на колено. Обхватила руками его шею и попросила нарисовать ей большую и красивую кошку. Он вгляделся в ее чистые голубые глазки, которые смотрели на него с восхищением и бесконечным доверием, и снова почувствовал, как тяжел камень у него на душе. Сын, который всегда немного ревновал его к сестренке, немедля завладел другим коленом и сказал повелительно:

— Папа, повези нас в Варну. Все Бургас да Бургас… нам уже надоело. Там нет ничего интересного, и песок черный-пречерный… В прошлом году ты мне обещал, слышишь?

— Хорошо, хорошо, мой мальчик.

В тот вечер он ничего не сказал Милене.

Откладывал решительный разговор и в следующие дни. Милена, казалось, оправилась от первого удара. Она была внимательна к нему, предупредительна, бесконечно терпелива. Заботилась о его удобствах, как будто ничего не случилось. Пыталась шутить, смеяться. Светозар понимал, что она старается скрыть свою тревогу, приблизить его к себе, и это еще сильнее его расстраивало. Понимал он и другое — у него недостанет сил предложить ей развод. Не должен ли он в конце концов отказаться от счастья ради этих трех существ?

С каждым днем эта мысль осаждала его все упорней, и он опять впадал в отчаяние. Ах, была бы Милена другим человеком, вспылила бы хоть раз, озлобилась, плакала бы и проклинала его, как делают другие женщины, — тогда было бы легче. Но он не мог ни в чем упрекнуть ее или обвинить.

И опять он метался, как в запертой клетке. Стал нервным и раздражительным. И если дома сдерживался, то с Евгенией бывал иногда очень резок, проявлял неоправданную ревность, старался уличить ее в каком-нибудь прегрешении. Не найдя для этого повода, казнил ее за прошлое. Достаточно было ей опоздать на свидание или бросить взгляд в сторону, чтобы он заподозрил ее в равнодушии и во всех грехах, какие только приходили ему в голову. Он отдал ей все — свой душевный покой, свою честь, свою жизнь, и ему казалось, что того, что он от нее получает, всегда мало… Скулы у него на лице обтянулись, в глазах появился лихорадочный блеск. Он все чаще выпивал рюмку сливовицы — один или в компании Колева. Но и это не помогало.

К началу осени Светозар почувствовал, что если так будет продолжаться, он сойдет с ума или пустит себе пулю в лоб. Надо было принять какое-то решение, как-то поступить, все равно — хорошо или плохо. Он был слишком опустошен, чтобы думать о своем счастье. Не проще ли всего отказаться от Евгении и примириться со своей судьбой?

Кризис переживала и Евгения. Она жалела Светозара, страдала вместе с ним. В ее сердце родилось материнское чувство, которое вливало новую нежность в ее любовь. Иногда ей казалось, что она нашла бы в себе силы опять исчезнуть из его жизни, если бы знала наверное, что этим исцелит его от страданий. Но что бы стало с ней? Она жалела и себя и часто негодовала на его сердце, которое не смело никому причинить боль. А любила ли бы она его, если бы не это сердце?..

Было воскресенье. Они встретились днем в кондитерской, которую часто посещали. Евгения опоздала на полчаса, запыхалась оттого, что очень спешила — ее задержал Сотиров, который захотел выяснить отношения. Он сделал это в первый раз, хотя она уже намекала ему на возможность разрыва. Теперь она сказала напрямик, что больше не имеет права жить с ним под одной крышей. Сообщила и причины…

— Что же он? — спросил Светозар.

— О, он особенный человек, иногда мне кажется, что мне его вообще не понять. Сначала расплакался, грозился меня убить… Потом умолял не обращать внимания на его слова. Попросил только подождать еще немного, подумать…

Евгения была возбуждена и бледна. Она совсем не подкрасилась, и в черной рамке волос ее лицо светилось мраморной белизной. Такой она показалась Светозару еще ближе и милей. Он молчал и смотрел на нее с тоской, думая о том, что он ей сейчас скажет. Когда она протянула руку над столом и положила ее на его руку, он нежно погладил ей пальцы.

— Евгения, видишь ли…

Комок засел у него в горле, и он не мог продолжать. Она медленно убрала свою руку.

— Ты хочешь мне что-то сказать, милый?

Он уставил взгляд в рюмку с коньяком.

— Ты хочешь мне сказать что-то плохое?

Он кивнул.

— Я чувствовала в последнее время, что ты что-то решил, а от меня скрываешь. Говори.

— Евгения, мы должны отказаться друг от друга. Я больше не могу…

Она еще сильней побледнела, но смотрела на него спокойно и грустно, как будто ждала этого. Спросила тихо, с какой-то страшной усталостью:

— Почему должны?

— Потому что я пришел к выводу, что все напрасно… Пойми… Мы не можем строить счастье на несчастье других.

— И мы никогда больше не увидимся?

— Нет, Евгения. У нас есть только две возможности. Середины нет. Середина — это лишние мученья, бессовестный эгоизм, вечная ложь… Я всю жизнь верил, что человек должен жить открыто и честно. Всю жизнь ненавидел лицемерие… Не осуждай меня, я не могу больше.

— Милый, ты губишь и меня и себя! — сказала она глухо.

И больше ни слова. Ее огромные глаза, только что искрившиеся, потемнели и потухли.

Он проводил ее — на этот раз до самой двери ее дома. Они и не подумали прятаться от чужих взглядов. Какое значение это имело теперь, когда все погублено?.. Он обнял ее крепко, его душили слезы.

— Прощай, милая Евгения!

Она не выпускала его из своих объятий, дрожала и прижималась к нему.

— Милый, что ты делаешь, что ты сделал? Как теперь жить…

— Прощай, моя девочка!

Он вырвался из ее рук, выбежал на улицу. Завернул в первую попавшуюся корчму.

Несколько дней Светозар не ел, не говорил, не спал. Даже не ласкал детей. Ходил мрачный, какой-то отекший, часто останавливался, чтобы вспомнить, куда надо идти или что надо сделать. Его утешала только мысль, что есть смерть. Стоит захотеть… Нажать на спуск, и настанет то великое ничто, которое и без того ждет каждого, родившегося на свет. Имеет ли значение, наступит оно сейчас или через каких-то жалких тридцать лет?

Два раза он напился до бесчувствия. Колев приводил его домой, ругая по дороге:

— Ты баба, дорогой, а не мужчина. Посмотри, на что ты похож?.. Да в конце концов забирай свою красавицу и бегите куда-нибудь за тридевять земель, пока ты не поумнеешь. А так что? Хочешь совсем пропасть? Ради какой-то юбки? Ну и пропадай тогда, дурень!

Светозар не отвечал. Говорить не было смысла. Мог ли кто-нибудь почувствовать ужас, который его душил, его страх перед жизнью, которая не оставила для него никакого просвета?..

Потрясенная Милена смотрела на него и плакала:

— Давай наконец разойдемся, раз ты не можешь иначе. Пускай лучше дети растут без отца при живом отце, чем… Я не хочу, чтобы ты загубил себя, Зарко, не хочу, прошу тебя!

Эта ее готовность помочь удручала его и озлобляла. Да, да, она добрая и разумная, и все люди вокруг него добрые и разумные. Один он — нравственный урод, который сеет страдания и не имеет права на счастье… Не имеет права? Кто это сказал? И что это за такая жестокая справедливость, которая покровительствует одним и уничтожает других?

Ослепленный гневом на свою злосчастную судьбу, он не подозревал, что жестокая справедливость — в нем самом, так же как он — в обществе, ее породившем…

Через две недели после разрыва с Евгенией он отправился в аллею над прудом с рыбками. Он шел туда с последней надеждой, которая поблескивала робко и тускло под холодным пеплом отчаяния. Перед уходом он сунул в карман маленький никелированный браунинг, подаренный ему в свое время Чепичкой, тем самым студентом, что познакомил его с Евгенией. Это была память о Пражском восстании. Тогда он не успел из него выстрелить. Вместе с другими повстанцами он два дня охранял госпиталь, где лежали раненые, но пистолет ему не потребовался.

По дороге в парк Светозар нашел в себе силы улыбнуться: вот и пистолет пригодится… Он улыбнулся и своей хитрости, потому что для этой последней прогулки выбрал тот час, когда они не раз встречались с Евгенией.

Когда он ступил в аллею, он забыл обо всем. Евгения была там, на их скамье. Она издала слабый крик и бросилась к нему…

Когда они успокоились, Евгения сказала:

— Я порвала с Петром. Теперь живу у брата, инженера, возле Центрального вокзала. Брат не женатый, ты можешь приходить, когда захочешь. Приходи, милый… Каждая минута без тебя ужасна…

Светозар отправился домой, уверенный, что нашел выход из пропасти. Дойдя до Перловской реки, он зашагал по ее чистой набережной. Вечерело. Слабый ветер шумел в деревьях. Освещенные последними отблесками заката, горели желтые листики осин. Прибрежные сиреневые кусты покорно обнажались и мечтали о весне. О ней думал и Светозар. С ней когда-то пришла любовь, с ней должно начаться и его второе существование.

Пистолет оттягивал его карман. Он нащупал холодное железо и содрогнулся. Вынул пистолет, осмотрел его и изо всей силы зашвырнул в реку.

Милену он, как всегда, застал дома. Она уложила детей и ждала его. Он ей сказал:

— Я знаю, что поступаю с тобой дурно. Но давай расстанемся друзьями… О детях я всегда буду заботиться.

Милена оглядела его медленным взглядом и покачала головой.

— Пожалуйста, не беспокойся ни о чем, — ответила она с неожиданной твердостью. — Поступай так, как считаешь нужным. Я не буду тебе мешать и не буду никому жаловаться… Детей я тебе не отдам.

9

Светозару Стойкову пошел тридцать седьмой год, когда он начал верить, что устроит свою жизнь заново. Он страдал, но все же решился разрубить петлю, которая душила его два последних года. Еще немного мучений, еще немного крови из сердца и… все пройдет. Милена уже не смотрела так трагически на свою участь. Может быть, и дети когда-нибудь его поймут. Временами Светозар даже удивлялся: почему он так долго все усложнял, когда решение действительно могло быть только одно?

Но вот появились некоторые новые осложнения, которые от него уже не зависели.

Как бывает обычно, его история получила огласку гораздо раньше, чем он это понял. Ее передавали из уст в уста, и скоро она стала сенсацией — для друзей, для сотрудников из проектной мастерской, для близких и дальних знакомых. И как было избежать сенсации! Светозар Стойков, способный архитектор, скромный человек, примерный супруг и отец, образец для своего узкого круга, — этот симпатичный Светозар Стойков завел любовницу…

Шушукались везде — в коридорах учреждения, в ресторане за рюмкой вина, на их улице. Шушукались в домах, где супруга, вернувшись с очередного свидания на темном углу, с невинной улыбкой ложилась рядом с мужем, в дружеских компаниях, когда после первых тостов так приятно рассказать пикантную новость. Эта новость веселила мужчин и щекотала любопытство женщин. Это была скандальная история, которую каждый выслушивал и пересказывал с наслаждением, потому что это давало ему возможность почувствовать себя добропорядочным и благородным.

Эх, братец, и ты, оказывается, такой, как все! Следовательно, мы не хуже тебя. Ты нас считаешь лицемерами и мещанами и своим поведением показываешь, что не ставишь ни в грош наше мнение. В этом твоя ошибка, милейший. Ты переоценил свои силы. Ты не бог, а простой смертный, и мы тебе это докажем. И еще докажем, что не мы, а ты мещанин. Не веришь? Поверишь. Потому что нас большинство, и если каждый из нас пять раз повторит одну ложь, она станет истиной, больше того — она станет правилом поведения в обществе. Но не будем спешить, гражданин Стойков. Иди своей дорогой, и ты сам убедишься в нашей правоте…

— Вы слышали, слышали?

— Что?

— Про Светозара Стойкова?

— Ух, ты только что узнал?.. А она, по крайней мере, хорошенькая?

— Пальчики оближешь…

— Хи-хи, как говорится, уважаемый коллега не прогадал.

— Но вы не знаете самого забавного. Наш Минчо видел, как они целуются на улице.

— Ну и ну!

— Честное слово, среди бела дня… По-моему, это уже не любовь, а затемнение мозгов. Тебе, мил-человек, выпал счастливый билетик в лотерее, понимаю, но кой черт тебя дернул заниматься такими делами на глазах у людей?

— Полюбуйтесь на этого милого Светозара! А ведь его за святого считали…

Светозар чувствовал, что люди знают, хотя в его присутствии все молчали, словно сговорившись. Иногда он ловил на лицах мужчин понимающие улыбки. Женщины смотрели на него с повышенным интересом, а когда он уходил, сдвигали головы и шептались. Знакомые неизменно справлялись о здоровье жены, надеясь уловить в его ответе подтверждение слухов.

Однажды на улице его встретил доктор Петков.

— Здравствуй, Зарко! Как твое драгоценное? Ты вроде осунулся, как я погляжу.

— Возможно.

Петков с ухмылкой похлопал его по плечу.

— Слушай, я тебе советую получше есть и не принимать эти дела так близко к сердцу… Это жизнь. Счастья и несчастья не существует, есть скука и разнообразие впечатлений. Ха-ха, знаю, что ты со мной не согласен. Но вот тебе один бесспорный факт… Известно ли тебе, кто поддерживал прочность брака еще с самой древности? Гетеры и развратные весталки, уважаемый, дамы, которые упорно нарушают брачный договор. Если бы не они, от семьи давно не осталось бы и следа — мужчины изобрели бы общественные инкубаторы для рождения и выхаживания детей, чтобы обеспечить себе свободу действий… Ха-ха-ха. Одним словом, наслаждайся и береги свои нервы. Все от лукавого.

Светозар поспешил попрощаться. И пошел дальше с таким чувством, будто кто-то провел по его лицу грязной рукой… Но больше никто ему ничего не говорил, да его и не очень беспокоило мнение окружающих. Он был поглощен своими заботами.

Так было до того дня, как прошел слух, что он разводится с женой. Тогда разразилась неожиданная гроза, и ему пришлось пережить некоторые неприятности.

После первой явки в суд Светозар получил анонимное письмо. Письмо было подписано псевдонимом «Доброжелатель». Оно начиналось с нескольких фраз, в которых автор выражал свое удивление и возмущение поступком Светозара. Далее ему советовали образумиться и напоминали о том уважении, каким пользовался грешник до своего падения. Во второй половине письма «Доброжелатель» излагал подробности биографии Евгении. Он обрисовал ее как «легкомысленную женщину, известную всему Пловдиву», и дал ей ряд нелестных определений, из которых самым мягким было «подлая развратница». Была извлечена на свет ее гимназическая история с инженером, упомянуто и то, что теперь она «содержанка одного доцента». И ради такой женщины Светозар Стойков губит свою семью? Пусть только посмеет, честные люди его оплюют…

С той же почтой анонимное письмо получила и Милена. Подпись под ним гласила: «Ваша искренняя приятельница». Приятельница умоляла и заклинала Милену не давать развода своему свихнувшемуся мужу и сделать все для того, чтобы спасти семью, напомнив, что это не только ее личный, но и общественный долг. В конце «приятельница» приводила пример из своей собственной жизни: «Кому не случалось испытать волнение при виде красивых глаз чужого мужа или жены? Признаюсь, что несколько лет тому назад я сама была влюблена в одного художника и даже согрешила с ним. Но ни мой муж, ни я не решились на развод, потому что мы сознавали, что семья превыше всего», и так далее.

Эти письма в тот же вечер дали свой положительный результат. Милена, рану которой снова разбередили, расплакалась, потом бросила в лицо мужу несколько ядовитых фраз и всю ночь провела без сна. Светозар ходил по холлу с пылающей головой, безуспешно стараясь догадаться, кто мог быть автором этого письма. Они с женой не могли сдержаться даже перед детьми. Маленькая Светла смотрела на них испуганными глазенками, а Бойко плакал вместе с матерью и повторял:

— Не ругайтесь, не ругайтесь! Вы слышите? Я не хочу…

Но на этом события далеко не кончились… Эти два анонимных письма оказались только боевым сигналом к общему наступлению.

Оно началось с атаки самых близких друзей семьи Стойковых. Эти друзья не только перестали посещать их дом — что еще можно было понять, — но и начали их избегать. На первых порах Светозар снисходительно улыбался: что поделаешь, несчастье всегда пугало и отталкивало людей. Но обнаружилось, что друзья отвернулись от них по причинам более серьезным. Вскоре Колев сообщил Светозару, что Рангел Костов сказал как-то в разговоре:

— Зарко себя скомпрометировал. Я от него не ожидал. То, что он делает, это не по-коммунистически…

По этому случаю Колев добавил от себя:

— Ты не волнуйся, дорогой. Есть одна арабская пословица: плохой друг подобен тени, он появляется только в солнечную погоду.

Пословица не утешила Светозара. Он расстроился и провел еще одну бессонную ночь. В первый раз он задумался над тем, что его ждет, если даже Рангел, который всегда клялся ему в своих лучших чувствах, теперь его осуждает.

Отдалились, хотя и более осторожно, и Петковы. Жена доктора Петкова, которая всего месяц назад каждый день приходила в гости к Милене — и званая и незваная — стала появляться реже и наконец прекратила свои посещения. Не показывался и доктор. Все от того же Колева Светозар узнал, что, собственно, доктор его не осуждает, но не осмеливается прийти к нему, потому что жена запугала его скандалом, если он с ним не порвет: Светозар уже стал дурным примером, который может заразить и других мужчин.

Один только Колев заглядывал к нему каждый день, не упускал случая поговорить в учреждении или после работы. Этот грубоватый человек, который любил резать правду-матку, но ненавидел цинизм, теперь проявлял к нему неожиданное сочувствие и нежность. Но домой к нему и он перестал ходить, смущенно объяснив:

— Сказать тебе по правде, не могу я смотреть на вас обоих. Я был у вас свидетелем, когда-то я вас поженил, черт вас подери…

Сторонились Светозара и в мастерской. В его присутствии мужчины испытывали неловкость. А женщины, особенно замужние, демонстрировали свое возмущение и здоровались с ним очень холодно или показывали ему спину, насколько это допускало их служебное положение. Их чувства в данном случае основывались не столько на нравственных, сколько на практических соображениях. В самом деле, как он смел поступить так безобразно со своей женой? И что будет, если их мужья начнут бросать их и гоняться за красавицами? До чего же мы дойдем? Разве можно жить в этом мире, если ни в чем нет уверенности?.. Любовь? А, чепуха! Если ему хочется шляться по бабам, пусть шляется, все мужчины так делают — кто больше, кто меньше. Но разводиться из-за каких-то фантазий!..

Именно тогда, когда Светозару Стойкову больше всего была нужна чья-то поддержка, вокруг него смыкалась пустота. Это вынуждало его самого избегать людей, прятаться от взглядов, чувствовать себя исключенным из привычной среды.

Ему оставалась Евгения, единственный человек, которому он мог доверить все свои мысли и огорчения. Теперь они встречались каждый день. Она знала, какой улицей он идет на работу, и часто утром поджидала его на углу, чтобы увидеть хотя бы мельком. Она понимала, что происходит в его душе, и делала все, чтобы дать ему побольше тепла… А он убеждал себя, что, может быть, действительно счастье должно искупаться страданием, и был готов вынести все. Он рассказал Евгении про анонимные письма, опустив то, что относилось к ней. Но однажды она пришла на свидание озабоченная и грустная.

— Знаешь, и я получила анонимное письмо. То есть не я, а брат… Странно, как узнали адрес.

— И что в нем?

— Ничего, ругают меня. «Доброжелатель» угрожает мне высылкой как женщине легкого поведения. Он требует, чтобы я от тебя отказалась… не то он обратится в милицию.

Светозар был потрясен. Не столько оскорблением, которым запачкали его любимую, сколько свирепой дерзостью неизвестного «Доброжелателя». Кто дал право этому человеку так самонадеянно и грубо вторгаться в чужую жизнь? Кто он, этот непреклонный и тупой блюститель нравов, который угрожает и, может быть, обладает силой выполнить свою угрозу? Подобно средневековому инквизитору он шлет свои зловещие предупреждения, а его рука, направляемая какими-то дубовыми нормами мышления, тянется к горлу двух людей, ищущих маленького человеческого счастья. Этот человек скрывает свое имя — так поступают подлецы или люди, которые в глубине души не верят в свою правоту, но решились любой ценой достичь своей цели. Этот человек говорил как друг, а действовал как враг. Кто он?

Светозар дрожал от гнева. Про себя он спорил с «Доброжелателем», вызывал его на открытый бой, оплевывал его публично… Но тот был невидимкой, а бороться с невидимым врагом безнадежно.

На другой день, когда Светозар сидел, задумавшись над одним вычислением, на его рабочем столе зазвонил телефон. Его вызывал Стефанов.

— Я еще не готов, — предупредил Светозар.

— Ничего, — послышалось в трубке. — Я хочу поговорить с тобой по другому вопросу.

Когда Светозар вошел в его кабинет, Стефанов встал из-за стола, пропуская сквозь пальцы густые седые волосы. Он подал ему руку и показал на стул.

Светозар сел. Посмотрел на него вопросительно. Стефанов остался стоять. Потом стал расхаживать по кабинету, словно забыл о присутствии коллеги. И неожиданно встал перед ним, устремив на него сверху недоверчивый изучающий взгляд. Светозару стало не по себе. Так Стефанов смотрел на него только однажды — год назад, когда сделал ему замечание за неудачный проект.

— Видишь ли, — начал Стефанов, улыбкой смягчая то, что собирался сказать. — Я не люблю вмешиваться в такие дела… я хочу сказать, в личные дела. Но твоя история меня глубоко затронула. Ты знаешь, как я к тебе отношусь… Поэтому я и решился тебя спросить: это правда, что ты разводишься с женой?

Светозар вгляделся в него и поколебался: ответить или встать и выйти вон. Но Стефанов не задал бы такого вопроса из праздного любопытства.

— Правда, — ответил Светозар.

Стефанов придвинул стул и сел рядом со Светозаром, колено к колену.

— Ты уверен, что поступаешь хорошо?

— Да. Собственно, не знаю, хорошо ли, но иначе я не могу поступить.

— Гм, видишь ли, Стойков, — старый архитектор понурил голову, как будто чего-то стыдился. — По-моему ты делаешь ошибку. Я старше тебя, и я тебе говорю: большую ошибку. Я знаю, что сейчас мой совет вряд ли на тебя подействует, но мне очень хочется тебе помочь. Знаю, что здесь замешана другая женщина, об этом у нас идут разговоры… Послушай меня, не коверкай свою жизнь. Я больше твоего видел и перенес. Пережил и нечто вроде твоего… И я тебе скажу: нет смысла, Стойков. — Стефанов положил руку на Светозарово колено. — Всегда найдется женщина, которая нас растревожит и заставит заржать. Интересных женщин сколько хочешь. Но уверен ли ты, что та, другая, достойнее твоей собственной супруги? Женщины… Все они похожи друг на друга, уверяю тебя, и ни в одной из них ты не найдешь больше того, что имеешь сейчас. Даже когда они очень красивые и умные, не стоит из-за них ломать свою жизнь. Через несколько лет и ты поймешь, что все это — суета.

— А что не суета?

— Работа, наша работа, например… То, в чем ты осуществляешь себя и что хорошо для других. Впрочем, ты знаешь мое кредо… Семь раз примерь, один раз отрежь. И вообще… нет смысла, поверь мне.

Светозар слушал, нахмурив брови. Этот добрый человек тоже хотел ему помочь… Для него все женщины одинаковы, да и может ли рассуждать иначе человек в пятьдесят лет?

Светозар встал со стула.

— Еще что-нибудь скажешь?

— Еще? — Стефанов тряхнул головой. — Да, позволь мне еще два слова. Я боюсь, что у тебя будут неприятности. Сегодня утром ко мне заходил Денев — это между нами. В партийное бюро поступило какое-то письмо по поводу твоей истории, вероятно, тебя вызовут для объяснений… Это, так сказать, практическая сторона вопроса, а ею не следует пренебрегать, не так ли?

— Я этого ожидал, — сказал Светозар холодно. — Благодарю тебя.

Он действительно предвидел это, был уверен, что это произойдет. И все же когда он вышел из кабинета Стефанова, то ощутил смутный страх.

Это не был страх перед партийным взысканием. Это не был даже обычный нервный озноб в предчувствии унижения, которое его ожидало: выворачивания души наизнанку перед чужими людьми. Это был страх перед чем-то гораздо более неопределенным, смутным, вырастающим, как чудовищная тень, на его горизонте. Эта тень не имела ни образа, ни имени, так же как не имел ни образа, ни имени неизвестный «Доброжелатель». Светозар не сомневался: даже если письмо в партийное бюро не было делом его рук, оно, во всяком случае, было инспирировано его волей. Он упрекал себя в чрезмерной мнительности, но не мог избавиться от мысли, что вездесущая рука «Доброжелателя» принесет ему несчастье.

Вечером, расставшись с Евгенией, Светозар завернул в ресторанчик, который не посещал уже целый месяц. Он долго сидел в углу и пил сливовицу большими глотками, пока не перестал ощущать свинцовую тяжесть в мозгу.

Два дня спустя в конце рабочего дня партийный секретарь Денев заглянул к нему в комнату и пригласил на заседание партийного бюро. Несмотря на то что Светозар приготовился к предстоявшему разбирательству, он снова испытал тошнотное отвращение — и к себе и к окружающим. Его драма приобретала облик фарса, в котором сам он играл роль шута в трагической маске. Ведь он уже ясно представлял себе, как выглядит его сердечная история в глазах других. Кто он для них? Мужчина, который уходит от жены к любовнице. Ослепленный и безответственный отец, который бросает детей. Десятки мужчин поступают именно так, и люди склонны видеть только эту сторону фактов. Кто для них Евгения? Бессовестная, распутная женщина, наглая разрушительница нравственных устоев. А что может он возразить на это? Что он любит эту женщину, и что она любит его… Он понимал, как шаток и бессилен этот аргумент в наш благоразумный и добродетельный век, когда люди уже не верят в представления православия и католицизма о семье, но исповедуют их в другой форме. И почему бы нет? Мыслить и чувствовать одно, а говорить другое — это стало едва ли не нормой в его окружении, и Светозар Стойков знал, что он не может рассчитывать на снисхождение. А любовь? О любви вокруг него говорили то с легкой насмешкой и пренебрежением, то с таким откровенным цинизмом, что ему становилось страшно. Никто не стрелялся, не погибал от любви — по крайней мере он не знал таких случаев. А если Стефанов прав? Если действительно все — только иллюзия, изящная красочная обертка, прикрывающая примитивный биологический инстинкт?.. Какой смысл имеет тогда жизнь человека? Сохранение человеческого рода? У инфузорий это происходит путем деления, что гораздо мудрее…

Подобные рассуждения лезли ему в голову каждый раз, когда он встречал удивленные или осуждающие взгляды окружающих. Тогда он чувствовал, что от них его отделяет прозрачная стена, сквозь которую видно, но не слышно, и его сковывало страшное одиночество. Это чувство охватило его и сейчас, когда ему предстояло отвечать перед партийным бюро. И он решил говорить только о фактах, которые могут восприниматься пятью чувствами.

В рабочей комнате Денева, служившей и помещением для заседаний партийного бюро, Светозар застал четырех из пяти членов бюро. Кроме Денева, здесь был делопроизводитель Киров, старый коммунист, бывший электротехник, теперь пенсионер; кадровичка Пенчева, сравнительно молодая особа с сухим лицом и тонкими губами, плоскогрудая и с необычайно широким тазом, которая в своем черном шерстяном платье удивительно напоминала ворону; архитектор Тодоров, представитель самого молодого поколения архитекторов в мастерской. Круглолицый, с белокурыми волосами, расчесанными на пробор, он выглядел совсем мальчишкой. Тодоров непосредственно подчинялся Светозару и уважал его. Когда Светозар вошел, он смущенно поздоровался с ним, а потом ни разу на него не взглянул.

Как только Светозар сел, Денев перестал перекладывать бумажки перед собой. Он постучал пальцами по столу и медленно повернулся на стуле, обводя взглядом остальных членов бюро.

— Начнем?

— Незачем тянуть время, — сказала нетерпеливо Пенчева.

Светозар посмотрел на нее с любопытством и усмехнулся. Вспомнил: в свое время в учреждении сплетничали под сурдинку о ее связи с архитектором Балевым, громадным гориллоподобным мужчиной, главой многодетного семейства.

— Товарищ Стойков, — голос Денева прозвучал официально, и Светозар сделал усилие, чтобы сосредоточиться. — Вы, вероятно, догадываетесь, зачем мы вас вызвали. Партийное бюро осведомлено о том, что вы разводитесь с женой. Кроме того, поступило письмо, анонимное. На анонимные письма в принципе… — Денев сделал ударение на этом словечке, — да, в принципе не обращают внимания. К сожалению, в данном случае написанное совпадает с фактами, и мы, как партийное бюро, обязаны вмешаться…

То, что Денев заговорил с ним на «вы», заставило Светозара сразу же почувствовать себя подсудимым. Он прервал секретаря:

— Давай сократим процедуру, Денев. Чего партийное бюро хочет от меня? Узнать, развожусь ли я? Да, я развожусь.

Делопроизводитель Киров неодобрительно покачал головой и прокашлялся. Молодой архитектор Тодоров посмотрел на своего шефа тревожными глазами, словно хотел предупредить его о чем-то, но не сказал ни слова. Пенчева всплеснула руками: глаза ее округлились от небывалого изумления.

— И как вы об этом говорите, товарищ Стойков! — воскликнула она.

— Партийное бюро осведомлено правильно, — сказал Светозар, не обращая на нее внимания.

— Я считаю, что вам нечем так уж гордиться! — не унималась Пенчева.

Светозар опять притворился, что не слышит ее, и был удовлетворен — от ее тонких губ осталась одна бледная черточка. Денев опять постучал своим толстым пальцем по столу.

— Расскажите нам о причинах развода, — предложил он Светозару, настойчиво глядя на него немигающими серыми глазами. Его короткие светлые ресницы топорщились, как маленькие шипы.

— О причинах я не желаю говорить.

Денев удивленно вскинул брови и повернулся к нему всем телом, словно короткая шея мешала ему двигать головой.

— Вот тут вы не правы, товарищ Стойков, вы не правы, — проговорил он с легкой насмешкой. — Вы ведете себя как человек, у которого рыльце в пушку… В партийном бюро есть сведения о том, что вы бросили семью ради некоей Евгении Радевой. Это действительно так?

— Так.

— Гм…

Денев что-то записал на листочке. Потом пробежал глазами но лицам членов партийного бюро.

— Есть вопросы, товарищи?

Вопросов не было.

— Кто хочет высказаться?

Первой подняла руку Пенчева.

— Я думаю, товарищи, что товарищ Стойков держится непристойно перед партийным бюро. — Она оправила платье и приготовилась говорить. — Я предлагаю сделать ему замечание. Второе: товарищ Стойков нарушил нашу коммунистическую мораль и не проявляет никаких, ну, никаких признаков раскаяния. Он изменил своей жене и, в довершение всего, ее бросает. Разве так можно? Вы знаете, что говорят о нем в учреждении? Люди уже показывают на него пальцем, а ему хоть бы что… Товарищи, я лично возмущена…

Она говорила еще много, но Светозар не слушал.

Он как-то осел на своем стуле, и вдруг все стало ему безразлично. Все это должно было случиться и остаться позади… И останется, черт побери. Он даже как-то лениво попытался представить себе Пенчеву в объятиях волосатого архитектора Балева. Ему стало противно, он прикрыл глаза. Какое значение имело то, что скажет Пенчева?..

Высказался и делопроизводитель Киров, оглаживая время от времени свои поседевшие усы.

— Пожалуй, нам не стоит торопиться наказывать Стойкова… Товарищ Пенчева перехлестнула. Да и никто из пострадавших не жаловался в наше бюро… Люди говорят… Люди всегда что-нибудь говорят, другого дела у них нету. Не скажу, что я одобряю развод Стойкова, нет. Но ведь не можем мы привязать человека веревкой к жене… А если она согласна? Пускай тогда разводятся, и нечего нам лезть в это дело…

— Ты, Тодоров! — сказал Денев, поджав губы.

— Я думаю, что… товарищ Киров прав, — ответил Тодоров, глядя себе под ноги. — Больше мне нечего сказать…

— Тогда скажу я, — Денев набрал воздух, с шумом выпустил его и поплотней уселся на своем стуле. — Мне кажется, что дело ясное… Партийное бюро, товарищи, наша партийная организация не может остаться безразличной, как предлагает товарищ Киров. В последнее время Киров вообще проявляет либерализм, о чем следует подумать. Мне кажется, что с ним тоже надо потолковать, В партийном бюро он чуть ли не по всем вопросам придерживается особого мнения…

— Что думаю, то и говорю, — сердито вмешался Киров. — По совести говорю, ты меня не пугай… Ты мастер на громкие слова.

— Я вам не давал слова, Киров, сейчас говорю я. Итак… Не имеет значения, как люди смотрят на Стойкова? Нет, имеет, раз дело касается члена партии. Если бы его история не стала известной — другой вопрос. Но она стала известной. Товарищ Стойков — не кто-нибудь… Значит, тем строже мы должны подходить. Между прочим теперь ясно, почему в свое время товарищ Стойков — вы, наверное, помните — так горячо заступался за Попову… Ясно почему. Но это дело прошлое, и сейчас будет лишнее заниматься его разбором… — Денев торжествующе посмотрел на Светозара. — Мы должны помочь товарищу Стойкову, товарищи. Спасти его, чтоб он не покатился по наклонной плоскости… Как? Пускай он подумает о своем поведении и через день-два сообщит нам свое окончательное решение.

— Для меня вопрос решен. Больше мне нечего сообщать, — сказал Светозар.

— Очень хорошо, — продолжал Денев, как будто был доволен его ответом. — Я считаю, что товарищ Стойков должен своевременно отказаться от развода. Я считаю, что он должен укрепить свою семью и немедля порвать связь с вышеупомянутой Радевой. В этом смысле партийное бюро его предупреждает…

Светозар вспыхнул и встал со стула. С минуту он смотрел на квадратную голову секретаря, и в голове у него проносились самые оскорбительные слова. Но он овладел собой.

— Ваши рекомендации излишни, товарищ Денев, потому что… Потому что я не могу их выполнить. Я свободен?

— В таком случае бюро вынесет этот вопрос на партийное собрание. Мы не потерпим в своих рядах бытового разложения, товарищ Стойков. Вы свободны.

Светозар стремительно вышел и хлопнул дверью.

Через две недели после этого партийная организация проектной мастерской рассматривала дело Светозара Стойкова. Светозар не мог совладать со своими издерганными нервами. Когда ему дали слово, он встал и, густо покраснев от гнева, отказался дать какие бы то ни было объяснения. Это вызвало раздражение у многих, готовившихся его защищать. Голосов за взыскание стало больше. Денев произнес блестящую речь о моральном облике коммуниста…

Пока шло собрание — оно длилось недолго, — Светозар сидел на стуле у двери и молчал. Он весь словно окаменел. Слова говоривших до него не доходили. Не чувствовал он и руки Колева, который часто брал и сжимал его руку. В конце концов собрание проголосовало за «выговор». Колев толкнул его в бок и шепнул:

— Легко отделался… Любят тебя, чертяка.

Только оказавшись на улице, Светозар понял смысл происшедшего: он был опозорен публично. Его чистые побуждения, его желание жить честно, его страдания — все это не дошло до этих людей, и они уже никогда не будут смотреть на него так, как смотрели раньше. А может быть, он и правда уже не тот Светозар Стойков, не прежний Светозар, человек с благородным сердцем и чистой совестью?..

Дул колючий февральский ветер. Снег на улицах затвердел и заледенел, и Светозар часто поскальзывался и хватался за Колева. Эти движения словно возвращали его к жизни.

— Асен, пойдем, выпьем по маленькой, а?

Колев только вздохнул и кивнул в знак согласия.

10

По мере того, как приближался день второй явки в суд, болезненное напряжение, владевшее Светозаром Стойковым, все росло вместе со смутной тревогой.

Видимых причин для этого не было. Анонимные письма прекратились, словно «Доброжелатель» потерял интерес к судьбе семьи Стойковых. Окружающие начали привыкать к сенсации, и она перестала быть сенсацией. Милена держалась бодрей, чем раньше. После продолжительной переписки с родителями она сообщила Светозару, что уедет жить к ним в Бургас.

— Ты ничего не имеешь против, если время от времени я буду приезжать повидаться с вами? — спросил Светозар. — Я бы не хотел, чтобы дети меня забыли.

— Видишь ли, я уже думала об этом. Не надо приезжать, по крайней мере первые два-три года. Дети должны привыкнуть жить без тебя, и лучше, если это произойдет сразу… Со временем, когда они начнут что-то понимать, ты опять будешь с ними видеться. Так будет разумней.

Светозар не возразил — он чувствовал, что не имеет права предъявлять требования. К тому же Милена уже начала подготавливать детей к разлуке, внушая им, что «папа надолго уедет за границу» и что все это время они будут гостить у бабушки с дедушкой.

Все как будто бы принимало естественные очертания, Еще несколько дней, и все решится. Светозар заживет новой жизнью. Милена внутренне смирилась и, может быть, тоже найдет свое счастье. Каждый займет в жизни свое новое место, раны зарубцуются, нарушенное равновесие восстановится…

И все же тревога нарастала и передавалась Евгении. Им обоим казалось, что невидимая опасность не отступила, что она притаилась где-то и следит за каждым их шагом. Неуверенность и страх перед будущим терзали их души, и, в то время как Светозар старался подавить эти чувства, Евгения их не скрывала.

— Пока я не увижу тебя рядом с собой, — говорила она, — пока мы не будем вместе в одном доме, я не успокоюсь. Почему мне кажется, что это невозможно, что это никогда не сбудется! Ужасно!..

— Ты напрасно беспокоишься, — отвечал Светозар. — Что еще может случиться? Самое тяжелое позади. Обругали нас, опозорили уже достаточно. Думаю, что нас оставили в покое…

Но та же неуверенность точила и его сердце. С этим чувством он явился в суд.

Да простит меня читатель, если я не расскажу об этом судебном процессе во всех его подробностях. Кто ими интересуется, может очень легко удовлетворить свое любопытство… Скажу только, что бракоразводное дело Светозара Стойкова было похоже на множество других подобных дел, в которых отсутствуют видимые причины для развода: согласно закону то, что сердечные узы между мужем и женой порвались, отнюдь не является поводом для освобождения их от брачных уз. Должно быть доказано прелюбодеяние или, по крайней мере, систематическое избиение одного из супругов другим…

Впрочем, адвокаты обеих сторон отлично все подготовили. Свидетели Милены доказали, что Светозар — безнравственный человек. Свидетели Светозара доказали, что у Милены невыносимый характер. Адвокаты повторили их показания, высказали свои предположения и оценки и упомянули соответствующие статьи закона. Публика хихикала и шушукалась. Председатель суда, пожилой человек с добродушными хитроватыми глазами, удивленно вскидывал брови, а в углах его губ держалась тонкая улыбочка. Он загородился папкой и пошептался сначала с одним, потом с другим членом состава суда.

Светозар, напряженный до предела, старался выглядеть спокойным и, главное, ни с кем не встретиться взглядом. В последний раз он чувствовал себя униженным и выставленным на позор. Слова свидетелей падали на него каменным градом, в душе у него уже не оставалось ни одного живого места. Скорей бы кончилась эта последняя мука! Скорей бы уйти из этого проклятого зала, где десятки глаз ловят малейшее изменение его лица, жадно его ощупывают, истязают его!.. Он осмелился посмотреть краешком глаза на Милену. Она стояла в нескольких шагах от него, рядом со своим защитником, смертельно бледная, и, казалось, не дышала.

Он опустил голову. Спазм сжал ему горло. Ему стало дурно, поднялась тошнота.

Но вот председатель суда стукнул папкой перед собой. Светозар сделал усилие, чтобы посмотреть на него: от этого человека, от того, что этот человек сейчас скажет, зависела его жизнь…

В этот миг у двери в зал суда поднялся шум. Какой-то человек, которого не пускал рассыльный, рвался в зал, что-то сердито доказывая. Председатель вытянул шею.

— Что там происходит? Закройте дверь, здесь не базар!

Светозар повернулся в ту сторону, и у него перехватило дыхание. По проходу между скамьями для публики шел Рангел Костов.

Светозар не видел этого бывшего друга больше трех месяцев и уже начал забывать, как он выглядит. Рангел ничуть не изменился: низенький и плотный, он шел своей энергической походкой, строго сведя брови, как будто был готов в следующий миг открыть рот и начать доказывать вред табака. Он ни на кого не смотрел — ни на публику, ни на своих бывших друзей — и шел вперед, выпятив грудь и брюшко, подняв голову, с полным сознанием собственного достоинства и важности того, что должно сейчас произойти. Он остановился с самоуверенным видом лишь у самого судейского стола:

— Товарищ председатель, прошу допустить меня в качестве свидетеля по делу Стойковых.

— Кто вы такой?

— Друг этой семьи. Как таковой, я желаю выполнить свой гражданский долг и правильно осветить обстоятельства дела уважаемому суду.

Зал завертелся вокруг Светозара. Чтобы удержаться на ногах, он схватился за стол адвокатов. Он ничего не слышал и ничего не понял из того, что происходило дальше. У него кружилась голова, в ушах стоял шум и звон, со лба ручьями лил пот. Он поднял руку, чтобы вытереть лоб, но рука застыла над головой, словно он защищался от удара. Чудовищная тень «Доброжелателя», устрашающий образ неизвестного благодетеля обрел плоть и форму, он вырастал перед его глазами, закрывал зал со всеми людьми, солнечный свет — весь мир, от края и до края…

Светозар оторвался от стола адвокатов, судьи молча переглянулись и кивнули, публика повскакала со скамей.

Надо ли еще сообщать, что суд — во исполнение закона и исходя из самых благородных намерений — отказал в разводе? Если бы вы были на его месте, дорогой читатель, и перед вами явился бы такой бесспорно праведный человек, как Рангел Костов, который поставил под сомнение остальные свидетельские показания, — как поступили бы вы? Вы поступили бы так же, как поступил суд.

Семья Стойковых была спасена.

Правда, после такого неожиданного и счастливого завершения процесса Светозар Стойков получил тяжелое нервное потрясение. Но это может случиться с любым человеком, даже и с тем, кто не дошел до развода, и в конце концов, может быть, это было к лучшему, будем надеяться. Светозар пролежал в больнице два месяца — достаточный срок, чтобы человек задумался над своей жизнью, убедился, что погоня за счастьем — суета сует, и научился отличать хорошее от плохого.

И это действительно было так. После выздоровления Светозар производил впечатление человека, очистившегося от греха, обновленного и успокоенного. Милена поджидала его перед больницей. Она не стала слушать его уверений, что он может дойти пешком или доехать на троллейбусе, а отвезла домой в такси. Заботливо укутала в пальто — стояла холодная погода, хотя была середина мая. Дома дети встретили его объятиями и радостными криками. Он расплакался. И все опять пошло-потекло так, словно ничего и не было. Семья Стойковых была спасена…

О том, что случилось два месяца назад, не заговаривал ни один из них. Светозар лежал в постели — он так ослаб, что едва держался на ногах. Он не хотел думать, а может быть, был не в силах думать ни о чем — даже о Евгении. Она жила в его сознании, как далекая бледная тень из другого мира, в который он никогда не вернется.

«Странно, что я жив, — думал он, как думают все люди, перенесшие тяжелую болезнь. — Я жив, и это самое важное. Мне осталось еще целых тридцать лет… Надо использовать их осмысленно, делать то, что хорошо для других. Ведь так говорил Стефанов? Но что хорошо для других? Что значит жить осмысленно? Надо просто жить, потому что ты родился. Вот тебе и весь смысл…»

Он рассуждал бессвязно и был равнодушен ко всему, что его окружало. Только при виде детей у него время от времени вздрагивало сердце, а рука тянулась к ним — приласкать.

И все-таки, когда он оправился, ему захотелось разыскать Евгению. Он сам не знал зачем. Просто, чтобы увидеть ее, услышать ее голос, убедиться, что она существует. Однажды к вечеру он пошел в дом ее брата и позвонил у входа. В дверях показалась сама Евгения. Ему пришлось ее поддержать, потому что она со слабым криком покачнулась назад.

Она схватила его за руку, обняла его и стала целовать, как безумная, а он в это время пытался улыбнуться. Она потащила его в коридор, потом — в маленькую комнатку, где стояли кровать, диван и столик с книгами. Усадила на диван. Села рядом, тяжело дыша и вглядываясь в его глаза.

— Милый, миленький мой, ты здесь!..

Она ощупывала его плечи, гладила обеими руками его лицо — лицо, на котором проступили все косточки. Она и сама выглядела больной.

— Ты здесь… Я чуть не умерла, когда узнала… Ты поправился? Здоров? Ах, милый!.. Я приходила в больницу через день справляться о тебе.

— Знаю, мне говорили.

— Но не посмела показаться тебе. Мне сказали, тебе нельзя волноваться.

— Как ты узнала?

— От ваших соседей.

Он глубоко вздохнул и повернул к ней голову.

— И ты знаешь все?

— Да, милый, не тревожься…

— И то, что мне не дали развод?

— Да.

— В суде было страшно, — проговорил он в медленном раздумье. — В суд явился один свидетель… Думаю, это был наш доброжелатель… Евгения, во второй раз я не стану подавать на развод.

— И не надо, милый, — сказала она испуганно. — Пойми, мне достаточно того, что ты есть на этом свете. Достаточно знать, что иногда ты думаешь обо мне.

Слезы сами текли по ее щекам. Он молчал и все так же равнодушно смотрел перед собой.

— Видишь, какая я рева, — сказала она, вытирая ладонью лицо. — Я никогда столько не плакала.

— Евгения.

— Да, милый?

— Ничего… Собственно, я хотел сказать — как глупо устроена жизнь. Ты не сердишься, что я так долго к тебе не приходил?

— Что ты говоришь, ведь ты был болен?

— Ах, да… А теперь что будем делать?

Она смотрела на его пальцы — длинные, истончавшие, прозрачные. Погладила их и сказала:

— Что ты захочешь, милый. Как будет лучше для тебя.

Он посмотрел на нее удивленно: в прошлом она никогда так не говорила. Усмехнулся.

— Как я решу? Я уже ничего не могу решать, Евгения… Как мы будем жить?

Она не ответила. Она сама не знала, как будет жить дальше.

Миновал еще месяц, и Светозар Стойков вышел на работу. Сотрудники встретили его приветливо и окружили вниманием: держались с ним, как с больным, не позволяли переутомляться, даже взяли на себя часть его работы. Он был им благодарен и думал про себя, что люди в принципе не такие уж плохие…

Кадровичка Пенчева встретила его однажды в коридоре и с улыбкой приостановилась, готовая с ним поговорить.

— Как вы поживаете, товарищ Стойков? Выздоровели?

Но у него не было сил ей ответить, и он прошел мимо. Несмотря на это она не озлобилась, как можно было ожидать, и в следующие дни здоровалась с ним все так же любезно. Это заставило его усомниться в своей оценке этой женщины, а также и в разговорах о ее связи с архитектором Балевым. Неужели человек может быть настолько противоречив? Или настолько лицемерен?

С Евгенией он продолжал видеться, но реже. Их свидания были исполнены печали и тихой нежности, словно сходились старик со старушкой, чтобы вспомнить молодость. Они часто говорили о своем общем прошлом и никогда о будущем, будто пришли к молчаливому соглашению не говорить о том, чего не существует.

То же настроение царило и у него дома. Милена относилась к нему сдержанно, даже холодно, но не упрекала ни в чем, уверенная, что так она поможет ему излечиться от двойной болезни — нервов и сердца. И все как будто бы шло к лучшему. Правда, она заметила, что муж перестал улыбаться, но была уверена, что и это со временем пройдет. В конце концов ничто не вечно под луной, а человеческие чувства изменчивей, чем цвет моря…

Светозар постепенно оживал и стряхивал с себя безразличие. Зато он начал часто заглядывать в один маленький ресторанчик. Там, где постоянные посетители его не знали и он мог никого не стесняться, он выпивал стаканчик сливовицы, слушая старые романсы, которые играл на гармонике седой русский из бывших эмигрантов. Когда он возвращался домой, от него сильно пахло спиртным. Милена делала вид, будто не замечает его пьянства. Ничего, это временно, это пройдет… А может быть, это и к лучшему, лишь бы не отразилось плохо на его нервах.

Однажды Евгения сказала ему:

— Ты можешь не пить, хотя бы когда идешь ко мне?

Он замолчал. После этого несколько дней не брал в рот ни капли спиртного. Но его глаза утратили блеск, и во время их свиданий он больше молчал. Евгения поглядывала на него украдкой: это ли ее Светозар? Почему она не чувствует его любовь, его сердце так, как чувствовала все эти годы, даже тогда, когда они были надолго разъединены и она потеряла надежду увидеть его снова? Неужели тот Светозар, которого она когда-то полюбила, имеет что-то общее с этим раздавленным страданиями, молчаливым, смирившимся со своим несчастьем человеком?

Внезапно зловещая мысль блеснула в ее сознании: она сама — истинная причина его мук, она разбила ему жизнь… Эта мысль ее ужаснула, но она не могла от нее избавиться. Эта мысль лишила ее сна, и она часто вставала ночью, чтобы выкурить сигарету. Садилась у окна в своей комнатке и смотрела на пустую улицу. Когда какой-нибудь прохожий останавливался на миг на противоположном тротуаре, она всматривалась в него, страшась узнать силуэт Светозара. А потом отшатывалась от окна, как будто видела призрак.

Но не только мысль об участи Светозара ее изводила. Ее собственная жизнь достигла того предела, за которым больше не экспериментируют над собой. Она была всего на два года моложе Светозара и не могла не думать о том, чем завершится их драма. Годы молодых безумств, когда можно своевольно отказаться от одного счастья, чтобы искать другое, прошли. Ей претил грубый практицизм этой констатации, но она не могла ее избежать. От Светозара уже нечего было ждать, их любовь никогда не совьет своего гнезда. Не пора ли тогда и ей поискать спокойный уголок, народить детей и терпеть ласки какого-нибудь мужчины, заполняя пустоту сердца суетней по дому и чтением романов? Это было бы ее наказанием…

Теперь они уже не встречались в доме ее брата — у него гостила мать, приехавшая из Пловдива. Они опять скитались по улицам и паркам, часами сидели в маленьких ресторанчиках на окраинах города — двое бездомных, не находивших себе места… Но какая разница между тем, чем они были два года назад, и тем, чем они стали теперь! Тогда они были еще молодыми людьми, бунтующими против своей судьбы, полными сил и воли к жизни, теперь — двумя существами, которых раздавили обломки собственных мечтаний о счастье. Они размышляли над тем, что произошло, и часто их души наполняла горечь сожаления. Не лучше ли им было никогда больше не видеться после той встречи на вечеринке?

— Нам надо было родиться на двести лет раньше, — сказал как-то Светозар. — Тогда, наверное, нас бы высекли на городской площади за нарушение одной из божьих заповедей. И все было бы просто — как дважды два четыре… Или через двести лет, когда, возможно, человек будет чего-то стоить. А теперь? Ни то, ни се, все запутано, сложно… Мы с тобой переоценили свои силы, Евгения. «Доброжелатель» оказался сильнее нас. Он не страдает сентиментальностью, он зубами и когтями отстаивает свое право командовать жизнью… А может быть, он прав? Он защищает установленное, вечное…

— Ты раскаиваешься?

— Дело не в том. Я просто пытаюсь понять, почему так вышло с нами. Именно с нами? Что нас сломило? Совесть? Общественное мнение? Или наша собственная ошибка? Потому что во всем этом есть какая-то ошибка. Я не могу ее найти, вот в чем беда… Наверное, через двести лет люди ее найдут…

Она подняла руку и погладила его волосы, в которых поблескивали серебряные нити. Несколько месяцев назад этих нитей еще не было. Не было и усталости в глазах и едва заметного нервного тика на одной щеке…

— Милый, это не может больше продолжаться.

— Что это?

— То, что с тобой делается. Да ты спиваешься. Страдаешь, гибнешь…

— И что же?

— Если мне надо уйти из твоей жизни, скажи. Впрочем, ты не скажешь, я сама должна это сделать…

Он впился в нее взглядом — словно хотел проникнуть в самые сокровенные ее мысли, в самый потайной уголок ее души. Усмехнулся:

— Я этого ожидал… Ничего, говори. Я не стану тебя задерживать, не имею права… На что ты можешь рассчитывать со мной, в самом-то деле!

— Замолчи, прошу тебя. Ты знаешь, что это не так… Но ты должен жить, милый. Ради своих детей, ради себя… Ты можешь строить красивые дома, в которых будут жить люди…

— А ты?

— Не знаю… Мне уже все равно. У меня нет сил чего-то хотеть, я отвыкла мечтать. Я бы хотела только тебе помочь.

— И ты тоже? — Светозар вздрогнул. — Мне уже помогли… Что ты собираешься делать?

— Уеду из Софии. Вернусь к матери в Пловдив… Молчи, я знаю, что ты скажешь — что я тебя разлюбила. Если бы это было так, если бы я могла тебя разлюбить!..

Он улыбался, и от этой улыбки Евгения почувствовала холод в сердце. Она обняла его и поцеловала. Он спокойно ее отстранил.

— Прекрасно, из нас двоих ты оказалась мудрее.

Он встал со скамьи и растер глаза. Она расплакалась.

— Милый, не говори так…

— Я ничего не говорю. Ты права. Мы с тобой очень устали, Евгения.

— Пожалуйста, не спеши, давай увидимся хотя бы еще раз.

Еще раз? Да, да, это конец. И вовсе не сон. Сон кончился. Он почувствовал свою руку в ее руках.

— Я хочу иметь от тебя ребенка, — шептала Евгения, прижимаясь к нему всем телом. — Когда-то, помнишь, я не хотела. Глупая была, верила, что всю жизнь буду с тобой…

Однажды июльским вечером они сели в автобус и сошли возле Драгалевцев. Провели всю ночь на несжатой ниве. Вокруг пахло теплым пшеничным зерном и землей. Усыпляюще стрекотали цикады. Под легкими порывами ветерка колосья звенели над их головами чистым стеклянным звоном…

На рассвете, лежа на мягком шумящем ложе из пшеничных стеблей, истомленные и притихшие, они смотрели в бездонное небо и старались не думать о том, что идет новый день. Свет несмелого утра бросил на них холодный белый саван. Но глаза их жили. Как ни странно — они были счастливы.

Они расстались с нежной простотой, как будто через час-другой должны были встретиться снова. Протарахтел первый автобус. Евгения исчезла в его узкой дверце. Светозар остался на дороге. Она помахала ему рукой через заднее окошко автобуса. И он махал — пока видел белое платье в окошке. Махал и после этого. Но уже не ей. Может быть, автобусу, который скрывался на повороте, белому облаку пыли, повисшему в воздухе…

Облако рассеялось. Светозар еще стоял с поднятой рукой, потом медленно ее опустил. Посмотрел на засиявшее небо, на солнце, на лиловые тени, бегущие по полю от яркого дня. Стояла такая невероятная тишина, как будто земля опустела… Он пошел в город пешком, вслед за автобусом.

Домой он не приходил весь этот день. Вечером напился и едва добрел до дома. Когда проснулся утром, Милена прикладывала ему ко лбу мокрые тряпки.

— Ты должен мне обещать, что больше не будешь пить, — сказала она строго. — Вчера вечером грохнулся возле кровати, напугал детей… И где ты пропадал целых два дня? Я уж не знала, что и думать…

Она не позволила ему встать с постели — пошла сама к нему на работу сказать, что он болен.

Возле него играли сын и дочка. Они рисовали какие-то фигурки на бумаге и вырезывали их. Светозар наблюдал за их игрой, а голова у него была тяжелая. Засыпая снова, он подумал: «Хоть бы вы были счастливы. Хоть бы вас никогда не постигло такое…»

Вечером он пришел в себя. Он пил крепкий чай в кухне, когда вошла Милена.

— Я хочу поговорить с тобой серьезно, — сказала она. — Я должна подыскать себе работу, дома я больше не могу сидеть.

— А дети?

— Я вызову маму, чтобы она пожила с нами. Но это другой вопрос, я хочу поговорить о тебе… Ты много пьешь в последнее время. Я понимаю, тебе тяжело дома… Я ничего от тебя не хочу, но если мы будем жить вместе и если мы решили воспитать детей, ты должен подумать хотя бы о них. Ради них я тебя прошу — брось пить, сохрани хотя бы остаток здоровья. Во всем прочем живи, как знаешь, я не буду тебе мешать.

Он усмехнулся: жена, как и все остальные, тоже хочет его спасать.

— Хорошо, — сказал он. — Я попробую не пить.

— И на твоей работе заметили… Стефанов сегодня сказал об этом прямо и просил меня с тобой поговорить.

— Это не его дело.

— Почему? Люди проявляют товарищескую заботу.

Светозар отставил чашку и поднялся с места. Увидел себя в зеркальце, висевшем над раковиной: седые волосы на висках, погасший взгляд, морщины вокруг рта, одна щека подергивается.

— Люди? — процедил он внезапно, пристально глядя в зеркало. — Люди!.. Ненавижу их!

— Что ты говоришь, Зарко? Люди не виноваты в твоих ошибках, — сурово ответила Милена.

Он обернулся и сузил глаза:

— Я никого не обвиняю, будь спокойна. Я и себя ненавижу…

Через неделю из Бургаса приехала мать Милены — хрупкая чистенькая старушка с умными глазами. Она поцеловала зятя с таким видом, словно ничего не произошло, и ни разу не позволила себе на что-нибудь намекнуть или о чем-нибудь его спросить. Но Светозару было не по себе в ее присутствии. Это стало еще одной причиной его поздних возвращений домой.

Он не сдержал своего обещания — продолжал пить. Напоминания Милены только раздражали и сердили его. Милена, со своей стороны, тоже теряла терпение: все ее попытки сблизиться с ним наталкивались на холод и враждебность. Она начала подозревать, что он так себя ведет потому, что связался еще с какой-нибудь женщиной — она знала, что Евгении уже нет в Софии. Она перестала ему верить, но по-прежнему его жалела. Однажды, когда он пришел позднее обычного, Милена не выдержала:

— Это наконец переходит все границы. С которой ты был сегодня вечером?

— Это тебя не касается, — ответил он заплетающимся языком и, не поужинав, пошел в спальню.

Перенесенные страдания, уязвленное самолюбие, утрата надежды породили у них глухую ненависть друг к другу, и эта ненависть росла с каждым днем.

11

Теперь друзья вспомнили про них — за исключением Рангела Костова и его жены, которые оскорбились: Светозар грозился плюнуть им в лицо при первой же встрече, и это до них дошло. Остальные начали ходить к ним в гости, приглашать их к себе. Светозар избегал этих посещений. Избегал даже Колева.

По вечерам он уединялся в какой-нибудь пивной. Часами сидел, вслушиваясь в чужие разговоры — о служебных неприятностях и мелких сделках, о рыбной ловле, о предстоявшем или прошедшем летнем отпуске. Все эти разговоры странно звучали в его ушах. Он чувствовал себя мертвецом среди живых.

Однажды за соседний столик сели двое молодых людей — мужчина и женщина. Мужчина, элегантный красавец, что-то говорил вполголоса. Женщина долго молчала, неподвижно глядя в пространство темными глазами. Потом Светозар услышал, как она сказала:

— Вы врач. Дайте мне какой-нибудь порошок, чтобы я могла уснуть…

— Это нетрудно, — ответил мужчина, улыбаясь. — Я куплю вам в ближайшей аптеке.

— Вы меня не поняли. Я хочу уснуть навсегда.

— Это почему? Такая молодая… Вы замужем?

— Да.

— А кто ваш муж?

— Горный инженер. Очень хороший человек — так говорят все. Но я его не выношу. Когда он ко мне приближается, мне хочется кричать…

— Тогда зачем вы вышли за него замуж?

— Я его любила. Я смешная, не правда ли?

— Вы часто изменяете мужу?

— Нет… Не подумайте, что я ищу приключений. Вы — первый, с кем я решилась пойти… Только не делайте, пожалуйста, из этого никаких выводов, вы мне не нравитесь.

— Тогда зачем вы со мной пошли?

— Не знаю, может быть, чтобы поиздеваться над своими родителями. Они считают моего мужа идеальнейшим супругом и часто меня бранят — я, дескать, его не заслуживаю…

— Гм, вам надо лечиться.

У этой женщины были странные глаза — очень черные, но тусклые и какие-то мохнатые. Глаза безо всякого выражения, без тени мысли. Иногда они останавливались на собеседнике с таким же равнодушием, с каким останавливались на окружающих предметах. Глядя на эту женщину, Светозар содрогнулся. Его охватил беспричинный страх.

Он встал и вышел из пивной, чтобы избавиться от глаз этой женщины. Но они его не отпускали. Он все еще видел их перед собой. Они впились, как когти, в его память и вонзались все глубже, чем больше он силился их забыть.

Однажды ночью они ему приснились. Глаза выплыли из мрака и стали к нему приближаться. Темные, мохнатые, страшные, они надвигались на него, становились все больше, достигли чудовищных размеров… И вдруг Светозар понял, что глаза на него не смотрят: они мертвые. Он хотел бежать, но куда бы он ни поворачивался, глаза неизменно оказывались напротив него, у самого его лица. И тогда он услышал голос, далекий, мягкий, звучный голос, который говорил: «Молчи, я знаю, что ты скажешь. Ты должен жить…» Он узнал этот голос и устремился к нему, но глаза преградили ему путь и он почувствовал, что они входят в него рыхлой, бесформенной, холодной черной массой…

Он проснулся весь в поту. В гостиную, где он ночевал в последнее время, вошла Милена, босая, в ночной рубашке.

— Что с тобой? Ты кричал во сне… Опять перепил?

— Мне снились кошмары…

— Каждую ночь пугаешь детей, — сказала Милена, глядя на него и гневно и сочувственно.

— Мне очень жаль… Что же делать?

Милена со вздохом опустилась на стул. Она смотрела на него и молчала. Лицо у него было опухшее от алкоголя, глаза — померкшие, расширенные, безучастные. Милена заплакала:

— Зачем ты губишь себя этой водкой? Чего ты в конце концов хочешь? Скажи, я это сделаю. Чтобы я убралась отсюда? Этого ты хочешь?

— Нет, Милена… Я ничего не хочу.

— Боже мой, боже мой! За что все эти муки, за что, до каких пор!..

Она разрыдалась. Он встал, положил руку ей на плечо.

— Ну не плачь. Разбудишь детей.

— Как могло это случиться с тобой, Зарко, с тобой, горе мое! Что мне делать, господи!

Это было за несколько дней до Нового года. Светозар и сам видел, что гибнет, и запретил себе пить. Когда накануне праздника позвонил доктор Петков и предложил встречать Новый год вместе, он согласился. Пригласил доктора с женой и еще нескольких приятелей к себе. Милена принялась готовить праздничный ужин. А сам он после обеда несколько часов бегал по магазинам — выбирал подарки для нее и для детей. Ему хотелось доставить им маленькую радость.

Вечером последним из приглашенных явился Колев. Ко всеобщему удивлению, он пришел под руку с красивой белокурой девушкой, которую представил торжественно:

— Моя невеста. Вера, знакомься.

— Поздравляем!

— Поздравляем, Асен, наконец-то и ты…

Светозар только пожал ему руку и посмотрел на него с удивлением.

Сразу же наполнили бокалы, чтобы выпить за здоровье невесты. Она сидела рядом с Колевым и застенчиво моргала своими светлыми глазами. Колев обнял ее за плечи, подал ей бокал. Пили все. В гостиной стало шумно и весело. Дым от сигарет застлал воздух.

Ужинать было еще рано. Доктор Петков сбросил пиджак и начал показывать карточные фокусы. Однако его затмила жена одного из гостей. Она так удачно гадала по руке, что все заливались смехом. Только Колев был необычайно тих. Он неотступно занимался своей невестой, что-то рассказывал ей вполголоса, шептал на ухо. Лицо девушки светилось; Колев улыбался и то и дело поправлял свой новый галстук. Ему тоже погадали по руке.

— Вы счастливчик, — сказала ему гадалка. — Ваша будущая супруга изменит вам всего два раза…

Все ожидали, что он ответит с присущим ему остроумием, но на этот раз Колев только открыл рот и тут же запнулся, сконфузился и покраснел, как мальчишка.

— Товарищ Вера, ясно, что вы его наставите на путь истинный, — рассмеялась гадалка.

У Светозара от первой же рюмки закружилась голова, потому что он устал и был голоден. Он налил себе вторую, Милена толкнула его ногой под столом. Он отмахнулся:

— В новогоднюю ночь разрешается…

Он пил. Шутил со всеми. Часто поглядывал на Колева и его невесту. Быстро напился. Время от времени Милена смотрела на него испуганно и пыталась отставить бутылки от него подальше. Но он упорно пил. На лице у него появилось рассеянное и удивленное выражение.

После ужина он попытался рассказать анекдот, но язык у него заплетался, и он осекся на полуслове. Колев поспешил докончить анекдот за него. Светозар слушал — бледный, с остекленевшими глазами — и тяжело дышал.

— Тебе плохо, — шепнула ему Милена. — Пойди ляг.

Он только пристально на нее посмотрел и не ответил.

В тот же миг зазвенели оконные стекла — грянул первый артиллерийский салют. Гости повскакали с мест. Начались поздравления и объятья, пожелания счастья и долгой жизни. Светозар медленно поднялся, чтобы пожать тянувшиеся к нему руки. Все вокруг него качалось и кружилось, и он улыбался деревянной вымученной улыбкой. Взгляд его упал на Колева, который целовал свою невесту. Другие тоже обратили внимание на влюбленную пару и начали рукоплескать.

Вдруг Светозар толкнул ногой свой стул. Стул с грохотом упал на пол. Гости переглянулись, все еще улыбаясь. Светозар шатался, стараясь сохранить равновесие, и не отрывал глаз от Колева и его невесты. В его взгляде пылала такая неожиданная, бешеная ярость, что все замолчали.

— Хватит! — крикнул он сипло. — Хватит, вам говорю!.. Убирайтесь вон отсюда! Все!

Он стукнул кулаком по столу. Зазвенели рюмки и тарелки. Гости остолбенели. Растрепанный, с налитыми кровью глазами и белым как мел лицом, он орал, прижимая руки к груди:

— Вон, не хочу никого… видеть! Ненавижу вас… Во-он!

— Боже милостивый! — взвизгнула одна из женщин.

Первым опомнился доктор Петков.

— Это нервный кризис. Дайте платок и холодной воды. Светозар, послушай…

Он обогнул стол, подошел к Светозару и положил руку ему на плечо. Светозар с силой толкнул его в грудь, и доктор отлетел назад. Сразу же подбежал Колев и сграбастал своего друга обеими руками.

— Постой, успокойся… Что еще за глупости? Мы сейчас же уйдем, успокойся! Помогите мне отнести его в спальню. Милена…

Милена, онемевшая от ужаса, приблизилась к мужу. Он ее увидел. Раскрыл рот, чтобы крикнуть что-то, но не смог выдавить ни звука. Он стал метаться, извиваться, пока не вырвался из рук Колева. Замахнулся. Милена повалилась на стол.

Наконец доктору и Колеву удалось справиться с ним и отнести его в спальню. Они свалили его на кровать. Несколько минут он с ними боролся, не открывая глаз, отвратительно скрипя зубами. Потом друзья почувствовали, что он расслабился и обмяк в их руках. Светозар потерял сознание.

— Ничего, — сказал доктор Петков, еще не отдышавшись. — Нормальная реакция нервных центров…

Колев достал носовой платок и вытер пот со лба. Свел брови:

— Эх, доктор, доктор… Нервную систему знаешь, а о человеке понятия не имеешь.

Он помог раздеть Светозара и вышел. Гости ждали его уже одетые. Они встретили его тихими восклицаниями, вопросами о состоянии больного. Колев сказал им несколько успокоительных слов, проводил до двери и вернулся в холл к своей невесте.

Милена сидела на диванчике возле печки, подперев лоб рукой. Левая сторона ее лица посинела и припухла.

* * *

После Нового года Милена подала в суд на развод. Слишком тяжелым было оскорбление и слишком шумным — скандал, чтобы можно было их вынести. Может быть, ее великодушное сердце и на этот раз заглушило бы свою боль, не будь она убеждена, что жертва окажется напрасной… Надо было спасать то, что еще можно было спасти, — детей.

В этот раз дело было для суда ясным и простым. Налицо имелись вполне законные основания: было избиение, и были свидетели избиения, которых никто не вызвался опровергать. Кроме того, ответчик был пьяницей, страдавшим нервным расстройством, и поэтому семье от него не было никакой пользы. Как вы думаете, товарищи судебные заседатели, разведем их?

— Пожалуй, он неисправим, — сказала за поднятой папкой женщина, сидевшая слева от председателя. — Я помню, этот Стойков и в первый раз едва держался на ногах.

— Ясно, как белый день, — отрубил второй судебный заседатель. — Разведем их, и баста. Несчастная женщина…

И суд вынес постановление о расторжении брака, решив дело в пользу Милены.

Итак, Светозар Стойков, человек, который разрушил одну семью с намерением создать другую, был наконец свободен… Вы, дорогой читатель, вправе ожидать, что наш герой, как бы ни был он грешен, получит наконец малую толику того счастья, за которым он напрасно столько времени гнался. В самом деле, что могло помешать ему теперь опять найти свою любимую и жить с ней счастливо много-много лет, как говорится всегда в конце сказок? Это было бы справедливо, и даже самый ярый страж общественных нравов вряд ли решился бы возражать.

Но Светозар не стал разыскивать Евгению. Он слишком устал. У него не было ни сил, ни желания радоваться жизни: он потерял веру в любимую так же, как и в себя самого. И когда позднее получил от нее несколько писем, вернул их нераспечатанными. Так он не узнал даже, что Евгения родила сына, который был поразительно похож на своего отца.

12

Через два года после описанных событий в холодное осеннее утро перед домом, в котором когда-то жила семья Стойковых, остановился изможденный, обросший бородой мужчина. На нем был коричневый костюм, давно не глаженный и нечистый. Воротник пиджака был поднят. Отвороты сколоты на шее английской булавкой. Одна штанина брюк была закатана, а ботинки покрыты засохшей грязью. На нем не было шапки, и холодный ветер трепал его седые волосы.

Человек постоял перед подъездом высокого дома, засунув руки в карманы брюк, дрожа от холода и поглядывая на окна. Несмело потянулся рукой к дощечке, на которой белели кнопки звонков. Но тут же убрал руку в карман и пошел по улице деревянной походкой. Его правая щека подергивалась от нервного тика.

Вскоре он оказался возле белого здания школы, прошел мимо ворот и пересек улицу. Прислонился к дереву на противоположном тротуаре — все так же держа руки в карманах — и стал наблюдать за детьми, которые уже тянулись и справа и слева к школе и заполняли школьный двор. Он смотрел на них с каким-то удивлением и жмурился от ветра… Достал сигарету. Когда подносил ее ко рту, рука его сильно дрожала. Испортил несколько спичек прежде, чем прикурил.

В глубине улицы с той же стороны, откуда пришел этот человек, показалась женщина. Она вела за руку мальчика. Тот семенил рядом с ней, похожий на медвежонка в своем теплом пальтишке, и размахивал школьным портфелем. Заметив женщину с мальчиком, человек спрятался за дерево.

У ворот школы женщина остановилась и поцеловала ребенка.

— Смотри, Бойко, не носись сломя голову, а то вспотеешь, — наказала она ему. — Ну до свидания. После уроков прямо домой, хорошо?

Человек смотрел на мать и ребенка. Нервный тик на его щеке усилился.

Мальчик исчез во дворе, а женщина, проследив за ним взглядом, пошла дальше. Она поддернула рукав плаща, чтобы посмотреть на часы, и ускорила шаг. Человек догнал ее и окликнул хрипло:

— Милена!

Женщина обернулась. Лицо ее сморщилось от досады и боли. Но она подавила первое чувство, и теперь ее голубые глаза смотрели спокойно и строго.

— Зачем ты опять пришел? Ведь мы договорились, что ты не будешь этого делать. Ребенок может тебя узнать.

— Да я ему никогда не показываюсь, — сказал он виновато, глядя себе под ноги. — Как маленькая?

— Поправилась. Через два-три дня встанет с постели.

Милена застегнула доверху свой плащ, нахмурилась, о чем-то подумав. Потом пошарила в сумке и достала две бумажки по десять левов.

— Возьми.

Он протянул руку к деньгам и тотчас отдернул ее, как будто обжегся.

— Нет, не надо. Я только из-за ребенка…

— Бери же наконец, люди смотрят.

Он поколебался. Почувствовал, как сильно дрожат его руки и ноги. Жажда, которая его сжигала, вдруг стала невыносимой. Он взял деньги и проворно сунул в карман.

— А теперь до свидания. И как мы уговорились, хорошо? — сказала Милена.

Она была чересчур сурова, даже жестока, но он понимал, что она охраняет покой своих детей, и только кивнул, В сущности, он не имел права обижаться — к такому человеку, как он, нельзя было относиться иначе…

Милена пошла прочь, не подав ему руки. Он подождал, пока она не скроется из глаз, и тоже двинулся своей деревянной неверной походкой, комкая в кармане брюк две десятки.

Он держал путь к центру города. Было еще рано, но он знал одно заведение, куда можно было зайти в любое время. Он толкнул дверь маленькой кондитерской с несколькими облупленными столиками перед стойкой. Продавщица, молодая девушка с помятым лицом, кивнула ему дружелюбно.

— Вы сегодня с утра пораньше. Коньяк или анисовку?

— Коньяк. И побыстрей, пожалуйста.

Он взял рюмку и поднес ее ко рту, придерживая обеими руками, чтобы не расплескать. Зубы застучали о стекло. Он выпил коньяк медленно, не отрываясь. По телу разлилось успокаивающее тепло. Теперь руки дрожали меньше.

— Еще сто грамм.

— Не много ли будет?

— Не ваше дело.

— Ух, какой же вы сердитый… Это правда, что вы архитектор?

Светозар нахмурился и не ответил. Допил рюмку. Теперь он мог идти. Он бросил девушке десятку и пошел к выходу.

— Постойте, я дам сдачу, — сказала не слишком настойчиво девушка.

Он не обернулся. Вышел на улицу. Он уже ступал тверже и не боялся потерять равновесие. Вопрос продавщицы пробудил в его голове мысли, которые огорчили его немного, но не взволновали. Он не был способен волноваться. Все чувства, которые иногда оживляли его душу, были всего лишь слабым, немощным отзвуком чувств какого-то другого, чужого человека. И чем больше времени проходило, тем более чужим и неуловимым становился тот человек. Ничего, так и должно быть…

Бледная улыбка тронула его губы. Архитектор ли он? Нет, он не архитектор. Теперь он был «художником». Рисовал цветочки и расписывал горшки на одном маленьком предприятии в Орландовцах, носящем громкое название «Кооперация по производству керамических изделий». Он рисовал, чтобы пить. Но платили ему мало, у него не было диплома художника — потому его и взяли. Денег ему никогда не хватало… Нет, никакой он не архитектор. Иногда он спрашивал себя, человек ли он еще? И не мог ответить.

Полтора года назад его исключили из партии — за пьянство. Из проектной мастерской он сам ушел — просто перестал являться на работу. Исключил себя из жизни… Квартиру оставил Милене и детям — единственное, что он мог сделать для них, — и сначала жил у Колева. Но скоро сбежал и оттуда, потому что Колев пытался наставить его на путь истинный.

Из Колева вышел примерный супруг — он отказался ото всех своих слабостей, кроме курения. Светозара он нашел и на его новой квартире. Досаждал ему советами, пытался установить над ним негласную опеку, старался не оставлять его одного — особенно по вечерам. Светозар отвечал ему грубостями, которые его друг терпеливо сносил. Как-то во время бурного объяснения, когда Светозар заявил, что не желает больше его видеть и хочет, чтобы его наконец оставили в покое, Колев рассердился:

— Слушай, если ты не возьмешься за ум, я тебя насильно отправлю в больницу, так и знай! Найду способ. Ты должен лечиться от алкоголизма, понял? И не рыпайся, от меня ты не отделаешься.

Но Светозар отделался и от него. Он снял комнатушку на городской окраине, за кирпичными фабриками, и первое время жил даже без прописки. Его хозяйка, одинокая старушка, вдова, помещалась на кухне. Ее звали бабушка Эвантия. Она была добрым и покладистым человеком. Заботилась о своем квартиранте, как о родном: обстирывала его, убирала его комнатку. Не ворчала, если он задерживал квартирную плату — когда у него бывали деньги, он платил больше, чем требовалось по уговору. И только одно было плохо: квартирант много пил. Молодой человек, а спивался с кругу…

Когда Светозар возвращался пораньше и не слишком пьяным, он заходил на кухню к бабушке. Садился на стульчик у окна и, подрагивая щекой, начинал говорить. Говорил больше для себя, и слова его были не очень понятны бабушке Эвантии. Но одно ей было понятно: тяжело этому человеку и страшно.

— Что мне тебе сказать, Зарко, — говорила бабушка Эвантия, вглядываясь в него ослабевшими глазами. — Чую я, большое горе лежит у тебя на сердце. Но на каждую хворь есть свое лекарство, чтоб ты знал. Найди-ка ты себе хорошую молодайку, заживи, как люди, может быть, твоя боль и пройдет. Вдвоем ее легче переборете. А так одинокому человеку куда деваться…

В ответ Светозар лишь пристально смотрел в окно и улыбался; улыбка получалась кривой, потому что правая щека подергивалась. Даже правый глаз моргал. Иногда по его лицу вдруг начинали струиться слезы, но он словно не замечал их и продолжал тихонько бормотать свои непонятные речи.

Чаще всего он оставался допоздна в ближайшей корчме. Сидел там до самого закрытия. В корчме было два помещения, словно две лагуны тихого залива. И хотя внутри никогда не бывало тихо, Светозар чувствовал себя там хорошо — скрытый ото всего мира, защищенный от случайных встреч со знакомыми. Здесь его знали только как одного из завсегдатаев.

У него было свое постоянное место — в самой глубине одной из лагун; Там он и сидел, расслабившись, и пил, пока были деньги в кармане. Почти не ел. Ни с кем не разговаривал. Когда бывал очень пьян, что-то рисовал на обороте коробки от сигарет. Потом яростно зачеркивал рисунок или комкал коробку и швырял на пол. При этом страшные спазмы искажали его лицо, и оно приобретало жестокое и тупое выражение.

Однажды один из посетителей, у ног которого упала смятая коробка, нагнулся, поднял ее, расправил и показал рисунок приятелям. Все долго его рассматривали. С оборота коробки улыбалась длинноволосая большеглазая красавица — набросок женской головки был сделан рукой мастера.

— Наверное, он художник, — сказал кто-то. — Только чокнутый, бедняга.

С тех пор в корчме и в квартале люди стали называть его между собой «чокнутый художник». Мало-помалу забыли его имя даже соседи бабушки Эвантии, которых она регулярно осведомляла о его странностях. А может быть, он и правда был чокнутый: иной раз бабушка, случайно заглянув в его комнату, видела, как он сидит на кровати, уставив остекленевший взгляд в противоположный угол. Он не слышал стука отворившейся двери и не поворачивал головы, чтобы посмотреть, кто вошел. В таких случаях бабушка Эвантия пугалась своего квартиранта и спешила поскорей забиться в кухоньку и запереться изнутри.

Однажды она переборола страх и спросила его:

— Что с тобой, сынок? На что ты так смотришь?

— Глаза, — ответил он сдавленным шепотом, не отрывая взгляда от угла комнаты. — Эти глаза опять там…

Он завертел головой, дрожа всем телом — от холода или от ужаса, — бабушка Эвантия не поняла. Да и не хотела понимать. Что-то недоброе творилось с ним, да и только. Вот до чего может довести пьянство хорошего человека.

Бабушка Эвантия больше не заглядывала в комнату своего квартиранта.

Перевод Т. Рузской.

ПУТЕШЕСТВИЕ В УИБРОБИЮ

Роман

Есть большое основание думать, что не только человеческая порода была первоначально крупнее, но что в прежние времена существовали также великаны, о чем свидетельствуют история и предания и что подтверждается огромными костями и черепами, случайно откапываемыми в различных частях королевства.

Джонатан Свифт

(«Путешествия Лемюэля Гулливера»)

Адам был около 37 метров роста, рост Евы — 36,5 м, Ноя — 31,5 м, Авраама — 9,54 м, рост самого высокого из греков — Геракла — достигал лишь 3,5 метра, а Александра Македонского — всего-навсего 183 сантиметров.

Сведения, взятые из доклада, озаглавленного «Хронологическая таблица изменений человеческого роста от сотворения мира до Иисуса Христа» и представленного во Французскую королевскую академию в 1718 году.

Хочу сказать — если присовокупить к человеческому естеству лошадиное, произойдет ли от этого нечто божественное, достойное небесного престола, или же животное, место которого в стаде или в хлеву?

Джордано Бруно

(«Изгнание торжествующего зверя»)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Автор сообщает некоторые сведения о себе и своей семье. Причины, которые побуждают его предпринять кругосветное путешествие. Он и его жена попадают в авиационную катастрофу и вплавь достигают берегов неведомой земли.

Я родился в Северо-западной Болгарии, в селе К. Берковской околии, где у моего отца было немного земли. Нам принадлежали еще две тощие коровы, мул, три козы и собака по кличке Чернё. Как только я начал ходить, я стал пасти коз и научился бросать кости Чернё. Именно с той поры я страстно привязался к скотине, не подозревая, как это поможет мне в жизни.

Когда мне исполнилось четырнадцать лет, отец отправил меня учиться в Берковскую неполную гимназию, а затем и во Врачанскую. Я был трудолюбив, прилежно занимался науками, но отличного аттестата не смог получить из-за неутомимого интереса к родной и чужеземной фауне. Все свободное время и особенно на уроках литературы я с жадностью поглощал книги, в которых описывались нравы и поведение различных животных. Книгу Брема я просто проглотил вместе с обложкой. Кроме того, я часто отправлялся в лес, чтобы познакомиться с жизнью и характером птиц, зайцев, муравьев, ящериц и им подобных. Только с волками, лисицами и ядовитыми змеями мне не удалось познакомиться поближе по причинам, которые каждый может понять. Позднее из-за этого я не раз оказывался перед неожиданными трудностями.

Я поступил на факультет естественных наук Софийского университета, но едва ли окончил бы его, если бы — как раз вовремя — не произошла революция. Она принесла мне стипендию и дала возможность почувствовать себя полноправным гражданином. Верный своему призванию, я начал работать учителем зоологии и ботаники в одной столичной гимназии, где и преподавал несколько лет. Еще я пописывал статейки, посвященные охране дичи и рыбы, и меня привлекали в качестве внештатного сотрудника в Софийский зоологический сад. Немного погодя я перешел в штат, оставил учительство и целиком посвятил себя своей любимой профессии.

Я вел скромный и здоровый образ жизни. Не пил, не курил. Не страдал ни болезнями, ни излишним честолюбием. На свои холостяцкие нужды тратил умеренное количество средств и сил и к сорока годам отложил немало деньжат «про черный день», хотя таковой и не предвиделся. Мои постоянные контакты с животными в зоологическом саду помогли мне лучше познать себя и других и выработать солидный научный подход к житейским проблемам. Это в значительной степени способствовало моему поступлению младшим научным сотрудником в один исследовательский институт, но, к сожалению, не помешало мне ни жениться, ни предпринять кругосветное путешествие, описанное в этой книге.

Я женился на сорок первом году жизни, а именно 26 февраля 1967 года. На моей свадьбе присутствовал директор нашего института и несколько коллег с супругами. Чиновник по бракосочетаниям в райсовете произнес напутственное слово № 2, предназначенное для молодоженов не первой молодости, хотя новобрачная имела право на слово № 1, так как ей пошел лишь двадцать шестой год. Тем не менее она тактично не стала предъявлять свои права.

Вообще в первые месяцы нашей супружеской жизни это была красивая, умная и скромная жена — сочетание добродетелей, весьма редкое в истории человечества, — и я очень гордился выпавшим мне счастьем. Единственным ее недостатком, вполне безобидным, было неудержимое влечение к книгам о путешествиях и к приключенческим романам. В то время как я разумно ограничивал свои культурные запросы ежедневной газетой и одним-двумя научными журналами, она была способна днями и ночами погружаться в дневники Ливингстона и пускаться на поиски бесследно исчезнувшего капитана Лаперуза. От этого, разумеется, никто, как говорится, не помирает, но страсть моей жены сыграла почти роковую роль в нашей дальнейшей судьбе.

В начале третьего года нашей совместной жизни я намекнул ей на то, что было бы неплохо поддержать государственную политику в отношении прироста населения. К моему изумлению, однако, Николина, или Лина, как я ее ласково называл, посмотрела на меня с укором и спросила, действительно ли я могу себе представить, что она, образованная женщина и супруга младшего научного сотрудника подхватит свои чемоданы и ринется в Европу с вот таким животом или с пискуном на руках. Заметив мое недоумение, она добавила, что была лучшего мнения о моем интеллекте и что пока я не свожу ее за границу — никаких детей!

Так возникло первое серьезное несогласие в нашем счастливом браке. Вы поймете меня, если я вам скажу, что как степенный человек и закоренелый домосед я до сих пор не могу понять, какого черта люди устремляются за рубеж. Оставить удобную постель и утренний кофе, чтобы мотаться без толку по свету, менять отели и климатические пояса и потом вернуться домой с разбитой нервной системой и пустым кошельком — это действительно глупо… И что в конце концов найдешь за пограничным столбом? Таких же, как ты, людей плюс известное число пейзажей и памятников старины, которые ты преспокойно можешь увидеть на снимках и в журналах, не выходя за порог своей комнаты.

Но Лина не разделяла мою точку зрения. Между мной и моими возможными потомками продолжало стоять путешествие за границу. Итак, по размышлении здравом, я предложил ей поехать в Белград. А может быть, даже и в Бухарест. Поняв, что и это ее не трогает, я помянул Брэилу и Турну-Мэгурели[6]. Она рассмеялась мне в лицо и спросила — не без некоторой иронии, — не слышал ли я о том, что мужья возят жен в Париж, Москву, Лондон? Или, к примеру, в Нью-Йорк?

— Видишь ли, это мне не пришло в голову, — сказал я со свойственным мне сдержанным остроумием. — Небольшое кругосветное путешествие действительно нам бы не повредило…

Щечки моей жены раскраснелись, и она с удовлетворением кивнула.

Дорогой читатель, нельзя шутить необдуманно. Мои шутки всегда выходили мне боком, могу вас в этом уверить. В тот момент, однако, я здорово разозлился и не мог остановиться:

— Ну разумеется… Из Лондона можем махнуть в Нью-Йорк, а оттуда на Аляску или в Патагонию. Потом, для сокращения пути, через Магелланов пролив двинем к Гавайским островам, а там уж и Австралия в двух шагах. По дороге завернем в Джакарту и Сингапур или посмотрим матч по боксу между кенгуру в Мельбурне, и вот мы в Мадрасе…

— Мадрас? Где это? — спросила Николина.

— О, просто у нас под носом, — сказал я. — Вернемся в Болгарию через Иран и Турцию, а можно и по Красному морю.

— Нельзя, — сказала моя жена. — Суэц закрыт. Там плавают мины.

— Тогда обогнем Африку со стороны мыса Доброй Надежды и вернемся через Гибралтар и Дарданеллы. Так пойдет?

Николина только мечтательно зажмурилась и прошептала:

— Знаешь, это идея…

— Что?

— Да вот кругосветное путешествие… Прекрасная идея! Блеск! Представь себе, сколько времени и денег мы сэкономим, если совершим такое глобальное путешествие, вместо того чтобы ездить по отдельности во все эти места и возвращаться назад. Не так ли? Само собой, нужно все обдумать, прикинуть расходы…

В тот момент я не решился ее разочаровывать. Я отложил серьезный разговор на более благоприятное время и принялся таскать ей целые кипы иллюстрированных журналов и путеводителей, с помощью которых можно получить вполне ясное представление о гейзерах в Исландии, о бразильских аллигаторах или о Трафальгар-сквере при вечернем освещении. Я надеялся таким образом насытить ее любознательность, чтобы ей было легче проглотить горькую пилюлю правды.

Но тем самым я только подлил масла в огонь. Изучая доставленную мной литературу, моя жена с каждым днем все более тщательно уточняла план великолепного и необыкновенно дешевого кругосветного путешествия. Она с таким воодушевлением читала, чертила маршруты и бегала за справками в туристические агентства, что в конце концов я смиренно склонил голову.

Об отступлении уже не могло быть и речи. Больше того — я чувствовал себя почти преступником, который мучает невинную и беззащитную женщину, и мне самому начало казаться странным, что мы еще в Софии, а не на Гавайских островах. Решающую роль сыграла и одна молодая супружеская пара из нашего дома, приходившая к нам вечерами играть в бридж. Эта пара часто путешествовала по Европе на своей машине, и между двумя раздачами карт жена весьма красноречиво описывала светлое пиво с сосисками в Праге, черное пиво с сосисками в Мюнхене, парижскую спаржу, итальянские пиццу и зуппа ди маре и лондонские кровавые бифштексы. Муж со своей стороны утверждал, что магазины и кухня — лучшее средство для знакомства с другими народами.

— Почему англичане в течение веков владели морями? — говорил он. — Потому что они едят полусырое мясо. Если бы ели совсем сырое, до сих пор бы владели ими… Путешествуйте, говорю я вам, не будьте глупцами.

Я холодно отвечал, что не люблю полусырое мясо, а еще меньше спаржу и пиццу.

Но было уже поздно. Мы лишились покоя. Лина ужасающе похудела; ночью стонала во сне и кошмарным голосом выкрикивала в бреду разные географические названия. Я стал рассеянным и нервным, начал грубить коллегам и даже начальникам — такого раньше со мной никогда не случалось. В результате место старшего научного сотрудника, на которое я рассчитывал в течение долгих лет, было занято одним моим коллегой, который и не помышлял о путешествиях.

Единственным спасением для нас было отправиться в путешествие как можно скорее. Мы составили маршрут: София — Рим — Женева — Париж — Лондон — Нью-Йорк — Сан-Франциско — Гавайские острова — Токио — Владивосток — Москва — София. Великолепное кольцо вокруг земного шара. Разумеется, чтобы получить об этом самом шаре более полное представление, на каждом континенте, по предложению моей жены, мы собирались посетить еще по нескольку областей и городов.

Я взял годовой отпуск без сохранения содержания под предлогом, что намереваюсь обогатить нашу зоологию новыми исследованиями мировой фауны, а может быть, и прославить наш институт. Снял с книжки все свои сбережения, продал отцовский дом в селе одному софийскому художнику, занял денег у нескольких приятелей и с трудом приобрел иностранную валюту. В последнем мне помогли директор института и друзья из трех-четырех министерств. Мы получили паспорта и визы. И вот в один прекрасный день…

Да, в один прекрасный день, а именно 5 мая 1970 года в десять часов утра мы с женой погрузили чемоданы в международный поезд Милан — Женева — Париж. Чемоданов было восемь. Три из них были набиты одеждой, колбасой и туалетными принадлежностями. Остальные были пустыми: как сообщила мне Лина, на обратном пути она рассчитывала их наполнить товарами мирового рынка. На границе в Драгомане наши таможенники не обратили никакого внимания на набитые чемоданы, но страшно заинтересовались пустыми. Они ощупывали их дно, отпороли подкладку и проткнули ножом ручки из искусственной кожи. Ничего не обнаружив, переглянулись и покачали головой. То же сделали и югославские таможенники. В обоих случаях Лина объяснила, что пустые чемоданы мы везем нашим друзьям в Париж — те, мол, попросили нас привезти им прочные и красивые чемоданы, ибо там таких нет. Таможенники опять переглянулись, постучали пальцами по лбу и пожали плечами.

Эта чемоданная история до некоторой степени омрачила наше настроение на первой же зарубежной территории. Увы, это были сущие пустяки по сравнению с тем, что нас ожидало в дальнейшем. Мы и не подозревали тогда, что однажды вернемся в свое отечество не только без чемоданов, а чуть ли не в чем мать родила… Но не будем предвосхищать событий.

В Белграде мы смогли осмотреть только вокзал. Он был столь же древним и красивым, как и софийский в те времена. На вокзале продавали бублики, совсем как наши, и Лина была восхищена этим фактом. Она полагала, что в этом залог еще большего сближения двух братских народов. Загреб и Любляну мы проезжали ночью, так что не могли выяснить, продают там бублики или нет.

На следующий день мы прибыли в Милан и пересели на поезд, идущий в Рим. До отправления поезда времени было достаточно, и мы вышли на привокзальную улицу, чтобы немного пройтись. Наше внимание привлекла витрина, где были разложены книжки с картинками и коробочки с акварельными красками. Лина снова восхитилась, так как выходило, что и с итальянцами у нас есть нечто общее.

Мы вернулись на вокзал. Я спросил одного железнодорожника, когда точно отправляется наш поезд. Спросил по-английски, так как мы с Линой оба изучали английский язык и считали его почти универсальным. К моему удивлению, железнодорожник что-то неучтиво пробормотал по-итальянски и удалился, энергично сплевывая во все стороны. И откуда у него было столько слюны! Я решил, что английский язык обладает свойством активизировать у итальянцев работу слюнных желез. На всякий случай, как только мы с Линой сели в поезд, мы достали болгаро-итальянский разговорник и начали его штудировать.

Прибыли в Рим. Пока мы ждали в вестибюле гостиницы, когда нам дадут комнату, был украден один из наших пустых чемоданов. Мы отнесли это на счет занятости здешних воров: они, как видно, даже не успевали познакомиться с содержимым чемоданов. Лина заметила, что полные чемоданы красть труднее, потому что они тяжелые, и на следующий же день принялась заполнять пустые чемоданы покупками.

В Риме мы пробыли четыре дня. Три из них мы посвятили изучению магазинов и киосков. К концу четвертого дня мы наняли чичероне, чтобы он за часок показал нам достопримечательности Вечного города. Мы взяли такси, и по мере следования чичероне показывал нам, где находится Римский форум, Ватикан и Вилла Боргезе. На обратном пути мы ненадолго остановились на пьяцца Венеция. Чичероне, черноволосый синьор в желтой курточке из чертовой кожи и с чертиками в глазах, сказал, что есть и более красивые пьяццы, чем эта, но эта — историческая: вон с того балкона когда-то дуче воодушевлял толпу, а она ревела «вива дуче» и «маре ностро е ностро»[7] — речь шла о том же «маре», которое сегодня стало «маре американо».

При этих словах синьор плюнул себе под ноги, а затем и подальше. Эти итальянцы, очевидно, очень любят плеваться. Я посмотрел с известным уважением на исторический балкон. Что ни говори, даже пастуху необходимо умение, чтобы повести за собой стадо овец — а насколько больше требуется от дуче! И вместо благодарности под конец его повесили вниз головой! Подождали бы хоть, сказал чичероне, зевая, пока он напишет мемуары, а так пропал ценный опыт, которым могли бы воспользоваться сегодняшние и будущие дуче, а также и кандидаты в дуче и кандидаты в кандидаты в дуче. В истории должна быть преемственность, не так ли? Я утешился лишь, когда синьор сказал, что «социальное движение» в Италии уже начало подкладывать бомбы и собирается петь «Джовинеццу»[8].

Уже в сумерки мы осмотрели Колизей. Наш синьор сообщил нам, что когда-то это было сооружение для цирковых представлений, где гладиаторы убивали друг друга ради удовольствия публики и где римляне бросали христиан на съедение львам. Позднее христиане бросали христиан, но уже не львам — то было языческим обычаем, — а на костры Кампо-ди-Фиори, как повелевала любовь к ближнему.

В этом отношении другие столицы нашего европейского маршрута не предложили нам особого разнообразия. В Женеве, где есть озеро, банки и памятник Кальвину в парке, нас коротко познакомили с кальвинизмом и его борьбой против римской церкви. Борьба эта, однако, не мешала обеим церквам с одинаковым рвением преследовать еретиков. Так Джордано из Нола, которого женевские протестанты выпустили из рук, был сожжен римскими католиками. Немного ранее Мигеля Сервета упустили католики, зато его сожгли протестанты. Более того: пока Сервет находился в руках инквизиции, Кальвин передавал ей сведения и доказательства его ереси. Так две враждующие церкви братски помогали друг другу в богоугодных делах — что не успевала сделать одна, завершала другая. Париж тоже не отставал и мог похвастаться Варфоломеевской ночью, Лондон — бойней Тауэра и так далее.

Остальными впечатлениями о Европе я не буду делиться. Скажу только, что, припомнив давнее прошлое этого континента, я нашел, что оно достойно и совсем недавнего своего прошлого, и в конце концов мы с Линой стали на большом расстоянии обходить памятники старины, а нынешние — на еще большем.

24 июня 1970 года мы покинули Лондон. Поднялись на «Боинг», который должен был доставить нас в Нью-Йорк. Самолетная скука навеяла сон, и когда несколькими часами позже мы проснулись, вдали показалась куча небоскребов и огромный порт, а при входе в порт — внушительных размеров статуя. Статуя представляла собой женщину с факелом в руке. На голове у нее был терновый венец, колючки которого торчали во все стороны. Но Лина меня поправила: колючки это не колючки, а лучи и сама статуя — известная Статуя свободы. У ее подножия толпились пароходики, лодки и люди. Стюард любезно объяснил, что часть этих людей — полковники и генералы американских, европейских, африканских, азиатских, индонезийских, меланезийских и других хунт, явившиеся сюда почтить своим присутствием Свободу; нет только представителей хунт из Антарктиды, поскольку там еще нет государств. Остальная публика состоит из американских негров и индейцев, прибывших с той же целью. Вблизи, оказал стюард, зрелище паломников выглядит значительно трогательнее, нежели с воздуха.

В Нью-Йорке мы долго не задержались. В первый же вечер неподалеку от пересечения Пятой авеню и 48-й стрит два рослых джентльмена остановили нас и попросили взаймы сто долларов. Мы не успели оказать им эту услугу, так как откуда-то примчалась полицейская машина и между полицейскими и джентльменами завязалась упорная перестрелка из всех видов ручного оружия. Когда мы укрылись в отеле, румбой посоветовал нам непременно приобрести автоматические пистолеты и на ночь как следует забаррикадировать двери нашего номера.

Мы предпочли уехать в Вашингтон, надеясь, что там нравы окажутся более мягкими. Белый дом мы осмотрели снаружи. Портье сказал нам, что президента нет — он занят подготовкой к предстоящим президентским выборам и собирает документы, уличающие его конкурента в неуплате налогов, коррупции, терпимости к неграм и гомосексуализме. Конкурент его со своей стороны располагает данными, что ныне правящий президент еще ребенком входил в шайку мафиози, а отец его был близким приятелем Аль Капоне.

Потом мы ненадолго остановились перед памятником Вашингтону. Вашингтон молчал. Великим людям, как видно, после своей смерти сказать уже нечего.

Затем мы отправились в Сан-Франциско, где на нас повеяло ветром Тихого океана, но и там мы не слишком задержались. Как раз в это время несколько пасторов, два-три профессора и некоторое число матерей с детскими колясками организовали митинг против войны во Вьетнаме. Студенты захватили университет. Полиция бросала в них гранаты со слезоточивым газом, а они в полицию — камни. В перерыве между двумя схватками студенты, в знак протеста, пели Интернационал и глотали изрядное количество марихуаны. Вокруг стояли большие группы рабочих — жевали жвачку и флегматично комментировали происходящее, а профсоюзные боссы похлопывали их по плечу. И так далее… Вообще у меня создалось впечатление, что Христофор Колумб не знал, что делал, когда открывал Америку. Единственным ему оправданием служит то, что он думал, будто открыл Индию…

В этом месте, в ту самую минуту, когда мы с женой готовимся покинуть территорию США и вообще американский материк, интеллигентный читатель, чье терпение, предполагаю, уже исчерпалось, спросит нас, охваченный благородным возмущением: что это за путевые заметки? Как мы позволяем себе подобным образом разделываться с целыми двумя материками, притом самыми развитыми и культурными в мире? Разве мы не односторонни и не тенденциозны, если останавливаемся, да и то мимоходом, только на магазинах, ворах, на некоторых исторических безобразиях и современном свинстве? Разве ничего другого мы не видели? Да и стоит ли писать о том, о чем каждый день можно прочитать в газетах?

Смиренно принимая упреки интеллигентного читателя, мы позволим себе, во-первых, напомнить о традициях наших отечественных очерков о путешествиях за границу, которым мы хотим следовать. Во-вторых, известно, что каждый видит, слышит и запоминает лучше всего то, что отвечает его интересам и склонностям, а я уже упоминал, кажется, что по профессии я зоолог и люблю читать газеты: само мое мировосприятие, так сказать, зоогазетное. И в-третьих, еще ребенком я однажды сказал моему дедушке, что он очень некрасивый и что у него смешная бородавка под носом, а он нахмурился и ответил, что у меня в глазу просяное зерно: оно меня колет и заставляет болтать глупости и если я его вовремя не извлеку, то не будет мне в жизни счастья. С тех пор я его все извлекаю, но не знаю, успешно ли, так как давно его не чувствую — ведь глаз в конце концов может приспособиться к просяному зернышку… Если эти объяснения удовлетворят интеллигентного читателя, мы продолжим наше путешествие, заверив его, что и впредь будем придерживаться только фактов, но что нам не по силам излагать все факты, за что просим заранее нас извинить.

Итак, 20 июля 1970 года, после небольшого препирательства между женой и мной — отправиться ли нам в пампасы Патагонии или на Аляску, где, по мнению жены, можно достать прекрасные медвежьи шкуры, чтобы положить их перед кроватью, мы достигли компромисса и сели в самолет, направляющийся в Гонолулу. На этот раз мы летели в «Локхид-1011», великолепной реактивной машине, стабильной, удобной и абсолютно надежной, со 154 местами для пассажиров и 8 членами экипажа, включая двух стюардесс. Самолет развивал скорость 1200 километров в час, а на его хвосте было видно звездное знамя Великой демократии.

Вылетели в 8.15. Утро было ясным и солнечным, воздух благоухал субтропическими растениями. Ветер был попутным, ост-норд-ост, и мы надеялись вскоре приземлиться на Гавайских островах. Это должно было произойти, как сказала стюардесса, ровно в 14 часов и 6 минут, ни секундой раньше и ни секундой позже. Господи, подумал я, как далеко шагнул технический прогресс человечества: туда, куда когда-то парусные корабли плыли месяцами, чтобы доставить дикарям бусы, сифилис и водку, мы сейчас прилетим всего за несколько часов. И я испытал гордость за вышеупомянутое человечество.

Стюардесса, кроме того, сообщила, что рейс прямой, самолет летит на высоте 10 000 метров и мы вверены опытным рукам главного пилота капитана Т. С. Стивенсона, который желает нам приятного полета; этот капитан — ветеран войны во Вьетнаме, летал там на «Б-52» и несмотря на это вернулся целым и невредимым.

Это нас обрадовало. Мы с Линой уже словно бы шагали по экзотическим улицам Гонолулу, и в ушах у нас звенели гавайские гитары. Лина даже стала напевать: «Гоно-лу-лу, гоно-лу-лу, гоно-лу-лу» — на мотив «Белой Неды», и я поразился ее любви к фольклору. Настроение наше еще улучшилось, когда две стюардессы, блондинка и брюнетка, с великолепно оформленными бедрами и в мини-юбках, потянули по проходу между креслами сервис-тележку и стали раздавать завтраки и улыбки. Три вида соков — томатный, апельсиновый и манго — были чудесны, а еда обладала прелестным вкусом маринованных опилок. Салат был изделием прославленной фирмы «Юнайтид кемикл компани» и очень приятно воздействовал на зрение своим свежим зеленым цветом. Так же воздействовали и улыбки.

Мы с Линой усиленно знакомились с последними достижениями продовольственной техники, когда из репродуктора над нами загремел зычный мужской голос:

— Гуд монинг, ледиз энд джентльмен, хау ду ю ду. Говорит капитан Стивенсон. Мне приятно вам сообщить, что мы находимся над океаном. Местонахождение самолета 81 градус западной долготы и 23 градуса северной широты. Летим по границе Ракового тропика. — Капитан рассмеялся своей шутке, а потом продолжал в том же духе: — Один из двигателей у нас не работает. Будем надеяться, что остальные три не последуют его примеру… Апчхи! Сэнкью… Апчхи!

У Т. С. Стивенсона был насморк, но мы с Линой переглянулись по другой причине. Однако вокруг нас пассажиры смеялись, и мы рассмеялись тоже, вовремя поняв, что «остановившийся двигатель» — это просто шутка в американском духе. Наш сосед, толстый перуанский торговец фруктами, подтвердил это. Он был уверен, что скоро «остановятся» один за другим и остальные три двигателя. Чего ждать от фантазии гринго, к тому же бывшего военного?!

Мы кончили завтракать, и невольно, в силу контраста, и Линой и мной овладели воспоминания о наших болгарских пилотах, помидорах и о зеленых стручках перца, — и мы умилились до слез. Наш патриотический энтузиазм разделил с нами и перуанец. Он разнеженно объяснил нам, что представляет собой на вид и вкус фруктовый салат из гуаявы, коросола и авокадо — мммм!..

Наверное, и он преувеличивал, но относительно американского чувства юмора оказался прав. Не прошло и получаса, как русая стюардесса появилась в дверях кабины пилотов, с минуту покачала бедрами и потом объявила, что из-за поломки радиоустановки вынуждена обратиться прямо к пассажирам. Потом, зевая, сообщила, что еще один двигатель вышел из строя.

На этот раз все засмеялись только из вежливости. Что ни говори, а стюардесса была хороша собой.

В дальнейшем все шло как по сценарию. Внизу простирался безграничный синий океан, наверху — безграничное синее небо. Чтобы не заснуть, Лина принялась читать детективный комикс, засунутый в кармашек переднего кресла. Я раскрыл какой-то модный журнал. Как видно, журнал предназначался нудистам, потому что в иллюстрациях я не заметил и следов одежды. Хотя я никогда не интересовался модой, иллюстрации меня увлекли, но Лина, слава богу, этого не заметила. Поглощенная комиксом, она подняла голову только тогда, когда появилась черноглазая стюардесса и попыталась рассмешить нас известием, что и третий двигатель самолета остановился.

— А-а-а! — воскликнули все, а Лина заметила, что эти американцы ее разочаровали.

Стюардесса тем не менее, следуя сценарию, с невозмутимой улыбкой добавила, что в данный момент мы находимся над южным полушарием, около тропика Козерога.

— Над южным? — ухмыльнулся наш сосед перуанец и с аппетитом причмокнул своими толстыми губами, засмотревшись на ноги брюнетки. — А Гавайи разве не в северном полушарии, мэм?

— В северном, — парировала стюардесса и продолжала: — Вот уже два часа, джентльмен энд ледиз, радиосвязь с внешним миром прервана. Из-за сильных магнитных помех остальные приборы по ориентации не работают. В четвертом двигателе замечены тревожащие перебои. Однако барометр в отличном состоянии и показывает приближение небольшого урагана. Впрочем, в этих широтах это не редкость. Капитан Стивенсон приветствует вас и просит надеть спасательные пояса. Ит’с ол райт?

Чтобы принять участие в игре, мы все надели пояса. Только янки обоих полов, с рождения убежденные во всемогуществе техники, подмигнули стюардессе и запели «Янки дудл», продолжая весело перекликаться и перекидываться шариками из станиолевой упаковки «Юнайтид кемикл компани».

Ах, как хотелось нам всем, американцам и неамериканцам, чтобы эта ужасно глупая история с двигателями «Локхида» оказалась столь же глупой американской шуткой! Хотелось до того, что янки даже не надели свои пояса. Но в жизни, увы, между желаемым и действительным всегда существует некоторая разница, и поэтому лучше уж иметь под рукой спасательный пояс. На всякий пожарный случай, как говорил мой дедушка. Когда он отправлялся в горы за дровами, то всегда клал в переметную суму выкопанный откуда-то старинный пистолет, хотя для него не было ни пистонов, ни пороха…

Вдруг янки замолчали и уставились перед собой, а жена обняла меня так, что я почувствовал на своей шее ее маникюр. Наш сосед перуанец прошептал что-то вроде «о-ле» или «о-ля-ля» и ухватился за подлокотники кресла. Черноволосая стюардесса бросилась к кабине пилотов, словно в мужские объятия.

В самолете наступила тишина. Ни рева двигателей, ни звука голоса, ни скрипа ремней и кресел. Кто-то чихнул, и это словно бы послужило сигналом: самолет начал раскачиваться, нырять и снова взмывать вверх, как ненормальный. Он нас болтал, как болтают сифон с коктейлем, чтобы как следует размешать напиток… Тишина была грубо нарушена визгом и воплями, к которым мы с Линой поспешили присоединить и наши…

Все-таки я не лишился способности к самонаблюдению. Прежде всего я почувствовал, как желудок подскочил к горлу, и мне стало ясно, что «Локхид-1011» стремглав мчится к земле. Минуту спустя я пришел к заключению, что из-за входа в более плотные слои атмосферы наш самолет распался на составные части, потому что мы с Линой, все также обнявшись, падали в пространство легко и свободно. Мы с огромной скоростью приближались к белой, ослепительно сияющей облачной пелене, которая выглядела очень мягкой и красивой. Мимо нас пролетали куски «Локхида», чемоданы и человеческие фигуры с растопыренными руками и ногами — видно, они надеялись за что-нибудь ухватиться. Совсем близко пронеслась стюардесса-брюнетка, изнемогающая в объятиях мужчины в куртке цвета хаки и с мужественным шрамом на правой щеке. Я предположил, что это славный капитан Т. С. Стивенсон, и не ошибся, поскольку услышал храбрый возглас: «О’кей, бой!»

Других подробностей я не запомнил, за что прошу читателя меня извинить. Мы с Линой пробили две пелены облаков, и под нами раскрылся во всей своей мрачной красоте серо-белый волнующийся океан. Мои ручные часы показывали ровно 12 часов 22 минуты, когда мы устремились к своей гибели…

Нас спасла счастливая случайность. Говорю — счастливая, потому что падать с высоты десяти километров в воду все равно, что прыгнуть с крыши небоскреба на улицу. Нечто подобное, по-видимому, произошло с нашими спутниками и экипажем самолета во главе с его командиром. Однако в тот момент, когда мы с Линой должны были рухнуть в ревущие волны, нас подхватил сильный порыв урагана, поднял на несколько метров, после чего сравнительно легко бросил в воду. Мы глубоко нырнули, но спасательные пояса быстро вынесли нас на поверхность…

Придя в себя, я поискал глазами Лину. Она качалась на гребне соседней волны, метрах в тридцати от меня — была ни жива, ни мертва, но, впрочем, скорее жива, поскольку глаза ее сверкали и она сердито кричала что-то, но что именно, я не мог расслышать из-за рева стихии. Качались вокруг и другие тела, но без признаков жизни. Волны высотой в десять этажей поднимали и опускали меня, и добраться до Лины было очень трудно. Так или иначе я наконец до нее добрался. А что же дальше?

Да, что же дальше — вот в чем вопрос. Вопрос жизни и смерти, как понял интеллигентный читатель.

Вокруг нас — бескрайняя водная пустыня, безбрежный ревущий океан, и больше ничего. Если полагаться на сообщение стюардессы, последние два часа самолет летел в юго-западном направлении, а во время падения ураган отнес нас еще юго-западнее, и, вероятно, мы пересекли Южный тропик. Это значило, что мы находимся где-то далеко на запад от острова Пасхи и шторм несет нас в направлении Австралии или Новой Зеландии, от которых, разумеется, нас отделяет расстояние в несколько тысяч километров. Мы болтаемся в океане вдали от проложенных морских путей.

У меня мороз пошел по коже. При подъеме на гребень волны я попытался сориентироваться, как когда-то меня учили на военной службе, но поблизости не было ни одного ориентира. Вода, вода и вода. Я посмотрел на компас моих непромокаемых и противоударных часов и установил, что ветер и сильное морское течение относят нас в направлении зюйд-вест-вест, то есть скорее на запад, чем на юг. Лина, естественно, плакала, а я подумал, что долго нам не выдержать: если нас не съедят акулы, то мы погибнем от голода и жажды. К тому же спасательные пояса, после салата «Юнайтид кемикл компани», не внушали мне никакого доверия.

Я раздумывал обо всем, как вдруг что-то твердое ударило меня в спину: нас нагнал огромный кусок хвоста «Локхида». Вертикальная плоскость была под водой, и это придавало ему устойчивость на плаву. На наше счастье хвост был сделан из досок и фанеры, а не из дюралюминия. Мы ухватились за него и таким образом обрели еще одну опору. Мы могли даже по очереди забираться на него и отдыхать.

Мы плыли в течение долгих часов, подбрасываемые страшными волнами, как щепочки. Ночью ураган стих, и к утру волнение уменьшилось. Солнце поднялось на горизонте, мы немного согрелись и благословили его.

Немного погодя мы начали его проклинать. Оно пекло все сильнее, и мы все чаще должны были нырять с головой в воду, чтобы нас не хватил удар. Я снял рубашку — на нас была легкая летняя одежда, надетая в расчете на прекрасный климат Гавайских островов, — разорвал ее и сделал два тюрбана, которые мы повязали на головы. Теперь мы перевели дух. Да, но тут пришла очередь самого страшного врага страдальцев, потерпевших кораблекрушение, от которых мы ничем не отличались. Первый тревожный сигнал поступил от моей жены.

— Цено, мне хочется кока-колы, — сказала она виновато.

Мне тоже хотелось пить. И кока-колу, и томатный сок из холодильника, и даже бузу. А больше всего — обыкновенную пресную воду. Да, но что я мог сделать? Вокруг нас был океан воды, но пить ее ведь нельзя, под нами плавало бесчисленное количество рыб, но они были неуловимы. Я попытался отвлечь мысли жены от кока-колы, рассказав ей несколько забавных историй из жизни животных. Она меня выслушала и заявила:

— Цено, мне хочется пить. И есть…

Целых пять суток провели мы на просторах южной части Тихого океана, уносимые сильным течением на запад-юго-запад. Рассказывать о всех перипетиях этого плавания и о всех наших страданиях нет смысла — едва ли кто-нибудь смог бы нас понять. Поэтому я Отмечу только два события.

Первое произошло на четвертый день к вечеру. Губы у нас потрескались от жажды и соленой воды, кружилась голова, и силы наши были на исходе. Я уже подумывал, что мгновенная смерть предпочтительнее медленной агонии, когда на западе — закат солнца еще слепил нас — появилась какая-то черная точка. Это была птица. Сначала мне показалось, что это чайка. Но птица приближалась с огромной скоростью и увеличивалась с каждой секундой — сначала до размеров орла, потом альбатроса или американского кондора. А когда она пролетела в половине километра от нас, я подумал, что галлюцинирую.

Это действительно был орел или кондор, но какой, боже праведный! Больше самолета на триста пассажиров с той только разницей, что крылья его были по крайней мере в два раза длиннее и шире. Огромный изогнутый клюв, вероятно метров в пять, мог бы ухватить и поднять в воздух тонну мяса или какое-нибудь бунгало вместе с его обитателями. Я был уверен, что птица была в несколько раз больше той, что некогда спасла Синдбада-Морехода. Разумеется, я не поверил своим глазам. Вопли моей жены, однако, убедили меня в том, что я не брежу. Или скорее — что бредим мы оба одинаково… Гигантский кондор улетел, не заметив нас, но мы почувствовали, как волнение океана усилилось от ветра, произведенного его крыльями. Значит, мы не бредили?

Постепенно мы успокоились. Больше того, в моей душе шевельнулась надежда — коли есть птица, должна быть и земля, суша, спасение… Я сказал об этом жене, чтобы придать ей мужества, и добавил, что, если у нас хватит сил, мы определенно доберемся до твердой почвы, поскольку кондор прилетел с той стороны, куда нас несет течение. Мое желание ее ободрить, однако, едва не стоило мне жизни.

От Лины остались только кожа да кости, и я не был уверен, что она выдержит еще хотя бы одни сутки. Пока я говорил, в глазах ее появился какой-то странный блеск. Она не отрывала от меня горящего, почти безумного взгляда. Потом облизала губы и стала, тратя немало сил, подбираться ко мне, огибая хвост «Локхида», за который мы оба держались. Я вздрогнул, услышав тихое, но весьма выразительное рычание — моя ужасная догадка подтверждалась…

Честное слово, я никогда не чувствовал себя таким вкусным. Я попытался отдалиться от нее, а она протягивала руку, чтобы дотянуться до меня, при этом чавкала и глотала слюну. В следующее мгновение что-то произошло и со мной. Ужасная ответная мысль овладела мной, и я замер, чтобы подпустить жену к себе. Последнее, что я запомнил, было то, что мы оба пытались взобраться на наш импровизированный плот, наверное, чтобы занять наиболее выгодную позицию, но одежда наша, или скорее лохмотья, зацепились за растрескавшиеся доски.

Это, как видно, исчерпало наши силы, и мы от истощения лишились сознания.

Очнулись мы только на следующий день.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Автор и его жена просыпаются на пустынном берегу, где находят удивительную флору и фауну. Они строят плот и проникают в глубь страны. Их первые впечатления от Уибробии.

Спиной я ощутил теплый влажный песок и открыл глаза. Сияние полуденного солнца слепило. У меня не было даже сил шевельнуть пальцами рук.

Первой мыслью, мелькнувшей в моем помутненном сознании, была мысль о моей супруге. Впоследствии я объяснил это себе сильным душевным потрясением, пережитым в волнах океана. Во всяком случае, я припомнил последнюю сцену, разыгравшуюся между нами возле хвоста «Локхида», и, будь у меня силы, подскочил бы от ужаса. Но я смог только сесть. В ту минуту я не представлял себе, чем окончилась та сцена, и с отвращением ощупал свой живот. Слава богу, он был все такой же пустой и по-прежнему слипался со спиной.

Уже с некоторой надеждой я осмотрелся, и — о, счастье! — Лина лежала всего в нескольких метрах от меня цела-целехонька и спала. Немного дальше покоились останки хвоста «Локхида».

Я посмотрел на часы, на свои славные непромокаемые часы. Они представляли собой комплекс приборов и стрелок, которые показывали все, что относилось ко времени и частям света, и автоматически заводились. В тот момент было 13 часов 30 минут 25-го июля 1970 года, и, вспомнив, что 24-го мы находились еще в океане, я сообразил, что спали мы около двадцати четырех часов.

Мы пребывали на незнакомом безлюдном берегу. Перед нами волновался океан, но во время отлива вода отступила примерно на километр, и я понял, каким образом мы с Линой оказались на этой пустынной полосе — пустынной во всех смыслах, поскольку поблизости не было заметно никаких признаков человеческой цивилизации. Берег был песчаный, усеянный скалами и большими камнями, и простирался в восточном и западном направлении насколько хватал глаз.

Когда я повернулся спиной к океану и обратил лицо к суше, мной овладело глубокое уныние. На расстоянии метров двухсот от океана вдоль всего берега вздымалась ввысь отвесная стена скал, черных и мрачных, местами покрытых громадными пятнами мхов и лишайников. Вершины этой черной цепи терялись в облаках, а нижняя ее часть, высотой в двести-триста метров, состояла из огромных гладких глыб, словно бы обтесанных и сложенных человеческой рукой. Если мы не обнаружим прохода в этой стене, мы погибнем. Со стороны океана помощи ждать нечего, ибо за все время нашего пятидневного плавания мы не заметили ни одного корабля.

Я внимательней присмотрелся к местности, и уныние мое сменилось изумлением. По всему берегу вдоль линии прилива росли островки травы, а у подножия цепи скал — редкие деревья. Но, боже мой, какая трава и какие деревья! Трава, белесая и упругая, как любая трава на пляже, была в два-три человеческих роста, а деревья, насколько я мог прикинуть, были высотой в среднем от двухсот пятидесяти до трехсот и более метров. Можете себе представить, какие стволы должны быть у таких деревьев. Что же касается крон, под каждой из них могла бы найти приют добрая половина болгарского села.

Я рассмотрел самое близкое ко мне дерево. В трещинах его коры, как в дупле, мог спрятаться человек. На ветвях дерева на высоте метров ста я увидел плоды, круглые и золотистые, величиной с две тыквы каждый. Сначала я принял их за какие-то экзотические плоды, но спустя мгновение понял, что это просто гигантские яблоки. Подтверждала это и форма листьев. Здесь росли, разумеется, и баобабы, и деревья манго, и пальмы, но плодов на них не было.

Черт побери, подумал я, если в этой стране такие деревья, то какими должны быть люди и животные? Этот вопрос заставил меня вспомнить о гигантском кондоре, которого мы видели над океаном. Мне чуть не стало дурно при одной мысли о том, что этот хищник может снова появиться.

К счастью, небо было чистым, птицы не пролетали. Зато одна из серо-зеленых скал, разбросанных по берегу, неожиданно зашевелилась… Разумеется, оказалось, что это не скала, а морская черепаха размером с тяжелый танк времен второй мировой войны. Панцирь ее мог послужить крышей дома средней величины. Сначала, в соответствии со своими черепашьими привычками, она высунула голову и снова ее спрятала, потом вытянула свои лапы, зашипела и медленно двинулась с места. Шипение ее напоминало шум парового котла с открытым клапаном. Неуклюже ступая и кроша под собой камни, чудовище придвинулось к черте прилива и погрузилось в волны океана.

Я едва пришел в себя. Нужно было как можно скорее убираться из этой местности исполинов. При масштабах здешней природы любая бабочка или стрекоза могли стать угрозой для нашей жизни. Я подполз к жене и с невероятными усилиями разбудил ее. Для этого я вынужден был дать ей несколько пощечин, в результате чего она с трудом открыла глаза и, еще не вполне проснувшись, спросила:

— Жоро, это ты?

Ее вопрос поверг меня в изумление. Я сказал ей, что я Цено, а не Жоро, что, в свою очередь, вызвало ее недоумение. Она быстро нашлась и задала второй вопрос:

— Где мы, Цено?

Я ответил ей, что не знаю. Она рассердилась, и это окончательно прогнало ее сон. Она вспомнила, что случилось с «Локхидом» и с нами, и слабым голосом произнесла «мамочка». Потратив немало сил, я скинул спасательные пояса — мой и ее, потом поднялся и помог ей встать на ноги. Ухватившись друг за друга, мы продвинулись метров на сто, отделявших нас от гигантской яблони, и рухнули в ее тени. Тут мы хотя бы были защищены от прилива. Лина снова заснула.

Нет нужды говорить, что положение наше было отчаянным. Мы были одни на этом проклятом берегу. Нам необходимы были пища и вода, притом немедленно, иначе мы не могли бы пройти и сотни метров. Я был так истощен, что мне казалось — небо опрокидывается на меня и океан качается от одного края горизонта до другого. Я решил, что здесь, видно, нам суждено умереть, и лег на спину по примеру Николины.

Голова моя уткнулась во что-то мягкое и ароматное. Если бы я мог, я бы взревел от радости, но удовлетворился лишь благодарственным стоном. Это была половинка огромного яблока. Другая половинка была съедена червяком, толстым и длинным, как питон. Я убил червяка камнем, завладел добычей и откусил яблоко. По вкусу оно напоминало наш золотой пармен.

Кусок яблока, приблизительно в три с лишним килограмма, я уничтожил почти наполовину, прежде чем вспомнил о своей подруге жизни. Пересилив себя, я все-таки разбудил Лину и отдал ей то, что осталось. Ах, уважаемый читатель, я знаю, что следовало действовать в обратном порядке и сначала накормить жену. Это был бы благородный, героический поступок. Но я обещал придерживаться фактов и буду их придерживаться, даже с риском низко пасть в ваших глазах.

Между тем Лина с молниеносной быстротой слопала свой кусок, несмотря на мои предупреждения, что после нашего длительного голодания у нее может быть прободение пищеварительного тракта. Тем не менее она сжевала и твердую, в два пальца толщиной, кожуру, отряхнула руки и облизалась. И ничего с ней не случилось. Это свидетельствует, между прочим, о том, что нежный пол значительно выносливее, нежели хотел бы казаться. Затем она снова заснула, и я последовал ее примеру.

Проснулись мы только на следующий день к обеду. Наши силы были отчасти восстановлены, но голод и жажда все-таки снова нас беспокоили. Увы, человек, если он хочет сохранить себя и удовлетворительно выполнять свои супружеские и прочие общественные обязанности, должен непрестанно находиться в состоянии обмена веществ с окружающей средой. В противном случае не существовало бы никаких экономических и социальных проблем и люди давно были бы братьями.

Следовало поискать воду и пищу. Мы поднялись и пошли по берегу на восток от нашего бивака. После того как мы за два часа прошли около трех километров, нам показалось, будто мы слышим журчание воды. Лина, которая едва держалась на ногах и вплоть до этого момента буквально висела на моей руке, бросилась вперед.

Десятью минутами позже нее я достиг берега широкой прозрачной реки. Лина погрузила голову в воду и глотала, не переводя дыхания. То же самое сделал и я. После этого, однако, голод заявил о себе с удвоенной силой. Да, но как его утолить? Отлив уже начался. Неподалеку от нас в лужах на песке извивались водяные змеи, толстые, как откормленные поросята, и немыслимо длинные, ползали крабы, крупные, как овцы, шевелились морские звезды и другие моллюски тех же масштабов. Я знал, что эту живность можно есть, но кто бы осмелился их здесь ловить? Как бы издеваясь над нами, возле нас закружил воробей — величиной с породистого гуся, откормленного кукурузой, но он был недосягаем. Довольно долго воробей порхал в воздухе и оглушительно чирикал, пока наконец не улетел к другому берегу и не скрылся в гигантской траве.

Мне пришло в голову, что в реке, если это нормальная река, должна водиться рыба. Я свесился с камнем в руке к воде и стал ждать. И действительно, через полчаса я смог угодить в усача и вытащить его на берег.

Мы были спасены. По крайней мере в данный момент. Усач весил около восьми килограммов, и при бережном расходовании его могло бы хватить на два-три дня. У нас с Линой потекли слюнки. Я собрал немного сухой травы и ощупал карманы моих разорванных брюк: очки для чтения были там. Я использовал их окуляры вместо лупы, вспыхнул огонь, и усач был испечен. Мы съели большую его часть, а то, что осталось, завернули в громадный лист азалии и отложили как полуприкосновенный запас.

Счастливые, мы сели на берегу и даже обнялись. Теперь мы уже могли подумать о дальнейших наших действиях, не подстегиваемые постоянно кнутом первичных инстинктов.

Первой и самой простой моей мыслью было, что река, уже спасшая нас от голода, спасет нас и еще раз. Она протекала в ущелье между скалами, и я сообразил, что если мы пойдем вверх по течению, то проникнем в глубь острова, коли это действительно был остров. Мы оба не сомневались, что найдем там если не людей, то хотя бы какую-то пищу.

Вскоре, однако, мы убедились в том, что надежды наши напрасны. Пройдя по берегу реки полкилометра, мы вынуждены были остановиться. Дальше не было ни тропы, ни берега. Река вытекала из узкого ущелья, образованного высокими отвесными скалами, очень красивого, но лишающего нас последней надежды.

Мы вернулись обратно. Лина куда-то отлучилась, а я сел на теплый песок и загляделся в речную гладь без единой мысли в голове. Мы были отрезаны от мира, и надеяться нам было не на что.

Именно в это мгновение Лина, которая поддается унынию лишь в исключительных случаях — когда она голодна или когда портниха испортит ее новое платье, — воскликнула за моей спиной:

— Цено, посмотри, что я нашла!

И протянула мне свою находку. Как и следовало ожидать, сердце мое затрепетало: это был ботинок. Старый, мокрый ботинок, судя по всему, выброшенный рекой. Подметка его была изношена и почти оторвана, верх достигал в высоту сантиметров двадцати. Но что меня действительно поразило — это форма ступни. Она была такой короткой, что ни одна человеческая нога не могла бы влезть в ботинок, и, кроме того, была полукруглой; имела очертания лошадиной подковы или каблука мужских ботинок, перевернутого задом наперед.

Вместо того чтобы задуматься над странностями этой находки, мы с Линой, как все люди, попавшие в беду, и как все простаки, обнялись и стали прыгать от радости. Если есть ботинок, пусть даже ботинок какого-нибудь инвалида, значит, есть и цивилизация. А если есть цивилизация…

— Цено, — прервала мои рассуждения Лина, — мы встретим людей, а посмотри, на что я похожа.

Она ни на что не была похожа. Ее белая блузка от соленой воды села, да еще порозовела в том месте, где был лифчик. Ее голубые брюки, которые в соответствии с маршрутом нашего кругосветного путешествия должны были потрясти аборигенов Гонолулу, были покрыты серо-коричневыми пятнами и обтягивали тело с недопустимой откровенностью. Особенно выделялась та часть, откуда растут ноги… О своем внешнем виде я и не говорю, потому что самое беглое его описание шокировало бы нравственное чувство читателя.

Это были, естественно, мелочи. Вопрос заключался в другом — добраться до людей, которые носят ботинки. Да, но как?

Я сел на берегу реки и засмотрелся в ее воды. На этот раз — оптимистически. Это мне очень помогло, потому что я заметил нечто странное: река текла в обратном направлении — то есть не от суши к океану, как обычно, а от океана к суше. Я протер глаза, но она продолжала течь к ущелью… Прилив, разумеется, — ударил я себя по лбу. Он возвращал воды реки к суше, притом со значительной скоростью.

— Ах, была бы у нас лодка или хотя бы плот, как легко бы мы миновали это ущелье!

— Плот мы можем сделать, — сказала Лина, с тоской продолжая рассматривать свой погубленный туалет.

— Из чего? — рассердился я. — Не из того ли дерева?

И указал на двухсотметровую дикую яблоню, которую можно было бы разбить только реактивной артиллерией.

— А хвост самолета?

Впервые в жизни я благодарил провидение за то, что оно послало мне жену. Я расцеловал Лину, сказал ей, чтобы она не уходила далеко от этого места, и бросился к нашему недавнему биваку.

На этот раз я преодолел три километра всего лишь за тридцать минут и почти не обратил внимания на зайца, выскочившего из прибрежных кустов и чуть не раздавившего меня, как блоху. Заяц был ростом с индийского слона, но общеизвестная его трусость заставила его уйти с моей дороги и убежать. На всякий случай ускорил свой бег и я, поскольку человек, у которого за спиной такой заяц, значительно менее храбр, чем заяц, у которого за спиной человек.

Хвост «Локхида» покачивался на волнах прилива. Это облегчило мне задачу — вместо того, чтобы перетаскивать кусок за куском на спине, я мог целиком волочить его по воде. Я связал почти развалившиеся плоскости гибкими стеблями травы, влез в воду и потянул груз по самой границе прилива. Несмотря на это, солнце уже начало садиться, когда я осилил лишь половину пути.

Произошло и одно непредвиденное событие. Когда я, пыхтя и выбиваясь из сил, волочил остатки самолета, я вдруг услышал шум, словно производимый сотней ветряных мельниц, и огромная тень закрыла солнце. Над моей головой пролетал тот самый гигантский кондор или кто-то из его родни. Я поспешно нырнул под воду и вынырнул только тогда, когда начал задыхаться. Фантастическая птица уже кружила над хребтом черных скал и мгновение спустя скрылась за ним, как самолет скрывается в ангаре.

Я вытер со лба холодный пот и с удвоенной энергией стал тянуть хвост. Устья реки я достиг уже в сумерки. Вытащил остатки хвоста на берег, лег на спину и целый час лежал почти в бессознательном состоянии.

Придя в себя, я стал искать глазами жену. Ее не было. Только ее блузка и голубые брюки, как видно выстиранные ею, были разложены для просушки на большом камне. Я хотел было крикнуть, но никакого звука не получилось — я совершенно охрип. Хорошо, что в этот момент Лина появилась из-за камня.

Увидев ее, я остолбенел. Она была одета в одно из своих новых платьев, сшитых за каких-нибудь два часа до отъезда из Болгарии. Я запомнил это платье, белое в зеленоватую полоску, потому что длиной оно было всего на две пяди выше колен и на мое замечание, что оно недостаточно коротко, Лина сказала, что, мол, скромность не позволяет ей сделать его короче… Но откуда у нее этот туалет?

Лина улыбнулась, взяла меня за руку и повела за камень. Там лежал раскрытым один из ее чемоданов с бельем и летними платьями, совершенно целый, если не считать царапину на крышке. Все содержимое его было сухим и нетронутым.

— Прилив, Цено, — произнесла Лина счастливым голосом. — Я как раз стирала в реке брюки, когда прилив выбросил чемодан прямо к моим ногам.

— Как?

— Очень просто. Продавщица мне говорила, что он непромокаемый, а я не верила… Какое счастье, правда?

Из всего пережитого до этой минуты ничто не изумило меня так, как чемодан, который из багажника самолета проследовал за нами через океан.

Но нужно было приниматься за дело, чтобы до утреннего прилива плот был готов. Два камня послужили мне молотком и теслом, а большая раковина — пилой. Помог мне и перочинный ножик, с которым я никогда не расставался. Вскоре остатки хвоста были превращены в доски, которые я связал одну с другой; вместо веревки я использовал стебли гигантской травы, росшей вокруг, а кормой стала вертикальная плоскость с нарисованным на ней звездным флагом.

Мы с Линой спустили плот на воду и привязали к кусту, чтобы его не унесло течением. Поели печеного усача и приготовились ко сну. Лина надела легкую пижаму, а я одну из ее маек, которую она мне уступила скрепя сердце. Только на ноги нам нечего было надеть, так как обувь наша еще при падении из самолета распалась от воздушной струи.

Ночь не обошлась без приключений. В темноте неожиданно на нас налетели комары величиной с наших ласточек. Один из них укусил меня, и на моем плече вскочил волдырь с гусиное яйцо, а по руке струей потекла кровь. Я собрал сухой травы и разжег костер, огонь я добыл путем трения двух щепок, а подсохший мох заменил мне трут. Лина заснула, я же должен был поддерживать огонь, потому что комары угрожающе жужжали над нашими головами.

Когда тебе не остается ничего другого, ты начинаешь думать. Стал думать и я. Что это за земля, куда нас выбросил океан? Неужели это возможно, чтобы такие невероятные растения и животные существовали на свете, а человечество их не обнаружило и не использовало? Или хотя бы не отобразило в научных трудах, прежде чем их истребить? Почему жители этой страны, которые, судя по найденному нами ботинку, были разумными существами, не дали о себе знать остальному человечеству?

Ответа на эти вопросы не было. Я решил при всех обстоятельствах изучить и описать здешнюю природу, а по возможности и взять ее образцы — разумеется, при условии, что нам с женой удастся выбраться из этих мест живыми и невредимыми. В ту ночь мне и в голову не пришло, что самые большие опасности подстерегают нас не на этом берегу…

Солнце взошло. Комары куда-то исчезли. Лина проснулась и, сладко зевая, спросила, хорошо ли я отдохнул. Потом сделала утреннюю гимнастику для укрепления бюста и мышц живота.

В ожидании прилива мы решили позавтракать. Но от печеного усача ничего не осталось — муравьи съели все вместе с листьями, в которые мы завернули оставшуюся рыбу, чтобы сохранить ее именно от муравьев. Не слишком удаляясь на территорию отлива, где извивались чудовища-моллюски, мне удалось найти в луже десятикилограммовую мидию. Я засунул камень в приоткрытую раковину, чтобы мидия ее не закрыла, и подтащил ее к огню. Ценой невероятных усилий, используя в качестве рычага стальной винкель от самолетного хвоста, мне удалось извлечь мясистую часть мидии и бросить ее в раскаленные угли.

В это время Лина ахнула. Я обернулся и ахнул тоже: в раскрытой раковине мидии сверкала жемчужина величиной с мой богатырский кулак. Лина схватила жемчужину и сунула ее за пазуху, но жемчужина разорвала ткань блузки. Однако Лину это не смутило, и, держа жемчужину в руках, она станцевала что-то вроде самбы или буги-вуги — словом, какой-то танец дикарей. Затем положила жемчужину в свой чемодан. Туда же я положил и странный старый ботинок.

Наконец прилив достиг устья реки. Встречное ее течение подняло огромную волну. Вторая волна была уже меньше, и, когда воды реки с все возрастающей скоростью устремились к ущелью, мы с женой забрались на плот и отвязали его.

Более двух с половиной часов мы плыли между высокими, неприступными скалами ущелья, которому, казалось, не было конца. Над нами синела узкая солнечная полоска неба, но внизу был холодный полумрак, и нам пришлось растирать друг друга, чтобы согреться. Время от времени я отталкивал плот от скал длинным шестом, которым своевременно запасся. Много трудностей доставляли частые изгибы реки, где плот наш просто налетал на скалистые стены, но ничего страшного с нами не случилось.

Спустя еще час устье расширилось, а скалы с обеих сторон стали ниже. В их трещинах появились зеленые кусты, хилые сосенки и трава обычных размеров. Мы просто не верили своим глазам. А когда над нашими головами начали пролетать маленькие пестрые экзотические птички из семейства «avis aurea», среди которых я увидел и стайку колибри, мы с Линой заплакали и обнялись. Кошмар кончился. Мы вплывали в мир нормальной природы… Вскоре кончилось и ущелье. Река вступила в свое естественное русло, и течение ее стало спокойнее. По обоим берегам появились низкие зеленые холмы с самой обыкновенной растительностью, а затем мы очутились на открытой равнине.

На бесконечной совершенно плоской равнине расстилались поля сорго, маниоки, ячменя, кукурузы, овса и других злаков. Большая часть растений достигла уже восковой спелости, что меня в известной мере удивило, так как шел июль, но я вспомнил, что мы находимся в южном полушарии и что подобных аномалий следовало ожидать. Так или иначе старый ботинок не ввел нас в заблуждение — мы находились в цивилизованной стране, притом стране с высокой культурой земледелия.

Мы принялись высматривать людей, но таковых нигде не обнаружили. Зато в полях мы увидели развевающиеся гривы и хвосты. Несомненно там паслись лошади, или скорее маленькие лошадки, потому что колосья сорго и ячменя почти скрывали их от наших глаз. Счастливые лошадки, подумал я, если они могут в этой стране пастись, где им заблагорассудится.

В ту же минуту я обнаружил, что плот наш остановился по середине реки и даже начинает двигаться назад — очевидно, прилив океана, оставшегося далеко позади нас, кончился. Я поспешил направить плот к правому берегу. Спустя немного он оказался в тихой заводи под сенью огромного баобаба. Я спрыгнул на берег, взял Линин чемодан, потом ее саму, и мы общими усилиями привязали плот к корням баобаба.

Выпрямившись, мы оба вздрогнули. От ближайшего ячменного поля к нам шли два местных жителя — мужчина и женщина в пестрых блузах и синих джинсах. Это делало их настолько одинаковыми, что только мой опытный глаз зоолога мог отличить мужчину от женщины. Когда они приблизились, мы увидели, что на шее у женщины висят бусы из маленьких серебряных колокольчиков, которые при каждом шаге издавали нежный звон.

Оба аборигена остановились в нескольких шагах от нас, и известное время мы разглядывали друг друга. Я заметил, что так поступают при встрече и животные, если не живут в одном и том же лесу или на одном и том же дворе. Аборигены были такого же роста, как и мы с Линой, но вид у них был довольно странный. Волосы — у мужчины рыжеватые, у женщины черные — ниспадали до пояса. Кожа на лице была молочно-белая, словно они принадлежали к индоевропейской ветви человечества. Но глаза были узкие и раскосые, как у монголоидов, губы — толстые и темные, — напоминали африканцев, а нос — у мужчины больше, у женщины меньше — приближал их к семитам или к индейцам. Такую смесь расовых признаков я не встречал ни в одном учебнике антропологии. Ботинки у них были короткие и полукруглые — точь-в-точь как ботинок, который мы нашли на берегу океана… Что это были за люди, черт их побери?

Судя по всему, мы им казались не менее странными. Они с изумлением всматривались в наши лица, оглядывали с головы до пят, но особенно неотразимое впечатление производили на них наши босые ноги, особенно мои, сорок пятого размера. Потом они переглянулись, и женщина что-то сказала, но я не понял что. Мужчина ответил на плохом английском: «Невозможно. Они не посмели бы оставить резервацию. К тому же одежда…» Он подошел к нам ближе и, обнажив крупные белые зубы, которым позавидовала бы любая лошадь, приветливо заржал.

Прежде чем я успел что-либо сказать, за моей спиной раздалось ответное ржание, и я в ужасе обернулся.

— Лина!

— Не видишь, человек с нами здоровается, — бросила мне Лина ледяным топом. — Нужно ему ответить.

Мужчина заржал еще раз, теперь уже тише, а потом спросил, кем мы являемся и откуда прибыли. Он спросил именно так — кем мы являемся, а не кто мы такие — на своем плохом английском, который, как я позднее понял, был не плохой английский, а весьма устаревший английский.

В нескольких словах я объяснил, что мы туристы, потерпели авиационную катастрофу над океаном и сейчас двигаемся со стороны океана. Мужчина нас как будто не понял:

— Океан? Какой океан?

Я показал ему на наш плот, а затем и на черную цепь гор вдали. Он пристально посмотрел на меня и прошептал:

— Импосибл… Импосибл[9], о Дио![10]

И сильно побледнел. Я не понял, что его испугало. Его жена, однако, по-видимому более хладнокровная, чем он, подошла, заржала с улыбкой и сказала, что эта встреча для них действительно немного неожиданна и это в известной мере объясняет поведение ее мужа. Потом она спросила нас, не доставим ли мы им удовольствие — не согласимся ли принять их гостеприимство и не отправимся ли вместе с ними в их город.

— Какой город, мадам? — спросил я, надеясь понять, где же мы находимся.

— Лаггнегг[11], — ответила женщина.

Это название мне ничего не говорило, но нельзя в конце концов знать все города мира.

— Извините, а как называется страна?

— Уибробия.

Это название говорило мне еще меньше предыдущего. Даже Лина, которая начиталась книг о путешествиях и всякой экзотике, не могла вспомнить страны с таким названием.

Но времени для рассуждений у нас не было, поскольку мужчина тут же предложил нам следовать за ними. Мы двинулись за уибробцами и сразу же столкнулись с новой неожиданностью: со спины эти люди выглядели еще удивительнее. То, что мы приняли вначале за длинные до пояса волосы, было в сущности… гривой. Настоящие конские гривы — еще подростком я не раз их расчесывал. Волосы росли вдоль всего позвоночника и переплетались с волосяным покровом головы. Немного ниже, под гривами, висели два роскошных конских хвоста — один рыжий, другой — черный.

Я решил, что эти оригинальные принадлежности — не что иное как парики, которые носят по здешней моде. В конце концов мало ли европейцев и европеек носят гривы и хвосты на головах? Почему же уибробцам, как я назвал про себя местных жителей, не носить их там, где положено?

— Неплохо, — немедленно пришла в восторг Лина. — У этих людей есть чему поучиться.

Я предостерегающе захмыкал, хотя не сомневался в том, что рано или поздно моя жена примерит эти украшения.

Следуя за нашими новыми знакомыми, мы шли теперь по меже, пролегающей между полями. Среди зреющего ячменя склонилась сотня уибробцев и уибробок и что-то там делала, а гривы их шевелились от ветра. Женские хвосты, как правило, были более длинными, почти до земли, мужские же были подстрижены. Мне стало ясно, почему с плота нам казалось, что в полях пасутся лошадки.

— Цено, — слегка толкнула меня Лина. — А они эту траву едят!

— Это ячмень, а не трава, — заметил я.

— Значит, они едят ячмень…

Уибробцы действительно паслись в ячмене. Они хрупали его вместе с остью и стеблями так увлеченно и с таким аппетитом, что даже не смотрели по сторонам. Ну что ж, сыроеды встречаются везде. У меня есть один приятель, сын профессора гистологии, который весной каждое утро ездит на своей машине в сторону Долни-Богрова, чтобы позавтракать молочными зернами пшеницы. Предпочитает сорт «542-бис». Летом он питается только фруктами и овощами, а зимой выращивает в горшках зеленый горох и чечевицу и жует перья проросшего лука. И это не приносит ему вреда. Как не приносят ему вреда и некоторые мелкие признаки хронического кретинизма, благодаря которым он успешно делает карьеру…

Я незаметно дал Лине совет не показывать своего изумления всем тем, что мы видим и слышим, чтобы не задеть патриотические чувства здешних жителей. В дальнейшем это правило помогало нам сохранять приличные отношения с уибробцами — в том числе и в самых непристойных обстоятельствах.

Мы пересекли несколько полей, на которых уибробцы щипали сорго, и вышли на широкую и сверкающую автостраду. Такой автострады мы не видели ни в Европе, ни в Америке. Она имела по восемь полос с каждой стороны, а покрытие словно было отлито из толстого матового стекла. Впоследствии мы узнали, что это обыкновенный уибробский навоз, химически переработанный и спрессованный. Каждая полоса обладала свойством автоматически перемещать транспорт влево, если он превышал определенную скорость. Поэтому в Уибробии не бывает катастроф.

В одном из аппендиксов автострады нас ожидала такая же широкая и сверкающая машина наших хозяев, однако это был не автомобиль, а неизвестный нам тип вездехода. Как мы убедились в следующий же час, эта машина могла нестись по автостраде со скоростью до восьмисот с лишним километров, или до четырехсот девяноста миль[12], как выразились наши хозяева. Кроме того, она могла лететь по воздуху, преодолевать водные преграды и плыть под водой, не теряя скорости. Вот почему в Уибробии не строят мостов и самолетов, и это сберегает государству огромные средства. Вообще, если судить по первым впечатлениям, мы находились в стране, которая демонстрировала будущее мировой техники.

Уибробец предложил нам сесть в вездеход. Я бросил Линин чемодан в багажник за нашей спиной, и мы сели. Абориген и аборигенка сели по обе стороны от нас, хотя в вездеходе было еще четыре сиденья, каждое для пяти человек. Это меня озадачило, но я приписал это учтивости наших хозяев. Прежде чем тронуться в путь, уибробец представился нам:

— Броб Уининим. — И затем показал на свою жену: — Нэг Уининим.

Выполнили церемонию представления и мы. Уибробцы засмеялись и попробовали произнести наши имена на своем староанглийском. Получилось что-то вроде Ченоу энд Никоулин Драгойефф. Теперь рассмеялись мы, и смех помог нам почувствовать себя более непринужденно.

Выскочивший из специального прибора автоматический гребень причесал гриву Нэг — на зависть Лине. А когда Нэг грациозно перекинула свой длинный хвост на колени, моя жена позеленела и посмотрела на меня так, будто я был виноват, что у нее нет хвоста. Тем временем Броб нажал несколько кнопок и запрограммировал до мельчайших подробностей предстоящее движение вездехода.

Вездеход полетел по шоссе с головокружительной скоростью. Броб наклонился к микрофону и сказал несколько слов, из которых я понял, что он сообщает кому-то о нашем прибытии. Он часто повторял слово «грейтполисмен», и я спросил его, кто этот грейтполисмен. В ответ мистер Броб прежде всего обратил мое внимание на то, что это слово произносится с большой буквы, а именно — Грейтполисмен[13]. И хотя я не привык еще к староанглийскому, из дальнейшего объяснения я понял, что Грейтполисмены — это что-то вроде тотальных правителей каждого крупного города вместе с областью; в своем лице они сочетают должности уважаемых региональных администраторов, любимых председателей Лиги заднекопытных и Великих полицейских.

— Визит вежливости, который вам необходимо нанести мистеру Рольфу, отложим на завтра или послезавтра, — добавил мистер Броб. — Грейтполисмен на уик-энде в полях, а затем будет занят подготовкой завтрашнего парада уининимов. Нас просят его извинить.

Такая заочная любезность крупного сановника сразу покорила меня. Что же касается парада, я подумал, что речь идет о каком-то уибробском празднике, сопровождаемом неизбежной в таких случаях военной демонстрацией. Но, как увидим, я не угадал.

Для того чтобы поддержать разговор, я спросил, сильно ли в Уибробии развито сыроедство. Броб Уининим не понял моего вопроса. Когда я объяснил, что я имею в виду, он продолжал недоумевать и только сказал, что немного ранее мы были свидетелями их праздничного файф-о-клока. На этот раз не понял его я.

До Лаггнегга мы ехали около четырех часов. Если умножить это время на скорость вездехода, выходило, что мы преодолели расстояние примерно в 2260 уибробских миль, что составляет более 3390 километров[14]. Расстояние до столицы Уибробии Уиброб-сити было в три раза больше, о чем нас уведомил Броб Уининим, а сама столица находилась в центре страны. Мы с Линой были озадачены — очевидно, мы попали не на остров, а на материк. Мистер Броб подтвердил это. Он добавил, что материк носит то же название Уибробия и что на его территории помещается еще одно государство, называемое Бробдингуйя, которое занимает площадь на сто квадратных миль большую, чем их. Дьявольская история! На географических картах нет ни подобного материка, ни подобных государств. Однако мы с женой решили сохранить хладнокровие, надеясь, что позднее загадка разрешится сама собой.

В Лаггнегг мы прибыли, когда уже стемнело. Город был великолепно освещен, но мы почти ничего не увидели, поскольку наш вездеход поднялся в воздух и мы полетели над крышами. Во всяком случае, у меня сложилось впечатление, что Лаггнегг не меньше Лондона или Калькутты.

Мы приземлились на плоскую крышу многоэтажного здания. Часть крыши тотчас опустилась вместе с вездеходом, и через несколько мгновений мы оказались в просторном холле. Как только мы вышли из машины, она сама въехала в стенной гараж и стена за ней закрылась. К нам придвинулись четыре легких кресла, и мы сели в них, чтобы передохнуть с дороги.

Зазвучала музыка, тихая и убаюкивающая, хотя ни Броб, ни Нэг не прикасались ни к какому аппарату. Броб объяснил нам, что музыка здесь возникает в соответствии с настроением — для этого достаточно мысленно ее пожелать. Это, мол, старое изобретение, основанное на принципе телепатической радиотехники. Затем Броб высказал предположение, что мы, наверное, голодны и хотим отдохнуть, что было истинной правдой.

Прежде всего он пригласил нас в ванную. Извинился, что ванны из-за какого-то повреждения не работают, но и ультрадуш — неплохая штука, к тому же и они с Нэг не прочь освежиться. К нашему удивлению, они с Нэг вошли в ванную вместе с нами и весьма непринужденно разделись, посоветовав и нам последовать их примеру. Мы с Линой поежились, но вспомнили, что в некоторых европейских странах семьи друзей купаются вместе, и тоже разделись. При этом мы старались не смотреть на наших хозяев.

Ультрадушем оказалось большое круглое матовое стекло на потолке ванной комнаты. Как он действовал, я не могу сказать. Просто он тихо загудел, мы ощутили тепло и вспотели. Запахло конским потом. Я невольно бросил взгляд на Броба и Нэг, потому что запах, несомненно, исходил от них. Мне показалось, что они не сняли свои странные парики, и я посмотрел еще раз.

Я едва не вскрикнул. Парики были вовсе не париками… Да, да, дорогой читатель. То, что мы принимали за парики, были естественные лошадиные гривы и хвосты, неотделимые от тел наших уибробцев — только сами волосы были более тонкими и нежными, чем обычный конский волос. Они росли на теле уибробцев, как у нас растут шевелюры и усы. Еще не придя в себя от неожиданности, я к тому же увидел, что голые ноги Броба и Нэг оканчиваются не ступнями, а копытами. Это объясняло полукруглую форму их обуви. Что касается их рук, они имели по два пальца и были лишены ладоней: пальцы росли прямо из кисти и оканчивались длинными ногтями, твердыми и острыми, как кинжалы.

Я слегка толкнул Лину, и это было своевременно — она таращилась на наших хозяев, раскрыв рот. К чести Броба и Нэг надо сказать, что они тоже посматривали на нас, но реже и сдержаннее — это свидетельствовало об их хорошем воспитании. Только раз или два я увидел, что они принюхиваются и не могут сдержать гримасу отвращения. Я сделал вид, что ничего не заметил.

После душа Лина надела вечернее платье, которое достала из своего чемодана, а мне Броб предложил чистую рубашку и свой вечерний костюм. Костюм был прекрасно сшит, но мне был немного узок и короток и имел то неудобство, что на спине был снабжен продолговатой прорехой, вероятно для гривы. А в брюках сзади был круглый вырез, окаймленный красивым металлическим обручем. Только обуви, по понятным причинам, для нас, не нашли, и мы остались босыми.

Пошли в столовую. Здесь все было элегантно и сверкало чистотой. Ужин состоял из овсяного супа без масла, мелко нарезанной кормовой свеклы, мелассы и сырой пшеничной крупы, посыпанной сахаром. Для питья нам была предложена настойка из ароматных трав на родниковой воде. У нас с Линой не было сил даже переглянуться: мы попали, увы, в вегетарианский и безалкогольный мир, противопоказанный нашим желудкам.

Прежде чем приступить к ужину, мы стали свидетелями небольшого уибробского религиозного обряда. Броб достал из кармана книжку в желто-зеленой обложке, раскрыл ее на определенном месте и, выпрямившись, поднял руку, призывая к тишине. Я подумал, что он протестант и будет петь перед ужином какой-нибудь псалом. Вместо этого он прочитал ряд необыкновенно мудрых изречений. Вот некоторые из них:

«Мир состоит из земли, воды, воздуха и огня. Из этого же состоит и уибробец, но без огня, иначе бы он сгорел».

«Жизнь уибробца поддерживается едой и выделением экскрементов. Прием пищи происходит с помощью губ. Затем пища пережевывается зубами и проглатывается».

«Вода служит для питья. Вода — это жидкость, но не всякая жидкость — вода».

«Здоровье нужно уибробцу, чтобы быть хорошим солдатом».

«Плавание — полезный спорт. От Бробдингуйи нас отделяет река».

«Если тебе хочется чесаться, почешись, и все пройдет. В случае, если не пройдет, обратись в полицию».

Броб с благоговением прочитал еще десяток изречений, но их я не запомнил, к тому же тогда еще я не успел приобрести блокнот и не мог их записать.

Когда Броб закончил чтение и мы приступили к еде, он любезно удовлетворил наше любопытство относительно желто-зеленой книжки. Это была настольная книга каждого истинного уибробца, которая содержала лишь незначительную часть мыслей и напутствий их древнего короля Джорджа Франсуа Александра Чжао Вильгельма Мухаммеда ибн-Сауда Мванго Чиполини де Торероса XXXI. Этот король просидел на троне дольше всех, то есть целых две недели, прежде чем его отравил его сын Джордж Франсуа и так далее де Торерос XXXII. Последний в знак уважения к памяти своего незабвенного родителя собрал самые важные и полезные его мысли в несколько толстых томов, адаптацию которых представляет эта желто-зеленая книжка. Она очень полезна и необходима, хотя Уибробия давно уже не королевство. Вот почему каждый уибробец читает из нее что-нибудь три раза в день перед едой, а иногда и чаще.

Эти подробности уибробского быта меня не удивили. Как известно, народы все еще существуют в мире только потому, что при каждом шаге руководствуются наставлениями своих великих мужей и жен.

Наши хозяева ели быстро и с большим аппетитом. Пока мы с Линой хлебали овсяный суп и не могли представить себе, как мы перейдем к другим блюдам, Броб и Нэг уже хрупали десерт из пшеничной крупы с сахаром. Меня удивила крепость их коренных зубов и еще больше то, что у них не было клыков. Впрочем, при такой пище это было нормально. Нормально было и то, что они не употребляли салфеток, а привязывали на грудь маленькие корзинки из соломы — туда падали случайно оброненные зерна: в конце трапезы они их съедали, и, таким образом, пищевые продукты использовались полностью.

Мы с Линой съели по кусочку кормовой свеклы, и на этом закончили ужин. Для того чтобы сгладить впечатление от нашего поведения во время трапезы и в то же время сделать комплимент гостеприимным хозяевам, я сказал, что в отношении пищи они находятся в более выгодном и почетном положении, чем мы, так как наши общие прародители — обезьяны — исходно были травоядными животными. Однако Броб прищурился и очень учтиво, но достаточно твердо и холодно возразил, что их прапрародители действительно были травоядными, но что это не обезьяны, а уининимы — существа вполне достойные и разумные. При этом он не дал себе труда объяснить, что за существа эти уининимы. Я в свою очередь не стал его расспрашивать, потому что не был уверен, будет ли ему приятно говорить об этом.

Я деликатно перевел разговор на другую тему, но и здесь меня ожидало фиаско. Я поинтересовался, где, по какую сторону от Гринвичского меридиана находится Уибробский материк. Ответ гласил, что они, уибробцы, даже не слышали о таком меридиане. Их материк находится по обе стороны Уибробского меридиана, а этот последний делит на две равные части Уибробский материк. Уибробия, по-видимому, была величиной, которая определялась сама по себе, не соотносясь с другими величинами. А когда я случайно упомянул Европу, откуда прибыли мы с Линой, и Броб заявил с усмешкой, что нельзя верить всему, о чем говорится в мифологии, я вынужден был замолчать.

Хорошо, что в эту минуту Нэг украдкой зевнула и, задрав хвост, сказала, что пора спать. Нас с женой отвели в нашу спальню. Тут все было на высоком эстетическом и техническом уровне. Кровать выезжала из стены и автоматически раскрывалась. Камеристка-компьютерка на металлических ногах стелила постель и помогала раздеваться. Окна были закрыты металлическими шторами, и это свидетельствовало о полной безопасности и высокой морали уибробского дома.

Когда мы перед сном решили умыться, Нэг, которая как отличная хозяйка следила за тем, чтобы у нас было все необходимое, в ужасе остановила нас и оттолкнула от умывальника.

— Отсюда пьют воду, — сказала она тоном воспитательницы детского сада. — Вот так…

Она наполнила раковину холодной водой и, наклонившись, стала пить, время от времени отфыркиваясь. Потом сделала знак компьютерке, и та притащила откуда-то два ведра — одно с водой, другое — без. Над пустым ведром она нам полила, и мы умылись.

Нэг пожелала нам спокойной ночи.

Мы легли, чувствуя себя такими усталыми, что нас уже ничто не волновало.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Первый день автора и его жены в Уибробии. Они знакомятся с философом Шпиком Уининимом и совершают прогулку по городу Лаггнеггу. Необычайная искренность уибробцев, как и некоторые другие их странности. Деликатный разговор с мистером Шпиком, который касается дальнейшей участи автора и его жены.

Спал я плохо. Не знаю, что снилось моей жене, но меня всю ночь мучили кошмары и терзали сексуальные видения. Мне все казалось, что в соседних комнатах стучат копыта, раздается ржание и фырканье на разные голоса. Доносились как будто и другие звуки, какие издают лошади, когда их, чрезмерно нагрузив, подгоняют на крутой дороге. Над всем этим доминировал мужской баритон с несомненными интонациями породистого жеребца.

Утром жена сказала, что ее преследовали те же кошмары. Мы поспешили до пробуждения наших хозяев принять ультрадуш и прошли в столовую. Нас ожидала приятная неожиданность — в Уибробии мы сталкивались с неожиданностями все время с начала до конца, и, если взглянуть на дело трезво, в этом не было ничего удивительного — мы нашли на столе глиняные мисочки с молочной рисовой кашей и сваренной пшеничной крупой. Перед местами хозяев лежало по нескольку пучков свежей люцерны и стояли бутылки с томатным соком. Прибор был приготовлен и еще для одного уибробца.

Первым появился Броб. Он несомненно хорошо отдохнул. С присущей уибробцам жизнерадостностью поздоровался с нами и энергично принялся за люцерну. Немного погодя пришла Нэг, но она выглядела весьма усталой. Прелестная пижама, которая очень шла к ее черным волосам, не могла скрыть беспорядка в ее гриве и хвосте. Пока она ела, Броб прочитал несколько изречений из желто-зеленой книжки, и это помогло ей окончательно проснуться.

— Где Шпик? — спросил Броб, кивнув на пустое место за столом.

— Спит, — ответила Нэг. — Ведь ты знаешь, с этими его заседаниями допоздна…

— Пусть поспит, — доброжелательно сказал Броб. — Но что произошло вчера вечером?

— О, просто бурные прения. Блейк снова показал зубы… Но Шпик вернулся довольный. В конце заседания Юнион выбросил Блейка в окно. Представляешь, дарлинг? Окно на семнадцатом этаже Лиги… Ха-ха-ха!

— Слава Уининиму Однокопытному, — произнес Броб с таким же облегчением, с каким мы говорим «слава богу». — Нашему Шпику Уининиму пальца в рот не клади.

Чтобы привлечь к разговору и нас с Линой, Броб объяснил, что речь идет о заседании лаггнеггского философского Юниона при Лиге заднекопытных. Шпик Уининим — вице-президент Юниона.

— Он ваш родственник? — спросил я.

— О, нет.

— Но у него такая же фамилия, как у вас.

— У всех уибробцев такая фамилия. Она напоминает нам о нашем происхождении, — сказал Броб.

Что касается Шпика Уининима, он их друг и Третий в их семье. Из дальнейших объяснений стало ясно, что Третий и Третья в семье означает то же, что и везде на свете, только в Уибробии это узаконено и вносит некоторые коррективы в однообразие моногамии. Броб сказал, что он — Третий в доме Шпика, а Нэг — Третья у своего пятиюродного брата. Меня удивил не столько сам этот обычай, сколько непривычная для цивилизованного народа искренность уибробцев.

Наши хозяева еще не закончили свои объяснения, когда в столовую вошел и сам Шпик Уининим — высокий, плотный, очень симпатичный уибробец вороной масти. Они с Нэг чрезвычайно подходили друг к другу, и я подумал, что ночное ржание и фырканье вовсе не было сном.

Броб представил нас мистеру Шпику. Тот сказал, что уже слышал о нас от Нэг, поклонился и провел рукой по своей гриве вплоть до хвоста. Одет он был по-будничному, но безукоризненно, в соответствии со здешней модой: узкие штаны до колен, подчеркивающие его мужские достоинства, и белоснежные манжеты на двуперстых руках, а на ногах легкие круглые ботинки. Остальные части тела ничем не были прикрыты, потому что, как видно, уибробский климат позволял это.

Привязывая соломенную корзинку под подбородком, Шпик с простодушной улыбкой извинился перед Нэг, что ночью не был в достаточно хорошей форме, а когда она любезно уверила его в противном, он повернулся к нам с Линой и спросил, действительно ли мы прибыли из Европы.

— Вы тоже сомневаетесь? — спросил я.

— Ах, оставьте нашего Броба, он старый консерватор, — ответил, смеясь, мистер Шпик. — Я спросил вас об этом, потому что уже два с половиной века европеец не ступал на наш материк. Почти со времени создания уибробского государства.

— Невозможно! — воскликнул я. — Неужели мир так огромен?

— Я не знаю, — ответил мистер Шпик. — Но если верить некоторым преданиям и письменным документам, в то время здесь появился какой-то европеец, англичанин, если не ошибаюсь, капитан, капитан… — Шпик щелкнул в воздухе пальцами. — Вот имени его не помню. И с тех пор у нас утвердилось мнение, жертвой которого стал и Броб, что Англии не существует, а следовательно, не существует и Европы.

— Но почему, боже мой?

— По словам того англичанина, груз пороков в Англии был настолько велик, что она давно уже должна была затонуть в океане. Но он, наверное, был англофобом, и его утверждения, разумеется, нужно принимать с оговоркой.

Я кивнул и заметил, что пороки едва ли могут потопить такую страну, как Англия, а тем более материк, иначе не только Европа, но и остальные материки давно бы ушли под воду.

Шпик, однако, не понял моей шутки, а переглянулся с Бробом и Нэг и спросил, о каких других материках я говорю. Я сказал, о каких, и даже изобразил на белом листе контуры двух земных полушарий с пятью материками.

— О, Дио! — рассмеялся Шпик вместе с Бробом и Нэг. — Я вижу, что ваша мифология богаче нашей. Пять материков, шарообразная земля, два океана… Неужели вы еще верите в такие глупости?

— Что вы хотите этим сказать? — удивился я.

— Я хочу сказать, дорогой мистер Драгойефф, что наша уибробская география достаточна развита. И если существование Европы мы еще можем допустить, поскольку и вы это подтверждаете, то все прочее — плод вашего суеверного европейского воображения.

На обратной стороне листа Шпик нарисовал весьма эффектно круглую плоскость, представляющую по его утверждению сплошной и единственный мировой океан. В центре его он начертал Уибробский материк в форме грубого эллипса, пересеченного посредине Уибробский меридианом. Меридиан разделял материк на две половины и на две державы — Уибробию и Бробдингуйю. В самой восточной части мирового океана он нарисовал два кружочка, один поменьше, другой побольше, которые изображали предполагаемые Англию и Европу. Затем быстрыми штрихами показал путь Солнца вокруг Земли, с востока на запад, и вокруг всего этого набросал семь концентрических окружностей: они обозначали семь небесных сфер, к которым, в соответствии с уибробской космологией, были прикреплены звезды, предназначенные для освещения Уибробии в ночное время.

Лина пробормотала по-болгарски, что у этих уибробцев не все дома, но я, хотя и был немного смущен, не разделял ее мнения. Для страны, столь увлеченной развитием техники, подобные представления о Земле и Космосе были вполне естественными. По тем же причинам, как видно, было естественно, что уибробцы пили воду из умывальников и мылись над ведрами. Все-таки я осторожно спросил:

— Мистер Шпик, неужели вы, уибробцы, никогда не выезжаете за пределы вашей страны?

— Выезжаем, — последовал ответ. — В Бробдингуйю, но очень редко… Мы знаем, что есть и чего нет в мире, мистер Драгойефф.

Спорить было бесполезно: если человек, а тем более уибробец, убежден в своем превосходстве, его взгляды ничто не может поколебать.

Мы постепенно знакомились друг с другом. Я проявил интерес к профессиям наших хозяев. Оказалось, что все они служат в Лаггнеггском Грейтполисменстве: Нэг — секретарем в Тресте по снабжению Грейтполисмена; Броб — главным лесоводом в его же имении и по совместительству главным дрессировщиком львов и фазанов, разводимых для охоты; Шпик, кроме своего поста вице-президента философского Юниона, был и штатным философом в канцелярии Грейтполисмена. Первые две должности были мне известны по истории средневековья, и я особенно заинтересовался должностью мистера Шпика.

Он удовлетворил мое любопытство. Установление должности «штатного философа» при Грейтполисменстве, а также и при Вицегубернаторстве Уибробии произошло немного более полувека назад и явилось событием исторического значения. В то время, под влиянием зловещего сочетания звезд Шестой небесной сферы, в мышлении уибробского населения проявились опасные извращения. Ни с того ни с сего оно начало задумываться над многочисленными бессмысленными вопросами и засыпало ими Вицегубернаторство до такой степени, что последнее из-за нехватки воздуха находилось под угрозой удушья.

— Уэлл, — продолжал мистер Шпик, — это был настоящий потоп вопросов, один другого невежественнее. Например: на что используют свои спруги[15] владельцы Великой фирмы и высшие сановники; зачем они, а также Вице-губернаторы и Грейтполисмены сохранили клыки в отличие от прочего населения, которое их лишено; с какой целью Палата депутатов была заменена Палатой киберов; почему Вице-губернаторы живут на Летающем острове[16], хотя имеют в своем распоряжении всю уибробскую территорию; существовал ли Уининим Однокопытный и если да, то какой социальный порядок он предусмотрел в своих скрижалях. И прочие профанские вопросы.

— Почему профанские? — спросил я.

— Если уибробец не понимает чего-то, что понятно само собой, он — профан, — коротко ответил мистер Шпик. — Тогда именно и возникла необходимость, наряду с использованием Энсестрел касл[17] и орудий лазерного типа, учредить штатные места, одно из которых я имею честь занимать. Наша главная философская задача, как вы догадываетесь, заключается в том, чтобы предотвращать излишние вопросы и таким образом содействовать интеллектуальному подъему нации.

Я сказал, что должность мистера Шпика без сомнения полезна народу, и он с улыбкой поблагодарил меня. Я спросил его, какую философию исповедуют уибробские философы, и узнал, что это зависит от состояния посевов и некоторых других факторов.

— Если урожай хороший и население обеспечено кормами, мы допускаем существование материи, если нет — отдаем предпочтение духовному началу и заботам, которым каждый должен посвящать себя, дабы обеспечить себе место на Том свете. В случае бедствий мы проповедуем стоицизм, а при относительном благоденствии — эпикурейство. Интересуемся, разумеется, и социальными аспектами ситуации… Так, перед выборами мы обосновываем принципы демократии, а после выборов — необходимость теократии… Как видите, наша философия весьма гибка и благодаря этому несокрушима. Но не утомил ли я вас своей лекцией?

Я уверил его, что нисколько, и спросил, кто этот Блейк, о котором говорили Броб и Нэг, и почему его выбросили с семнадцатого этажа философского Юниона. Выяснилось, что Блейк, пусть земля ему будет пухом, был молодой человек, который, несмотря на сомнительное состояние урожая в этом году, упорно придерживался материалистических взглядов. Он пренебрег даже специальным эдиктом Вицегубернаторства, которым Юниону предписывалось отдать все силы проблемам спиритуализма. Вот почему Юнион поступил с ним согласно статье 9 своей Хартии внутреннего распорядка, утвержденной самим Вицегубернаторством.

— Извините, мистер Шпик, — прервал я его. — Вы часто упоминаете вицегубернаторство и вице-губернаторов. Что вы имеете в виду?

— Уибробия — Вицегубернаторство, — ответил мистер Шпик. — Ее верховные правители — три Вице-губернатора.

— А что делает в таком случае губернатор?

— Его нет.

— Но тогда по отношению к кому же ваши вице-губернаторы вице?

— По традиции считается, что по отношению к самому Уининиму Однокопытному, нашему верховному божеству. Разумеется, это только аллегория, которая лучше всего выражает сущность нашей демократии… Между прочим, — деликатно добавил мистер Шпик, — позволю себе напомнить вам, что слово Вицегубернаторство и его производные у нас произносятся с большой буквы. Так принято, знаете ли…

Второй раз мне делали подобного рода замечание, и я дал себе слово в этих делах глядеть в оба.

После завтрака Броб и Нэг отправились по-семейному на пригородные поля, а мистер Шпик пригласил Лину и меня погулять и познакомиться с городом. При этом он обещал повести нас после обеда на Парад уининимов, чтобы мы полюбовались прекрасным зрелищем.

Лаггнегг, как выразился мистер Шпик, уибробский город средней величины. Он занимает пространство в пятьсот квадратных миль и имеет, по последней переписи 1962 года, 6 383 491 жителя; теперь, однако, число жителей превышает десять миллионов и вот-вот будет достигнута цифра в 14—15 миллионов. Дома в Лаггнегге многоэтажные, но светлые и легкие, поскольку строятся из прессованного уибробского навоза, который является в Уибробии основным строительным материалом; правда, случается, что то или иное строение сносит ветер и размывает дождь — но это небольшая потеря, потому что навоза сколько угодно. Город насыщен культурными заведениями, но больше всего в нем общественных уборных, и они лучше всего оборудованы. Магазины забиты фуражом, рестораны — лаггнежцами, бульвары, авеню и стриты — вездеходами, чиновниками и полисменами. Заводы Великой фирмы находятся за городом, и воздух был бы относительно чистым, если бы не было специальных установок, о которых пойдет речь в шестой главе этой книги. Вообще Лаггнегг во всех отношениях сверхсовременный город.

Чего в нем нет, так это садов и площадей, если не считать площадь перед Грейтполисменством. Зато каждое свободное место в городе щедро засеяно люцерной, викой, пыреем, рапсом и представляет собой прекрасное пастбище. Называются эти пастбища «граси-скверы»[18], встречаются во всех уибробских населенных пунктах, и связано это с биологической структурой уибробца и с его духовными запросами.

Мистер Шпик остановил вездеход в центре города возле одного такого граси-сквера. Нам открылось интересное и приятное зрелище: сотни лаггнежцев обоих полов ползали на четвереньках по люцерне и энергично хрупали. Время от времени раздавалось довольное и благодарственное пофыркивание, а в паузы все доставали желто-зеленые книжки и хором читали мудрые изречения. Мистер Шпик сказал, что это значительно облегчает переваривание трудно усваиваемой целлюлозы.

Граси-скверы везде были окружены длинными мраморными корытцами, по которым текла вода для питья. Это естественно и очень удобно. Поразительное впечатление, однако, производило нечто другое, что недвусмысленно свидетельствовало о высокой гражданской сознательности уибробчества. Наевшись люцерны до отвала, уибробцы входят в специальные помещения, снабженные автоматическими доилками, и сдают молоко, скопившееся за ночь в их кормовых железах. Это обусловило и отсутствие в Уибробии коров, овец и других животных, дающих молоко.

Странный обычай, не так ли? Еще более странно то, что в упомянутом ритуале наравне с женщинами участвуют мужчины. Шпик объяснил нам это обстоятельство очень просто: в прежние времена их мужчины были лишены активных молочных желез, но последнее Вицегубернаторство издало специальный эдикт об увеличении надоев. Во исполнение эдикта наступили благоприятные изменения в биоструктуре мужского пола, вследствие чего надои увеличились сразу более чем в два раза. Бробдингуйская пропаганда воспользовалась этим и распространила лживое сообщение о том, что уибробцы, мол, выполняют и некоторые другие функции женского пола и что в Уибробии вообще мужчин уже нет. Однако последовавший затем демографический взрыв опроверг это сообщение.

— Но, мистер Шпик, — поинтересовался я. — А что вы делаете с таким количеством молока?

— Продаем его в Бробдингуйю и таким образом ослабляем ее оборонную мощь.

— ?!

— Наше молоко, — лукаво улыбнулся мистер Шпик, — содержит большой процент сахара, и систематическое его употребление вызывает массовые заболевания диабетом, ожирение сердца и прочее. Понимаете?

Это было действительно умно и коварно. Во всяком случае мы с Линой дали себе обет не есть больше молочную кашу.

Об остальных наших впечатлениях того дня я расскажу так, как у меня это записано в блокноте, которым меня снабдил мистер Шпик.

До 16.15, когда должен был состояться Парад уининимов, в нашем распоряжении оставалось несколько часов. Мы решили пройтись пешком. Вездеход мистера Шпика следовал за нами на расстоянии нескольких шагов — соответственно запрограммированный, конечно. День был жаркий, и мы шли в тени высоких зданий. Смотреть было особенно не на что, разве что на уибробцев и уибробок в их оригинальной одежде, прикрывающей лишь срамные места и кисти рук. Лина по привычке рассматривала витрины и мысленно примеряла выставленные в них предметы. Мистер Шпик поднял руку и что-то диктовал в брильянтовую запонку на своей манжете. Он объяснил нам, что в этой запонке находится несколько магнитофонов и она заменяет ему записную книжку.

Внезапно Лина вскрикнула. Нашим глазам открылась удивительная картина. Мы вошли в квартал, где были расположены учреждения и конторы Великой фирмы Лаггнегга. Перед каждой конторой шло отчаянное сражение. Совершенно голые уибробцы обоих полов по два, по три, по четыре сразу лягались копытами, царапались своими длинными и твердыми ногтями, щипали и душили друг друга — вообще делали все, что делает разумное существо, когда стремится уничтожить своего противника. Все действовали молча, никто не жаловался, никто не звал на помощь. Лилась кровь. Многие лежали на тротуаре без сознания, а несколько санитарных вездеходов подбирало их. Некоторые победители перевязывали себя и надевали штаны и манжеты.

Было странно, что прохожие обходили поле сражения спокойно, даже апатично. На противоположном тротуаре беседовала группа полисменов с резиновыми дубинками в руках и ручными лазерами у пояса, но и они не обращали внимания на дерущихся.

Я не сдержался и бросился разнимать двух молодых уибробцев, которые неподалеку от нас царапались и кусались. Заметив меня, они перестали драться и посмотрели на меня с нескрываемой досадой.

— Хотите присоединиться? — спросил один из них и ощупал свой хвост, от которого остался один пучок.

— Нет, благодарю, — быстро произнес я. — Но почему вы деретесь? На что это похоже?

Они с недоумением переглянулись и пожали плечами, как будто сумасшедшим был я. Тот, что до сих пор молчал, извлек изо рта два сломанных коренных зуба и решительно повернулся ко мне.

— Послушайте, мистер Незнаюктовы, если вы кандидат, раздевайтесь. Если нет, идите к черту и не отнимайте у нас время.

— Кандидат на что? — изумленно спросил я.

Они не ответили. Теперь они молчали, уставившись с открытыми ртами на мои руки и ноги.

— Еху! — прошептал первый и зажмурился, словно не верил своим глазам. — Еху на улицах Лаггнегга… Год дем[19].

— Смирно! — скомандовал второй, приблизившись ко мне. — Номер стада? Ах, мерзкое животное! — воскликнул он, а я был так ошарашен, что не мог вымолвить ни слова. — Эй, полисмены, сюда!

Два полисмена отделились от группы и медленно пересекли улицу. Но Шпик пришел в себя и перехватил полисменов. Он что-то шепнул им, потом вернулся, взял нас под руки и потащил к своему вездеходу. Когда мы тронулись, он озабоченно посмотрел на нас.

— Это моя вина. Вам необходимы двупалые перчатки и башмаки, не то мы на каждом шагу будем иметь неприятности.

— Но что все это значит, мистер Шпик? — спросил я, переведя дух. — Я ничего не понимаю.

— Вас приняли за еху. Это, ю си[20], грязные и опасные животные. Они живут в Западной резервации и питаются падалью. К сожалению, у них конечности имеют по пять пальцев, и тех джентльменов это ввело в заблуждение.

— Неужели пяти пальцев достаточно, чтобы нас приняли за этих ваших еху, — возмутился я.

— О нет, — неопределенно произнес мистер Шпик.

Он явно не хотел распространяться на эту тему, и я вернулся к кровавому зрелищу на авеню. Шпик был удивлен больше моей реакцией, нежели самим зрелищем.

— А что вас так волнует, мистер Драгойефф? Разве у вас в Англии не проводятся конкурсы?

— Проводятся, — сказал я, оставив без внимания вопрос о том, англичане мы или нет.

— Тогда что вас удивляет в наших конкурсах?

— Форма, — ответил я.

— О! — рассмеялся мистер Шпик. — Вы все еще проводите их с помощью экзаменов и комиссий, да?

Он сказал, что такой метод применялся когда-то и у них, но был слишком дорог и, кроме того, не давал никакой гарантии отбора самых способных. Другой недостаток метода состоял в том, что в ход шли подкупы, моральные и материальные, ходатайства и телефонные звонки. Я возразил было, что их теперешний метод кажется мне опасным для жизни конкурентов, но он заметил:

— Зачем нам гражданин, который не в состоянии пройти обыкновенный конкурс? Не думаете ли вы, что такой уибробец просто не может быть чиновником?

— Но почему, боже мой?

— Да он в течение одного дня не мог бы выдержать пинков своих начальников, — кратко ответил мистер Шпик.

Его рассуждения были не лишены здравого смысла, и, хотя моя жена снова пробормотала, что эти люди сумасшедшие, я с ней не согласился. Я напомнил ей, что эти существа не люди, а уибробцы, следовательно, имеют право на некоторые странности. К тому же для чего еще ногти и копыта?

Мгновением позже, однако, мы столкнулись с явлением, которое я не мог сразу переварить, несмотря на многолетнюю практику в Софийском зоологическом саду.

Мы проезжали по Уининим-роуд, самой широкой и длинной улице Лаггнегга. Вездеход остановился у перекрестка перед красным сигналом светофора. Я лениво рассматривал стада разноцветных машин, которые проносились по поперечной стрит, и не мог понять, зачем в этой стране светофоры, если каждый вездеход мог бы через них перелететь. И только мистер Шпик начал мне объяснять, что светофоры нужны, чтобы приучить уибробцев к порядку и дисциплине, как взгляд мой задержался на двух молодых уибробцах, юноше и девушке. Они находились в самом центре перекрестка, на круге, покрытом травой, и исполняли какой-то очень ритмичный танец. Я подумал, что наши европейские танцы куда более сложные и увлекательные, чем эти однообразные движения, и хотел было спросить мистера Шпика, не национальный ли это танец, но не успел, потому что у меня перехватило дыхание.

Увы, эти молодые уибробцы не танцевали. Нет, они совсем не танцевали. Больше того, они… как бы выразиться поделикатнее, черт побери! Да они просто совокуплялись.

Если вы, уважаемый читатель, увидели бы нечто подобное посреди улицы, то непременно бы возмутились и позвали милицию. Я готов был поступить именно так, но обнаружил, что мистер Шпик смотрит на пару, зевая, а моя жена улыбается с одобрением и любопытством. Я даже подумал, что являюсь жертвой оптического обмана. Но в этот момент зеленый свет открыл нам путь, и я должен был зажмуриться, поскольку увидел зрелище совсем близко. Оно было вполне реальным.

Я ничего не сказал и хорошо сделал, потому что немного погодя обнаружил, что этот скандальный случай никоим образом не единичен и, следовательно, не скандален. Подобные картины можно было наблюдать не только посреди авеню и роудов, но и на тротуарах, и в подъездах жилых зданий и учреждений, и на самих граси-скверах. При этом уибробцы в летах принимали участие в этих занятиях не меньше, чем молодые… В сущности, что же такого необычайного было в этом уибробском обычае? Он был вполне практичен и даже демократичен, потому что не каждый уибробец может снять комнатку или иметь под рукой начальнический кабинет, кроме того, это спасало нацию от привычного лицемерия.

В этот день мы сделали первые шаги на пути постижения уибробского быта и то и дело убеждались в превосходстве уибробской цивилизации. Так, например, чтобы снабдить нас обувью и перчатками, мистер Шпик отвел нас в грандиозный супермаркет, где продавались три вида товаров, каждый из которых предлагался в двух моделях — уибробской и бробдингуйской. Достаточно было опустить сзади в отверстие компьютера-продавца нужное количество спруг плюс пять процентов для самого компьютера, чтобы он повернулся к тебе лицом и ты получил свою покупку. Тут же моментально выпускали и готовое платье. К сожалению, автоматы обуви и перчаток были испорчены, и нам пришлось обойти десяток супермаркетов, прежде чем мы приобрели перчатки и обувь. Разумеется, уибробские.

Обедали мы в первоклассном ресторане. Здесь все было автоматизировано. Разнообразные блюда с постными бульонами, зерновым и травяным фуражом двигались по конвейеру вдоль столов, и каждый мог выбрать что его душе угодно. Над столами висели компьютеры-кельнеры, но их функция была чисто воспитательной: они наблюдали за приемом пищи с точки зрения этикета и в случае нарушения его делали замечания и раздавали пощечины. Кроме того, они с научной целью записывали застольные разговоры: записи отправлялись в Уибробскую Их Превосходительств Вице-губернаторов Академию наук, где обрабатывались для нужд социального управления. Оплата в ресторане производилась так же, как в супермаркетах.

Когда мистер Шпик Уининим достал две банкноты, чтобы заплатить за обед, я смог разглядеть одну из них. Она была красивого ярко-голубого цвета. Водяной знак изображал герб Уибробского государства — умную лошадиную голову с торбой фуража перед мордой. На лицевой ее стороне в золотых медальонах были помещены лики трех Вице-губернаторов. Меня поразила их молодость.

Это были три симпатичные джентльмена в возрасте между двадцатью и двадцатью пятью годами, с буйными гривами и живым выражением лиц. Первый выглядел интеллигентным, второй — лукавым и сообразительным, а третий олицетворял, как видно, скромность и благочестие, так как один его глаз смотрел в землю, а другой на небо.

Мистер Шпик подтвердил мои впечатления, но добавил, что медальоны отображают раннюю молодость Вицегубернаторов. Сейчас они приближаются к девяноста годам, но не утратили ни своего интеллекта, ни своих характерных черт.

— И слава богу, мистер Драгойефф, Триединство Их Превосходительств — самое большое счастье для Уибробии. Потому что найти Вице-губернатора, сочетающего в себе качества всех троих, так же трудно, как пропустить копыто через игольное ушко.

— Верблюда через игольное ушко, — поправил я.

— Пусть верблюда, — согласился мистер Шпик.

И мы поехали за город, на ипподром, где должен был состояться Парад уининимов. Мы прибыли вовремя, но с трудом нашли места на самых верхних скамейках.

Ипподром был эллипсовидный, длиной в милю и шириной в полмили. В отличие от других ипподромов мира беговая дорожка его была покрыта бетоном и содержала в себе акустические элементы, благодаря которым парадный шаг марширующих звучал особенно громко и жизнерадостно. Посредине эллипса возвышалась высокая трибуна для именитых людей города. Среди них находился и Грейтполисмен Лаггнегга, он же церемониймейстер парада, он же мэр города, он же начальник гарнизона, он же президент областной Лиги заднекопытных. Издали я не мог его как следует рассмотреть. Запомнился только шикарно откинутый русый хвост, золотые эполеты на могучих голых плечах, генеральские лампасы на коротких штанах и золотой блеск жезла с шаром наверху. Я проникся к нему уважением, поскольку, как гласит народная поговорка, форма определяет содержание.

На правом краю этого плац-ипподрома стоял строй коней в сто рядов, по сорок в каждом ряду. Это были крупные и красивые животные, построенные по росту и масти, но какой они породы, я не мог распознать. Перед огромным конским каре стояли замершие в ожидании десять рядов уибробцев-барабанщиков, также по сорок в ряд и еще столько же флейтистов и фанфаристов. Перед ними выпятил живот дирижер с длинной палочкой в правой руке. Палочка, или скорее палка, была выше его роста и украшена разноцветными лентами.

До начала парада оставалась минута. Я ждал, когда наконец появятся таинственные уининимы и оседлают коней.

Но этого не случилось. Ровно в 16.15 Грейтполисмен поднял над головой свой золотой жезл. Дирижер высоко подкинул палочку и с неподражаемой легкостью поймал ее. Загремели барабаны. Пискнули флейты, зазвучали фанфары. И кони, о господа, именно кони стали вышагивать…

Это было нечто неописуемое. Барабаны грохотали с такой силой, что даже у нас внутри все сотрясалось: ррам-тарарам-там, ррам-тарарам-там, ррам, ррам, ррам… Лина заткнула уши и закрыла глаза. Но я — нет. Никогда в жизни я не видел таких коней, как эти. Какой музыкальный слух, какой маршевый шаг! Под их копытами сотрясалась земля, и мне казалось, что из их ноздрей вырываются пламя и дым. Они обходили ипподром, приветствуемые миллионной публикой и поднятым жезлом Грейтполисмена, и были восхитительны. На них не было ни седел, ни кожаной сбруи, украшенной безделушками, и это придавало их церемониальному шагу грацию и свободу. Только на передних ногах, в такт флейтам и барабанам, звенели серебряные путы, отчего зрелище приобретало еще более выразительную мелодичность.

Парад приближался к нам. И меня что-то стало немного смущать. У нас, да и везде в мире, даже когда лошадей запрягают или ездят на них верхом, вид у них бодрый, осанка гордая, а эти кони были воплощением оскорбленного достоинства. Они выглядели очень умными и словно могли бы говорить, но не хотели. Барабаны били изо всех сил, публика ревела и топала копытами, Грейтполисмен поднимал свой жезл аж в небеса, а кони молчали. Они были печальны, эти кони…

Парад окончился, и мы поспешили к нашему вездеходу, но я так и не увидел уининимов. А ведь это был Парад уининимов?

— Но они прошли перед вашими глазами, — удивился мистер Шпик. — Целых сто рядов… Да вы не близоруки?

— Извините, — сказал я, — но это были кони…

— Глупости, — возразил мистер Шпик. — Это чистокровные уининимы. В этом не может быть сомнений, потому что от них мы ведем наше происхождение.

Во второй раз я слышал эту версию о происхождении уибробцев. И не вполне ей поверил, несмотря на громадные скульптурные копыта, которые торчали вместо крестов на колокольнях лаггнеггских церквей. Люди почти никогда не бывают тем, кем себя считают, так почему бы этой истине не относиться и к уибробцам!

Лаггнеггский вечер, который разлучил нас с мистером Шпиком, был ясным и звездным. Воздух звенел от топота копыт и жизнерадостного ржания. От граси-скверов долетали ритмичные вздохи и дружное хрупание.

Мистер Шпик оставил нас на плоской крыше нашего временного обиталища у Броба и Нэг Уининимов. Он объяснил нам, что не может проводить нас до спальни, поскольку торопится в этот вечер занять место Третьего в доме одного своего друга детства, которому многим обязан. Прощаясь с нами, он сообщил, что наш визит вежливости к Грейтполисмену Лаггнегга, вероятно, будет отложен: Грейтполисмен отправил запрос по поводу того, как поступить с нами, в Уиброб-сити и в ближайшие дни ожидает ответа.

Я задержал его руку в своей, поскольку вопрос о том, как с нами поступят, меня живо интересовал. Я спросил, каким может быть ответ Уиброб-сити, а Шпик философски усмехнулся и похлопал меня по плечу.

— Все мы зависим от погоды и урожая, мистер Драгойефф.

И удалился с приветливым ржанием. В ответ заржали и мы.

Броба и Нэг, наших милых хозяев, мы застали в столовой. Они провели свой выходной среди зеленых стеблей сорго и находились в отличном настроении. Свое дневное молоко они сдали в большую доильню, и совесть их была чиста.

Они осведомились, как мы чувствуем себя после прогулки по Лаггнеггу. Лина встала и зевнула. Я улыбнулся и тоже зевнул. Но оба мы сказали, что чувствуем себя отлично.

Что может делать человек в Уибробии, кроме того, что он вынужден делать?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Автор и его жена развлекаются. Они бегло знакомятся с культурой и законами Уибробии. Как уибробцы избавились от преступлений. Мнение мистера Шпика относительно необходимости мнений по другим вопросам.

Намек мистера Шпика на то, что дальнейшая наша судьба зависит от погоды и урожая, меня обеспокоил. Ответ Уиброб-сити задерживался. Задерживался и наш визит вежливости к Грейтполисмену мистеру Рольфу. А когда что-нибудь слишком долго откладывается, это не к добру.

Я решил еще раз поговорить с мистером Шпиком по этому вопросу. И был неприятно поражен, когда тот, с присущей уибробцам непосредственностью, уточнил, что наша судьба, в сущности, зависит от нужд текущего момента. Если они того потребуют, нас будут считать шпионами Бробдингуйи, поместят в роскошный отель и будут обращаться с нами весьма учтиво вплоть до какого-либо подходящего политического момента, когда нас решат разоблачить и казнить или обменять на уибробских шпионов, пойманных в Бробдингуйе. Другая возможность: нас будут считать именно теми, кто мы есть, и навсегда оставят в Уибробии; это самый благоприятный для нас исход. И третья возможность — нас отнесут к инопланетянам. Эта возможность — самая нежелательная, поскольку тогда нас тайно, и незамедлительно казнят.

— Но почему, боже мой?! — воскликнул я.

— Потому что существование других цивилизаций в Космосе противоречит нашей религии, а религии, как вы знаете, ничто не должно противоречить, — невозмутимо ответил мистер Шпик.

Ну и религия! Черт бы побрал этих уибробцев с их идиотской искренностью!

От Лины я этот разговор скрыл, но мысль о том, что мы можем погибнуть ни за что ни про что, приводила меня в бешенство. Если бы мы еще были коммунистами или неграми, или протестантами, или католиками, или еретиками, или гангстерами, или фрейдистами, или демократами, или артистами, или гомосексуалистами, или анархистами, или по крайней мере писателями — тогда куда ни шло. Но мы были всего лишь двумя тихими беспартийными гражданами республики Болгарии, отправившимися по свету с самыми мирными намерениями и попавшими, на свое горе, в Уибробию. Один раз, кляня судьбу, я выразил мистеру Шпику сожаление по поводу того, что волны не выбросили нас на берег Бробдингуйи. Но он уверил меня, что это не облегчило бы нашу участь, поскольку бробдингуйцы отличались от уибробцев только головными уборами — предпочитали цилиндры котелкам.

Нам оставалось ждать и надеяться. Наши уибробские, приятели Броб и Нэг, как и сам мистер Шпик, были очень любезны и предупредительны и старались услужить нам чем могли. Так, еще на третий день после вашего прибытия в Лаггнегг Шпик достал из кармана кошелек со спругами и предложил его мне. Я начал было отказываться, разумеется, лицемерно, так как у меня не было и ломаной спруги, но, мистер Шпик заметил, что это не его, а государственные средства и мне нечего стесняться.

Кошелек дал мне и моей жене возможность перейти исключительно на молочную пищу, и мы после наших изнурительных приключений в океане за несколько недель поправились. О происхождении молочной пищи мы, естественно, старались не думать.

Теперь настала очередь духовных потребностей. Я вспомнил о газетах, а Лина — о книгах с описанием путешествий и приключений в дальних странах, словно ей не хватало наших собственных.

Газет я, увы, не отыскал, хотя обошел однажды весь Лаггнегг. В киосках здесь продавали все что угодно, начиная от шнурков для обуви, открыток с изображением кинозвезд и сексуальных атлетов и кончая гашишем и желто-зеленой книжкой короля Джорджа Франсуа и. т. д. — но не газеты. Вечером наши уибробские друзья сказали, что я напрасно стирал подметки: газеты у них можно найти, да и то в качестве библиографической редкости, только в некоторых библиотеках и музеях.

— Зачем они нам? — развел двуперстыми руками мистер Шпик. — Зачем волноваться и принимать близко к сердцу какие-то события? Уибробцу нужны монолитная психика и граси-скверы, и ему и дела нет до того, что происходит в Бробдингуйе или в самой Уибробии… Неужели в Европе еще выходят газеты? Дио мой!

От духовной пищи пришлось отказаться. Мистер Шпик добавил при этом, что у них выпуск газет давно прекращен по чисто гигиеническим соображениям: бумага и типографская краска распространяли миазмы и плохо пахли.

Моя жена оказалась счастливее меня. Книг о путешествиях она не нашла, поскольку уибробцы принципиально не путешествуют, но в домашней библиотеке Броба и Нэг обнаружила несколько довольно интересных романов. Первый из попавшихся ей в руки назывался «Про патриа ностра» и насчитывал 832 страницы. Содержание романа, со слов Лины, было следующим:

Одному уибробскому разведчику из отдела КХД-314 под номером 16 751 419, серия V, по имени Рэд Уининим, удается обмануть бробдингуйскую разведку и контрразведку и похитить одного из трех бробдингуйских Вице-губернаторов из его собственной ванны, куда не имели доступа даже микробы. Рэд доставляет свой трофей в целости и сохранности в Уиброб-сити и получает в награду самый высокий орден — Золотое копыто Уининима. В связи с этим всю бробдингуйскую полицию, разведку и контрразведку увольняют и заменяют новой, что вызывает гомерический хохот во всей Уибробии. Естественно, похищенного Вице-губернатора возвращают на его родину, к тому же с почестями, как повелевают добрососедские отношения между двумя враждующими государствами, но там его в превентивных целях, на случай если он завербован уибробской контрразведкой, вешают. В Уибробии это вызывает новую бурю смеха, и она долго не стихает, поскольку Бробдингуйя пытается проделать в Уибробии подобный фокус, но это ей не удается благодаря тому же Рэду Уининиму. Рэд задерживает вражеских разведчиков вместе с их аппаратурой, шифрами и женами, сопровождающими мужей для маскировки… Книга оканчивалась лирическим отступлением, прославляющим Рэда.

История показалась мне интересной, и я взял еще одну книгу из библиотеки Броба и Нэг. В ней шла речь о том же славном Рэде. На этот раз он никого не похищал, но выкрадывал стратегические планы Бробдингуйи и таким образом предотвращал войну на материке.

Я спросил Броба, как при таком положении Бробдингуйя все еще не распалась, а он сказал, что бробдингуйцы читают точно такие же книги, но с обратным смыслом. Поэтому Бробдингуйя все еще держится, но скоро падет.

В библиотеке наших хозяев не было ничего другого, кроме книг о Рэде Уининиме, и мы попросили их как-нибудь сводить нас в театр. Это взял на себя мистер Шпик. Он обещал обеспечить нас билетами на премьеру, где должен был присутствовать сам Грейтполисмен Лаггнегга.

Так и произошло. Театр, один из сотни в Лаггнегге, назывался «Стейт сиатер фор эдьюкейшн оф олд уибробинс»[21] и находился в культурном центре города. Это было представительное здание со зрительным залом на сорок тысяч зрителей. Наши места были весьма почетными — в седьмом ряду, тогда как первые шесть были заняты высшими сановниками, культурной элитой, гетерами и директорами супермаркетов, снабжающих самого Грейтполисмена.

Прошло два часа после положенного времени начала представления, но ложа Грейтполисмена оставалась пустой. Когда стало ясно, что она так и останется пустой, первые шесть рядов умчались сломя голову. Наш приятель Шпик огляделся по сторонам, но не убежал — предполагаю, что из-за нас.

Занавес поднялся. Пьеса называлась «Пламенная любовь Крейна Уининима». Она начиналась с того, что Крейн и его приятель Уилфред одновременно признались мисс Джейн, дочери видного сановника, в своей безмерной любви. Джейн удалилась в свои покои, чтобы подумать об этом. Тем временем Крейн и Уилфред прохаживались по сцене, обвиняя друг друга в нелояльности и яростно хлеща себя хвостами по бедрам. Это был настоящий конкурс на получение места в жизни, и я предположил, что уибробцы сейчас пустят в ход свои копыта и ногти, но ошибся. Мистер Шпик шепнул мне, что на сцене никогда ничего подобного не происходит, ибо за это положена ссылка в Западную резервацию. Это меня немного удивило, потому что именно «подобное» происходило на улицах Лаггнегга и никого за это не наказывали.

Как бы то ни было, во втором действии пришла весть о том, что отец Джейн лишен своего сана и отправлен на пенсию. Уилфред с виноватым видом отказался от сватовства, но Крейн остался верен своему слову и завоевал любовь Джейн. Они назначили свадьбу на третье действие.

И свадьба действительно состоялась. Двумя минутами позже стало ясно — сановник-тесть не только не лишен своего сана, но даже повышен в чине, должности и зарплате. Тогда появился на авансцене и сам сановник. Обратившись к публике, он произнес пламенное слово, в котором недвусмысленно доказывал, что в Уибробии добродетель всегда торжествует. Сановник расцеловал молодых, а они поцеловались друг с другом! Публика от умиления прослезилась. Что же касается коварного Уилфреда, он был наказан судьбой и удовольствовался ролью Третьего в доме молодой семьи.

Таким образом благородство победило. Актеры, стоя на авансцене и ритмично размахивая желто-зелеными книжками, проскандировали десять раз имена Вице-губернаторов и пять раз имя Грейтполисмена мистера Рольфа.

Публика, несмотря на умиление, от аплодисментов, однако же, воздержалась. Занавес быстро опустился. Впоследствии выяснилось, что аплодировать следовало и что занавес совершенно напрасно опустился так быстро, поскольку отсутствие Грейтполисмена объяснялось просто его загруженностью.

К чести Грейтполисмена необходимо отметить, что он той же ночью послал премьерше цветы и пригласил ее в свою постель. Отклик на этот джентльменский поступок был удивительным. На следующий день театроведы, которые из-за своего поспешного бегства не видели спектакля, опубликовали несколько монографий о премьере в «Стейт сиатер фор эдьюкейшн оф олд уибробинс», а спустя два дня на книжном рынке появилось два тома «Воспоминаний об авторе «Пламенной любви Крейна Уининима», написанных несколькими видными академиками.

Мистеру Шпику удалось приобрести эти тома, и он показал их мне с чувством уибробской национальной гордости. Я спросил, когда умер автор пьесы.

— Что вы говорите! — воскликнул мистер Шпик. — Ему сейчас всего десять годков.

— Как? — поразился я.

— Разве у вас и дети — писатели? — наивно спросила моя жена.

— О миссис Драгойефф, не все дети. Нет, отнюдь не все дети.

Этот ребенок, объяснил мистер Шпик, — явление исключительное, и он воспитывается в специальном пансионе для гениев с замедленным развитием.

— Черт возьми, — брякнул я, так как все еще не мог привыкнуть к уибробским порядкам. — Как это возможно, чтобы старые академики писали воспоминания о мальчишке? Какой жизненный путь прошел этот, с позволения сказать, заср… и какие, к черту, воспоминания могут быть у академиков, если они не присутствовали хотя бы при его крещении?

Мистер Шпик посмотрел на меня долгим взглядом, затем что-то прошептал в запонку своей белоснежной манжеты.

— Мистер Драгойефф, — торжественно сказал он. — У мальчишки, как вы выразились, нет жизненного пути, вы правы. Но у дяди его и его прадеда — есть.

— Кто они? — растерянно спросил я.

— Первый — наш Грейтполисмен мистер Рольф, а второй — мистер Черитебл Хорсхед, один из Их Превосходительств.

От других вопросов я воздержался.

Так, в ожидании визита к мистеру Рольфу, мы с женой постепенно постигали тонкости уибробской культуры. В последующие дни мы поняли, что она создается не столько детьми, сколько солдатами во время полевых учений и фермерами, которые сочиняют и рисуют в перерывах между окапыванием кукурузы и орошением риса. Уибробские деятели искусства вместе с профессорами и академиками учатся именно у них. Существует даже идея прикомандировать к каждому уибробскому культуртрегеру пехотинца в полном боевом снаряжении, обладающего правами отца и учителя. Мистер Шпик считал, что это очень полезная и прогрессивная идея, которая поднимет уибробскую культуру на недосягаемую высоту.

Лина очень быстро проглотила все, что было в библиотеке Броба и Нэг Уининимов, и попросила отвести ее в городскую библиотеку Лаггнегга, где книги выдавались на руки под залог нескольких спруг.

Пошел и я, увидев, что мистер Шпик изъявил пламенную готовность сопровождать Лину.

Библиотека находилась неподалеку от дома Броба и Нэг. Это было прекрасное современное здание в уибробской стиле. Главный вход, фронтон которого поддерживали мраморные колонны с копытовидными капителями, был богато украшен символическими фигурами, гранитным орнаментом и ажурными переплетениями из драгоценных металлов. Надо всем этим доминировало, однако, рельефное изображение обнаженной уибробской гетеры, простертое во всю длину фасада. Гетера лежала с распущенной гривой, которая наполовину укрывала ее тело. Одна рука была подложена под голову, в другой, протянутой вперед, она держала цветок, символизирующий девственность, а глаза ее были полуприкрыты в страстной готовности подарить этот цветок каждому, кто хорошо заплатит. Мистер Шпик объяснил нам, что этот прекрасный рельеф олицетворяет уибробскую культуру.

— Мы, уибробцы-интеллектуалы, видим свое призвание в полном самопожертвовании, — поучительно произнес он.

Мы вошли в библиотеку. Вестибюль был облицован белым мрамором и так же богато украшен статуями, рельефами, барельефами и горельефами. Между ними были щедро разбросаны золотые надписи, содержащие мысли из книжки короля Джорджа Франсуа Александра Чжао и т. д. де Торероса XXXI. Вот некоторые из них, переписанные мною в блокнот: «Пространство, заключенное между двумя обложками и заполненное листами с напечатанным текстом, называется книгой»; «Книга используется для чтения. Для других нужд употребляется другая бумага»; «Храните как зеницу ока книжные полки»; «Книга — духовный меч, но меч — не книга. Не забывайте об этом»; «Не плюйте в книги, кроме как в книги классиков, которые развращают народ». И далее в том же духе.

В вестибюле толпились уибробцы и упивались древней мудростью надписей.

Читальни пустовали. Их было три. В первой хранились книги по всем областям знаний и искусства на уибробском, то есть на староанглийском языке. Все книги были одного формата — 10 на 7 дюймов[22] и имели желто-зеленые обложки.

Я взял в руки учебник органической химии и раскрыл его. Он начинался так: «Самая великая страна под семью небесными сферами — Уибробия, а уибробцы — единственный народ, помазанный лично Уининимом Однокопытным, заслуживающий любви Вицегубернаторства и церкви, а также своего ячменя». Далее следовали химические и математические формулы. Книга по орнитологии начиналась так же.

Художественные же книги начинались совершенно иначе. А именно: «Уининим Однокопытный, благослови Уибробию! Потому что нет другого народа, кроме уибробского, помазанного лично Тобой, заслужившего заботу и любовь Вице-губернаторов и свою ароматную люцерну. И нет под лучезарными звездами семи сфер другой более великой, благоденствующей и счастливой страны, чем Уибробия! Аминь!» В этих словах чувствовались лирическое сердце и опытная рука художника. Мистер Шпик сказал, что слова эти были утверждены эдиктом № 2 Однокопытной церкви, в то время как эдикт № 1 ознаменовал само создание Уибробского государства.

Во второй читальне мы были поражены размером книг — полдюйма на четверть дюйма. Другими словами, книги были величиной с дамский ноготь, и сначала я даже не понял, что это книги.

— Что за лилипутская литература! — воскликнул я. — И как можно читать такие книги?

— Под микроскопом, — ответил мистер Шпик.

И действительно, на каждом столе, несмотря на то что читателей не было, стоял микроскоп. Мистер Шпик добавил, что эти книги, хотя и очень малы по размеру, во многом способствуют формированию интеллектуального и нравственного облика уибробца. Они написаны на языке блефуску.

— И многие у вас знают этот язык? — спросил я.

— О нет, — сказал мистер Шпик. — Но эти книги полезны, даже если их не читать. Достаточно подышать воздухом возле них.

На мой вопрос, кто пишет эти книги, мистер Шпик ответил, что их пишут советники Их Превосходительств Вице-губернаторов. Меня удивило терпение этих советников — это было все равно, что писать Илиаду на рисовом зернышке. В этом зале хранилось несколько миллионов томов.

Третья читальня просто потрясла нас. Хотя она была в несколько раз больше второй, в ней хранилось всего около ста книг. Но каких книг, боже мой! Формат самых маленьких был 12 на 8 футов[23], а толщина от 15 до 50 дюймов. Если бы такая книга упала с книжной полки, даже не слишком высокой, она бы раздавила нас всех, как клопов. Два специализированных электротельфера с особыми приспособлениями снимали и ставили на место эти книги.

Когда я сказал, что в залах не было читателей, я ошибся. Один читатель там был — престарелый уибробец, тощий, как дистрофик, в длинной синей мантии, с редкой гривой и почти лишенным волос хвостом. Книга, которую он читал, была раскрыта на отвесно стоящем металлическом штативе. К штативу вели несколько ступенек. Сам читатель сидел в удобном подъемнике, находившемся на расстоянии пяти ярдов[24] от штатива с книгой, чтобы можно было охватить взглядом крупный шрифт. Подъемник двигался по горизонтали и вертикали, а также вперед и назад — это позволяло старику переворачивать страницы и читать. Я, однако, усомнился в том, что он успевает что-либо прочесть, поскольку подъемник скользил налево и направо с огромной скоростью. Мистер Шпик тут же объяснил нам, что эта старинная письменность вообще до сих пор не расшифрована, а старец, скользящий туда-сюда, последний археофилолог в Уибробии. Его ученость и не пытается раскрыть тайну письменных знаков: он надеется постигнуть эту письменность именно с помощью оптического эффекта, получаемого при слиянии букв во время быстрого движения подъемника.

Его ученость, как его титуловал мистер Шпик, устал и должен был отдохнуть. Мы помогли ему спуститься по ступенькам и воспользовались случаем, чтобы представиться ему.

— Аймсори Плиз, — представился и он. — Профессор археофилологии. Член Уибробской Их Превосходительств Академии наук.

Мистер Аймсори едва держался на ногах и по рассеянности не обратил внимания на наш с Линой неуибробский вид. Я задал ему несколько вопросов.

— Ваша ученость, — сказал я, — я понял, что вы хотите прочитать эти джайент букс[25]. Надеетесь ли вы на успех?

— О, нет.

— Почему?

— У меня для этого недостаточный рост. Если б я был хотя бы на пятнадцать футов выше…

Я посмотрел на мистера Шпика, и тот с сожалением покачал головой. Очевидно, он считал, что академик выжил из ума.

— Но, Ваша ученость, не напрасен ли ваш труд?

— Уибробец должен что-нибудь делать, если хочет заслужить пенсию, мистер эээ…

— Мистер Плиз, не скажете ли вы нам что-нибудь о происхождении этих гигантских книг?

— О, да. Это остатки культуры одной человеческой расы. Те люди, потому что это были люди, а не уибробцы, обладали ростом от семидесяти до семидесяти пяти футов. Рост их был приблизительно равен высоте колокольни нашего Лаггнеггского кафедрального собора.

— Невероятно! — воскликнули мы с Линой.

— Но факт, — непоколебимо произнес мистер Аймсори Плиз и укутался поплотнее в свою мантию. — Письменные свидетельства нам оставил один англичанин, который жил здесь в ту эпоху. Да и раскопки в различных местах Вицегубернаторства дают нам достаточно материала… Огромные бедренные кости, черепа, в которых могут поместиться мозги пятидесяти уибробцев, сосуды и орудия не менее удивительных размеров… — Мистер Аймсори взволнованно почесал свой лысый хвост. — Некоторые наши биологи полагают, что на нашем южном побережье до сих пор существуют растения и животные в масштабах тех великанов.

Мы с Линой переглянулись. У нас не было оснований не верить старому академику. Я готов был уже подтвердить его слова, но мистер Шпик поспешил вмешаться:

— Это совсем не доказано, мистер Драгойефф, совсем не доказано. Мы с вами, хи-хи, очень хорошо знаем, что великаны существуют только в сказках, не так ли? Здесь нас знакомят просто с одной гипотезой, одной удобной гипотезой…

— Да, да, ай’м сори[26], — тут же смущенно сказал Аймсори. — Конечно, это гипотеза. Самые уважаемые наши биологи, разумеется, не верят в существование гигантских животных на побережье.

— Вопрос еще, существует ли само побережье, — заметил мистер Шпик.

— Да, да, это вопрос… Побережье действительно…

Голый череп академика заблестел от пота, а мистер Шпик улыбался той улыбкой, с какой японцы хоронят своих престарелых родственников. Но мое любопытство не было удовлетворено.

— Понимаю, гипотеза, — сказал я. — А откуда, по этой гипотезе, пришли великаны?

— Со стороны океана, — ответил с запинкой академик. — Если мы допустим, естественно, что океан где-то существует.

— Тогда почему животные сохранились, а великаны исчезли?

— О, гипотезы обычно имеют свою внутреннюю логику, — ответил мистер Плиз, с опаской взглянув на Шпика. Тот кивнул, и академик продолжил: — Объяснение простое. По гипотезе великаны участвовали в смешении рас на нашем континенте. В природе же существует закон: когда сочетается большое и малое, остается жить малое. Если смешать великое и ничтожное, победит ничтожное… Доказательство тому — наш уибробский рост.

— Вы увлекаетесь, Ваша ученость, — произнес с мягкой улыбкой мистер Шпик.

— Ай’м сори! Я хотел сказать, что доказательство тому — рост бробдингуйцев.

— А какого они роста? — спросил я.

— Нашего…

Мистер Шпик закашлялся. Следующего вопроса я задать уже не мог, поскольку Его ученость Аймсори Плиз куда-то исчез, словно испарился. Мистер Шпик что-то продиктовал в запонку своей манжеты и дружески улыбнулся нам:

— Что поделаешь с этими академиками, они всегда одержимы какой-нибудь идеей фикс… Пойдемте?

И он добавил, что, в сущности, уибробская нация давно достигла своего оптимального роста; все остальное — просто плод склеротической фантазии некоторых ученых. Для того чтобы мы в этом убедились, он предложил нам посетить Национальный музей в Лаггнегге.

Мы пошли пешком. По дороге к музею мы намеревались заглянуть в два учебных заведения — в университет и неполную среднюю школу, преследуя ту же цель: получить представление об оптимальном росте уибробцев.

В университет мы не зашли, поскольку в этом не было необходимости. Мы просто остановились под раскрытым окном одной из аудиторий и около часа слушали, как студенты скандируют хором мудрые изречения из первого тома сочинений Джорджа Франсуа и т. д. … де Торероса XXXI. Здесь эти сочинения изучались в полном объеме, и когда студенты вызубривали их наизусть, они получали дипломы. Разумеется, это относится, сказал мистер Шпик, к уибробарным наукам (соответствующим нашим гуманитарным. — Примеч. автора), а программа точных наук предусматривала, кроме того, курс основ арифметики и занимательной физики.

Совсем другим было положение в неполной средней школе, куда мы зашли. В одном из классов мы застали маленьких уибробят за вычислением пути кометы Галлея, конкретнее — за поиском той точки в пространстве, где она будет находиться через 1500 лет. Это был экзамен, и от решения задачи зависело, перейдут ли уибробята во второй класс или останутся на второй год в первом. Пока малыши пыхтели над справочниками по астрономии и математике, один из них, судя по всему, хороший ученик, стоя перед доской, интегрировал комплексные числа, возведенные в соответствующую степень.

Было странно, что эти милые уибробята не умели еще ни читать, ни писать, ни даже говорить. Лина спросила у одного из них, хорошо ли он учится и какая отметка у него по физике малых частиц, но в ответ он мог лишь произнести:

— Уа-уа, уа-ууу!

Учитель его успокоил, и он несколько раз нам очаровательно гугукнул.

Шпик рассеял наше недоумение. Уибробята, объяснил он, начинают говорить только на десятом году жизни, а время до тех пор используется для усвоения математики. Это гарантирует в самой высокой степени как их всестороннее гармоническое развитие, так и светлое будущее Уибробии.

Убежденные в том, что уибробцы действительно достигли своего оптимального роста, мы с Линой были готовы отказаться от посещения музея, но Шпик настоял на том, чтобы мы хоть ненадолго заглянули и туда.

Заглянули. Музей состоял из двух отделов: археологического и исторического. В археологическом были выставлены обтесанные камни, кусочки изящной штукатурки доисторических коттеджей уибробцев, а также несколько снимков большого формата, на которых Вице-губернаторы показывали уибробскому племени, как пользоваться огнем, как делать луки и стрелы, как обдирать и дубить шкуры и прочее в том же роде.

В историческом отделе не было никаких экспонатов, за исключением одной прекрасной картины размерами 30 на 20 ярдов. На картине были увековечены образы тех же Вице-губернаторов в тот момент, когда они закладывали основы уибробской державы. Отдельно была выставлена копия папируса, закопанного в вышеупомянутые основы. Текст его гласил: «Этот камень был заложен в лето Уининимово… (цифра была совершенно неразборчивой) руками Их Превосходительств мистера Гарри Хуфа, мистера Ричарда Фокса и мистера Черитебла Хорсхеда, лето благодатное и ячмененосное, дабы освятить отныне и присно и во веки веков имена и славу Их». Следовали подписи, скрепленные первой уибробской государственной печатью.

Все это меня немного удивило, так как повсюду в музее фигурировали трое ныне живущих Вице-губернаторов. Но мистер Шпик пояснил, что это в порядке вещей: имена покойных основателей все равно никто не помнит, да и прежняя история Уибробии, так сказать, не играет никакой роли, поэтому у историков есть все основания принять новое и более оригинальное летосчисление.

Этим закончился тот знаменательный для нас день в Лаггнегге, причем мы с женой и не подозревали, какие удовольствия ожидают нас в последующие дни.

Первым из них было сообщение мистера Шпика о том, что визит вежливости к Грейтполисмену мистеру Рольфу назначен на 2 ноября того, то есть 1970 года. Очевидно, Уиброб-сити сказало свое слово по вопросу о том, как надлежит поступить с нами, и мы с трепетом ждали момента, когда нам об этом объявят. Если вы припомните возможные варианты, которые перечислил нам мистер Шпик, вы поймете наше волнение.

Для того чтобы заполнить время, которое у нас оставалось, мистер Шпик предложил нам познакомиться поближе с законами страны: если решение Уиброб-сити не предусматривает немедленной экзекуции, это должно быть нам полезно и необходимо. Когда я спросил, где мы могли бы взять законы, чтобы их изучить, мистер Шпик рассмеялся: их так много, и они к тому же сопровождаются таким количеством сборников правил и толкований, что нам не хватило бы и десяти лет лишь для того, чтобы их прочитать. Проще и легче было бы посетить как-нибудь городской суд Лаггнегга, и там мы без особого труда все постигнем. Мы согласились.

Однажды утром, за неделю до решающего посещения Грейтполисменства, мы с Линой съели по порции молочной каши, а Шпик — мисочку проса, перемешанного с душистыми травами и сахаром, и отправились в суд. Он находился на северо-западной окраине города, на шоссе № 13, в старом, подлежащем сносу здании. Здание было сирым и мрачным, но это придавало ему большую внушительность. В просторном холле, куда вы попадали прямо с улицы, возвышалась статуя величественной уибробки со свободно развевающимся хвостом и строгим выражением лица. В одной руке уибробка держала большую торбу с зерном, а в другой, грозным жестом поднятой над головой, — лошадиную ногу с огромным копытом. Поломанные весы, по-видимому ненужные, валялись у ее ног. Повязки на глазах статуи не было, поскольку она и так была слепой от рождения.

Кругом были расположены двери в судебные залы, и мистер Шпик демократично спросил нас, в какой из них мы хотели бы войти.

Мы вошли в первый попавшийся. Публики в зале не было, если не считать одного молодого уибробца и одной пожилой уибробки, сидящих на скамье в первом ряду. На судейском месте за кипой папок сидели двое судей в темно-зеленых мантиях, с круглыми черными шапочками на головах. Лица судей были сильно скошены — у одного вправо, а у другого — влево, и если бы их соединить, получилось бы одно нормальное уибробское лицо; эта особенность, по словам мистера Шпика, объяснялась необходимостью равновесия и судейской объективности.

Рассматривалось дело о самоубийстве. Так как подсудимая была три дня назад похоронена, судебное разбирательство производилось заочно. Прокурор, который, в отличие от судей, носил на голове красную шапочку, обосновал обвинение одной-единственной фразой: обвиняемая нанесла государству огромный ущерб. В свидетели он пригласил молодого уибробца и уибробку из первого, ряда, и в ходе процесса выяснилось следующее:

Почтенная мать самоубийцы, она же свидетельница обвинения, и мистер Роджер, также свидетель обвинения, вступили в любовную связь, но, поскольку почтенная мать была вдовой, она не имела права вступить с вышеупомянутым мистером Роджером в законные половые сношения. Он со своей стороны был лишен права играть роль Третьего в семье, поскольку вдовы не имеют супругов. Это мучительное и ненормальное, с точки зрения уибробской нравственности, положение заставило вдову выдать замуж за мистера Роджера свою дочь и тем самым узаконить свое место Третьей в семье мистера Роджера. Так и произошло. В первую же брачную ночь молодых мать, она же теща, тихо заржала, и мистер Роджер, перешагнув через супругу, прыгнул в тещину постель. Это было замечено молодой женой, увы, плохо воспитанной уибробкой, и пока свидетели по делу предавались любви, она взяла и повесилась на балконе, где ее и нашли на следующее утро.

Процесс длился всего пятнадцать минут. Прокурор поблагодарил обоих свидетелей и с улыбкой отпустил их, предупредив, однако, о том, что если они хотят продолжать свои сношения, один из них непременно должен вступить в брак. Судьи огласили приговор: самоубийце выносилось порицание, которое должно было быть разглашено всеми средствами информации Уибробии, а имущество ее конфисковывалось в пользу государства.

Мы с женой, хоть уже и попутешествовали по свету, были весьма озадачены. Мистер Шпик почувствовал это. Когда мы вышли из зала, он посчитал необходимым философски обосновать решение суда.

— Интересы государства превыше всего, мистер Драгойефф, не так ли? Любое цивилизованное общество руководствуется этим принципом. Подумайте сами, какой невероятный ущерб нанесла Уибробии самоубийца. Фактически она убила не только себя, но и своих будущих детей и детей своих детей, и детей детей своих детей… Представьте себе на мгновение бесконечную цепь солдат и матерей солдат, которых она отняла у государства, и вы поймете смысл приговора.

Статья об убийствах аналогична по своему действию. Тот, кто позволяет каким-либо способом убить себя, совершает тяжкое антигосударственное преступление, и его родственники должны возместить государственной казне нанесенный ущерб; в то же время убийца, жертва обстоятельств, всегда освобождается от ответственности. Так или иначе он обладает мужеством жить и быть полезным родине своим органом деторождения.

Закон предусматривает исключение только для политического убийства: если оно вредит интересам Вицегубернаторства, убийцу судят и приговаривают к смертной казни; если же оно Ему полезно, убийцу награждают большой пенсией, званием «Патриот Родины» и орденом «Золотое копыто Уининима». Вот почему в Уибробии термин «убийство» имеет часто бытовой, весьма ограниченный смысл и даже не употребляется в судебной практике.

Рассуждения мистера Шпика, по размышлении здравом, не показались мне такими уж абсурдными. Если рассматривать уибробца как статистическую единицу и согласиться с принципом, что уибробец существует ради государства, а не наоборот, то все становится на свои места. После такого умозаключения контакты с уибробским законодательством не создавали для меня особых трудностей.

Мы направились к другому залу, но мистер Шпик заметил, что входить туда не стоит. Там, мол, рассматривается обыкновенное дело, связанное с присвоением чужой собственности. Я спросил, строг ли уибробский закон относительно краж. Мистер Шпик пожал плечами и заметил, что в их стране краж не бывает. Правда, прежде случались, и даже был издан строгий закон, карающий воров, но как-то ночью текст самого закона был выкраден одновременно из всех судов, адвокатских контор и библиотек. Именно тогда был издан новый закон, зачеркнувший понятие «кража», а присвоение чужой собственности поставивший под защиту государства.

— Но ведь в таком случае все начнут красть? — спросил я.

— Именно это и является целью нового закона, — кивнул мистер Шпик. — Посудите сами. То или иное действие является преступлением постольку, поскольку оно запрещено законом. Если закон какое-либо действие разрешает и регламентирует, то оно становится нормальной гражданской деятельностью. Таким образом присвоение чужой собственности перестает быть кражей, понимаете? С другой стороны, массовое присвоение увеличивает благосостояние нации и государства. Особенно полезно присвоение государственного имущества.

— Каким образом?!

— Очень просто. Тот, кто присваивает государственную собственность, ценности и прочее, по закону должен внести в государственную казну десять процентов от стоимости присвоенного. Если, например, присвоено сто спруг, десять из них вносится в казну, если присвоена тысяча — будет внесено сто. Следовательно, чем больше сумма присвоенного за год, тем выше рост поступлений в государственный бюджет.

Я возразил мистеру Шпику, что при такой системе государство теряет в десять раз больше, чем приобретает, но он объяснил, что украденные государственные средства у них не учитываются. Они проходят по параграфу «Стихийные бедствия», в то время как вносимые десять процентов вписываются в актив кассовых книг.

— И тем не менее в этом зале рассматривается дело о краже, — напомнил я.

— О, нет, — сказал мистер Шпик. — Там судят кого-то, кто забыл внести обязательные десять процентов.

И он ввел нас в зал, где собралось немало публики, преимущественно женского пола. Рассматривалось дело о клевете, затрагивающей поведение одного уибробца. Пикантные, подробности разожгли любопытство толпы уибробок.

Факт клеветы был установлен множеством свидетелей, то есть было доказано, что приписанные несчастному уибробцу аморальные деяния выдуманы клеветником. Суд огласил приговор: оклеветанный, подавший жалобу, присуждается к оплате расходов по делу и публичному порицанию. Что же касается клеветника, он был удостоен похвалы, и толпа уибробок вознаградила его аплодисментами.

Вы, дорогой читатель, готовы возмутиться, как в данном случае и поступила моя жена, но не забывайте о том, что, прежде чем дать какому-то явлению оценку, мы должны его объяснить. Дело в том, что клевета занимала в старом обычном праве уибробцев почетное место и, больше того, — в ныне действующем кодексе написано: она считается выражением высокого нравственного сознания клеветника, который видит зло даже там, где его нет. Кроме того, каждый клеветник является и потенциальным доносчиком, а в Уибробии доносам придается особо важное значение, так как на них в значительной степени опирается стабильность и величие государства. Больше того: донос рассматривается не только как высшая форма клеветы, но и как проявление бескорыстного патриотизма, благодаря чему доносчик, несмотря на нежелание щеголять своими заслугами, приобретает высокое общественное положение, его зарплата увеличивается в три раза, а иногда он получает и «Золотое копыто Уининима».

— А объект доноса? Что происходит с ним? — поинтересовался я.

— Зависит от того, в чем его оклеветали, — ответил мистер Шпик. — Наказание обычно варьируется от запрета пользования городскими и загородными пастбищами до аутодафе.

— А если он не виновен? — спросила моя жена.

— Тем хуже для него, — пожал плечами Шпик. — Невиновный объект более виновен, чем виноватый, и значительно более опасен для государства. Само его существование уже бросает тень на реноме государства и подрывает его устои. Самое меньшее наказание для такого объекта — пожизненное лишение гривы и хвоста.

— Ужас! — воскликнула моя жена, в глазах которой гривы и хвосты уибробцев были лучшим их украшением. — И зачем же?

— Чтобы мухи могли беспрепятственно его кусать, — ответил Шпик и ударил себя хвостом по лбу, прогоняя муху.

Здесь, не нарушая академического тона нашей беседы, я позволил себе заметить, что подобное узаконение доноса неведомо ни одному цивилизованному государству в мире.

— А на что же тогда опираются эти государства? — не скрыл своего удивления мистер Шпик.

Я сделал вид, что не расслышал его. Вопрос был чисто риторическим. В качестве подданного Уибробии мистер Шпик не мог, по-видимому, представить себе, что на свете существуют явления, не регулируемые законом.

После обеденного перерыва в суде мы присутствовали при рассмотрении нескольких незначительных дел: спор об имуществе, наследстве, разводы и тому подобное. Вначале мне показалось, что суд решает эти дела произвольно, потому что в одном случае выигрывала дело правая сторона, в другом — явно неправая, но благодаря мистеру Шпику я вскоре понял, что в действительности каждый судья опирается на здравый принцип: признает правой ту сторону, которая внесла бо́льшую сумму в «Бэнк оф Уибробия» на его личный счет. Процедура эта мотивировалась необходимостью отдавать предпочтение тем уибробским гражданам, у которых больше спруг — это доказывало их бо́льшие способности и гарантировало то, что имущество или семейные права окажутся в надежных руках… Когда я помянул, что у людей подобная процедура называется подкуп, Шпик с добродушной улыбкой произнес:

— Вы, европейцы, еще не освободились от некоторых предрассудков.

На следующий день мы попали на судебный процесс, показавший нам, что мистер Шпик прав. Процесс был очень занимательный и поучительный и давал отличное представление о правах, которыми располагает уибробская нация.

Судили одного лаггнежца за публично высказанное им мнение. Провинившийся джентльмен, очевидно, принадлежал к высшим слоям уибробского общества — у него была благородная осанка, багровое лицо холерика, хорошо подстриженный и завитой хвост. Так вот этот лаггнежец, возвращаясь домой поздно ночью немного навеселе, — здесь я впервые узнал, что в Уибробии все-таки есть алкогольные напитки, но найти их можно только ночью, — остановил свой вездеход на многоуибробном сквере и, исполненный патриотических чувств, воскликнул: «Я думаю, ледиз энд джентльмен, думаю… что мы все, дети Уининима Однокопытного, должны… да, должны все, как один, потрясти тишину этой ночи нашим громким «ура» в честь Летающего острова… Гип-гип!»

«Ура!» — вскричала толпа, после этого сквер быстро обезуибробел, поскольку все осознали, что совершено преступное деяние, и не хотели оказаться соучастниками преступления.

Так по крайней мере прокурор описал происшедшее в начале своей обвинительной речи.

Сперва я подумал, что чего-то не понял, но мистер Шпик кивком головы уверил меня в обратном. Тогда я решил, что слова подвыпившего джентльмена были истолкованы как насмешка над властью, но снова ошибся: прокурор, прежде чем перейти к прямому обвинению, не забыл поблагодарить подсудимого за его патриотический пыл и поставить его в пример всем присутствующим.

Потом, однако, узкие глаза обвинителя засверкали, и он гневно взмахнул гривой. По его словам, мнение, публично высказанное джентльменом, несмотря на его патриотическое содержание, было очевидным посягательством на основы свободы и Конституции. Я не успел записать всю речь прокурора, но запомнил заключительные слова:

— Господа судьи, этот во всем прочем уважаемый джентльмен не только позволил себе выразить свое мнение, но и употребил слова «думаю» и «должны», которые закон категорически квалифицирует как отягчающие вину обстоятельства… Дикси!

Прокурор снял красную круглую тапочку, промокнул пот батистовым платочком и в изнеможении опустился в кресло.

Защитник обвиняемого, бледный от волнения и противоречивых чувств, не мог не поддержать требование прокурора о самом тяжелом наказании. Только полное признание своей вины и глубокое раскаяние спасли подсудимому жизнь. Он был осужден на десять лет заточения в Энсестрел касл.

Мы с женой взмокли не меньше прокурора и защитника, хотя и по другим причинам. Заметив это, мистер Шпик обратился к нам с утешительными словами:

— Что, в сущности, представляет собой  м н е н и е  как таковое? — развел он двуперстыми руками. — Это не что иное как суждение, родившееся в голове того или иного уибробца. Конечно, каждый может иметь какие угодно суждения, закон этого не запрещает, но в тот момент, когда вы делаете их достоянием других, они превращаются в мнение, и вы совершаете беззаконие. Почему? Потому что ваше мнение может повлиять на суждения других. И что тогда остается от их свободы мнений?

— Но это их дело, — наивно сказал я и впоследствии горько об этом пожалел. — Пусть думают собственной головой.

— То-то и оно, мистер Драгойефф, — усмехнулся мистер Шпик. — Можете ли вы показать мне уибробца с собственной головой?

Такого уибробца я не мог ему показать. Шпик воспользовался моим замешательством, чтобы процитировать одно из основных положений уибробской Конституции: «Любое мнение, выраженное устно, письменно, посредством жеста, ржания, фырканья, телодвижения или каким-либо другим образом, является преступлением против свободы мнений и наказуемо».

Возразить было нечего. Идя пешком к дому Броба и Нэг Уининимов, я не замечал, куда ступаю, ничего не видел и не слышал. Я чувствовал себя, неизвестно почему, обиженным ни за что ни про что… Нечто подобное однажды случилось в моей жизни. Мне было десять лет, когда по нашему селу разнесся слух, что самая красивая и честная девушка, которую всегда держали в доме взаперти, а если она выходила, то лишь в сопровождении двух братьев, и ни один парень не отваживался подойти к ней — так вот разнесся слух, что именно эта девушка родила сына. Нас, мальчишек, эти дела не очень касались, но меня — коснулись. В тот же день вечером я с двумя нашими козами возвращался домой с вырубки под Геновыми лугами. Дедушка, как всегда, сидел у калитки, опираясь на кизиловую палку. Я сказал «добрый вечер», но он вместо ответа огрел меня палкой по спине. Я так обалдел, что даже и почесаться-то не сообразил, а он сказал: «Это тебе, сукин сын, чтобы не лишал девушек чести». И упомянул что-то о Ходже Насреддине и каком-то кувшине… С тех пор стоит мне вспомнить о напрасно полученном ударе палкой, как мне хочется кого-нибудь обесчестить.

Пусть читатель извинит меня за сухую материю, преподнесенную ему в этой главе, и не винит меня за мое временное замешательство. Взяв себя в руки, я все-таки не мог не сказать мистеру Шпику, что культура и правовой порядок в Уибробии не являются чем-то исключительным, так как все хунты мира давно поступают так же и различия в этом отношении между Уибробией и ими чисто формальные. К счастью, мистер Шпик не знал, что такое хунта, а я благоразумно уклонился от объяснений.

В тот же вечер, руководствуясь шестым чувством, я не только запер дверь спальни на ключ, но и воздвигнул целую баррикаду. Я выломал два умывальника для питья, схватил ночные горшки, вазы с семенами вики, пырея и сои, предназначенными для утреннего завтрака, два горшка с ромашками, Линину сумку с носовыми платками, кремами и дезодораторами и все это сложил у дверей. К сожалению, единственными более тяжелыми предметами, которые могли бы мне пригодиться, были кровать и стол, но они с учетом закона о присвоении, обогащающем нацию, были прочно прибиты к полу.

Шестое чувство меня не обмануло. Всю ночь мы слышали беспокойный топот и ржание мистера Шпика в непосредственной близости от нашей спальни, и временами я должен был напрягать свои богатырские плечи, чтобы подпирать баррикаду. Мистер Шпик, как видно, вбил себе в голову, что под влиянием уибробских обычаев и законов мы уже достаточно уибробизировались для того, чтобы он мог стать Третьим в нашей семье. Но он ошибся.

Утром мы снова были цивилизованными существами, любезными по отношению друг к другу и до отказа преисполненными братских чувств. Только моя жена была не в духе и упрекнула меня в том, что я деспот. Я, не моргнув глазом, согласился с ней, и она успокоилась.

Впрочем, все это были пустяки по сравнению с событиями, которые ожидали нас в последующие дни.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Визит вежливости к Грейтполисмену Лаггнегга. Автор и его жена присутствуют на утренних занятиях Грейтполисмена, после чего принимают уибробское подданство и соответствующий внешний облик. Как они себя чувствуют после этой процедуры.

Наконец наступило 2 ноября, день, на который был назначен визит к лаггнеггскому Грейтполисмену. Я сшил костюм по европейскому образцу, какие уибробцы носят только в торжественных случаях, а Лина смастерила себе отличный туалет из полуметра материала. Когда я заметил ей, что она могла бы использовать ну хотя бы целый метр, жена сослалась на лаггнежскую моду — платье уибробок обычно покрывало лишь пупок и часть бюста. Я, правда, указал ей, что это будничная одежда, однако Лина осталась глуха к моим увещеваниям.

Мы отправились. Наши хозяева Броб и Нэг проводили нас до вездехода. Они, по-видимому, привязались к нам, потому что я заметил, когда они на прощанье подали нам руки, что ногти их побелели, а сами они ободряюще улыбались. Это меня немного смутило, но в то же время подготовило к более мужественной встрече возможных ударов судьбы. Лина ничего не заметила, поскольку исследовала свой маникюр.

Вездеход мистера Шпика быстро помчал нас по авеню и стритам Лаггнегга и через несколько минут остановился перед Грейтполисмен-сквером. Движение транспорта по скверу было запрещено, и мы вышли из вездехода, чтобы далее следовать пешком.

Площадь была красивая и величественная, вся покрытая золотоносным лазуритом, а посредине сверкали, затмевая дневной свет, пять искусственных солнц. Шпик сообщил нам, что энергия для этого вида освещения добывается путем распада нейтрино, чего уибробская наука уже достигла, и что каждая милливатт-секунда этой энергии стоит около трех миллионов спруг, то есть столько, сколько стоило бы содержание тысячи уибробцев в течение десяти лет. Искусственные солнца окружали коллективный памятник Вице-губернаторам Уибробии. Памятник состоял из трех статуй, отлитых из стекла, чтобы можно было видеть и внутренности Их Превосходительств: это было сделано с той целью, чтобы уибробцы могли быть уверены в совершенстве Их органов и в Их долголетии. За солнцами и памятником была видна сама резиденция Грейтполисмена — великолепная постройка с центральным корпусом и двумя крыльями общей длиной в полмили.

Когда я сказал, что мы должны были перейти сквер пешком, я забыл уточнить — в сущности, нам надлежало пересечь его на четвереньках, а возле памятника ползти по-змеиному на животе — так полагалось передвигаться по Грейтполисмен-скверам.

Я с тоской смотрел на свой новый костюм. Но мистер Шпик меня успокоил: дескать, чем грязнее и потрепаннее будет наша одежда, тем ласковее нас примет мистер Рольф. В подобных случаях некоторые уибробцы заблаговременно рвут брюки и рукава и нарочно наносят себе ужасные раны, но наметанный глаз Грейтполисмена распознает жульничество. Посему наш приятель посоветовал нам попросту ползти, как ползут все.

Так мы и поступили и кое-как добрались до парадного входа в резиденцию. Мистер Шпик, не охнув, выполнил всю процедуру лучше, чем любой солдат или кандидат на высокую должность, но мы с Линой находились в самом жалком состоянии. Особенно досталось Лине, поскольку ее ноги были оголенными. У меня только порвались брюки на коленях и рукава на локтях, а колени и локти были ободраны.

Поднимаясь по малахитовой лестнице парадного входа в сопровождении офицера-полисмена, я восхищался двуногими киберами с темными окулярами, расставленными у перил, а также стенами здания, облицованными множеством крупных блестящих стеклышек. Впоследствии оказалось, что это объективы и что мы с женой сфотографированы со всех сторон, даже со стороны пяток. Техника эта тоже произвела на меня сильное впечатление.

Когда мы входили в парадную дверь, со мной произошла маленькая неприятность. Лина и Шпик прошли беспрепятственно, но только я переступил порог, как раздался сильный звон. Две железные руки в бархатных перчатках, появившиеся неизвестно откуда, схватили меня; и я отчаянно заболтал ногами в воздухе. Офицер-полисмен спросил с улыбкой, нет ли у меня чего-либо металлического. Я моментально достал часы и перочинный ножик и отдал ему, но железные руки не отпускали меня и сжимали все крепче.

— Мост! — простонал я.

— Мост? — спросили офицер и мистер Шпик. — Какой мост?

Из последних сил я показал на рот, где у меня был мост с двумя золотыми коронками. Офицер-полисмен тут же щелкнул пальцами. Появился уибробец в белом халате и мгновенно вырвал мост. Руки отпустили меня, и я перевел дух.

— Что я буду теперь делать? — прошамкал я полубеззубым ртом.

— Сэр, будьте покойны, здесь ничего не пропадает, — сказал офицер. — Вам все вернут при выходе. Ит’с ол райт?

А мистер Шпик выразил сожаление, что по своей философской рассеянности не предупредил меня об этих деталях приема в Грейтполисменстве. От боли я не мог ему ответить с необходимой любезностью и только пробормотал «пошли вы все к дьяволу» на своем родном языке. Шпик, однако, услышал знакомое слово и спросил, играет ли дьявол какую-либо роль в нашей европейской мифологии. Я ответил утвердительно, и он что-то продиктовал в свою манжету.

Нас ввели в зал, где мы должны были подождать, пока Грейтполисмен закончит свои служебные дела. Окна зала смотрели на огромный парк позади резиденции, и я подошел к одному из окон. Мистер Шпик последовал за мной и остановился за моей спиной, как тень Вергилия, а Лина села в кресло и принялась слюнить пораненные колени и локти, как когда-то ее учила бабушка.

Из окна открывался красивый вид. Обширный парк был засажен гигантскими баобабами, пиниями, кедрами, вязами, кизиловыми деревьями, секвойей и другими экзотическими растениями, каких в Уибробии не было нигде, кроме Западной резервации. Кусты были подрезаны, и им была придана форма геометрических фигур. Цветы росли в изобилии, но понять, пахнут ли они, я не мог, так как меня, отделяло от них бронированное стекло окон, непроницаемое для любого острия или космического луча и не боящееся взрыва. Между деревьями виднелись аллеи и живописные зеленые лужайки.

На одной из лужаек два десятка уибробцев обоих полов, опустившись на четвереньки, хрупали клевер. Между ними прохаживался высокий русогривый уибробец с коротко подстриженным кудрявым хвостом. Одет он был в роскошную уибробскую национальную одежду: короткая юбочка, вышитая золотыми лотосами, сапоги с высокими, твердыми голенищами, золотые эполеты на плечах и длинная, до земли, серебряная сабля, привязанная к поясу. Время от времени русогривый уибробец свистел и стегал спины пасущихся уибробцев хлыстом из конских жил. Подобные картины можно было наблюдать и на других лужайках с той лишь разницей, что там надзиратели были одеты в обычную форму полисменов и в руках держали обыкновенные палки.

Смысл этих сцен был мне неясен, и я взглянул, как всегда, на мистера Шпика.

— Воспитательная мера, — сказал он. — Эти уибробцы уличены в тайном мясоедстве, а лужайки — тренировочные пастбища, где они вновь привыкают к уибробскому образу жизни.

— Ага… А кто этот русый жеребец?

— Молодец? Какой молодец? — не понял мистер Шпик.

Я не стал объяснять, что между жеребцом и молодцом есть некоторая разница, и указал на уибробца с эполетами.

— Но это же сам мистер Рольф! — ответил почтительно Шпик.

Действительно, это был Грейтполисмен Лаггнегга. Я его не узнал, потому что видел его всего лишь раз на параде уининимов, к тому же в военной форме. Сейчас я имел возможность полюбоваться им вблизи.

Тем временем мистер Рольф покрутился еще немного между согбенными спинами уибробцев и, убедившись в том, что все чинно и послушно пасутся, зашагал по аллее. Аллея привела его к низкой стеклянной постройке, подобной нашим парникам. Под прозрачной крышей постройки виднелись стойла с деревянными перегородками, устланные сухим сеном. Перед стойлами — охапки свежего клевера, маленькие миски с соей и ведра с водой, а в стойлах шевелились и брыкались маленькие жеребята… И опять я ошибся. Это были не жеребята, а уибробята в возрасте от двух до пяти лет. Гривки их сверкали чистотой, хвосты, к которым еще не прикасались ножницы, вольно стлались по сену, и вообще вид у них был самый счастливый.

При появлении Грейтполисмена все уибробята встали, подняли правые ручки и своими пальчиками показали латинское V, что на всех языках означает «виктория», то есть победа. Кого собираются побеждать уибробята, не знаю, но зрелище было умилительным. Грейтполисмен ответил на их приветствие, отечески улыбнулся им и сделал знак, чтоб они продолжали свои занятия. Они продолжили: одни склонились над учебниками математики, другие — над мисками с соей, третьи стали бороться.

Мистер Рольф собрался было уйти, но что-то его остановило. Он внимательно наблюдал-за одним уибробенком, который, увидев, что его товарищ выпил воду, пододвинул тому свое ведро. Тот наклонился, чтобы попить, но мистер Рольф оттолкнул ведро, а щедрого уибробенка отодрал за уши. Потом подошел к фонтану, наполнил пустое ведро и поставил его перед яслями испытывающего жажду уибробенка. На этот раз тот напился.

— Наш Грейтполисмен — прекрасный педагог, — восхищенно прошептал мистер Шпик. — Мы имели удовольствие наблюдать один из моментов его воспитательной деятельности.

— Я только не понял, — сказал я, — в чем провинился уибробенок, которого отодрали за уши.

— Разве вы не видели, что он дал свое ведро другому?

— И отлично сделал, — ответил я.

— Боже Уининиме! — рассмеялся мистер Шпик, — Да вы, европейцы, совсем отсталые.

Мальчуганы, сказал он, с шестимесячного возраста воспитываются в Грейтполисменствах, и это одно из самых замечательных изобретений уибробской педагогики. Здесь они отвыкают от молочной пищи и привыкают к растительной. Здесь они все получают из рук Грейтполисмена и таким образом сызмальства проникаются благодарностью и уважением к государству, в частности к Великой фирме, представителем которой по совместительству является каждый Грейтполисмен. Вот почему воспитательные меры еще в зародыше пресекают малейшую попытку взаимопомощи, которая могла бы подменить грейтполисменскую благотворительность и создала бы у детей ошибочные представления об их будущих возможностях как граждан.

— Кроме того, — добавил мистер Шпик, — мальчуган проявил сочувствие, а это признак порочной наследственности. Когда он вырастет, он будет непригоден для жизни. И вообще сочувствие к другим рассматривается у нас как огромное социальное зло. Да, да, мистер Драгойефф, если хотите преуспеть в Уибробии, вы должны рассчитывать только на себя, точнее на свои копыта… Извините, я забыл, что у вас нет копыт.

Он смутился, и я, чтобы помочь ему выйти из неловкого положения, спросил, сводятся ли функции Грейтполисмена к тому, что мы видели на лужайках и в парнике. Да, ответил мистер Шпик, почти. Остальные его функции не имеют особого значения, поскольку управлять уибробцами, прошедшими через стойла и пастбища Грейтполисменств, не представляет никакого труда.

— По существу управлять нам некем, — с гордостью заключил мистер Шпик.

Тем временем Грейтполисмен направился к резиденции, и мы поспешили привести себя, насколько это было возможно, в порядок. К сожалению, мои колени по-прежнему торчали из брюк, а локти — из рукавов.

— Хау ду ю ду! — весело произнес мистер Рольф, входя быстрым военным шагом и постукивая хлыстом по голенищам своих сапог. — Чувствуйте себя как дома, миссис и мистер… ммм…

— Драгоевы, — поклонился я.

— Йес, Драгойефф.

В зале сильно запахло лошадиным потом. Мистер Рольф действительно являл собой великолепный образец уибробца: молочно-белая кожа, как у ирландца или шведа, раскосые глаза, большой породистый нос. Крупные, как тесла, зубы делали его улыбку очень привлекательной, а величина копыт, хотя и скрытых сапогами, внушала благоговейное уважение.

Грейтполисмен галантно поцеловал Лине руку, стиснул мою двумя перстами, словно двадцатью, и пригласил нас в свой кабинет. Это было очень просторное помещение. Посредине до самого потолка возвышались три известные уже нам статуи Их Превосходительств. Напротив статуй стоял огромный письменный стол — на нем были размещены семьдесят радиотелефонов, маленькая, но мощная радиостанция, обеспечивающая круглосуточную связь с Уиброб-сити и Великой фирмой, и телеэкран средней величины, то есть пять на восемь ярдов. Этот телеэкран, как заметил мистер Рольф, позволял ему просматривать в любое время дня и ночи всю Лаггнеггскую область, а также каждого отдельного жителя, где бы тот ни находился в данный момент, включая постель и ванну.

— Лояльность уибробцев не подлежит сомнению, — шутливо сказал мистер Рольф, — но не мешает подкреплять ее последними достижениями слухово-зрительной техники.

Он рассмеялся. Шпик сразу заржал изо всех сил, а мы с женой из учтивости вынуждены были улыбнуться.

Было странно, что Грейтполисмен сам затронул тему, возможность существования которой в Уибробии я не допускал. Позднее я убедился, что крупнокопытные уибробцы — необыкновенно остроумные существа, позволяющие себе шутки, из-за которых обыкновенный уибробец немедленно оказался бы в Энсестрел касл или на электрическом стуле. Впрочем, крупнокопытные тоже боялись, но не законов, а друг друга.

Грейтполисмен угостил нас засахаренным ячменем, соленым просом и несколькими видами настоек из трав и любезно спросил, как долго мы уже в Уибробии и понравился ли нам ее воздух. Я отвечал, а мистер Шпик меня дополнял и деликатно направлял мои ответы. Только Лина молчала и слюнила раны на своих коленях.

Грейтполисмен заметил это и сочувственно потряс гривой:

— Ай’м сори, мадам, вы не привыкли к посещениям Грейтполисменства… Ю си, наши уибробцы уже в раннем детстве приобретают полезное уплотнение эпидермиса колен и локтей, нечто вроде… да, весьма полезных мозолей. Вот посмотрите, например, на мистера Шпика, нашего философа. Но я вас приятно удивлю, мадам…

Он открыл один из ящиков письменного стола и достал оттуда пару мягких пластмассовых наколенников, подобных тем, которые надевали одно время вратари, а также и пару налокотников и преподнес их моей жене.

— На память о нашей встрече, мадам, — сказал он и со смехом повернулся ко мне. — Вы, предполагаю, не нуждаетесь в таковых приспособлениях? Ха-ха-ха! Мы, мужчины, легче приобретаем мозоли, не так ли? Ха-ха-ха! С нами меньше церемонятся, и мы их приобретаем, не правда ли?

Он просто умирал от смеха. Однако, заметив, что он в то же время рассматривает нас холодными глазами, я спросил, не допустили ли мы ошибок в этикете.

— О нет, мистер эээ… Вовсе нет. Но, откровенно говоря, я не могу привыкнуть к вашему виду. Извините, но кроме еху я не встречал в жизни существ с вашими внешними признаками. Впрочем, видел. Одного англичанина, знаете ли… Минуточку!

Он подошел к стене за письменным столом, нажал там что-то, и из стены выскочило несколько металлических ящиков. Мистер Рольф с гордостью показал на них и заметил, что в этой картотеке хранятся биографические и другие данные о всех родившихся и еще не родившихся жителях области. И поскольку в свое время англичанин попал прежде всего в их область, картотека имела честь хранить данные и о нем.

— Да вот, — сказал, порывшись в картотеке, мистер Рольф и протянул мне фотографию размером семь на двенадцать дюймов.

Я не в первый раз слышал об англичанине, единственном европейце, посетившем до нас Уибробию, и с любопытством рассматривал снимок. На нем был изображен молодой человек с открытым лицом, в широкополой шляпе. Одет он был в какой-то старинный костюм: что-то вроде распахнутого сюртука из толстой кожи, узкие штаны немного ниже колен с завязками у конца штанин, а ниже — шерстяные чулки и нормальная человеческая обувь. Широкий шарф, повязанный бантом, прикрывал шею англичанина. Его одежда показалась нам необычной, и мистер Рольф объяснил, что это форма капитана английского торгового флота, бороздившего моря более двух с половиной веков назад.

— Но тогда не было фотографии! — воскликнул я.

— Это не фотография, — сказал мистер Рольф. — Это рисунок, выполненный другом его молодости. Был найден у него во внутреннем кармане, прежде чем… Но это неважно. Вот и фотография, последняя. Она сделана здесь, у нас.

На снимке я узнал костюм англичанина, хотя он был порядком истрепан и разорван. Но его самого я не узнал. Отчетливо была видна страшная, уродливая голова без носа, ушей, без волос, с одним глазом. Другой был перевязан черной лентой. У урода была к тому же одна рука и одна нога… Лина даже вздрогнула и отвернулась, чтобы не смотреть.

— Сфотографирован незадолго до казни, — объяснил с улыбкой Грейтполисмен. — Переверните снимок, там есть надпись.

Я перевернул фотографию. Надпись была сделана на староанглийском и гласила: «Лемюэль, англичанин, по его утверждению, капитан торгового флота Ее Величества. Прибыл во второй и последний раз в Уибробию в 1716 году. Приговор от 30 января 1745 года. Дело закончено».

Нет необходимости говорить вам, какие чувства волновали нас с женой, пока мы рассматривали эту фотографию и читали надпись на обороте. Между прочим, мы тоже, как тот англичанин, попали прежде всего именно в Лаггнеггскую область.

— И за что он был… так сказать… — начал заикаться я.

— Какое это имеет значение? — пожал плечами мистер Рольф. — Думаю, что за обиду, нанесенную Величию Уибробии. Никогда не знаешь заранее, за что тебя могут казнить, не так ли? — добавил он со зловещей, как мне показалось, улыбкой. — А теперь займемся вами.

Пока я пытался взять себя в руки, Грейтполисмен спрятал рисунок и фотографию англичанина в картотеку. Потом повернулся к нам и попросил встать.

Мы встали. Я решил, что нам будет прочитан приговор, и действительно все было похоже на это, потому что мистер Рольф взял с письменного стола папку с гербом Уибробии. Но, прежде чем ее раскрыть, произнес глубоким басом, постепенно перешедшим в баритон и в тенор:

— Миссис и мистер, эээ… — он быстро посмотрел в папку. — Йес, Драгойефф. Имею честь уведомить вас от имени Вицегубернаторства Уибробии, что Оно, руководствуясь уиброболюбивыми чувствами и демократическим духом нашей Конституции, разрешает вам оставаться на нашей территории до конца жизни. Лично я надеюсь, что вы оцените великодушие и уибробность Их Превосходительств и поступите как разумные существа.

Мы с Линой переглянулись и с облегчением вздохнули. Гора свалилась с наших плеч. В то же мгновение, однако, нами овладели противоречивые чувства: это решение обеспечивало нам жизнь, но оно глубоко ущемляло наш патриотизм. Вот почему, поколебавшись, я решился высказать свое мнение, несмотря на риск попасть под удар уибробского закона, защищающего свободу мнений.

Мистер Рольф сделал вид, что не расслышал моих возражений, и ласковым голосом сказал, что нам и впредь ничто не помешает чувствовать себя европейцами сколько нашей душе угодно, только не следует об этом распространяться, а что касается нашего будущего, то существует только две возможности: или остаться в Уибробии в качестве ее подданных, или быть в ней  о с т а в л е н н ы м и. Эту альтернативу он подкрепил твердым желанием Уибробии — не быть открытой человечеству, а достичь этого можно было, лишь не выпуская нас из своих рук.

Мы с женой обменялись мыслями относительно сути этой альтернативы и, поскольку слово «оставленными» произвело на нас глубокое впечатление, поспешили кивнуть в знак согласия. Тогда Грейтполисмен раскрыл папку с государственным гербом и торжественно прочитал документ, который мы должны были подписать, чтобы стать уибробскими подданными.

Полагаю, что читателю будет интересно познакомиться с этим документом, и потому приведу здесь его полный и точный текст.

Их Превосходительства мистер Гарри Хуф, мистер Ричард Фокс и мистер Черитебл Хорсхед, могущественные Вице-губернаторы Уибробии в настоящее время и всего уибробского континента в будущем, властители властителей и самые великие сыны уибробчества, шефы великой среднеокеанской демократии и неподражаемые боссы Лиги заднекопытных, философы, ученые и ораторы межпланетного масштаба, славные стратеги и полководцы, приятные, как весна, благодатные, как лето, и суровые, как зима.

Их Превосходительства предлагают двум иностранцам, называющим себя Драгойефф, родом с острова, который на наших картах условно именуется Европой, принять уибробское подданство вместе со всеми правами и обязанностями, проистекающими из этого акта, а именно:

А. ОБЯЗАННОСТИ:

1. Вышепоименованные иностранцы не имеют права покидать территорию Нашего Государства без разрешительной грамоты, выданной Вицегубернаторством, каковая согласно Инструкции № ЦХ—8031 выдается не ранее чем на девяносто третий год со дня подачи соответствующего прошения.

2. Вышепоименованные лица отныне и впредь считают своим высшим уибробским долгом безоговорочно любить всем жаром сердец прошлых, настоящих и будущих Вице-губернаторов Уибробии и множить их славу везде, в любое время дня и ночи и всеми возможными средствами. Противоположных чувств они не имеют права допускать даже с риском для жизни.

3. Не позднее двадцати четырех часов после подписания настоящего документа они приобретают уибробский облик, то есть обзаводятся гривой и хвостом, как единственно достойными всякого разумного существа телесными приметами, а также с целью не влиять отрицательно на эстетические чувства уибробчества. По тем же соображениям они обязуются здороваться и отвечать на приветствия только посредством жизнерадостного ржания, сопровождаемого уибробской улыбкой.

4. Принимают безоговорочно и охотно травоядный образ жизни, который лучше всего гарантирует тишину и спокойствие их нового Отечества.

5. Неуклонно и свято чтут свободы, дарованные Их Превосходительствами уибробскому народу с помощью Конституции.

6. В духе предыдущего параграфа избегают каких бы то ни было наблюдений и суждений, если те не отвечают уибробскому стандарту благопристойности, установленному Предписанием № 1752 Вицегубернаторства от шестьдесят второго года Их Вицегубернаторствования.

7. С момента подписания этого документа автоматически становятся врагами Бробдингуйи, вследствие чего воздерживаются от любых сношений — политических, культурных, метафизических или половых, индивидуально или коллективно, открыто или тайно — с каким бы то ни было бробдингуйцем, кроме случаев, когда этого требуют интересы государства и притом по категорическому приказу соответствующих органов.

8. В случае войны с Бробдингуйей или стихийного бедствия, как наводнение, засуха, выборы, землетрясение, ураган, революция или преждевременная кончина Вице-губернатора, сохраняют абсолютное спокойствие духа и встречают события веселым смехом (примечание: это не относится к преждевременным кончинам, при которых безутешная скорбь абсолютно обязательна); смех укрепляет патриотизм и боевой дух нации. Аналогичное поведение особенно необходимо, если они подвергнутся радиоактивному облучению, будут ослеплены взрывом, тяжело ранены и прочее. При наступлении смерти должны принять ее со счастливой улыбкой на устах.

9. Во всех помыслах и действиях руководствуются желто-зеленой книжкой Великого короля Джорджа Франсуа Александра Чжао Вильгельма Мухаммеда ибн-Сауда Мванго Чиполини де Торероса XXXI, преемниками которого являются Их Превосходительства.

10. Подписание этого документа абсолютно добровольно для подписывающей стороны. При отказе подписать документ упомянутая сторона может точно так же добровольно и абсолютно свободно избрать один из следующих способов переселения на Тот свет, а именно: избиение копытами до необходимой степени, погружение в реку с камнем на шее, обыкновенное или торжественное аутодафе, распятие на кресте, повешение головой вниз, сажание на кол, закапывание в землю по шею в пустынной местности, удушение шелковой веревкой, отравление при помощи напитка, порошка или тухлой рыбы, обезглавливание топором, кухонным ножом, гильотиной или просто кинжалом, бросание с высоты без парашюта, прокалывание копьем, стрелой или другим древним средством, выстрел в затылок из обыкновенного или лазерного пистолета, протыкание штыком, электрический стул, облучение радием, ураном 789 или нейтрино, добровольное лишение жизни через голодовку и прочее — или какой-либо другой способ, использовавшийся для этой цели с начала уибробской цивилизации до наших дней.

Вицегубернаторство со своей стороны обязуется обеспечить самый лучший вид и качество соответствующего средства, а Великая фирма гарантирует длительность действия и замену при обнаружении фабричного дефекта. Например, если камень для шеи угловат и ребрист и причиняет потребителю боль, фирма заменяет его более округлым и гладким; если у электрического стула отсутствует мягкая спинка, фирма снабжает его таковой и так далее.

При нарушении этих условий неподписавшая сторона имеет право на протест не позже, но и не раньше трех секунд перед переселением на Тот свет.

Б. ПРАВА:

1. После принятия соответствующей присяги и после достойного выполнения церемонии посвящения в уибробское подданство подписавшая сторона, в данном случае семья Драгойефф, получает право выполнять вышепоименованные обязанности, пастись на каком желает лугу и дышать сладким воздухом Уибробии.

В. ПРОЧЕЕ:

Настоящий документ составлен в духе уибробности, при полном сохранении принципа равенства сторон и невмешательства в их души и с уважением к свободе совести, политическим и религиозным взглядам подписавших его добровольно и с огромным желанием.

Миссис Никоулин Драгойефф

(подпись)

Мистер Ченоу Драгойефф

(подпись)

Лаггнегг, 2 ноября 1970 г.

Мы с Линой собрались с духом и подписали документ. Мистер Рольф с любезной улыбкой попросил нас оставить внизу также и отпечатки пальцев, что мы и сделали.

Излишне, как мне кажется, упоминать, что подписание такого документа доставило бы истинное удовольствие любому цивилизованному человеку. К тому же после подписания мистер Рольф произнес блестящую речь, в которой превознес документ как образец любви не только к нам с Линой, но и ко всему живому под семью небесными сферами.

Надлежащую присягу мы приняли прежде всего по нашему европейскому обычаю, подняв руку к небу и призывая его в свидетели. Значительно труднее было принять уибробскую присягу. Нужно было схватить правую ступню левой рукой и одновременно приставить средний палец правой к темени, а большим прикоснуться к кончику левого уха.

К нашему удивлению мы безупречно принесли обе присяги. Я и сейчас горжусь этим, потому что это показывает, как легко европейцу приспособиться к обычаям уибробчества.

Церемония требовала, как ясно было сказано в разделе Б. ПРАВА, и посвящения в подданство. Для этой цели мы с женой должны были сжевать и проглотить по охапке пырея, а затем Грейтполисмен должен был лягнуть нас по мягкому месту своим правым копытом. Правда, Лина завизжала, а я прорычал от боли и даже попытался в свою очередь лягнуть высокого сановника, но в конце концов все обошлось благополучно, так как сановник с пониманием отнесся к нашей житейской неопытности.

Все было выполнено достойно и в соответствующем темпе. Мистер Рольф, а вслед за ним и мистер Шпик бросились пожимать нам руки. Мы расцеловали их в обе щеки, в известной мере вынужденно, потому что, как известно, у болгар не принято, чтобы мужчина целовался с мужчиной. Разумеется, это не относится к болгаркам, но и Лина, которая все еще поскуливала после удара копытом, выполнила ритуал без особого желания.

Итак, мы были уже уибробскими подданными и поспешили оставить Грейтполисменство. У выхода нас встретил тот же офицер-полисмен, который встречал нас у входа. Он вернул мне часы и перочинный ножик, зубной врач поставил мне мост с двумя золотыми коронками, и мы удалились от Грейтполисменства так же, как и приблизились к нему. На этот раз моя жена, несмотря на наколенники, едва это вытерпела, и из уст ее вырывались неприличные слова, которых я до той поры от нее никогда не слышал.

Утешил ее до некоторой степени следующий этап нашего уибробизирования, так как мистер Шпик привел нас в ближайшую гривмахерскую, чтобы мы немедленно выполнили параграф 3 документа о подданстве.

Здесь следует отметить, что в Уибробии гривмахерские полностью заменяют наши парикмахерские с той лишь разницей, что процесс приукрашивания у уибробцев противоположен нашему: главное у них не в бритье и стрижке, то есть не в уменьшении волос, а в увеличении их. И это естественно: чем длиннее и подвижнее хвост уибробки, тем большим успехом пользуется она в обществе и тем больше ее шансы выйти замуж за высшего сановника; чем богаче грива уибробца, тем смелее он ведет себя среди дам и среди властелинов, поскольку, по словам мистера Шпика, буйная грива — бесспорный признак как половой, так и патриотической энергии.

В гривмахерской нас с поклоном встретил главный гривмахер. Когда он выпрямился и посмотрел на нас с Линой, он икнул и оцепенел. Но мистер Шпик отвел его в сторону и прошептал ему что-то на ухо, после чего Лина была приглашена в гривмахерское кресло.

Я стал счастливым свидетелем превращения моей жены в уибробку под ловкими руками гривмахера. Прежде всего он выбрал богатую дамскую гриву цвета Лининых волос и, разрезав ее платье на спине, прирастил гриву, волосок по волоску, специальным аппаратом, которым в Уибробии пользуются все плешивые мужчины и женщины. Затем прирастил к соответствующему месту хвост, тот самый, что фигурирует сейчас среди вещественных доказательств нашего путешествия, и расчесал все это элегантной скребницей. В завершение он попросил мою жену: встать и потрясти гривой, а хвост без помощи рук задрать кверху — все это Лина исполнила с неподражаемой грацией. Мистер Шпик не мог удержаться от восхищенного ржания и даже забил копытами.

Вскоре был готов и я. Моя грива была достаточно буйной, чтобы я мог рассчитывать на приличное будущее. Я хотел было задрать хвост, но гривмахер заметил, что для мужчины эта процедура необязательна.

Из гривмахерской мы вышли отлично уибробизированными. На улице к нам уже никто не присматривался. Линин хвост мел мостовую на целый метр за ней, а она сама ступала грациозным нервным шагом породистой кобылы. Я в свою очередь помахивал своим подстриженным хвостом, словно отгоняя мух от своих боков, и это доставляло мне невыразимое удовольствие… В самом деле, что такое человек! Достаточно небольшой перемены во внешнем облике, чтобы он неузнаваемо изменился и почувствовал себя по-новому. Помню, что в свое время, сбросив с себя сельские штаны из грубого сукна и натянув брюки, я не мог узнать себя в зеркале: мое лицо сразу стало более интеллигентным, глаза смотрели с орлиной строгостью и свысока даже на мой собственный облик. Я встретил одного своего друга детства, и он меня не узнал, а я его тем более, поскольку он был в деревенских портках и не мог быть мне ничем полезен. Позднее он стал большим начальником, и, встретившись с ним, я его едва узнал, а он меня — тем более. А детьми мы вместе играли в орехи и ловили головастиков в сельской канаве…

Наше уибробизирование не прошло совсем безболезненно. У нас расстроились желудки от пырея, проглоченного во время церемонии в Грейтполисменстве. Шпик помог нам, дав толченый уголь, и уверил, что и впредь мы можем есть молочную кашу и вареный ячмень, но, разумеется, не на публике. Тем удивительнее было, что спустя всего лишь несколько дней мы с Линой почувствовали неудержимое влечение к городским и загородным лугам. Мы начали регулярно пастись, и это оказалось очень легким делом. Наши новые соотечественники убедились в том, что как биологический вид мы стоим не ниже их, больше того — у меня постепенно возникло желание лягаться не только на конкурсе, но при встрече с любым прохожим. Я приложил огромные усилия к тому, чтобы себя обуздать.

Все это меня очень озадачило, и я задумался. Силясь познать себя, как нам советуют древние греки, и думая о том, что я увидел и услышал в Уибробии, я задал себе вопрос: что же это за существа — уибробцы?

Найти ответ на этот вопрос оказалось сложным даже для такого квалифицированного зоолога, как я. Если исходить из учения Линнея, Ламарка, Кювье, Дарвина и других классификаторов животного мира, уибробцев, хотя и не безоговорочно, можно было отнести к типу позвоночных. Я условно принял этот признак и, сопоставив остальные биологические черты уибробцев, причислил их к классу теплокровных, семейству млекопитающих, виду травоядных, разновидности однокопытных.

Да, но некоторые особенности их быта и способов размножения повергли меня в недоумение: они, например, питались травой и зерновым фуражом, ржали и фыркали, но не были настоящими лошадьми; умели брыкаться и лягаться, но отличались в известной степени и от ослов, мастерски ползали на животе, но было бы преувеличением причислить их к пресмыкающимся; сносно рычали и кусались, но внешне не походили ни на обезьян, ни на тигров; воровали, убивали, замышляли войны, клеветали и доносили, беспорядочно совокуплялись, совершали всякие свинские поступки и обладали членораздельной речью, но все же не были людьми… Как я ни комбинировал их признаки, не получалось прямого родства ни с одним из известных видов животных.

Одно было несомненно: они являлись в целом интеллектуальными существами, наделенными разумом, так как строили дома, имели высокоразвитую технику и почти идеальное государство. Тем не менее это не давало мне достаточных оснований, чтобы отнести их к потомкам хомо сапиенс.

Я был весьма озадачен, но не терял надежды с помощью дополнительных наблюдений в будущем найти более точный ответ и, может быть, сделать открытие, которое прославило бы наш научно-исследовательский институт и порадовало его директора.

Что же касается Лины, колени и локти ее быстро зажили, и она в новом своем обличье уибробки чувствовала себя превосходно.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Автор и его жена оставляют Лаггнегг и по пути в Уиброб-сити посещают Западную резервацию. Там они вступают в соприкосновение с еху, а затем знакомятся с некоторыми сторонами быта и религиозным культом уибробцев. Автор беседует с одним священным уининимом.

В Лаггнегге мы с супругой жили более года, точнее до 15 ноября 1971 года. Этого времени было достаточно, чтобы приспособиться к новым условиям жизни и почувствовать преимущества уибробского подданства. Многие явления, которые человеческое общество считает неестественными и недопустимыми, здесь, благодаря их повседневности и всеобщему применению, начали казаться нам естественными и необходимыми. Так, мы очень скоро стали рассматривать массовые публичные совокупления как обязательную меру для поддержания демографического уровня уибробской нации, а кражи и подкупы — как разумную финансовую политику, романы о Рэде Уининиме теперь казались нам интересным и серьезным чтением, поскольку их не с чем было сравнивать; даже лошадиный запах уибробцев стал нравиться нам больше собственного и так далее.

Мы не могли привыкнуть только к процедуре дойки. Правда, следуя чувству гражданского долга, после каждого посещения пастбища мы регулярно подставляли себя автоматическим доилкам, но старания наши были напрасны — молочные железы отказывались активизироваться. Не давали молока, и только. И хотя мистер Шпик считал, что в самих наших попытках отдать молоко содержится глубокий патриотический смысл, мы с Линой в конце концов должны были исключить себя из общего движения по сдаче молока. Наши уибробские друзья встретили это деликатным, но явно неодобрительным молчанием.

Наша жизнь в Лаггнегге текла спокойно и без осложнений. В этом не было ничего удивительного, поскольку Уибробия — спокойная страна, чуждая каких бы то ни было психических или социальных катаклизмов. Вчерашний день походит там на нынешний, нынешний — как две капли воды на завтрашний. Уибробец спит, работает, ест, посещает уборные. Уибробка регулярно раз в два года рожает и каждый день ходит в гривмахерскую. Каждую неделю в кино показывают новые фильмы, чрезвычайно полезные для здоровья и морали. События культурной жизни исчерпываются какой-либо символической экзекуцией древнего поэта или философа или реальной, но уже кого-либо из современных литераторов, а политическая жизнь — ежедневными бюллетенями о здоровье Их Превосходительств. Даже климат в Уибробии удивительно постоянный и мягкий: температура в тени всегда 26 градусов по Клейтону (соответствует нашему Цельсию), на три солнечных дня приходится один умеренно дождливый, и раз в год для очищения воздуха проносится приличный ураган. О причинах такой климатической стабильности я узнал значительно позже.

Все это время через мистера Шпика я получал от государства ежемесячно как безработный по 20 спруг. Этих средств нам с Линой хватало на корм, одежду и гривмахерскую, но безделье начало мне надоедать. Мистер Шпик посоветовал мне подать прошение о работе в Великую фирму. Мне показалось, что неловко тревожить великих людей по мелочам, и я спросил, нет ли какой-либо более мелкой фирмы. Шпик ответил отрицательно. Раньше существовали три фирмы, но впоследствии, во имя народного блага, договорились между собой и объединились в одну Великую фирму, возглавляемую Их Превосходительствами. Теперь Уибробия в целом, а также и в частностях представляет собой собственность этой фирмы, и уибробцы, все без исключения, где бы они ни жили и какая бы ни была у них профессия, работали на нее. Это наилучшим образом обеспечивало свободу, демократию и единство нации.

— Но если кто-нибудь не хочет работать в Великой фирме? — спросил я.

— Не хочет, пусть не работает, — ответил мистер Шпик.

— А где же он тогда будет работать?

— Нигде.

— А что он будет есть?

— Это его дело.

Я поспешил подать прошение в один из филиалов Великой фирмы, указав свою профессию и трудовой стаж. Через три месяца я получил ответ, что такой профессии в Уибробии не существует. Только тогда я вспомнил, что в Лаггнегге нет зоологического сада, а дикие животные водятся только в Западной резервации и в охотничьих парках Грейтполисменов, но те, что в парках, нуждаются скорее в дрессировщиках, чем в зоологах. В крайнем случае я мог бы переквалифицироваться в зоотехника, но, к несчастью, в Уибробии нет домашних животных, если не считать кошек и так называемых универзоо — помеси, полученной от скрещивания верблюда, осла, черного буйвола и уибробского тапира, и используемой больше для забавы детей, чем для хозяйственных нужд. Что же касается лошадей или уининимов, как предпочитают называть их уибробцы, о них заботятся врачи, а не ветеринары, поскольку они не считаются животными.

Пока я раздумывал, какую же новую профессию мне выбрать, проблема разрешилась сама собой. Нам с Линой улыбнулось счастье.

Однажды, когда мы вернулись с файф-о-клока, состоявшегося на близлежащем граси-сквере, Нэг и Броб, наши хозяева, встретили нас глубоким поклоном и необычайно подобострастными улыбками. Зная, что Броб и Нэг представляют приятное исключение среди уибробцев и любят шутить, я ответил еще более глубоким поклоном. Но на этот раз они сохранили и далее свое благоговейное поведение, и Броб протянул конверт, адресованный мне лично. На конверте был отпечатан герб Уибробии. Я хотел было разорвать конверт, но Броб в ужасе остановил меня, а Нэг сбегала за серебряным кинжалом, предназначенным, как она сказала, для таких конвертов. Уже испытывая трепет, я аккуратно вскрыл конверт, достал из него тонкую золотую пластинку. На пластинке был выгравирован следующий текст:

ИХ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВА ВИЦЕ-ГУБЕРНАТОРЫ

УИБРОБИИ

ПРИГЛАШАЮТ

МИСТЕРА ДРАГОЙЕФФ С СУПРУГОЙ

на ужин, который состоится 15 января 1972 года в

РЕЗИДЕНЦИИ ЛЕТАЮЩЕГО ОСТРОВА

Уиброб-сити.

Туалет вечерний.

Ногти должны быть подрезаны до кожи, хвосты — завиты.

Броб и Нэг, пока я читал, со счастливой улыбкой кивали после каждого слова. Они были настоящими друзьями.

Естественно, мы с женой были чрезвычайно польщены Высочайшим приглашением, но истинное его значение постигли лишь вечером, когда пришел мистер Шпик. Узнав о происшедшем, он поклонился нам еще более пылко, чем Броб и Нэг, и громко заявил, словно рассчитывал еще на чьи-то уши, что это самое великое счастье, о каком уибробец только может мечтать. У Вице-губернаторов есть обычай, сказал он, каждый год 15 января, в день рождения Уининима Однокопытного приглашать по нескольку уибробцев. Для приглашенных это начало блестящей карьеры: перед ними открываются все двери и кассы, им становятся доступны любые службы, должности, посты и саны в Уибробии, за исключением, разумеется, Вицегубернаторских.

От непонятного мне самому восторга волосы у меня поднялись дыбом. Хотя по природе я человек не честолюбивый и никогда не мечтал ни о чем большем, чем место старшего научного сотрудника, тут я почувствовал трепет в горле и щекотку в желудке и решился спросить, может ли уибробец после такого приглашения стать, к примеру, министром.

Ответ был положительным. Тогда неожиданно для самого себя я расправил плечи, выпрямился на стуле и бросил взгляд в зеркало, висящее на стене. И обнаружил, что, в сущности, Я красивый и внушающий уважение человек. Я нашел, что у Меня отличная фигура и что Моя лысина, которую уибробская грива не прикрывала, не только, слава богу, Меня не портит, но с ней Я выгляжу значительно солиднее, чем выглядел бы без нее. Из этого следовало, что в моем прежнем отечестве Меня ужасно недооценивали и что Я способен и предназначен… и что Я бы мог… и что Я не мог бы не быть… и что Мне предопределено… в связи с чем Я… Я, Я, Я…

Я откинулся на спинку стула, обессиленный бурным изъявлением своего Я. Лина, со своей стороны, вела себя уже как гранд-дама, разрешала себе лишь сдержанные улыбки и держала на расстоянии наших недавних уибробских друзей. Уибробские друзья считали все это естественным, и только Шпик, который должен был сопровождать нас в Уиброб-сити, нашел в себе силы напомнить о себе: он выразил надежду, что мы и после восхождения по уибробской лестнице не забудем о нем. Я великодушно обещал ему это, так как подумал: рыба еще в реке — не в руке, а Шпик еще может быть нам полезен.

Теперь я называл его просто Шпик, а он меня — сэр. Но кто может предвидеть все превратности судьбы? Наступит время, когда я буду обращаться к нему «сэр», а он ко мне просто — Цено… Но не надо спешить.

До ужина на Летающем острове оставалось целых два месяца, а путь до Уиброб-сити на скором вездеходе должен был занять только два дня. Тем не менее Шпик настоял на немедленном отправлении, чтобы мы, чего доброго, не опоздали. Кроме того, он предложил по дороге заглянуть кое-куда и познакомиться еще с некоторыми особенностями страны.

15 ноября 1971 года в девять часов утра мы сели в вездеходный лимузин первого разряда. В нем была оборудована гостиная, где стояли столики для карт и шахмат, маленькая кухня, конечно с поваром, столовая и три спальни. Лимузин был предоставлен нам Грейтполисменом Лаггнегга, симпатичным мистером Рольфом, а сам он провожал нас на расстоянии двухсот — трехсот миль. На прощанье был дан торжественный салют из всех орудий его мощного вооруженного вездехода.

Удобно расположившись в гостиной, мы наслаждались пейзажами, открывавшимися под нами, и беседовали. Я попросил Шпика рассказать нам подробнее о гео-демо-этнографии Уибробии, и он с удовольствием это сделал.

Географические координаты Уибробии Шпик сообщить нам не мог, ибо это было государственной тайной. Но я, вспомнив место катастрофы «Локхида-1011» и последующие перипетии, сумел достаточно точно определить место Уибробского материка: он несомненно находился где-то между Америкой и Австралией, и, может быть, на одной широте с Японией… Остальные данные об Уибробии Шпик отлично знал, и я привожу их в том виде, в каком они сохранились в моей записной книжке.

Итак, Уибробия находится на Уибробском материке. Материк образовался вследствие поднятия морского дна во второй половине нашей эры, поэтому он и не открыт еще человечеством, которое после эпохи великих географических открытий решило, как видно, что на земном шаре открывать больше нечего, и устремилось в Космос. Общая площадь материка — 268 миллионов 934 тысячи квадратных миль, или свыше 400 миллионов квадратных километров, а население превышает 3 миллиарда. Площадь и население поровну поделены между собственно Уибробией и ее соседкой Бробдингуйей — двумя странами, совершенно похожими во всех отношениях; единственным отличием одной от другой, кроме головных уборов, о чем я уже упоминал, является то, что бробдингуйцы употребляют молочную и отчасти мясную пищу. О каком-либо сходстве уибробчества с человечеством не может быть и речи.

Собственно Уибробия имеет равнинный характер. Только западная ее часть гориста и покрыта эвкалиптовыми лесами и секвойей; ниже растут кедры, бук, клен и кизил, а еще ниже пальмы и баобабы. Самая большая вершина этих гор Монт Монти поднимается на 21 387 метров над уровнем моря. В горах, объявленных заповедником, водятся дикие животные, как, например, змеи, тигры, крокодилы, волки, шакалы и еху. Эти животные живут в удивительном согласии между собой, нарушаемом лишь еху, которые отличаются необыкновенно свирепым нравом.

В остальной части Уибробии лесов нет. Они давно вырублены, чтобы не мешали движению транспортных средств и обзору из них и не препятствовали вентиляции воздуха.

В индустриальном и аграрном отношении уибробцы опередили человечество приблизительно на один век. Главный показатель этого — получение нейтринной энергии, чего мы, люди, еще не добились. О силе и эффективности этой энергии красноречиво говорят вычисления атомного «Уиброб Акедеми Сентер», согласно которым один миллиграмм расщепленных нейтрино может с легкостью превратить солнечную систему в первичную туманность, а Сириус, Плеяды и другие близкие созвездия — во вторичную. Но для хозяйственных нужд и освещения уибробцы до сих пор используют главным образом электричество, добываемое путем трения шкур универзоо между громадными янтарными плоскостями, а также полезный коэффициент ветряных мельниц.

Не меньших высот достигла и уибробская культура. В этом отношении Шпик привел несколько убедительных цифр, которые не нуждаются в комментариях. Так, ежегодно на душу населения приходится по 600 книг о Рэде Уининиме и еще столько же философских и научно-популярных книг, по пять кинотеатров, по три театра и по семь библиотек; в армейских научных институтах работает четверть миллиарда ученых-оружейников; фермеров-изобретателей свыше семидесяти миллионов; академиков-солдат, то есть молодых уибробцев, вышедших из рядового состава армии, свыше пяти миллионов и т. д.

В этом месте беседы я позволил себе спросить Шпика, чем является уибробская статистика — наукой или искусством, а он, неизвестно почему, обиделся. Тогда я, чтобы сгладить неприятное впечатление, произведенное моим вопросом, и развеселить его, рассказал анекдот о том нашем земляке, который еще во время османского владычества отправился в Стамбул, чтобы пожаловаться на местного судью. Судья отказался выдать ему какую-то бумагу, поскольку он по ошибке попал в список умерших. «Но, эфенди, я жив, стою перед тобой», — недоумевал человек. «А ты видишь здесь свое имя?» — показал судья на список. «Вижу, но и себя вижу…» Судья погладил бороду и задумался. «Ничем не могу тебе помочь, — сказал он наконец, — иди к султану и спроси, жив ты или нет». Набросил человек на плечи домотканую одежонку и отправился к султану правду искать. А султан был мудрым человеком. Вместо того чтобы отрубить побеспокоившему его посетителю голову, он рассмеялся и вздохнул: «Ох, уж эта райя![27] Сколько веков правим ею и учим уму-разуму, а ей все чего-то надо… Ты, непутевый, вместо того чтобы поле пахать, отправился по свету попусту время тратить. А вернешься, с тебя и десятину, и барщину, и дишхак[28] потребуют, откуда ты их возьмешь, коли ты время на поиски правды извел? Что, дурачина, тебе своих забот не хватает? А теперь выслушай и запомни: что сказал тебе судья, это правда, что сказал я — сказал Аллах». Понял человек, вернулся в село и повинился перед судьей. «Прав ты, эфенди, не живой я». «Как ни крути — обрадовался судья, — а я прав — сказал, что нет тебя в живых, а ты — йок! Дуралей ты, дуралей, иди теперь домой и вели жене, чтоб испекла сладкую баницу, дело-то и уладим. Догадался бы раньше позвать меня, и в Стамбул не надо было бы ходить».

Шпик вежливо улыбнулся, но ничего в анекдоте не понял, потому что уибробцы не изучают тюркологию.

Между тем Шпик направил наш вездеходный лимузин к Западной резервации. Он полагал, что, если мы не заглянем туда и не увидим пресловутых еху, у нас никогда не будет полного представления об Уибробии. Мы с Линой уже наслышались об этих интересных животных и с радостью приняли его предложение.

Мы пролетали над уибробскими равнинами. Под нами колыхались на ветру нивы и луга. На них паслись небольшие стада уибробцев и универзоо. Универзоо, растревоженные тенью нашего вездехода, поднимали к небу рогатые верблюжьи головы с хоботками тапиров и размахивали ослиными хвостами, а их черная буйволиная шерсть блестела на солнце. Маленькие уибробята ездили на них верхом или кормили их шоколадом. Кое-где видны были и лошади, но они держались от остальных травоядных в стороне.

Вскоре вдали показалось несколько белоснежных горных вершин, а затем и сами горы Западной резервации. Шпик направил вездеход к их подножью. Там среди густой тропической и субтропической растительности открывались живописные полянки, испещренные цветами и папоротником. Шпик долго кружил над полянками, пока не выбрал одну из них и не остановил вездеход в ста метрах над нею.

Выбор Шпика был не случаен, и мы смогли наблюдать любопытное зрелище. Внизу в траве двигались какие-то странные животные. Одни бегали туда-сюда и суетились без какой-либо видимой цели, другие, наклонившись к убитому зверю, отрывали передними лапами кусочки мяса и набивали ими рты, третьи просто висели на ветвях деревьев, кричали изо всех сил и кидали друг в друга отломанные ветки. С поляны доносилась невыносимая вонь, и нам пришлось прикрыть носы носовыми платками.

Все-таки мой долг зоолога заставил меня высунуться из окна вездехода, и я смог как следует рассмотреть животных. Тела их были голыми, покрытыми бледно-желтой кожей. Хвостов у них не было, не было и грив, и они стояли вертикально на своих задних ногах, а передними вершили безобразия, о которых я говорил. Самки были ниже самцов, с более гладкой кожей и на голове у них росли длинные волосы, но лица были без волос, в то время как у самцов волосы были короче, но зато у многих виднелись бороды. Кроме того, волосяной покров у самцов был и на груди, а у некоторых и на спине, и это делало их еще более безобразными. И самцы и самки имели на передних и задних лапах по пять пальцев с крепкими, острыми ногтями — это позволяло им ползать и скакать по деревьям с ловкостью обезьян.

— Еху, — произнес за моей спиной мистер Шпик.

Я вздрогнул. Значит, вот они какие. Я вспомнил, как нас с Линой несколько раз принимали за представителей этих отвратительных существ, и по спине у меня поползли мурашки. Страшное подозрение, а может быть, и прозрение, заставило меня еще внимательнее всмотреться в животных, и, признаюсь, я был очень смущен. В ту же минуту на поляне случилось нечто, усилившее мое смущение.

Из леса выбежал самец. Он, запыхавшись, остановился и с криком дикой радости поднял правую руку вверх. На ладони его сверкало несколько блестящих камушков.

Тут же все стадо сгрудилось вокруг него, и наступила тишина. Животные, уставившись на блестящие камушки, не произносили ни звука. Одни тяжело дышали, и из их ртов текла отвратительная слюна. Другие начали скулить от зависти, третьи, избавившись от гипноза, уже тянули к камушкам лапы. Только теперь их обладатель в испуге огляделся, сжал ладонь и спрятал руку за спину. Но было поздно. Стадо с дружным ревом набросилось на него. В одно мгновение счастливец был повален, затоптан и почти растерзан. И так как камушки разлетелись и упали в траву и все бросились их подбирать, началась всеобщая свалка… Господи! Никогда я не видел таких алчных, свирепых и подлых животных. Они царапались длинными грязными ногтями, кусались, рвали друг друга огромными клыками, подкрадывались и наносили удары по затылку, выражая свое бешенство рычанием и пронзительным воем. В слепой ярости некоторые забывали даже, за что дерутся и где их враг, и били сами себя, рвали на себе волосы и расцарапывали кожу.

Вскоре большинство еху были ранены и залиты кровью, а кое-кто лежал на земле почти без признаков жизни. Те, кто успел схватить какой-нибудь камушек, сбились в плотную кучку спинами друг к другу и грозно рычали, потому что их уже окружали остальные. И кто знает, не завершилось ли бы все это взаимным истреблением, если бы из леса не показался еще один еху.

Это был крупный и сильный самец, намного выше других еху, с длинными волосатыми руками и величественной осанкой. На голове у него было что-то вроде венца из пальмовых листьев, в правой руке — жезл из бедренной кости огромного животного, а в левой ладони, поднятой вверх, — зеленый кокосовый орех, напоминающий по форме земной шар. Нос этого еху, сплюснутый, по-видимому от удара, имел широкие хищные ноздри, изо рта торчали клыки, длинные и желтые, как у старого кабана. За ним шли несколько других еху — самцы и самки. Четыре самца несли на плечах огромные дубины и не сводили глаз со своего повелителя. Двое-трое из прочих грызли жирные кости, а те, у кого не было костей, время от времени протискивались между йог еху с дубинками и лизали кто пятки, кто зад венценосца. Самые усердные, как видно, ему надоедали, и он время от времени давал им по зубам. Впрочем, так он поступал и с теми, кто был недостаточно усерден. Самки, со своей стороны, бесшумно и злобно щипали одна другую, дергали за волосы, и в то же время каждая из них старалась прикоснуться к венценосцу рукой или бедром… Вообще поступки еху из этой группы не были поступками животных в прямом смысле этого слова.

Величественный самец в сопровождении своей свиты приблизился к месту побоища и остановился. Несколько мгновений он ориентировался в обстановке. Затем взревел, жезл его превратился в булаву, и он бросился вперед, раздавая удары налево и направо. Еху с дубинами ему помогали. Остальные, которым в данный момент лизать было нечего, участвовали в происходящем, издавая подбадривающие крики.

Сражение на этот раз кончилось в несколько секунд, и мир в стаде был восстановлен. Стадо почтительно расступилось по краям поляны, а посредине, не выпуская жезла из рук, величественный самец пересчитывал камушки, которыми он завладел. Он взял три из самых маленьких и сунул в руку одной из самок и двум лизунам. Другие высыпал себе в рот, проглотил с некоторым усилием и сел на пень баобаба.

— Но он подавится, — забеспокоился я. — Эти камни разорвут ему желудок.

— Не волнуйтесь, — отозвался Шпик, — у этих животных железные желудки.

— Разве они питаются камнями? — спросил я.

— О, нет. Этот приятель боится, как бы у него не украли добычу, пока он спит… Хотите взглянуть на него поближе?

Я колебался. Лина спросила, не растерзают ли они нас, если мы выйдем из вездехода.

— Нет, мадам, — усмехнулся Шпик. — Нас, уибробцев, они боятся.

Это звучало убедительно. Вездеход приземлился. Лина все-таки осталась за бронированными стеклами, а мы со Шпиком вышли на поляну.

Вонь была страшная. Я почувствовал, что меня тошнит, но храбро последовал за Шпиком. Около нас раздавалось угрожающее рычание. Но Шпик вышел вперед, посмотрел на еху, махнул хвостом, и все стихло. На всякий случай я положил в карман камень.

Мы направились к огромному самцу с жезлом. Еху окружили нас и с любопытством разглядывали. Они скакали, ломались и гримасничали, но перед нами расступались. Самец с жезлом встал со своего пня, шагнул нам навстречу и вытянулся по стойке «смирно».

— Номер стада? — повелительно спросил Шпик.

— Тридцать пять ноль два, — ответил самец и ударил себя в грудь. — Вождь Адольф Мванга Лопес Сауд.

Я едва не лишился чувств. В довершение всего эти животные владели членораздельной речью и объяснялись на староанглийском… Еще больше я приуныл, когда те, кто был ближе ко мне, вдруг сгрудились вокруг меня и начали удивленно и дружелюбно принюхиваться. Один из них даже протянул ногтистую, покрытую нечистотами руку и прикоснулся ко мне, а я невольно отпрянул назад.

— Не бойтесь, — сказал Шпик. — От вас не пахнет уибробцем, и это вызвало их любопытство.

Действительно, я не обладал лошадиным запахом, но не испытывал желания, чтобы меня щупали эти животные. Когда любопытный еху попытался второй раз прикоснуться ко мне, я достал из кармана камень и ударил его по лапе. Еху взвыл. Большая часть стада забралась на деревья, другие убежали, а вождь со своей свитой скрылись в лесу.

— Вы их испугали, — засмеялся Шпик. — Стадо, ничего не поделаешь. Стоит ударить одного, убегают все.

Вдруг вонь стала такой сильной и ужасной, что я почти потерял сознание: еху расселись на ветвях деревьев и дружно испражнялись. Некоторые пытались направить испражнения на мою голову, и я со всех ног бросился к вездеходу…

Когда я пришел в себя, мы были уже в воздухе. Лина держала у моего носа флакон с нашатырем. Я спросил Шпика, почему они каким-нибудь способом не избавятся от этих гнусных животных, чтобы те не портили воздух материка. Но он покачал головой и сказал, что еху им необходимы: самим своим существованием они доказывают, что уибробцы не имеют с ними ничего общего, наперекор утверждениям некоторых психически неполноценных академиков. Кроме того, в резервацию к еху отправляют уибробцев, уличенных в антиуибробских замыслах.

— Но как же живут уибробцы среди еху?

— А они не живут, — зевнул Шпик.

— Еху их убивают?

— О нет, — сказал Шпик. — Еху просто закидывают их нечистотами, и те задыхаются.

Бесспорно, такой способ экзекуции очень удобен и ничего не стоит государству, не так ли? Вот как экономично уибробцы разрешили одну из самых насущных своих проблем.

После посещения Западной резервации мы приземлились и в течение нескольких дней продолжали путешествовать по шоссе. Это позволило нам пополнить наши знания о быте, нравах и религии в Уибробии. Поделюсь некоторыми своими наиболее интересными наблюдениями.

Уибробцы очень любят природу и ценят ее красоты. При этом они освоили и победили ее полностью. Об этом можно было судить, например, по отсутствию каких бы то ни было диких животных и птиц, а также и домашних животных в населенной части страны. Первые были истреблены потому, что поднимали шум, а вторые — ввиду их бесполезности. С особой заботой здесь относятся к озерам и рекам, куда спускаются промышленные и бытовые отходы, — это делается с целью придать их водам более современную окраску. Соответственно изменены и названия рек. Так, бывшая Брильянтовая река, одна из наиболее длинных и полноводных в Уибробии, теперь называется Кемикл ривер[29], бывшая Синяя небесная лента носит выразительное название Экскремент ривер и т. д. По этим причинам речные воды уже не загрязняются рыбой, а питьевая вода добывается из артезианских колодцев глубиной в две-три тысячи ярдов; трава во многих местах имеет странный черно-коричневый цвет, спаржа — цвет окиси меди, а огурцы и салат пахнут серой и машинным маслом. Как, впрочем, и уибробцы, которые употребляют их в пищу…

Еще больше здесь заботятся о воздухе. Во время путешествия нас с Линой удивляли странные сооружения, разбросанные по равнине, — высокие пирамидальные конструкции, которые наверху заканчивались чем-то вроде воронок. Эти воронки выбрасывали вверх фиолетовые облака дыма и иногда что-то изрыгали с вулканическим гулом; извергнутое медленно опускалось на равнину и населенные пункты в виде редкого тумана — то почти черного, то серебристого, сверкающего молниями.

Я вначале подумал, что это установки военного предназначения, и запретил Лине задавать вопросы, но потом сам не выдержал и спросил Шпика, что это такое.

— О, самые обыкновенные пульверизаторы дыма, пыли и нейтринных отходов.

— Понимаю, — сказал я. — Без этого не может обходиться производство соответствующего оружия.

— Мы не производим оружия, — заметил Шпик.

— Как так?

— У нас оно есть. Мы произвели его в достаточном количестве для войны любого масштаба.

— Но тогда зачем вам эти пульверизаторы?

— Я уже сказал — для распространения пыли, дыма и нейтринных отходов.

— Но зачем вам тогда пыль, дым и прочее?

— Для повышения качества атмосферы до уровня прогресса в целом, — с досадой сказал Шпик. — Что в этом удивительного? Жесткое излучение пока лишь в три раза превышает излучение донейтринной эпохи, а мы стремимся увеличить его по крайней мере в десять раз.

Я невольно разинул рот, и, поскольку долгое время не мог перевести дух, Шпик похлопал меня по плечу.

— Ну, мистер Драгойефф, не будьте ребенком. Какая культурная страна, скажите мне, позволила бы себе дышать обыкновенным воздухом? Как мы сможем хотя бы отчасти обуздать демографический взрыв, если не будет инфарктов, лейкемии, уродства, идиотизма и других полезных заболеваний? И представляете, какая безработица постигла бы комиссии и комитеты по охране природы, дипломатов, духовных пастырей, социологов и прочих, если бы не от чего было спасать уибробчество. Как видите, эти сооружения необходимы нам больше, чем зерновой корм и фураж.

Это объяснение заткнуло мне рот. Наконец-то я услышал разумный ответ на вопросы, которые давно не давали мне покоя. И когда Шпик добавил, что в некоторых местах, куда не доходило действие гигантских пульверизаторов, уибробцы носили с собой маленькие карманные реакторчики без защитной изоляции, я уже не удивился.

На меня также произвело впечатление хорошо развитое фермерство в этой стране, чему, кроме отличной механизации частных хозяйств, способствовало умение, с которым здесь сажали зерновые и травяные растения. Говоря «сажали», я не ошибся, потому что в Уибробии поля не засеивают, а засаживают. Этот плодотворный метод, научно обоснованный Уибробской академией наук, был обязан своим появлением благотворной языковой ошибке, которую однажды допустил Вице-губернатор мистер Ричард Фокс. Хвастаясь в частной беседе своим хобби — садоводством, он оговорился и вместо «посеял райграс» сказал «посадил райграс». Это было воспринято присутствующими как знамение великих перемен в уибробском земледелии, и спустя два дня в Парламенте проголосовали «Закон о посадках зерновых и травяных растений». С того дня фермеры начали сажать не только райграс, но и ячмень, овес, просо, маниоку, люцерну и прочее.

Правда, сначала новый закон поставил фермеров в трудное положение, но в то же время он блестяще разрешил важную социальную проблему, дав работу большому числу чиновников и сановников. Чтобы продемонстрировать сказанное, Шпик остановил вездеход возле поля, где в этот момент сажали сорго.

Поле принадлежало двум братьям Брету и Майклу и было отлично вспахано автоматически управляемым трактором. Теперь братья повесили себе на шею по торбе с семенами сорго. Делая шажок, они наклонялись, протыкали указательным пальцем рыхлую землю, опускали в ямку семя и взмахом хвоста закрывали его. Пока они работали, двадцать чиновников, по десять на каждого из братьев, шли за ними и проверяли, соответствует ли посадка установленному стандарту. По краям поля стояли двадцать сановников, контролировавших действия чиновников, а над полем кружил служебный вездеход. В нем сидели пять уибробцев с завитыми гривами и с сигарами во рту. Они контролировали контролеров.

— Так сажают сорго, — сказал Шпик и предложил нам продолжить путь.

Есть нечто общее между этим сельскохозяйственным методом и способом, каким уибробцы строят свои жилые и прочие здания. В отличие от нас, европейцев, уибробские строители не воздвигают здание, а, так сказать, опускают. Они начинают строительство с крыши. Прежде всего они монтируют деревянные части постройки, то есть двери и оконные рамы, потом строят стены и, наконец, специальными машинами-кротами выдалбливают снизу место для бетонного фундамента и подвалов. Этот метод стал применяться повсеместно, потому что двери и окна, а также крыша являются, как сказал Шпик, важными составными частями любого здания, а раньше случалось, что по рассеянности строителей здание оставалось без какой-либо из этих частей.

Я высказал мнение, что такая строительная технология, наверное, очень рациональна, но весьма сложна и требует тяжелого труда, как и посадка сорго. Но Шпик заявил, что главный уибробский национальный девиз — «чем труднее, тем лучше» и что неуклонное следование этому девизу — величайшая национальная гордость Уибробии. В противном случае, сказал он, уибробец не почувствовал бы сладости земных благ.

Этот философский комментарий мне понравился, и я стал еще пристальнее приглядываться к повседневной жизни Уибробии. И убедился в том, что уибробцы во всем следуют упомянутому девизу. Они ничего не делают просто и ничего не добиваются с легкостью. Так, решив купить кошку или универзоо, они идут не в местный супермаркет, а отправляются за тысячу миль, в самый дальний район страны, и делают приобретение в тамошнем супермаркете, который ничем не отличается от местного. Собравшись посетить соседа, уибробец сначала обойдет весь город, а потом уж постучится к нему. По той же причине уибробцы любят читать желто-зеленую книжку, стоя на голове или со страшной скоростью кувыркаясь по полу и т. д. Что касается уибробок, они до такой степени прониклись духом вышеупомянутого девиза, что предпочитают зачинать детей левой пяткой, а рожать через правое ухо — каждый может представить себе, какой долгий и трудный путь проделывает эмбрион. Таким образом дети приобщаются к главному уибробскому девизу еще до рождения.

Пора сказать несколько слов и о религии этого странного народа. Как и у большинства народов в мире, культ предков перерос у уибробцев в культ верховного и всесильного божества, по имени Уининим, по прозвищу Однокопытный. В отличие от верховных божеств христианской, магометанской, иудейской и других религий, их Уининим имеет не человеческий, а лошадиный образ. Дело в том, что уибробцы, как уже было отмечено, верят, что происходят от лошадей и что только кони, точнее кастрированные кони, могут быть истинно честными, непорочными и праведными — качества, крайне необходимые для каждого божества. Если иметь в виду, какое участие фактически принял Саваоф в рождении Иисуса, лицемерно прикрываясь голубиными перьями, или какую жизнь вел Будда, прежде чем на него снизошло просветление, то уибробской лошадиной религии нельзя отказать в логике.

Несмотря на то что бог уибробцев един и неделим, в ходу у них два вероисповедания, и они соответственно делятся на две церкви — бичелюбцев и копытолюбцев, в зависимости от того, какая церковь и как причащает их телом Уининимовым. В противовес людским церквам уибробские отличаются невероятной терпимостью и до сих пор ни разу не доходили до кровопролития.

Нам посчастливилось присутствовать при совершении религиозного обряда в маленьком городке с населением около двух миллионов жителей. Вездеход остановился на Черч-сквере, то есть на церковной площади, каковая имеется в каждом населенном пункте. Когда мы приехали, паства уже собиралась, а церковные колокола исполняли кавалерийский марш.

По случаю теплой погоды богослужение проходило на церковном дворе под сенью двух огромных баобабов. Жрецы обеих церквей стояли каждый под своим баобабом, одетые в длинные белые сутаны, а вместо епитрахилей на шеях у них были конские недоуздки. Один из них размахивал большой лошадиной ногой с огромным копытом, а другой щелкал длинным бичом из конских жил, как щелкают пастухи, чтобы стадо не разбегалось. Между двумя баобабами дремал их общий тотем — дряхлый и тощий гнедой конь; такого коня должно было содержать каждое церковное попечительство.

Оба жреца произносили одну и ту же проповедь, смысл которой исчерпывался сообщением о том, что уибробцы смертны и, значит, каждый должен думать не об Этом, а о Том свете. Приверженцы обеих церквей прежде всего опускались на колени перед конем, которого называли «уининим милый», а потом шли к жрецу, чтобы получить причастие. Бичелюбцы получали его по спине, а копытолюбцы по лбу. Я заметил, что последних было больше, чем первых.

— Естественно, — услужливо отозвался Шпик. — Копыто играло в нашей истории значительно более существенную и благотворную роль.

Я согласился. В сущности, чем лошадиное копыто хуже ослиного хвоста, которому генуэзцы поклонялись немало веков под предлогом, что это хвост осла Иисуса? Чем оно хуже христианского креста? Так или иначе, копыто только бьет, в то время как на кресте в течение многих веков распинали разбойников и народы, чтобы обратить их в истинную веру.

Между прочим, и уибробские причастия производили сильное впечатление. Паства обоих жрецов расходилась либо с сине-красными шишками на лбу, либо с кровавыми полосами на спине, и, когда Шпик спросил нас с Линой, не хотели бы мы причаститься, мы вежливо отказались. Я объяснил свой отказ тем, что еще не выбрал вероисповедания, а Лина просто махнула рукой и пошла к вездеходу. Мне показалось странным, что Шпик тоже не стал причащаться.

Церковный двор опустел, и только конь-тотем остался на своем месте. Опустив голову, он уныло пощипывал выгоревшую пыльную травку у своих ног. Я с умилением посмотрел на него, потому что вспомнил нашего тощего Дорчо, которого отец когда-то заставлял меня расчесывать скребницей. Кроме того, согласитесь, что в лошади есть нечто трогательное и страшно наивное, особенно если принять во внимание ее преданность человеку.

Я попытался погладить коня по шее. Но он махнул головой, словно отгоняя мух, посмотрел на меня и недовольно пофыркал:

— Что вы себе позволяете, сэр? Не видите, что я священный уининим?

Хотя я был очень удивлен его враждебной реакцией, я все же ответил, что лошади всегда были моей слабостью.

— Ваши слабости, сэр, это ваше дело, — резонно произнес священный конь. — Но с посторонними вы должны держать себя как воспитанный уиб… нет, не уибробец. Не могу назвать вас уибробцем.

— Как вы догадались, что я не уибробец?

— Истинный уибробец никогда не поступит так, как вы, — покачал головой конь. — Истинный уибробец хоть и поклоняется мне, но гнушается прикосновений. Он лицемер, сэр.

— Но уибробцы — искренние существа, — попытался защитить я свое новое подданство.

— Ах, сэр, — сказал тотем. — Ох, сэр! Римляне с их римской доблестью тоже были искренними, но Лукиан писал, что искренни они только в своих завещаниях.

Этот конь меня действительно смутил, потому что, как всякий научный работник, я в жизни не слышал ни о каком Лукиане.

— Этим животным, — продолжал жаловаться конь, — и в голову не приходит бросить мне охапку сена. Они держат меня вон в той конюшне. — Он кивнул головой в сторону церкви со скульптурным копытом на крыше. — А разве на мраморном полу найдешь что-нибудь съедобное? Скажите, сэр, что, кроме плесени, которую и собаки в рот не возьмут, растет на мраморных плитах?… Простите, могу ли я спросить, кто вы, сэр?

Я ему не ответил, потому что Лина и Шпик махали мне из вездехода, чтобы я поспешил, и, подняв на прощанье руку, я пошел. Но конь вынул своими мягкими губами из моего кармана носовой платок и попытался быстро его проглотить.

— Что вы делаете, милый уининим? — воскликнул я.

Конь сразу выплюнул носовой платок к моим ногам и, утратив гордый вид, уронил слезу.

— Ай’м сори, сэр, ай’м сори, — виновато проржал он и опустился на правое колено. — Я снова украл, простите меня… Ах, сэр, ох, сэр, чему только не научится в Уибробии почтенный конь?

Я спрятал носовой платок и бросился к вездеходу. Вслед мне неслись последние слова коня-тотема:

— Прощайте, сэр, прощайте… И берегитесь их. Берегитесь, говорю вам, сэр, вы их не знаете…

Я не мог не обернуться еще раз. Конь смотрел на меня большими печальными глазами и кивал головой, словно провожал друга на кладбище.

Эта история подтвердила мое впечатление от парада уининимов в Лаггнегге: кони в той стране умели говорить, но воздерживались от этого. Очевидно, они безропотно подчинились судьбе. Какая-то странная тайна окутывала их прошлое, и я дал себе клятву раскрыть ее.

Шпик, почтительно улыбаясь, продиктовал что-то в запонку манжеты и нажал кнопки вездехода. Мы поднялись над двумя баобабами, чтобы взять курс на Уиброб-сити. Несчастный тотем махал внизу правым копытом, словно прощался с жизнью… Смешной тотем, вы согласны?

Было 13 января 1972 года. Только два дня отделяли нас от приема на Летающем острове, и я уже беспокоился, хватит ли у нас времени как следует приготовиться к Высочайшей встрече.

К вечеру вдалеке под нами заблестели первые огоньки Уиброб-сити. Очарованный прекрасным видом вечерней столицы, я поспешил забыть напутствие священного коня; «Берегитесь, говорю вам, сэр…»

Лина ушла в спальню вездехода, чтобы переодеться, и через два часа появилась перед нашими восхищенными взорами в самом элегантном уибробском туалете.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Прибытие в Уиброб-сити. Автор и его жена очарованы столичной жизнью. Они получают интересные сведения об общественном и государственном устройстве Уибробии, Ужин в Резиденции Летающего острова, где автору и его жене выпадает счастье беседовать с Их Превосходительствами Вице-губернаторами Уибробии.

Мы приземлились еще за чертой города и поехали по шоссе № 287 — одному из тех, которые вели к городу с юга. Не удивляйтесь, уважаемый читатель, большому номеру шоссе, ибо уибробская столица, как все в Уибробии, громадна: она занимает территорию, равную площади Болгарии, и насчитывает 92 миллиона 300 тысяч жителей. Наше приземление позволило нам еще до прибытия в столицу полюбоваться ею с близкого расстояния.

Подъезды к Уиброб-сити представляют собой систему цветущих садов и зеленых лугов. Эта система служит маскировкой другой системы — нейтринно-ракетных баз, лазерных орудий крепостного типа и ангаров для боевых вездеходов, единственная задача которых, как нам сообщил сопровождающий нас Шпик, демонстрировать могучее и неотразимое миролюбие Уибробии. Именно поэтому мы с Линой, приближаясь к огромному городу, испытывали приятное чувство, будто мы прогуливаемся по кратеру Везувия незадолго до гибели Помпеи и Геркуланума.

В столицу мы въехали на малой скорости и были поражены чистотой роуд, стрит и авеню, высотой небоскребов и особенно тем, что скверы не были покрыты травой и никто на них не пасся. Вместо этого возле скверов и на перекрестках стояли специальные закрытые кормушки из мрамора разных цветов в соответствии с едой, которая в них лежала. Во избежание недоразумений над кормушками горели неоновые надписи: «Шницели из кормовой свеклы», «Бифштексы из белой репы», «Ласточкины гнезда с фаршем из пшеницы, вареного сорго и печеной спаржи», «Сладкие свекольные отбивные», «Зеленый пырей с соусом из маниоки и мака», «Витаминизированный ячмень в зернах и порошке», «Каша из муки и натуральный куколь — смесь» и прочее. Кормушки, внешне прекрасно оформленные, с малахитовыми корытами, представляли собой шедевр уибробской архитектуры. Единственным их недостатком было то, что в корытах лежала лишь крупа из пшеницы и пырей с маком. Из-за этого многие столичные жители предпочитали пастись за городом, а сюда приходили поесть мака, который обладает свойством навевать сладкие сны и дает возможность воспринять мечты, как реальность. Шпик сказал, что регулярнее всех его употребляют поэты, социологи и футурологи.

Столица славится отличным порядком и изысканными нравами. Здесь, например, мы не видели массовой любви под открытым небом, столь неудобной с точки зрения уличного движения: любовью занимались в специальных закрытых помещениях, называемых «Бордели целомудрия». Больше того, уличных конкурсов, задевавших наше эстетическое чувство, здесь также не было видно — они проходили в подземных этажах небоскребов, носящих великолепное спортивное название «Конкур-рингс» и снабженных рядом вспомогательных средств: железными палками, стилетами, стальными кастетами и арбузными корками, увеличивающими эффективность копыт, кулаков и ногтей. Самым странным из этих приспособлений были арбузные корки, поскольку в Уибробии арбузы не выращивают. Но Шпик объяснил, что корки ввозят из Бробдингуйи. Сами бробдингуйцы в тех же целях предпочитают подставлять ножку.

Вообще Уиброб-сити понравился нам с первого взгляда. Особенно приятно поразила Лину столичная мода. Вся одежда уибробситчан состояла из сандалий и экзотического фигового листка, прикрывающего пупок — поэтому у них не было необходимости, подобно провинциалам, подчеркивать свою мужскую силу неудобными узкими брюками, да и вид у них был совсем античный. Туалет столичных дам был еще более скромным: помимо сандалий они носили по кусочку материи на левом ухе и на мизинце правой ноги. Такой туалет, правда, чисто символический, весьма практичен, потому что дешево обходится мужьям и обеспечивает целомудрие их левой барабанной перепонки. Отсюда собственно и происходит уибробская поговорка: «Честная на уши».

— Ты видишь? — сказала мне жена, с завистью глядя на уибробситчанок, помахивающих хвостами на Герлз-роуд. — Видишь, что здесь носят? И мужья ничего не говорят… А ты? Деспот и только!

Этот комментарий, произнесенный по-болгарски, заставил Шпика прислушаться, и, как видно, слово «деспот» привлекло его внимание, потому что он спросил меня о его значении. Я ответил, что в моем бывшем отечестве жены, которые любят вертеть хвостом, называют так своих супругов.

— Но ведь у европейских женщин нет хвостов! — удивился Шпик.

Попробуй объясни уибробцу, как можно вертеть тем, чего нет? Эти существа понимают каждое слово настолько буквально, что, если сказать, например, кому-нибудь: «Ваше поведение меня задело», — он подумает, что толкнул вас, и извинится. Как, впрочем, и мы не поняли бы, куда идет какая-нибудь уибробка, если она скажет, что пойдет «попудрить нос».

После длительного путешествия по Уиброб-сити наш вездеход уже поздно вечером остановился перед «Уиброб эксельсиор пэлис» — самым выдающимся отелем в столице в том смысле, что он предназначен для выдающихся личностей, удостоившихся приглашения Их Превосходительств Вице-губернаторов. Распорядитель-компьютер, маленькая металлическая коробочка, висящая у входа в отель, за пять секунд оформила нас. За это время компьютер успел математически описать нас, зарегистрировать в своей электронной памяти и даже отпустить моей жене сотню комплиментов, вполне соответствующих ее физическим данным. При этом он допустил только одну ошибку — назвал родинку у Лининого носа «прелестной чернильной точкой», но Лина, слава богу, не расслышала, и это спасло его от скандала. Пока лифт поднимал нас на 585 этаж, где находились наши апартаменты, электронный служащий отеля исполнил в нашу честь тут же сочиненный торжественный гимн…

Следующие два дня мы готовились к приему на Летающем острове. Гривмахер первого разряда завил мою жену и художественно подрезал мой хвост в соответствии со стандартом для хвостов, предназначенных для того, чтобы размахивать ими перед Их Превосходительствами. Получили мы и новые официальные костюмы европейского типа.

Остальное сделал Шпик. Прежде всего он проинструктировал нас относительно церемониала приема и дал нам наставления, как держаться в присутствии Вице-губернаторов.

— С Их Превосходительствами можете свободно говорить обо всем, — сказал он, — но нужно запомнить только три правила. Во-первых, во время представления не сжимайте слишком сильно их пальцы, это считается недопустимой фамильярностью. Во-вторых, не поддавайтесь соблазну обращаться к Ним в единственном числе, как Они будут обращаться к вам. В-третьих, беседуя с Ними, смотрите Им в глаза не мигая — в противном случае может возникнуть подозрение, что вы таите недозволенные мысли и намерения. В-четвертых, имейте в виду, что употребление отрицательной частицы «ноу» в Их присутствии представляет прямое нарушение Конституции, и, следовательно, используйте чаще утвердительную частицу «йес», сопровождая ее многократными кивками; избегайте условного наклонения глаголов, потому что для истинного уибробца все в этом мире ясно, несомненно и недвусмысленно. В-пятых, никогда не задавайте один и тот же вопрос дважды — это означало бы, что Их Превосходительства туманно выражаются или говорят глупости, о чем и подумать недопустимо. В-шестых, не кашляйте, не чихайте и не озирайтесь, потому что это Их пугает и внушает мрачные мысли. В-седьмых, во время ужина держите руки над столом и избегайте брать нож и вилку. В-восьмых…

— Шпик, приятель, — прервал я его. — Вы говорили, что правил всего три.

— Да, но потом я вспомнил и другие, — невозмутимо сказал Шпик. — В-восьмых, поднявшись с колен, не отряхивайтесь, дабы не поднимать пыль. Это все.

Затем, чтобы как можно лучше подготовить нас к предстоящему разговору с Их Превосходительствами, Шпик посвятил целый день общественному и государственному устройству Уибробии. С необходимой философской беспристрастностью он изложил нам то, что я перескажу вам ниже.

Как социальная структура единая и неделимая уибробская нация делится на шесть групп или сословий, строго разграниченных по правам и обязанностям. Первое сословие образуют так называемые уокермены, то есть рабочие люди, имеющие высокую и исключительно выгодную привилегию производить все необходимое для себя и для остальных пяти сословий. Второе сословие состоит из низших чиновников; третье — из средних; четвертое — из полувысших; пятое — из высших; шестое — из бизнесменов Великой фирмы, политических боссов, дженералов, сановников и им подобных. Часть национального дохода, предназначенная для потребления, распределяется по справедливости, в соответствии с номером сословия, но в обратном порядке, то есть самая большая квота достается шестому сословию и самая маленькая — первому. Шпик объяснил это сильно развитым этическим чувством уибробцев. Первое сословие потребляет меньше всего, поскольку было бы неэтично, чтобы уибробец, который ставит угощение, ел больше своих гостей; кроме того, усиленное потребление и комфорт ведут к ожирению и различным заболеваниям, а уокермены должны быть здоровыми, поскольку им принадлежит также привилегия поставлять государству солдат. Зато вдохновленные все теми же этическими соображениями четвертое, пятое и особенно шестое сословие не жалеют своего здоровья. Смелым и беззаветным потреблением они приносят себя в жертву подагре, диабету, мигрени, воспалению печени, нарушению обмена веществ и подвергаются другим опасностям с единственной целью поощрить уибробскую промышленность и сельское хозяйство и ликвидировать излишки продуктов, которые могли бы вызвать экономический кризис. Так они жертвуют собой на благо народа и обеспечивают Уибробии разумную социальную гармонию.

Верховной власти в политической жизни страны домогаются две большие ассоциации — Лига заднекопытных и Лига переднекопытных. Но так как у уибробцев передних копыт нет, а есть только задние, то власть всегда находится в руках Лиги заднекопытных, разделенной на подлиги, которые борются между собой. Вот почему первым делом любой подлиги, дорвавшейся до власти, является расправа со своими солигинцами из остальных подлиг.

Все это нашло отражение в Уибробской конституции, согласно которой Уибробия — Свободное Демократическое Вицегубернаторство. Им управляют три Вице-губернатора и Парламент. Вице-губернаторы сами избирают себя от имени и во имя нации и после этого сами же избирают Парламент, состоящий из двух палат — Сената и Народного собрания. В далеком прошлом в обеих палатах заседали уибробцы, но, поскольку это оказалось очень дорогим и неудобным с технической точки зрения, они были постепенно заменены сначала наполовину, а затем целиком электронными киберами. В настоящее время этих кибердепутатов производит фирма «Уиброб демократик корпорейшн», и каждая из подлиг лиги может приобрести их в неограниченном количестве, если только в предвыборном состязании сумеет первой достигнуть склада, где их продают. После избрания кибердепутаты программируются упомянутыми выше избирателями. Интересной особенностью этого акта является то, что киберы встречают свое программирование жертвоприношением овцы, то есть овациями[30]. Само программирование носит название «тронное слово», или «программная речь». Министры и другие высшие администраторы Вицегубернаторства назначаются Киберсенатом.

Кибердепутаты получают мандат на один год, что делается с целью не допустить возможной их поломки при более длительном использовании, хотя они и продаются с гарантией на сто лет. Мандат Вице-губернаторов действителен пятьдесят лет с правом самоизбрания до трех раз. Статья первая, параграф первый, абзац первый Уибробской конституции запрещает кому бы то ни было из Вице-губернаторов, независимо от пола, возраста и вероисповедания, оставлять свой пост до истечения срока мандата. Тот, кто нарушит эту статью, — сказано в Конституции, — подлежит смертной казни и обречен на вечный позор: вместо того чтобы быть погребенным с почестями, он будет выброшен на свалку. Последняя мера применяется и в том случае, когда Вице-губернатор умирает преждевременно, потому что, как объяснил нам Шпик, бывает трудно установить, умер ли он невольно или со злым умыслом. Во всяком случае, подобный поспешный уход с поста рассматривается как плохой пример для будущих поколений Вице-губернаторов.

Для того чтобы нагляднее проиллюстрировать эту особенность Конституции, Шпик поведал нам следующую прискорбную историю. Один Вице-губернатор прежнего состава неожиданно умер за пятнадцать минут до определенного ему срока. Его тело было выброшено за городскую стену Уиброб-сити (тогда еще столицу окружали стены), и собаки (тогда еще были собаки) в два счета расправились с ним. Два года спустя один из придворных историков, главной задачей которых было поддерживать и множить реноме Вицегубернаторства, обнаружил трагическую ошибку: время восшествия опозоренного Превосходительства было помечено в протоколах только днем самоизбрания, а час, минута и секунда указаны не были. В действительности Превосходительство умер не  з а  15 минут, а  ч е р е з  15 минут  п о с л е  истечения срока мандата, что полностью его реабилитировало. Нынешние Вице-губернаторы, в то время еще молодые и чувствительные, были потрясены. По их распоряжению жители Уиброб-сити бросились на поиски останков покойного в радиусе ста миль вокруг столицы, но после двухлетних усилий нашли только одну косточку от двуперстой руки. Ученые долго спорили о подлинности кости, о том, достаточно ли тщательно перерыты мусорные ямы, но тут вмешался народ и с умилением доказал, что только кость такой сильной руки, какая была у обесчещенного Вице-губернатора, не смогли бы изглодать даже голодные собаки.

Кость была признана подлинной. Так как от нее воняло, ее положили в цинковый гроб и похоронили под звуки салюта и траурных мелодий. На следующий день молодые Вице-губернаторы издали эдикт о проверке вице-губернаторских мандатов. С тех пор проверка называется «джонизация» по имени невинно пострадавшего Вице-губернатора Джона и проводится не менее чем тремя историками и двадцатью экспертами-графологами.

— Думаю, что этого вам достаточно, — сказал Шпик под вечер. — Нам пора.

И действительно было пора — наступил двадцатый час 15 января 1972 года. Дата и час, которые останутся памятными в моей скромной биографии.

Мы сели в наш вездеход-лимузин и поехали по бульварам и авеню Уиброб-сити. Вскоре вездеход оторвался от Земли и полетел. Я испугался. Я знал, что полеты над Уиброб-сити запрещены, и ожидал, что в любой момент нас может сбить воздушная полиция. Но Шпик, похлопав себя по карману, сказал, что у нас есть разрешение долететь до Летающего острова.

Мы продолжали возноситься с невероятной скоростью. Через полчаса мы пересекли первый пласт облаков, и огоньки уибробской столицы исчезли. Затем мы пересекли еще три пласта и ровно в 20.30 опустились на остров, освещенный лучами заходящего солнца…

Здесь, уважаемый читатель, необходимо дать небольшое пояснение, без которого вы не сможете понять ни предыдущие, ни последующие мои описания и отчеты.

Резиденция Уибробского вицегубернаторства действительно находится на упомянутом острове. Остров летит, вернее парит, на расстоянии тридцати миль над Уиброб-сити и даже в солнечную погоду едва заметен с Земли. Он имеет форму правильного круга диаметром в семь тысяч восемьсот тридцать семь ярдов, или приблизительно четыре с половиной мили; следовательно, его поверхность равняется десяти тысячам акров. Толщина острова — триста ярдов, а основанием ему служит брильянтовая плита в двести ярдов в поперечном разрезе. Нижней стороной эта плита всегда обращена к Земле. Глубоко в центре острова помещается огромный магнит, положение которого меняется с помощью электронной техники; манипулируя этим магнитом и используя его взаимодействие с магнитными околоземными полями, островитяне направляют остров в воздушном пространстве вниз, вверх или по горизонтали — отсюда и его название Летающий.

На острове сосредоточены все рельефы, климаты, флора и фауна Уибробии, так что живущие на нем не ощущают ее отсутствия. Приятное состояние полуневесомости, с одной стороны, поддерживает и питает их врожденный демократизм, с другой — продолжительное пребывание в стратосферных условиях оказало влияние на их дыхание и речь, и они значительно легче находят общий язык с Вице-губернаторами Бробдингуйи, живущими в таких же условиях, чем со своими соотечественниками. Это, естественно, не мешает им чувствовать себя уибробцами до мозга костей.

Сама Резиденция воздвигнута в центре острова посреди огромного и тенистого парка баобабов. Три огромные башни — по одной на каждого Вице-губернатора — придают ей возвышенный вид. Верхние площадки башен всегда находятся в безвоздушном космическом пространстве и представляют собой хорошо оборудованные обсерватории; оттуда с помощью мощных электронных телескопов Их Превосходительства советуются со звездами, когда им предстоит решать какой-либо важный государственный вопрос; из обсерваторий они поддерживают и более непосредственный контакт с жизнью своих подданных, знакомятся с их нуждами и склонностями. Слева от Резиденции находится здание Парламента, справа — здание Академии наук, а позади — казармы двух дивизий, армейской и полицейской, которые помогают правильному функционированию Парламента и Академии.

Итак, мы приземлились на Летающем острове. Мистер Шпик предъявил наш пропуск страже, и мы отправились пешком к парадному входу Резиденции, торжественно сопровождаемые эскортом из нескольких танкеток и двух самоходных орудий ближнего боя. У парадного входа нас встретили два церемониймейстера, украшенные орхидеями и ручными лазерами, и ввели нас в Зал ожидания. Церемониймейстеры предложили нам сесть на стулья лицом друг к другу и сказали, чтоб мы не слишком шевелились.

Здесь нас ожидала первая неожиданность. Как я ни старался не оглядываться, в первые же минуты я заметил несколько маленьких зверюшек, бегающих в разных направлениях по мраморному полу. Сначала я подумал, что в Резиденции водятся суслики или крысы, но один из зверьков пробежал всего в нескольких метрах от нас, и я чуть не ахнул…

Зверьки были не зверьки. Это были крохотные человечки, настоящие, без грив и хвостов. Мне это не снилось, честное слово, я слышал их топотню по мрамору, а один из них бросил на нас надменный взгляд и что-то пропищал, но что — я не понял. Рост этих человечков был не больше четырех-пяти дюймов, то есть 10—12 сантиметров, и они носили весьма оригинальные костюмы: на голове большие чалмы вроде чалмы Маленького Мука, украшенные пестрыми перышками; яркие зеленые, синие или красные кафтаны, обшитые мишурой, широкие шаровары; на ногах — серебряные или золотые сапожки. Все они важно семенили или бегали с озабоченным видом, а под мышкой держали микроскопические портфели и папки.

Я взглядом спросил Шпика, что это за существа, и он шепотом ответил:

— Советники Их Превосходительств.

— Но это же настоящие лилипуты! — тихо воскликнул я.

— Вы недалеки от истины, — прошептал Шпик. — Вспомните книги во второй читальне Лаггнеггской библиотеки. Вы и тогда произнесли слово лилипут… Откуда вы его знаете?

Я не мог ему ответить, а схватил за руку жену, которая хотела поймать одного из человечков с намерением рассмотреть его поближе. Я шепнул ей, что подобный поступок может навлечь на нас неприятности, поскольку чем меньше человек, тем он более самолюбив, обидчив и мстителен.

Между тем мимо нас прошли и несколько уибробцев нормального роста, — разумеется, в черных официальных костюмах и с галстуками-бабочками на белых рубашках. Через левую руку у них были перекинуты салфетки, и я решил, что это, наверное, кельнеры, но цилиндры, которые они носили на голове, заставили меня усомниться. И действительно Шпик шепнул мне, что это министры Их Превосходительств.

— Но зачем им салфетки? — спросил я.

— Ш-ш-ш-ш! — ответил Шпик, так как один из церемониймейстеров косо посмотрел на нас.

Я должен был на время сдержать свое любопытство, а любопытство, должен признаться, главный мой недостаток и часто ставит меня в затруднительное положение. Однажды, например, вскоре после того, как мы с Линой поженились, ее мать приехала к нам из Ловеча в гости, и я услышал их разговор на кухне. Любопытство заставило меня прислушаться. «Как ты будешь жить, доченька, с этим мужланом? — говорила моя теща. — Какие у него манеры! Когда вы были у нас, он ни разу не вытер ноги о половик, просто испортил нам пол». Моя жена, однако, надо отдать ей должное, ответила так: «Ох, мама, и ты туда же! К чему уж так придираться, есть грубияны и похуже». Когда я вошел в кухню, Лина бросилась мне на шею и спросила, почему я так задержался в институте, она, мол, уже соскучилась, а теща с милой улыбкой упрекнула меня, что я редко приезжаю в Ловеч к ним в гости. Я поперхнулся, зацепился за что-то и опрокинул на пол кастрюлю с едой… В другой раз, еще будучи молодым неопытным зоологом, я полюбопытствовал, как будет реагировать лев, если я суну руку в его клетку. Потом я целых три месяца лечил руку, но от любопытства так и не вылечился…

Удар гонга прервал мои размышления. Из двустворчатой двери вышел Главный церемониймейстер фельдадмирал мистер Керик, как назвал его Шпик, и учтивым жестом пригласил нас войти. Дойдя до двери, Шпик упал на колени и пополз, мы с Линой последовали его примеру. Увидев, что он поднялся, встали и мы и оказались перед лицом трех Вице-губернаторов Уибробии.

Это были три старика весьма преклонного возраста, во фраках, окруженные двенадцатью министрами и целым роем миниатюрных советников. Старцы улыбались одинаковой благосклонной улыбкой, открывавшей их великолепные искусственные зубы, но я сразу различил их по их характерным приметам: мистер Гарри Хуф, известный своим умом, имел на лбу большую интеллектуальную шишку; мистер Ричард Фокс, отличавшийся хитростью и сообразительностью, был меньше ростом, хилый, с чувственным носом; мистер Черитебл Хорсхед был толстяком сангвинического склада с голубыми глазами, один из которых смотрел вниз в знак скромности, а другой вверх — в знак благочестия. У всех троих были большие круглые ботинки, скрывающие мощные копыта, вылезшие гривы и поредевшие хвосты. На фоне своих советников они выглядели величественно.

Мистер Керик церемонно представил нас, но Его Превосходительство Гарри Хуф бесцеремонно его отстранил и, демократично похлопав нас по плечу, сказал, что мы их друзья и можем для краткости называть их по инициалам или даже уменьшительными именами. Это меня вполне устраивало, потому что полные имена Их Превосходительств в переводе на болгарский язык звучали не слишком уважительно и я не знал, как буду их произносить. Посудите сами, дорогой читатель, как бы вы себя чувствовали, если бы вам пришлось обращаться к трем уважаемым людям, называя их: мистер Копыто, мистер Лисица и мистер Лошадиная голова… Попробуйте-ка!

Мы были представлены и министрам, но имена их я не смог запомнить. Запомнил лишь имена главных советников: мистер Рельдресель, мистер Флимнап и мистер Болголам. Их имена и имена других советников были такими же странными, как и внешний вид самих советников. Чтобы поздороваться с ними, мы должны были наклониться к полу и подать им мизинец, к которому они прикоснулись своими ладонями.

После этой церемонии мы все во главе с фельдадмиралом мистером Кериком, блистающим в своем белом мундире несуществующего уибробского флота, прошли в столовую. Я заметил, что при этом каждый из Вице-губернаторов взял своего главного советника и сунул его в верхний кармашек фрака так, что оттуда виднелась только его головка.

Мы сели за огромный круглый стол. На ужине, кроме нас с Линой и Шпиком, присутствовали два молодых академика, только что получившие это звание, два кибердепутата, несколько дам неизвестного предназначения, министры и советники. Впрочем, главные советники во время ужина оставались в кармашках Вице-губернаторов, а министры так и не садились ужинать. Сначала они стояли за своими властителями, по четыре на каждое Превосходительство, а затем отряхнули столы салфетками и начали подносить кушанья и наполнять бокалы. Время от времени они вытирали слюну, капавшую изо рта кого-нибудь из старцев. Всеми этими операциями руководил Главный министр.

Заметив мое недоумение, Шпик поспешил шепнуть мне, что все ол райт, поскольку по Конституции Совет министров отвечает прежде всего за здоровье Их Превосходительств, а затем и за все остальное в стране.

— За все? — усомнился я. — А за что же тогда отвечают Их Превосходительства?

— За Себя и за славу Уибробии.

— Перед кем?

— Перед Собой и перед Историей.

Эти ответы удовлетворили меня, и мое внимание переключилось на кибердепутатов, сидевших неподалеку. Их функции не вызывали вопросов. Они представляли собой два металлических ящика, немногим больше компьютера в нашем отеле, но снабженные дюралюминиевыми руками и ногами, чтобы иметь возможность самостоятельно передвигаться. Естественно, они и не прикоснулись к еде, а заряжались энергией от электрического аккумулятора, находящегося в их распоряжении. Поскольку оба кибера непрестанно издавали какие-то одобрительные возгласы и мешали беседе, мистер Ричард Фокс вынужден был пригрозить им, что сейчас отключит их аккумуляторы. Он посоветовал им сохранить энергию для заседания Парламента, и они умолкли.

Стоит сказать и два слова о самом ужине. Он начался с закуски из сорго, маниоки и пучка свежей полыни для поднятия аппетита; первое блюдо состояло из недоваренной крупы из пшеницы, побрызганной рапсовым маслом. Такая скромность вицегубернаторских вкусов внушила нам с женой уважение, но и боязнь остаться голодными. Какова же была наша радость, когда двенадцать министров во главе с Главным внесли на своих плечах громадный луженый противень, на котором дымился жареный универзоо. Универзоо был нафарширован десятью ягнятами, ягнята — цыплятами, а цыплята — рисом и потрохами. Не менее приятной неожиданностью явились бутылки с первоклассными винами, которые тоже пошли в ход назло сухому закону, принятому в Уибробии.

Только тот из вас, дорогие читатели, кто хотя бы один месяц в своей жизни питался травой и ячменем, может представить себе, какой это был пир для нас с женой. Измученные вегетариано-сыроедской диетой, мы наелись до отвала, не думая о том, сколь это вредно для здоровья. Но остались живы и даже не заболели.

Вскоре от фаршированных ягнят и цыплят не осталось ничего, а от самого универзоо — только бедренные кости, которые были переданы министрам для обгладывания. Их Превосходительства, лоснясь от пота, благодушно отрыгивали. Дамы неизвестного предназначения и академики, по уибробскому обычаю, вытирали руки о хвосты. То же проделали и мы с Линой.

Испытывая глубокую благодарность за чудесный ужин, я счел необходимым сделать Их Превосходительствам комплимент и обратился к мистеру Гарри Хуфу. Я спросил у него, каждый ли день они вынуждены съедать по фаршированному универзоо и как у них в таком случае хватает сил, чтобы управлять громадной страной с трехмиллиардным населением. Мистер Хуф приложил ухо к верхнему кармашку своего фрака, откуда торчала головка мистера Рельдреселя, и ответил мне так:

— Хорошие принципы и хорошие помощники, мистер Драгойефф. Это все.

На мой вопрос, какие принципы считаются в Уибробии хорошими, Его Превосходительство, снова посоветовавшись с мистером Рельдреселем, объяснил, что хорошими являются те принципы, которые удлиняют их жизнь, а также продлевают время их правления. Принципы, добавил он, должны быть гибкими и достаточно растяжимыми, чтобы они случайно не лопнули. Зато компромиссы, служащие той же цели, должны быть железными.

— В каком смысле? — удивился я.

— В прямом, — вмешался мистер Черитебл Хорсхед и погладил свой двойной подбородок. — Когда дело доходит до компромисса, употребление дубинок, лазеров, танкеток и других железных предметов, увы, неизбежно. Разумеется, необходима и небесная помощь Уининима Однокопытного, — добавил он, обратив на этот раз к потолку оба своих глаза.

Мистер Ричард Фокс, дополняя коллег, поспешил добавить, что все-таки самым важным в деле управления являются хорошо подобранные помощники. На мой вопрос, как происходит этот подбор, мистер Фокс вместо ответа остановил взгляд на Главном министре.

— Мистер Эллиот! — крикнул он.

Мистер быстро вытер руки и поднялся.

— Мистер Эллиот, алле гоп! — щелкнул двумя пальцами Его Превосходительство.

Мистер Эллиот внезапно подскочил и, перевернувшись два раза в воздухе, снова стал на ноги. Это было великолепное двойное сальто-мортале. Все зааплодировали. Я сделал комплимент министру по поводу его удивительного искусства, и он скромно, но не без известной гордости ответил:

— О, это пустяки, мистер европеец, действительно пустяки. В сущности, это моя исходная и основная профессия.

— Сальто? — уточнил я.

— О, йес. До прошлого года я был звездой «Юнайтед циркус оф Уибробия»… Но потерял форму. Среди моих коллег есть и лучше меня, — с улыбкой сказал Главный министр.

— Разве и ваши коллеги были звездами? — спросил я.

Тут снова вмешался мистер Гарри Хуф. Он любезно сообщил, что по закону подбор всех наиболее значительных должностных лиц в государстве, за исключением самих Вице-губернаторов, происходит только из среды цирковых артистов и служителей. Как только какой-нибудь пост освобождается, комиссия из сановников, также бывших артистов и, следовательно, сведущих в данном вопросе уибробцев отправляется в цирки. Она внимательно и объективно изучает артистов на самой арене, не пренебрегая при этом ни конферансье, ни клоунами, ни авторами реприз и прочими, и таким образом выбирает нужное лицо. Разумеется, специальность отобранного должна соответствовать специфике государственного поста: например, на пост министра благоденствия и на должности экспертов по хозяйству самого высокого ранга предпочитают брать иллюзионистов; акробаты и канатоходцы назначаются обычно на министерские, дипломатические и другие политические посты; судьи, прокуроры и грейтполисмены подбираются из импресарио и униформистов; для руководителей духовной жизни нации больше всего подходят клоуны, укротители зверей и им подобные. Но больше всего ценятся мастера двойного сальто, поскольку они, как сказал мистер Гарри Хуф, упав, тут же оказываются на ногах. Такие уибробцы имеют свойство оставаться на службе при всех Вице-губернаторах и своей незаменимостью олицетворять непоколебимость и великие традиции уибробской демократии.

Будучи рабом своего любопытства, я спросил еще, учитываются ли при этом, кроме профессиональных качеств артистов, их нравственные качества. На это три Вице-губернатора, со свойственной им уибробской искренностью, единодушно заявили, что за все время своего пребывания на Летающем острове они ни разу не назначили на государственную должность ни одного достойного уибробца. Если иногда, несмотря на их бдительность, такое случалось, это можно было объяснить только ошибкой или предательством кого-нибудь из министров. Достойные уибробцы, сказали они, только мешали бы в делах управления.

— А ваши советники — тоже артисты? — поинтересовался я.

— О, нет. Они рождаются такими, какими вы их видите. Это представители древней расы, появившейся задолго до уибробчества. Они не растут, не уменьшаются и, если их не лишить жизни насильственно, не умирают. Огромное их преимущество перед уибробцами состоит в том, что мы всегда можем носить их в кармашках.

При этих словах мистеры Рельдресель, Флимнап и Болголам, улыбаясь, наклонили в знак подтверждения чалмы.

Затем мы перешли в зал, предназначенный для курения и коньяка. По пути туда Их Превосходительства затеяли веселую коллективную игру. Они приказали собрать всех советников Резиденции числом около пятисот, а мистерам Рельдреселю, Флимнапу и Болголаму приказали построить их по двадцать в ряд — всего двадцать пять рядов — и самим возглавить колонну. Их Превосходительства приняли позу Колосса Родосского, мы, все гости, выстроились за ними в той же позе, и лилипутская дружина, отбивая шаг, проследовала церемониальным маршем под звуки микрофлейт и барабанов между нашими ногами.

Боже мой, какими счастливыми улыбками светились лица Их Превосходительств! Я сам, хотя и понимал, что это всего лишь Высочайшая шутка, почувствовал себя великаном и выпятил грудь. И пока маленькие человечки проходили у меня под ногами, я не мог сдержать распиравшего меня горделивого чувства превосходства. Я шевельнул ногой, и первые несколько рядов марширующих разлетелись в разные стороны. Мой остроумный поступок вызвал всеобщее одобрение и бурный смех. В этот момент я возвысился в собственных глазах и понял, почему Их Превосходительства так привязаны к своим советникам.

В зале для курения играл оркестр тимпанов, саксофонов и кеманч. Исполнялись преимущественно кавалерийские религиозные марши. Их Превосходительства незамедлительно были окружены блестящей толпой гостей и придворных, слышалось приветственное ржанье и нетерпеливый стук копыт. Развевались роскошные задранные хвосты, мужские и женские, и на всех лицах была написана готовность к самопожертвованию.

Во время этого задушевного торжества Вице-губернаторы нашли возможным уделить еще немного внимания мне и моей жене. Они спросили нас, как мы себя чувствуем в качестве уибробских подданных. Вопрос их был более чем излишним, ибо что может ответить человек, когда главы государства спрашивают его, как он чувствует себя в качестве их подданного, кроме как ол райт? Но Их Превосходительства были польщены.

— Вижу, что Уибробия вам нравится и что вас ждет у нас хорошее будущее, — с благосклонной улыбкой сказал мистер Гарри Хуф.

Я поклонился и спросил, как было достигнуто это процветание и это великолепие в управлении. Мне ответили, что уибробцы — это нация, которая умеет извлекать уроки из истории, а лично Их Превосходительства поддерживают с ней постоянный контакт. Увидев, что не все в этом ответе нам ясно, Вице-губернаторы, проконсультировавшись со своими советниками, пригласили нас в Академию наук на один сеанс, где нам будут продемонстрированы самые глубокие корни их политической мудрости. Сеанс был назначен на следующий день.

Аудиенция окончилась. Их Превосходительства удалились в свои покои. Перед их уходом в их честь была забита овца, так как из-за отсутствия ладоней и наличия всего двух пальцев уибробцы не могут аплодировать.

В сопровождении Шпика мы направились к нашему вездеходу, но путь нам преградила толпа придворных уибробцев и уибробок, их приближенных и приближенных их приближенных. Все они протягивали нам руки, приветствовали нас пронзительным ржанием и, чтобы засвидетельствовать свою любовь и готовность служить нам, закололи у нас на глазах четырех овец[31]. Мы едва пробились сквозь толпу.

Когда мы начали спускаться к Земле и из окна нашего лимузина повеяло легкой прохладой уибробской ночи, Шпик заметил, что повторное приглашение Их Превосходительств превзошло самые смелые его ожидания. Это приглашение означало нечто, чего еще ни один уибробец не сумел достичь.

— Шпик, — пошутил я. — Будь внимательным, на врежься в какое-нибудь облако.

Но у Шпика не было желания шутить. Он лишь сложил руки на груди и уверил меня в своей бесконечной преданности.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Продолжение беседы с Их Превосходительствами. Автор горячо защищает честь Европы и человечества, после чего он и его жена присутствуют на удивительном сеансе в Уибробской академии наук.

На следующий день в одиннадцать часов вечера мы вновь находились на Летающем острове. Признаться, визит в такое позднее время вызвал у меня тревожные предчувствия, но Шпик сказал, что сеанс, на который мы приглашены, не может состояться раньше полуночи. В ответ на мои вопросы он лишь загадочно улыбался. Очевидно, нас ожидал приятный сюрприз.

На этот раз мы были приняты Вице-губернаторами с еще более очаровательной непринужденностью. Они даже не позволили нам на подходе к ним ползти и сделали Лине комплимент по поводу завивки ее гривы.

До полуночи оставался еще целый час. Их Превосходительства предложили нам присесть у старинного камина, угостили различными сортами соленых и засахаренных зерен и поинтересовались, как протекает жизнь на пяти человеческих материках. Это меня смутило, поскольку уибробская география, с которой меня уже давно познакомил Шпик, была мне хорошо известна. Но мистер Ричард Фокс так рассмеялся, что у него изо рта чуть не выпали челюсти, и, подмигивая, похлопал меня по плечу: эта география, мол, предназначена для массового потребления, а хорошему политику придерживаться ее было бы смешно.

— Что ты хочешь, мистер Драгойефф, — сказал он, прислушиваясь к верхнему кармашку, — чтоб мы вместе с толпой верили, будто Уибробия единственный материк на Земле? О Дио, Уининиме Однокопытный!.. Да, да, семь небесных сфер, и все они вертятся вокруг нас, уибробцев, и звездочки, прикрепленные к ним, светят только нам, и крылатые кони поют осанну Уининиму, и через год-другой вся эта панорама, омываемая медом и маслом и присыпанная манной небесной, спустится в Уибробию… Ха-ха-ха! — Он едва удержал челюсти и доверительно наклонился к нам. — Шестьсот лет мы сидим на нашем Летающем острове, миссис и мистер Драгойефф, и, Уининим даст, посидим еще. Из всей нашей географии и космологии это единственная реальность, за которую мы держимся… Ох, и еще как держимся, как держимся!

Мистер Фокс даже заскрипел зубами, но, увидев, что мы вздрогнули, снова засмеялся. Мистеры Гарри Хуф и Черитебл Хорсхед, держась за животы, составили ему компанию. Затем один из Них, думаю, что это был мистер Хуф, предложил оставить глупости и рассказать Им, как себя чувствует добрая старая Европа. Я сообщил, что она чувствует себя отлично. Но, поскольку старцы явно мне не поверили, добавил, что вот уже более тридцати лет на нашем родном материке нет войны.

— Правда? — всплеснул руками мистер Хорсхед. — А что же в таком случае там есть? О, понимаю, и вас оставил Уининим…

Он был очень разочарован, а другие два Вице-губернатора вздохнули и покачали головой. Чтобы спасти честь Европы, я поспешил их заверить, что, хотя войны нет, материк очень щедро усеян ракетными базами, аэродромами со сверхзвуковыми самолетами, лазерными установками, и поклялся, что последние используются вовсе не для операций аппендиксов. Это улучшило настроение Их Превосходительств, и они сделали заявление, что, в сущности, прочный мир не может быть ничем иным, как хорошо вооруженным миром. Два советника сразу записали это заявление и передали его средствам информации.

Обрадованный успехом и стремясь еще больше возвеличить человечество в глазах Высочайших собеседников, я перечислил все локальные войны и войнишки, внутренние и внешние, которые имели и, слава богу, еще имеют место после второй мировой войны, и увидел, как глаза Их Превосходительств вспыхнули от нескрываемой зависти. А когда я уточнил, что за большую часть этих войн мы должны благодарить Великую Заокеанскую Демократию, они единодушно воскликнули, что всегда надеялись на Демократию и паче всего на Заокеанскую.

— А каковы жертвы этих маленьких войн? — поинтересовался благочестивый мистер Хорсхед.

— О, сущие пустяки, — скромно ответил я. — Мы еще не подсчитали, но вероятно, это миллионов пять-шесть. А может быть, и семь-восемь или девять-десять… Мирная эпоха, что поделаешь!

— Ах, — вздохнул мистер Хуф, — десять миллионов, говоришь? Пусть даже пять, лучше чем ничего. А мы, что мы можем при этом проклятом нейтринном равновесии, связавшем нам руки? Бробдингуйя, увы, продолжает существовать, и мы, по-видимому, так и умрем, не проявив себя великими стратегами и полководцами.

Я спросил, почему они враждуют с бробдингуйцами, если они принадлежат к одному и тому же племени и материк поровну разделен между двумя государствами. Старцы, переглянувшись, снисходительно улыбнулись.

— А с кем, по-твоему, нам враждовать, если на нашем материке нет других государств? — спросил мистер Ричард Фокс. — У нас, естественно, был бы более богатый выбор, если бы мы позволили человечеству нас открыть… Но на такой риск мы не можем решиться. Ноу, мистер Драгойефф, не можем, увы.

Я, как мне советовал Шпик, произнес «йес» и несколько раз кивнул, но все-таки намекнул на то, что контакт с человеческим родом мог бы оказаться полезным для мировой торговли. Однако Их Превосходительства остались непреклонными. Принцип «никаких контактов» был у них традиционным, и начало этой традиции было положено одним европейцем, неким Лемюэлем, еще два с половиной века назад. Этот Лемюэль распространил такие сведения о Европе и человечестве, что с тех пор ни одному нормальному уибробцу и в голову не приходит пожелать контактов.

Чрезвычайно заботясь о добром имени рода человеческого, я напомнил Их Превосходительствам, что этот Лемюэль был в конце концов казнен уибробцами, и высказал предположение, что человеческий род тоже бы его покарал, потому что, судя по всему, он был мизантропом и клеветником. После этого я приложил много усилий, чтобы обрисовать Европу и мир совершенно беспристрастно и в самых благоприятных красках. Я уверил благородных собеседников, что со времен того Лемюэля человечество прошло блестящий и славный путь материального и морального подъема, который ни в чем не уступает уибробскому. Правда, продолжил я с необходимой дозой объективности, за прошедшее время количество воров, убийц, развратников, властолюбцев, корыстолюбцев, взяточников, клеветников, грабителей, хулиганов, тиранов, шарлатанов и прочих не уменьшилось и даже появились некоторые новые модификации преступности, как, например, мафиози, ку-клукс-клановцы, цзаофани, гангстеры, морфинисты, сутенеры, фашисты и так далее, но все это, сказал я, естественно, поскольку человечество увеличилось в несколько раз, и соответственно увеличились его потребности и духовное богатство. Что же касается материального прогресса, он еще более несомненен: чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить ядра и кремневые ружья времен Лемюэля с разнообразным и совершенным вооружением современного человечества.

Мне показалось, что после моей защитительной речи Их Превосходительства усомнились в правильности своей уибробской изоляции, и если контакты с Уибробией когда-либо все-таки осуществятся, я буду очень горд, что внес в это свою скромную лепту.

Между тем приблизилась полночь. Ровно без пяти двенадцать мы направились к Академии наук, чтобы присутствовать на обещанном нам сеансе.

У входа в Академию нас встретил ее Президент, профессор Джон Андерхилл, старый, почтенный уибробец в длинной синей академической мантии. Кланяясь и вертя хвостом, он пошел в качестве хозяина перед Вице-губернаторами, а мы с Линой и Шпиком — за ними. Я обратил внимание на то, что если для каждого уибробца добавление Уининим к имени обязательно, то академик, как и Вице-губернаторы, такого добавления не имеет. Шпик объяснил, что это определяется эдиктом, в соответствии с которым правом на известную индивидуальность и даже на собственное лицо обладают в Уибробии только Вице-губернаторы и академики. Сам Джон Андерхилл был по специальности доктором богословия и магистром оккультных наук. Благодаря своим обширным познаниям в этой области Его Преподобие успешно руководил всей уибробской наукой, курируя более непосредственно математику, физическую химию и бионику.

Помня обещание Вице-губернаторов познакомить нас с корнями их политической мудрости, я ожидал, что нас поведут в какой-нибудь исторический музей или специализированную библиотеку. Но мистер Андерхилл ввел, нас в огромный пустой зал. Стены зала были выкрашены в черный цвет, и это придавало ему весьма зловещий вид. Потолок — очень высокий — не был виден, и с него спускались занавеси из черной вуали, которые, честное слово, напоминали о небытии. Возле одной из стен зала возвышался высокий подиум, а на нем стоял длинный стол из эбенового дерева, расписанный звездами, полумесяцами, летучими мышами, филинами, кругами, треугольниками и другими астрологическими знаками.

Вы уже догадались, уважаемый читатель, что мы должны были присутствовать не более, не менее как на спиритическом сеансе. Мы с вами, разумеется, люди интеллигентные и не верим ни в бога, ни в черта, а о том свете и о духах нечего и говорить. Даже мой покойный дедушка называл все это «пустой болтовней». Мой дед, здравомыслящий болгарин, любил запираться со своим приятелем отцом Алексием в церковном алтаре, где они в холодке попивали водочку. А когда в село приходили агитаторы разных буржуазных партий и обещали новые школы, мосты и молочные реки в кисельных берегах, они спускали во дворах волкодавов и ложились спать…

И все-таки то, что я видел и слышал в отделе некромантии Уибробской академии наук, я видел собственными глазами и слышал собственными ушами. Это не подлежит сомнению, и я расскажу вам все, как было.

Мы сели за стол с астрологическими знаками. Его Преподобие профессор доктор Андерхилл посмотрел на часы и сказал, что время настало. В нескольких словах он объяснил, что первыми будут вызваны любимые тени Их Превосходительств, а потом все прочие, кого бы мы ни пожелали — выбор достаточно богат и стесняться нечего. С тенями, предупредил он, можно беседовать, но нужно иметь в виду, что они говорят только правду, так как ложь — искусство, на Том свете совершенно бесполезное. Исключение составляют лишь отдельные чрезмерно самолюбивые тени, которые еще не привыкли к своему чисто духовному бытию.

Мистер Андерхилл достал из кармана мантии миниатюрный пульт и нажал кнопки. В зале погас свет. Сильный, леденящий душу потусторонний звук наполнил зал и постепенно затих. Вуаль над нашими головами заколыхалась. Запахло ладаном и благовониями. Бледное фосфоресцирующее облако опустилось к полу, и в нем постепенно стала вырисовываться большая группа величественных теней.

Меня бросило в дрожь. Жена изо всех сил сжала мою руку. Сначала видны были только контуры теней, похожие на детские рисунки, но потом проступили лица, краски и одежды всех эпох. Тени были совершенно натуральными, а осанка и манера держаться не оставляли никакого сомнения в их подлинности.

— Наши учителя, — прошептал с благоговейной гордостью мистер Черитебл Хорсхед.

Чтобы мы могли лучше рассмотреть тени, он предложил им приблизиться. Бросалось в глаза, что все эти тени были человеческими и среди них не было ни одной уибробской, но мистер Гарри Хуф пояснил, что это закономерно: уибробская история была слишком краткой, чтобы представить то изобилие великих дел и личностей, какое предлагает история человечества.

И действительно, я никогда не видел столько великих людей, собранных в одном месте. Некоторых из них я узнавал по иллюстрациям в учебниках, по памятникам и изображениям в музеях, но большинство было мне незнакомо. Среди последних был Ассургивелхур, шумерский правитель восьмидесятого века до нашей эры, который распорядился изобрести шумерскую письменность, чтобы его деяния были увековечены на глиняных пластинках, но именно пластинки с его деяниями были, увы, унесены и размыты первым потопом; Дун Цзе, китайский властитель, который первым изобрел короткий меч и секиру как средство беседы с политическими противниками — он обеими руками придерживал свою голову на шее, потому что его враги коварно воспользовались его собственным изобретением; здесь был и один фараон Второго египетского царства — он все жаловался, что археологи еще не обнаружили его саркофага, и потому мир еще ничего о нем не знает, а это весьма печально, и так далее. Вообще великих неизвестных было значительно больше, чем известных. И слава богу, подумал я, потому что представил себе, как в противном случае выглядели бы учебники истории, и так переполненные всяким царственным сбродом.

Конечно, здесь было множество известных и прославленных государственных мужей, начиная с Навуходоносора, Менелая, Рамзеса, Александра Македонского, Ганнибала, Цезаря и прочих и кончая Великими Моголами, Людовиком XIV, Наполеоном, королевой Викторией, Николаем II Палкиным, Муссолини, Гарри Трумэном, Гитлером и им подобными. Вся эта толпа теней в соответствии с их наклонностями и симпатиями была разделена на группы и группки. Так, Наполеон, Муссолини и Франко дружески спорили, кому из них принадлежит титул «великого полководца» — это было единственное, чего они не достигли при жизни; когда я удивился, что вижу на Том свете и Франко, он сам объяснил, что его приняли туда в качестве политического покойника[32]. Аттила, Гитлер и несколько пап показывали друг другу руки, как мясники, которые хвалятся хорошо выполненной работой, но папы и Аттила вынуждены были в конце концов признать первенство своего коллеги. Квислинг, доктор Гаха, Иуда Искариот, маршал Петэн и кое-кто еще составили любительский хор, исполнявший патриотические кантаты. Тиберий, Калигула, Чезаре Борджиа, Столыпин и Цанков, довольные друг другом, хлопали один другого по плечу, — впрочем, Калигула и теперь возмущался, что у популюса романуса нет одной общей шеи, которую можно было бы перебить одним ударом. Александр I и Меттерних с сожалением признали, что их Священный Союз в качестве орудия статус-кво был просто детской игрушкой по сравнению с Атлантическим и другими подобными пактами.

Я заметил, что Их Превосходительства жадно прислушивались к каждому слову, произносимому тенями. Моя плебейская кровь, взыграв, заставила меня спросить великих покойников, почему в конце концов после всех их великих дел столь немногие из них умерли своей смертью и столь многие — насильственной. Среди теней наступило оживление.

— Но кто поднимет меч, от меча и погибнет, — первым отозвался, приведя христианское изречение, язычник Домициан.

— И от яда, — отозвались многие.

— И от шелковой веревки, — добавил один магараджа.

— И от бомбы, — сказали два Александра — один русский, один сербский[33].

— И в водах Босфора, — произнесли несколько султанов и кандидатов в султаны.

— Домине, — неожиданно возвеличил меня Тиберий, — а меня задушили собственной подушкой. Я и так умирал, разъедаемый дурными болезнями, но у моих приближенных не хватило терпения… И они были правы, домине, были правы. Мы, римские императоры, все были убийцами, развратниками, педерастами и разбойниками на большой дороге, но со мной мало кто мог сравниться… И как произошло это, домине, как случается это с нами, смертными? В молодости я не был таким негодяем, даже в изгнании, на Родосе, злоба не жгла мое сердце. Но вот Август умер, и Рим перешел в мои руки. Я вкусил немного власти и почувствовал силу. А потом вкусил еще и еще и, наконец, вошел во вкус полностью… Легко ли управлять империей, домине, как ты думаешь? Регире нон фациле эст…[34] Рабов нужно держать железной рукой, плебсу давать хлеб и зрелища, с сенаторами заигрывать и льстить им, пока не найдешь случая подослать к ним центуриона с мечом или ядом. Нужно резать, домине, резать подряд, если не хочешь, чтобы зарезали тебя. И нужно начать со своей матери, своих братьев, своих сыновей… И я резал. Произносил добродетельные речи и резал, пока на старости лет, испугавшись, не скрылся на Капри, где и сгнил. Дикси.

— Вот почему мы меньше режем, а больше отправляем в Западную резервацию, — мудро заключил мистер Черитебл Хорсхед, пока Тиберий скромно удалялся.

— О, эти римляне очень грубы, — отозвался мистер Гарри Хуф. — Мы предпочитаем искусство Лойолы, Фуше и Талейрана, Победоносцева и Дизраэли.

Я только собирался восхвалить политический гений Их Превосходительств, как меня оборвала жена. Ей надоело смотреть на великих кровопийц, и она пожелала, чтобы ей показали что-нибудь более пикантное. Немедленно на передний план выступили Клеопатра, Мессалина, Поппея, Екатерина II, или царица Катька, как ее сердечно называл народ, мадам Помпадур, Жозефина и другие не столь известные в истории дамы того же толка. Они все были в неглиже и первым делом пожаловались на бесплотное существование в небытии, где нельзя отдаться своему призванию.

— Зачем нам эта долгая ночь? — заплакала Жозефина.

Они наперебой обзывали своих мужей олухами, рогоносцами, импотентами и пр. и не желали видеть их даже на Том свете. Только Пасифая была довольна своим священным быком и сожалела, что он и ее сын — полубык, получеловек — обитали в скотском Тартаре. Мессалина тоже похвасталась своим нумидийским рабом. Но остальные отвергли и быка и нумидийца и единодушно пожелали иметь при себе золотого осла Апулея.

Глядя на знаменитых развратниц, Лина вздыхала, а Их Превосходительства таращились, как раки, и изо рта у них текли слюнки. Я испугался, как бы их не хватил удар, и тихонько попросил мистера Андерхилла сменить панораму и показать нам что-нибудь из красивых и пышных зрелищ древности.

Перед нами возникла триумфальная золотая колесница божественного Юлия, возвращающегося с Галльской войны. Римская толпа ревела «сальвэ, император», патриции демонстрировали голые зады, матроны — декольте. Перед колесницей шли знатные галльские пленники, а за ней выступали ветераны и во все горло распевали веселую песню:

Цезарь — покоритель галлов. Никомед же — Цезарев;

Ныне Цезарь торжествует, покоритель галлов,

Никомед не торжествует, покоритель Цезарев.

В этой песне содержался намек на греховную молодость триумфатора, когда божественный Юлий разделял с царем Вифинии Никомедом трапезу и постель. Теперь Юлий с улыбкой благодарил за приветствия и за песню и посылал воздушные поцелуи своим ветеранам… Боже, подумал я, какие демократические нравы в этой диктаторской древности! Какой глупый Цезарь! Да я бы на его месте отрубил бы головы этим ветеранам или, по крайней мере, лишил бы их земель и пенсии.

Глядя на Цезаря, я по ассоциации вспомнил о Марке Бруте и вызвал его. Вице-губернаторы выразили недовольство, но мое любопытство с этим не посчиталось.

При виде Брута я проникся к нему глубоким уважением и благоговением. От каждой его черты веяло истинной добродетелью, беспристрастностью и твердостью духа, горячей любовью к родине и доброжелательностью к людям. Вместе с его тенью появились и тени Юния, Сократа, Эпаминонда, Катона Младшего и сэра Томаса Мора. Один английский писатель утверждал, что это такой секстумвират, к которому вся история человечества не в состоянии добавить седьмого члена, но он не прав, потому что вскоре к их дружеской группе присоединились братья Гракхи, Марат, Делеклюз, Левский, Александр Ульянов, Жорес, Че Гевара, Альенде и еще несколько теней — тени тех людей, кто делает честь человечеству и до некоторой степени оправдывает его существование.

Увидев нас, Брут с презрением сощурил свои голубые этрусские глаза, но все-таки удостоил краткой беседы. Прежде всего, чтобы ему польстить, я сказал, что его подвиг вот уже два тысячелетия вызывает восхищение у всех, кто любит справедливость и свободу. Но он, к моему бесконечному изумлению, заметил, что сожалеет о своем поступке.

— Вы шутите, милый Брут?! — воскликнул я.

— Не думаю шутить, — ответил он и пожал плечами. — Цезарь был не из худших. Да и что я сделал, убив его? Открыл путь Тиберию, Нерону и Калигуле, этим ничтожным теням.

И он кивнул в сторону толпы царей, королей, императоров, президентов, дуче и фюреров разных эпох и разных калибров. Под его взглядом весь этот сброд сжался и отступил назад и только Гитлер уставился на него, поднял руку и проревел:

— Айн фольк, айн райх, айн фюрер!

Хорошо, что это была только тень… Я спросил его, неужели он не образумился после всего, что произошло с ним и его рейхом, но он пролаял на чистом верхненемецком: то, что произошло, ни в малейшей степени не опровергло его мнения, а именно: люди — стадо, которое не может жить без фюреров, кнут и ложь — единственные эффективные средства управления, цель оправдывает средства и прочее. Он быстро охрип, на губах появилась пена, и он бы упал, если бы его не поддержал Гарри Трумэн. Взяв фюрера под руку, он повел его в пекло.

— Вот видите, дружок? — усмехнулся Брут. — Всегда существует первый тиран и никогда нет последнего.

И, завернувшись в тогу, он медленно направился к Елисейским полям. Я окликнул его раз-другой, чтобы утешить достижениями нашей эпохи, но он не обернулся. В отличие от многих живых он сохранил свою гордость и на Том свете, и ни мистер Андерхилл — я попросил его о содействии, — ни даже Вице-губернаторы не имели власти над его тенью.

После пятнадцатиминутного отдыха, во время которого Их Превосходительства показались мне весьма подавленными, сеанс продолжился. Я имел возможность побеседовать еще с множеством видных представителей Того света и узнать истинное их мнение по ряду вопросов, а также подробности их жизни, оставшиеся тайной для истории. Так, например, Аристотель назвал своих наиболее ревностных последователей, перипатетиков, идиотами; он пожаловался, что эти чурбаны (определение Аристотеля. — Примеч. автора) так усердно его канонизировали, что люди перестали верить и в то, что было в его учении разумным. Наполеон признал свой печальный конец совершенно заслуженным — нечто, чего я не ожидал услышать из уст этого великого мужа, и под секретом сообщил мне, что Сто дней не обременили бы напрасно историю, если бы не одна прелестная графиня из Сен-Жерменского предместья, которую ему захотелось увидеть еще раз:

— Ах, месье, — со вздохом сказал полководец. — Никогда не покидайте один остров, чтобы попасть на другой. Не стоит. И уж во всяком случае не из-за женщины…

И он выразил сожаление, что не остался бедным лейтенантом артиллерии, а ради славы весьма неучтиво порвал с Вольтером и Руссо. Иллюзии молодости, сказал он, это единственная ценность на этом свете, компрене ву?

Не менее интересным было признание Канта, что его «нравственный императив» — всего лишь метафизическая конструкция, не имеющая ничего общего с природой человека, и что если бы он понял это при жизни, то написал бы трактат о «безнравственном императиве». Пуританка Елизавета назвала пуританство «самым отвратительным видом лицемерия» и поведала, что ее целомудрие часто подвергалось испытаниям и не всегда побеждало; говоря это, она нежно поправляла прическу шотландке Марии, слегка растрепавшуюся под топором палача; обе женщины находились в самых дружеских отношениях, поскольку на Том свете их соперничество уже не имело смысла. Доктор Гаха утверждал, что разница между ним и Каудильо заключалась в том, что тот был у власти лет сорок, а он только четыре, и жаловался, что ему еще не поставили памятник на Градчанах. Гегель пребывал в хорошем настроении, поскольку, как он выразился, многие пробуют снова поставить диалектику с ног на голову. Ламарк развил свою мысль о происхождении человека прямо от амебы, которая, попав на сушу, в целях самосохранения выпустила руки и ноги, но Дарвин ему энергично возразил; однако и он после дополнительных наблюдений в течение века подкорректировал свою теорию и теперь утверждал, что человек произошел не от высших антропоидов, а от собакоголовых павианов. Людендорф и Кейтель наконец пришли к заключению, что немецкий генеральный штаб не птица Феникс и едва ли снова возродится из пепла, но Гелен возражал, что на этом свете все преходяще и смертно, кроме генеральных штабов. Непостоянный, каким он был и при жизни, гражданин Бонном, он же маркиз де Сен-Симон, не мог себе простить, что в свое время ради своих утопий потерял несколько миллионов золотых франков; он попросил меня нанести ему сто ударив палками, но, к сожалению, духи неподвластны материальному воздействию. Очень занимательным было мнение Черчилля о современной эпохе: сделав беглый анализ, он доказал, что победа социализма в мировом масштабе неизбежна, и под конец заключил, что необходимо сделать все, чтобы этого избежать.

Я не буду перечислять все свои встречи с великими и не столь великими тенями. Они безусловно жили и умерли во имя блага народа и человечества, но когда я спросил у них, не трудно ли жить во имя этого блага, три четверти из них ответили, что, мол, не так уж трудно, поскольку они весьма успешно сочетали всеобщее благо со своим собственным.

Оставшаяся четверть теней молчала и зализывала раны, которые и стали причиной их смерти. В этой четверти я заметил Марата, которого сопровождала, к моему удивлению, Шарлотта Корде. Я не мог удержаться и спросил у него, почему он терпит возле себя эту истеричку. Саркастически улыбнувшись, Друг народа уверил меня в том, что она много сделала для его посмертной славы и спасла от худшей участи.

— Какая же участь хуже смерти? — спросил я.

— Не иметь возможности найти свою голову, — ответил Марат и, заметив мое недоумение, с чисто французским легкомыслием рассмеялся: — Уи, уи, мон ситуайен, возьмет да и затеряется в корзине, да еще среди голов ненавистных аристократов. Представляете, какая компания? Если бы не Шарлотта со своим глупым кинжалом, это могло бы случиться. Непременно бы случилось.

— Почему непременно?

— А, мерд… Когда гильотина разойдется, ей трудно остановиться, мон ами, ее ослепляет страсть… Впрочем, гильотина, нож или веревка, какая разница! Если ты друг народа, должен быть к этому готов… Молодец Шарлотта, — добавил он и похлопал спутницу по щечке. — Благодаря ей руки моих друзей остались чистыми, а моя голова все-таки на моих плечах.

И он удалился в сопровождении Шарлотты.

— Вот почему, — заметил мистер Ричард Фокс, — мы можем называть себя друзьями народа, но на самом деле не следует ими быть.

Их Превосходительства умело извлекали уроки из всех казусов истории.

Не знаю, как остальные, но мы с Линой устали, однако мистер Андерхилл продолжал сеанс и тогда я попросил вызвать четырех великих насмешников — Рабле, Свифта, Вольтера и Гоголя. Я надеялся, что их тени нас развлекут. Но великим мужам было не до смеха: именно в этот момент они спорили о том, кто из них наиболее жестоко высмеял свое время. Рабле ссылался на тот факт, что он едва не очутился на костре и ему пришлось отправиться аж в Рим, чтобы вымолить благоволение папы. Вольтер приводил в качестве аргумента Бастилию, ссору с Фридрихом Великим и изгнание в Ферне. Гоголь напомнил коллегам, что в конце жизни сам испугался своего смеха и даже дошел до душевного расстройства. Но самым убедительным оказался Свифт, установивший, что уже два с половиной века его родная критика и все благонамеренные люди в Англии непрерывно его ругают, не жалея эпитетов «сумасшедший», «мизантроп», «осквернитель отечества» и прочих. Три его собрата согласились, что это самая большая честь, на которую сатирик может надеяться, и пожали ему руку.

Я спросил у этих достойных теней, почему одни великие ругают их при жизни, другие — после смерти, третьи — и при жизни, и потом и почему история такова, какова она есть, и почему существуют великие и малые, причем одни понукают, а другие тянут воз, и до каких пор все это будет продолжаться. Но четыре тени насмешливо посмотрели на меня и не удостоили ответа.

Тогда я обратился с теми же вопросами к Шекспиру. Он был более любезен и сказал:

— Не знаю. Когда я был жив, думал, что знаю, но вижу, что заблуждался. Спросите философов.

— Но вы ведь Шекспир, вы должны знать, — почтительно сказал я.

Он неожиданно рассердился. Даже стащил со своей головы завитой парик и бросил его к ногам.

— Почему должен?! — гневно вскричал поэт. — Что из того, что я Шекспир? Не я, а вы должны, глупейшие из глупцов. О стольких истинах я вам поведал, а вы продолжаете делать вид, что к вам это не относится. Вы по-прежнему рабы своих страстей, вы гоняетесь за химерами, поклоняетесь золоту и мечу, целуете кулак, который бьет вас по морде, жестокую наглость называете силой, нахальную глупость — умом, маниакальность — величием, разум и добро — дурью и после этого ищете кого-нибудь, кто разжует для вас всю мудрость жизни и поместит вас на землю Обетованную… Ах, год дем! Вы, видно, никогда не откажетесь думать задницей и чувствовать пятками. Идиоты!

Этот взрыв ярости испугал меня, и я был готов отказаться от продолжения беседы. Но Шекспир, как видно, вспомнил о том, что он англичанин, и взял себя в руки.

— Икскьюз ми, сэр, — сказал он, снова надевая на голову парик. — Думаю, что я несправедлив. Йес, йес, несправедлив. Но что вы хотите, я человек в конце концов, человек театра. При жизни я был и Ромео, и Фальстафом, и Шейлоком, и королем Лиром, и Гамлетом, и Ричардом Львиное Сердце… Я смеялся и плакал, делал глупости и потом рвал на себе волосы, смеялся надо всем миром и над собой и рыдал за кулисами. Сколько раз я принимал надежду, как сестру, и отбрасывал ее, как врага разума, убивал себя и воскресал, пока не побратался с отчаянием… Я был гением, но не требуйте от меня последней истины, ее не существует… Гуд бай, сэр! Надеюсь, что скоро мы здесь увидимся. — Он оглянулся и бросил мне через плечо: — Я дам вам один совет: не терзайтесь бессмысленными вопросами. Се ля ви, как говорят наши соседи — французы.

Две тирады Шекспира, противоречивые и легкомысленные, как мне показалось, заставили меня разнервничаться и, если бы он задержался еще на минуту, я бы сказал ему, что нечего так важничать, поскольку к подобным констатациям приходили до него и другие, и что суть совсем не в них. Но он исчез прежде, чем я открыл рот.

Сеанс подходил к концу. Я понял это по зевкам и нетерпеливому постукиванию копыт Их Превосходительств. Мистер Андерхилл спросил нас, не хотели бы мы встретиться с тенями своих соотечественников. Я вежливо ответил, что не хотел бы больше задерживать Их Превосходительства. Но истинная причина была иной: я боялся, что наши покойные соотечественники обругают нас за то, что мы приняли уибробское подданство, а живые, если мы доживем до встречи с ними, уличат нас в недостаточном уважении к отечественным историческим личностям. При этом внезапно и столь своевременно возникший из фосфоресцирующего облака Счастливец Алеко[35] показал мне глазами на тень симпатичного усатого нашего земляка[36] в европейской одежде, под которой был виден, однако, красный пояс и несколько флакончиков розового масла, заткнутых за него. Земляк устроился среди великих теней — куда конь с копытом, туда и рак с клешней, — крутил ус, подмигивал то одному, то другому и время от времени выкрикивал: «Костентуция? Вот тебе костентуция!»

Я поспешил поблагодарить Их Превосходительства и попросил прекратить сеанс.

— Да, — сказали они. — Пора спать.

Я наклонился, чтобы на прощанье поцеловать им копыта, но они уже быстро и бесшумно исчезли, подобно теням Того света. Исчез и профессор доктор Джон Андерхилл, и даже Шпика не было видно.

Мы с женой, хоть и были озадачены, все-таки сохранили присутствие духа, и сами пошли к вездеходу.

— А интересно было, правда? — спросил я.

— Еще бы! — ответила моя жена.

Выйдя из здания, мы направились к вездеходу в сопровождении каких-то теней, отнюдь не потусторонних. Над головой мерцали созвездия Ориона и Южного Креста. Сириус подавал нам сигналы, — мол, не пытайтесь до меня добраться, я достаточно далек от земных дел, а Венера соблазняла своим ярким блеском. Увы, отраженным блеском.

У вездехода нас догнал Шпик.

— Садитесь, — сказал он нетерпеливо и, как мне показалось, довольно бесцеремонно. — Нам надо поспать, завтра нас ждет работа.

Я спросил, какая работа нас ждет, а он, таинственно усмехнувшись, заявил, что завтра мы с женой войдем в историю Уибробии.

Несмотря на то что мы с Линой не имели представления, что это значит, мы обрадовались, так как безделье в этой стране нам надоело. Да и в конце концов не каждому удается войти в историю, хотя бы и в уибробскую, Шпик невозмутимо устремил вездеход к твердой земной коре.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Пробуждение в Уиброб-сити. В дверь автора и его жены стучится судьба. Они попадают в беду, но их спасает великодушие Их Превосходительств. Они отправляются в Энсестрел касл и трогательно прощаются с мистером Шпиком.

Я никогда не просыпался в столь лучезарном настроении, как утром 17 января 1972 года.

«Уиброб эксельсиор пэлис» еще спал. Спала и Лина. В открытое окно нашего 585-го этажа струился аромат пиний и роз. В небе носились мухи и комары. Колибри и райские птицы, разводимые специально для нужд этого отеля, наполняли все вокруг многоцветным великолепием своего оперения. Отлично обученные столичные попугаи, единственные в Уибробии, возносили хвалу Уининиму Однокопытному и его земным Наместникам.

Было еще только шесть часов. Неслышно ступая, я подошел к открытому окну. Город утопал в голубоватой утренней мгле, а от близких кормушек уже доносилось жизнерадостное хрупанье и бодрое ржание: уибробситчане завтракали и поздравляли друг друга с новым счастливым днем.

Я испытывал беспричинную радость, меня переполняли чудесные предчувствия. Может быть, мной еще владело ощущение величия, вызванное парадом лилипутов у меня под ногами, а может быть, и слова Шпика о том, что сегодня я войду в историю Уибробии, возвысили мой дух. Во всяком случае, добрые предчувствия меня никогда не обманывали. Я вспомнил, что они владели мною в тот день, когда я познакомился с Линой, — хотя это знакомство и окончилось браком. Были они у меня и когда директор нашего института сообщил, что мне увеличена зарплата. Посетили они меня и в тот вечер, когда один большой человек пожал мне руку и спросил, как меня зовут, и незадолго до третьего инфаркта самого моего опасного соперника по службе, и когда я нашел на улице бумажник с тремястами левов и без каких бы то ни было сведений о его владельце… Ах, разве припомнишь все счастливые дни своей жизни!

Мои светлые воспоминания были прерваны троекратным миганием сигнала «стучу в дверь». Я спросил «кто там», и световые сигналы румбоя ответили, что нам доставлен завтрак.

Насвистывая арию Фигаро, я поспешил открыть дверь. К моему приятному изумлению вместе с завтраком в наших апартаментах появился Шпик, а за ним вошли три полисмена, которых он представил как своих друзей. Один из полисменов был самим заместителем Грейтполисмена Уиброб-сити. Шпик с улыбкой и приветливым ржанием подал мне руку.

— Мистер Драгойефф, вчера вечером я предупредил вас, что вас ожидают интересные события. Будьте любезны, разбудите свою супругу. Мы совершим небольшую прогулку по городу.

Моя супруга уже проснулась, и мы, чтобы освежиться перед прогулкой, пошли принять лучевые ванны. Потом я надел брюки и пиджак — к уибробской моде я так и не мог привыкнуть, — а Лина сделала особую прическу хвоста и расчесала гриву, придав ей вид испанской мантильи. Но когда мы вернулись к гостям, нам открылась странная картина: кровати были перевернуты ножками вверх, матрасы вспороты, кресла выпотрошены. Наш единственный чемодан с Линиными туалетами и находками с берега исполинов был открыт, и все в нем было перерыто.

Пытаясь сохранить свое уибробское достоинство, я собрался было спросить, что означает эта утренняя процедура, но не успел, так как заместитель Грейтполисмена подошел ко мне и двумя пальцами достал из верхнего кармашка моего пиджака лист бумаги, сложенный в восемь раз. Он развернул его, медленно, с серьезным видом прочитал, потом предложил прочесть и мне.

Меня чуть не хватил удар… В верхнем левом углу этой бумаги, довольно большой по размерам, был изображен герб моего бывшего отечества — лев, окруженный колосьями и передовой техникой. Текст, отпечатанный великолепным шрифтом на староанглийском, гласил, что отделение Х. У. Х. 418 Внешней разведки Болгарии посылает меня вместе с женой в Свободное Демократическое Вицегубернаторство Уибробию с целью поднять уровень океана и немедленно вызвать потоп; в случае, если по той или иной причине это окажется невозможным, я должен собственноручно и одновременно взорвать на уибробской территории все нейтриновые склады. В последнем абзаце моей жене давалось детально разработанное предписание, с целью облегчить мне проведение диверсии, развратить генералов уибробской армии, а по возможности и самих Вице-губернаторов…

Хоть я и был в политике невеждой, мне было ясно, что ждет человека, у которого найдут подобные документы, поэтому я бросил лист и расхохотался во все горло. Это не могло быть ничем иным, кроме как нелепой шуткой, и я, состроив лукавую гримасу, сказал, что меня, мол, не проведешь. Однако замгрейтполисмена немедленно возразил мне. Он сурово посмотрел на меня и спросил: во-первых, признаю ли я, что документ обнаружен в верхнем кармашке моего пиджака, и, во-вторых, признаю ли я его подлинность.

Я посмотрел на мистера Шпика — он опять стал для меня мистером, но он ковырял зубочисткой в своих лошадиных зубах и внимательно изучал паутинку на потолке. Это означало, что дело серьезное. Тогда на первый вопрос замгрейтполисмена я ответил, что документ действительно был найден в верхнем кармашке моего пиджака, где все шпионы носят свои секретные инструкции, а на второй — что у нас такие инструкции пишутся только на староанглийском, притом открытым текстом, чтобы не затруднять при чтении замгрейтполисменов.

К несчастью, замгрейтполисмена был интеллигентным уибробцем и, подумав немного, уловил абсурдность моих признаний. Он доброжелательно предложил мне отбросить шутки в сторону, если я не хочу, чтобы они вышли мне боком.

— Не намекаете ли вы, что это мы подбросили вам уличающий вас документ? — Замгрейтполисмена был возмущен до глубины души. — Советую вам, мистер м-м-м-м… не испытывать наше терпение… Мистер Шпик, что вы скажете?

— Мистер Ченоу, — философски произнес мистер Шпик. — Судьба постучала в вашу дверь. Откройте ее, и вы не промахнетесь. Вам предопределено оказать Уибробии неоценимую услугу… Идемте.

Я ничего не понял. Но на приглашение пойти откликнулся, поскольку полисмены встали за моей спиной, а замгрейтполисмена передо мной. Лина, сообразуясь с текстом документа и своей ролью в диверсии, тоже посчитала себя приглашенной и только сказала:

— Цено, эти люди спятили.

Я кратко объяснил ей, что эти люди не люди, а уибробцы, к тому же полисмены, и мы отправились.

Перед парадным входом в «Уиброб эксельсиор пэлис» нас поместили в элегантный открытый черный вездеход, куда сели и наши ранние гости, и мы поехали по главным авеню столицы. Впереди и позади нашей машины следовало по четыре вездехода, набитых полисменами в красивом боевом снаряжении, а на тротуарах выстроились целые толпы уибробситчан с женами и детьми. Под управлением своих задне- и переднекопытных боссов они скандировали свои пожелания, а именно: чтобы мы с Линой были брошены им под копыта, чтобы мы были отправлены к еху или, в крайнем случае, чтобы мы были хотя бы зарублены в официальном порядке. Из этих криков я заключил, что наше преступление стало известно уибробской нации за четыре-пять часов до его раскрытия. Нельзя было не восхититься технической оперативностью уибробских властей.

Наш вездеход в сопровождении эскорта, подобающего скорее главам государств, приехавшим с визитом, нежели скромным преступникам вроде нас с женой, под рев толпы медленно следовал по центру Уиброб-сити, и я, честно говоря, впервые в жизни почувствовал себя значительной персоной. Даже на долю моего деда не выпадало такого счастья. Два раза староста, с которым дедушка не ладил, посылал к нему сторожей с дубинками, но дедушка скрывался от них в горах или в алтаре у отца Алексия и ни разу не удостоился таких почестей…

Кортеж остановился перед величественным зданием Великого уибробского суда. На строгом фасаде была высечена надпись из четырех слов: «Дура лекс, сэд лекс»[37]. Это меня в известной мере успокоило, потому что я подумал — действительно, самый плохой закон лучше самого хорошего беззакония. У меня появилась надежда, что судьи защитят нас от произвола полисменов.

Но в зале, куда нас ввели, я не увидел ни судей, ни прокурора, ни хотя бы официального защитника. Даже мухи не было в этом зале. Просто нас поставили лицом к судейской трибуне, полисмены стали позади нас, а мистер Шпик взял с прокурорской кафедры красную шапочку, надел ее и достал из кармана обвинительный акт, Акт он протянул мне и вежливо попросил прочитать его. Дабы вы не подумали, что это выдумка, привожу его полный текст.

ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ

№ 9782241 от 17.I.1972 г. против миссис и мистера Драгойефф, уибробских подданных, по происхождению человеков

27.VII.1970 года вышеупомянутые человеки миссис и мистер Драгойефф, она — Никоулин, он — Ченоу, тайными путями проникли в Уибробию, а точнее в город Лаггнегг, центр Южного Департамента. Воспользовавшись наивностью и доверчивостью некоторых местных жителей, они со злым умыслом — чтобы выдать себя за уибробцев — сумели ловко прирастить себе гривы и хвосты. Немного погодя они таким же образом получили уибробское подданство и приступили к осуществлению своих преступных замыслов.

Но еще в самом начале их внешний вид и поведение вызвали у доверчивых граждан Лаггнегга основательные подозрения, и известному философу мистеру Шпику Уининиму, кандидату наук и кандидату в члены-корреспонденты Академии Их Превосходительств было поручено наблюдение за ними. Мистер Шпик с помощью патриотически настроенных граждан быстро установил, что пришельцы держат себя странно и не могут скрыть своего отрицательного отношения к уибробскому образу жизни. Кроме того, они недвусмысленно и нагло стремились попасть в столицу нашего государства и быть принятыми Их Превосходительствами Вице-губернаторами Уибробии. Благодаря нашим демократичным нравам после двухлетних усилий им это удалось.

Цель их поползновений была раскрыта Грейтполисменством Уиброб-сити, когда в кармашке преступника мужского пола Ченоу Драгойефф были найдены инструкции, предельно ясно говорящие о намерениях двух шпионов-диверсантов, а именно: лишить чести Их Превосходительства и Их уважаемых и славных генералов и, воспользовавшись суматохой, вызвать потоп или другое бедствие, которое стерло бы с лица Земли нашу дорогую Уибробию.

Доказательства: 1. Инструкция, обнаруженная в верхнем кармашке пиджака мистера Ченоу Драгойефф.

2. Свидетельские показания видного философа, а отныне и впредь члена Академии мистера Шпика Полисменмейстера.

На основе этих доказательств бывшие человеки, а ныне уибробские подданные миссис и мистер Драгойефф несут уголовную ответственность по статьям 8, 12, 31, 68, 90, 119, 257, 1147 и 7383 в совокупности со статьями 3, 5, 9, 17, 151, 2662 и 32031 Уголовного кодекса Свободного Демократического Вицегубернаторства Уибробии и предаются Великому суду.

17 января 1972 г.

Государственный прокурор

(подпись неразборчива).

По прочтении обвинительного акта Лина и не подумала обозвать уибробцев одним из своих любимых словечек. Она просто разревелась. Я бросился ее утешать, подумав, что в этой странной Уибробии никогда не знаешь, что с тобой случится. Сегодня — существо без хвоста, завтра — уибробец с хвостом; сегодня — почетный гость Их Превосходительств, завтра — шпион, диверсант и предатель; сегодня — собеседник великих теней, стоящий на пороге великого будущего, завтра — сам рискуешь стать тенью без будущего… Чем мы с женой заслужили этот оригинальный обвинительный акт? Где допустили роковую ошибку?

— Мистер Ченоу, — обратился ко мне мистер Шпик. — Прошу вас, успокойте миссис Лину. Ознакомились ли вы с обвинительным актом?

— Ознакомился.

— В таком случае у вас есть пять минут, чтобы обдумать и изложить свои возражения.

— Они готовы.

— Изложите.

— Вашу уибробскую мать!..

— Я рад, что вы упоминаете уибробскую мать. Хотите ли вы сказать еще что-нибудь?

— Поздравляю вас со званием академика и с новым именем.

— Благодарю. Можем приступить к делу.

Он поднялся на судейскую трибуну, заменил красную прокурорскую шапочку черной судейской и торжественно произнес:

— Слушается дело Драгойефф. Прошу свидетелей войти и принести присягу.

Он снял шапочку, сошел в зал и повернулся лицом к несуществующему составу суда. Он поклялся именем Уининима Однокопытного говорить «правду и только правду». Потом снова поднялся на трибуну, надел черную Шапочку и начал задавать вопросы свидетелям, которых представлял опять же он в единственном числе. Таким образом путем смены шапочек и мест он был одновременно прокурором, судьей, свидетелями, а позднее стал и защитником, для чего надевал серую шапочку.

Итак, судья Шпик Полисменмейстер и прокурор Шпик Полисменмейстер, с помощью защитника Шпика Полисменмейстера задавали точные и лаконичные вопросы, а свидетель обвинения, как и свидетель защиты — Шпик Полисменмейстер, — отвечали лаконично и точно. Это упростило, удешевило и значительно ускорило ведение процесса: всего за несколько минут наше преступление было безоговорочно доказано. Кроме этого и благодаря свидетельским показаниям, к главному нашему преступлению был присовокуплен и ряд второстепенных, каждого из которых было достаточно, чтобы нам был вынесен самый суровый приговор. Так, например, тем, что мы сошли на берег Уибробии без разрешения, мы нарушили закон об иммиграции; наша встреча с Бробом и Нэг Уининимами на берегу Лаггривер оказалась преступной попыткой завербовать уибробских граждан в иностранную разведку; наше предположение, что уибробцы произошли от обезьяны, а не от лошади, высказанное тем же гражданам в первое же мгновение, наносило оскорбление величию уибробской нации и было наказуемо в соответствии со всеми пунктами кодекса, поскольку последний был создан существами, происшедшими от лошади, а не от обезьяны; этим мнением, как и многими другими, высказанными по самым различным поводам, мы неоднократно и нагло посягали на свободу мнений и выступали против самой Конституции; преступлениями, опасными для существующего порядка, были и наши сетования по поводу переползания грейтполисмен-скверов под предлогом, что в нашем бывшем отечестве мы не привыкли к подобным упражнениям, а также наш отказ сдавать молоко в доильни, оскорбительное слово «мальчишка», которым я посягнул на честь одного видного уибробского драматурга, и т. д.

Особенно тяжкой провинностью оказалось мое демонстративное нежелание быть обгаженным еху при посещении нами Западной резервации; подобное нежелание могло быть истолковано только как дерзкая обструкция возможному моему заключению в качестве наказания в упомянутой резервации, то есть как протест против самой уибробской юрисдикции.

Но самой серьезной уликой, свидетельствующей о наших преступных замыслах, как выразился прокурор мистер Шпик, было, безусловно, мое поведение на спиритическом сеансе в Академии наук. Эта улика блестяще доказывала, что наша подрывная деятельность соответствовала документу, обнаруженному в верхнем кармашке моего пиджака.

— Да, — подтвердил и свидетель обвинения мистер Шпик, обращаясь к судье мистеру Шпику. — Я присутствовал на том сеансе, сэр. И что вы думаете? Вместо того чтобы удовольствоваться приглашением любимых теней Их Превосходительств, обвиняемый, с молчаливого согласия обвиняемой, позволил себе вступить в контакт с тенями разных цареубийц, философов, писателей и других опасных потусторонних элементов… Сами можете представить себе, сэр, как чувствовали себя Их Превосходительства. После сеанса у мистера Гарри Хуфа наступил коллапс, и он готов был сложить с себя все полномочия, мистер Уильям Фокс на всякий случай лег спать под кроватью, а мистер Черитебл Хорсхед получил микроинфаркт.

Прокурор в обвинительной речи только повторил вышеупомянутые обвинения. Зато речь нашего защитника отличалась оригинальностью. Остановившись на тех преступлениях, которым прокурор не уделил достаточного внимания, он совершил экскурс в историю Уибробии и напомнил, что за значительно меньшие преступления один англичанин более двух веков назад был приговорен к смерти — его должны были растоптать копытами, повесить и разрубить топором…

Нам было дано последнее слово. Лина, по обыкновению, разревелась и назвала судью, прокурора и защитника идиотами, дураками, скотинами и чурбанами, но они ничего не поняли, поскольку она говорила на нашем родном языке. Увидев, к чему клонится дело, я удовольствовался переводом этих слов на английский.

Судья мистер Шпик удалился на совещание. Спустя мгновение он вышел из двери позади судейской трибуны и огласил приговор: Великий суд Уибробии многократно приговаривал нас к смерти самыми различными способами, а в совокупности — к смерти, лишению гражданских прав на пятьсот лет и конфискации за неимением другого имущества Лининого чемодана. Приговор подлежал немедленному исполнению.

Мы с Линой не лишились чувств лишь потому, что держали у носа флаконы с нашатырным спиртом. Больше всего меня возмутило лишение прав на такой долгий срок, и я хотел было протестовать, но моя жена сказала, что гораздо более возмутительна конфискация ее туалетов.

Тем временем мистер Шпик достал из кармана новый лист бумаги, украшенный печатями и гербами. Я подумал, что нам огласят еще какой-нибудь приговор о смертной казни, но, к нашему изумлению, он огласил эдикт Вицегубернаторства, согласно которому смертная казнь заменялась вечным заточением в Энсестрел касл. Пункт второй эдикта предписывал вернуть нам чемодан.

На этот раз мы с Линой лишились чувств. От радости, естественно. Когда мы пришли в себя, мистер Шпик пожал нам руки, поздравил с образцовым процессом и со счастливым избавлением и сообщил, что мы немедленно должны отправиться в Энсестрел касл.

Выйдя из суда, мы сели в черный вездеход. Мы снова поехали по Уиброб-сити, сопровождаемые неистовыми воплями толпы, но теперь она восхваляла мудрость и милосердие Их Превосходительств и желала нам приятного времяпрепровождения в Энсестрел касл.

Вездеходы с полисменами за пределами города оставили нас и вернулись в казармы, а наш с мистером Шпиком и замгрейтполисмена поднялся в воздух и взял нужное направление. Мистер Шпик объяснил нам, что Энсестрел касл находится на расстоянии нескольких сотен миль от Лаггнегга в южной части страны, возле цепи Черных скал, отделяющих Уибробию от океана. Нам предстояло два с половиной дня пути, и я использовал это время, чтобы выяснить некоторые вопросы. Прежде всего я спросил, почему нас судили, в то время как он, мистер Шпик, и его начальники прекрасно знают, что мы с Линой невинны, как младенцы.

— Приятель, — с философской улыбкой сказал мистер Шпик. — Что значит «невинны»? Невинны только животные, которые не осознают свои поступки и у которых нет законов. А каждый из нас, разумных существ, совершает в жизни какую-либо мерзость, явную или тайную, следовательно, каждый может быть наказан и без приговора, и при этом нечего бояться ошибки.

— Допустим, что вы правы, — согласился я. — Но почему вам был нужен именно этот процесс?

— Прошлый год был неурожайным, — ответил Шпик, — и теперь мы испытываем некоторые затруднения финансового характера.

— Да, но мы-то здесь при чем?! — воскликнул я.

— О дио, вы ничего не смыслите в политике, — рассмеялся мистер Шпик. — Для шпионов, способных вызвать потоп, погубить урожай — просто детская игра, не так ли?

— Черт бы вас побрал, — сказал я. — Вы что, не могли вместо нас найти других шпионов?

Мистер Шпик терпеливо объяснил, что, конечно, шпионов можно было найти сколько угодно, но как иностранцы мы для этой цели были самыми подходящими и, кроме того, на том сеансе сами напросились на это, поскольку Вице-губернаторы очень на нас рассердились.

Я почувствовал, что начинаю разбираться в политике, и в душе поклялся никогда больше не присутствовать на спиритическом сеансе. Попробуй угадай, какие загробные тени нравятся Их Превосходительствам, а какие нет? Правда, этот урок я извлек для себя с небольшим опозданием, но подумал: пока бьется сердце, не следует терять надежду, как, впрочем, говорят все неудачники на свете, когда им ничего другого не остается.

Но моя жена не могла примириться. В отчаянии от перспективы провести остаток своих дней в Энсестрел касл, она адресовала мистеру Шпику, Уибробии и всем уибробцам несколько пожеланий, самым мягким из которых было, чтобы все они до единого сдохли. Убедившись в том, что уибробцы продолжают жить и пастись, — это мы наблюдали из нашего летящего вездехода на протяжении всего пути, — она обратила свой гнев на меня и осыпала градом упреков: она, мол, знала заранее, что моя дурацкая идея о кругосветном путешествии не приведет к добру, и отправилась со мной только для того, чтобы не стать жертвой моего невыносимого характера; она не напрасно возражала против путешествия в Гонолулу и еще на аэродроме в Сан-Франциско поняла, что мы попадем в катастрофу, но была вынуждена отступить перед моими идиотскими соображениями, среди которых не последнее место занимал секс гавайских женщин; если бы в свое время я не обольстил ее, она никогда не вышла бы замуж за такого чурбана и вообще, как только мы вернемся в Болгарию — что я должен ей обеспечить, если я мужчина, а не дубина стоеросовая, — она сразу же подаст на развод и возбудит дело об умыкании ее в Уибробию. И так далее.

Я подождал, пока она не выдохнется, и рассказал ей о своей бабушке по материнской линии. Моя бабушка была маленького росточка, к тому же прихрамывала на правую ногу, но обладала крутым и властным характером и командовала, нисколько не робея, тремя сыновьями и двумя дочерьми плюс моим дедушкой. Все хорошее в жизни всегда происходило в  е е  доме, в то время как все плохое в  е г о, то есть в дедушкином доме. Если у нее подгорала еда или разбивался горшок для фасоли, она неделями ждала, когда дедушка вернется с пастбища, чтобы свалить всю вину на него. И он — высокий, сильный горец, медведя мог одолеть — безропотно принимал все на себя… Да, заключил я, но моя милость не склонна отвечать за разбитый горшок, и, когда Лина снова открыла рот, я подкрепил свою позицию, показав ей кулак, полученный по наследству от того же деда. Это ее успокоило, и мы продолжили наше путешествие в мире и согласии.

К месту назначения мы прибыли в темноте. Ночь была безлунной, и я успел лишь заметить, что мы спускаемся в какую-то обширную котловину, со всех сторон окруженную горами. Кое-где под нами мерцали огоньки, но сколько я ни всматривался, никакого замка видно не было.

Наш вездеход приземлился на поляне перед красивым мраморным порталом — главными воротами Энсестрел касл. Я предполагал, что увижу высокие крепостные стены, но и их не увидел. При свете фар вездехода по сторонам от портала я заметил высокую ограду из колючей проволоки, впрочем, довольно редкую, которая дальше терялась во мраке. Несколько оборванных уибробцев с дымящимися факелами в руках стояли перед порталом и приветливо нам махали. Они вовсе не походили на тюремщиков.

Это было все. Замгрейтполисмена любезно попрощался с нами и даже снял кепи, как снимают шапку перед покойником, а Шпик, верный старой дружбе, задержался подле нас еще на минутку.

— Извините, если что не так, — сказал он, горячо пожимая нам руки.

— Да что там, все в порядке, — сказал я.

— Вы на меня не сердитесь, не правда ли? — вздохнул мистер Шпик. — Если бы не я, был бы кто-нибудь другой. А я только погубил бы свою карьеру… Вы ведь меня понимаете?

Лина фыркнула и повернулась к нему спиной, но я уверил его, что вполне его понимаю, и добавил, что чувствовал бы себя последним подлецом, если бы он из-за нас погубил свою карьеру, и что я бесконечно счастлив, раз этого не случилось. Я готов, сказал я, не только в Энсестрел касл просидеть до конца своих дней, но и отправиться в ад, лишь бы он продолжил свое продвижение по службе.

Мистер Шпик Полисменмейстер прослезился и, руководствуясь добрыми чувствами, дал нам некоторые напутствия на будущее. Он сказал, что наше поведение впредь должно быть образцовым, как и подобает узникам Энсестрел касл, являющейся образцовой тюрьмой. При этом он уверил нас, что, хотя через портал можно свободно входить и выходить, никто не стремится оттуда выйти, поскольку в замке есть все необходимое для уибробца, включая удобные стойла и комфортабельное кладбище. И пожелал нам в нашем новом доме веселого времяпрепровождения.

Так трогательно простились мы с нашим незаменимым сопровождающим-философом мистером Шпиком. Затем он сел в вездеход рядом со своим коллегой и улетел.

Мы с женой продолжали стоять перед красивым порталом. Тут же один из оборванных уибробцев подошел к нам, взял чемодан и сделал знак, чтобы мы следовали за ним.

Через портал мы прошли беспрепятственно и зашагали по узкой улочке. Пламя факела освещало с обеих сторон улочки какие-то продолговатые помещения из досок, немного выше человеческого роста. Я предположил, что это склады или конюшни, но, к нашему удивлению, проводник нырнул в одно из этих помещений и мы — вслед за ним.

Внутри было тихо и темно. Пахло лошадиным навозом и потом, слышалось тихое сонное ржание. Я решил, что в Энсестрел касл свирепствует жилищный кризис и потому, пока не освободится камера в замке, нас временно поселяют в хлеву. Мое предположение подтвердилось, потому что наш проводник впихнул нас между двумя дощатыми перегородками, сказал «гуд найт» и удалился.

В темноте я нащупал подстилку из ржаной соломы. Уложил Лину, которая едва держалась на ногах, и лег сам. И хотя в голове у меня мелькнула мысль о том, что в Уибробии, если хочешь уцелеть, лучше не спать, заснул как убитый.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Автор и его жена убеждаются в том, что Энсестрел касл в сущности — Энсестрел стейбл. Единственная республика на Уибробском материке и что она собой представляет. Автор и его жена снова встречают мистера Аймсори Плиза. Они знакомятся с одним старым англичанином. Странная внешность и еще более странное поведение англичанина.

Проснулся я от щекотки — что-то щекотало мое лицо, и я спросонья подумал, что это румбой из «Уиброб эксельсиор пэлис», имевший обыкновение будить нас пером райской птицы. Увы, это был не румбой, а слепень. Я прогнал его, но он, как любой слепень, все время возвращался и садился на прежнее место. Наконец мне удалось его прогнать, но при этом я прогнал и сон.

Мы находились, как я и подумал еще вчера вечером, в обыкновенной конюшне. Стойло, в котором мы спали, имело размеры 3,5 на 2,5 ярда и было отделено от соседних дощатыми перегородками. Я насчитал сорок таких стойл, из чего сделал вывод, что владелец Энсестрел касла до того, как он передал свой замок государству, наверняка занимался разведением лошадей.

Конюшня была заселена, о чем свидетельствовали одеяла, полотенца и белье, развешанные на деревянных перегородках. Но самих обитателей не было. Только в стойле с правой стороны кто-то ворочался и охал, и время от времени до нас доносились цветистые проклятия на староанглийском. Там, наверное, жил какой-нибудь старик.

Я размышлял о том, куда же наши соквартиранты могли так рано уйти, и тут вспомнил об утренней проверке — слышал, что в тюрьмах так заведено — как вдруг где-то поблизости запел хор. Хор был смешанным, но преобладали мужские голоса. Так как позднее я выучил эту песню и не раз пел ее вместе с другими заключенными, приведу ее текст:[38]

Эй, Джек, старый Джек, все ж ты здесь, а не там,

с нами ты, не один,

Джек, старая кляча.

Да живет в веках Энсестрел стейбл.

Эй, Джек, хитрец счастливый!

Земля, старый Джек, здесь твоя

и солнце твое,

и травы растут для тебя,

эй, богач Джек.

И дождь твои белые кости омоет

в Заката Великого час.

Ты с нами, Джек, с нами ты,

эй, Джек, старая кляча,

эй, Джек, хитрец счастливый.

Да живет в веках Энсестрел стейбл.

Я подошел к одному из маленьких окошек, пробитых в дощатой стене конюшни, высунул голову и посмотрел по сторонам. Узкая пыльная улочка, разделяющая два ряда конюшен, похожих на нашу, вела к небольшой площади, где собралось сто пятьдесят — двести уибробцев. Счастливо улыбаясь, подняв головы к небу, они пели. Они были босиком и стучали копытами в такт песне. В отличие от прочих жителей Уибробии, кое на ком были лишь лохмотья, кое на ком — ветхие пиджаки и брюки. Кроме того, у них отсутствовали гривы и хвосты, и это придавало им вполне человеческий вид. Я подумал, что здесь вместо того, чтобы стричь под нуль, наверное, удаляют гривы и хвосты. Впоследствии это подтвердилось. Но самым странным казалось то, что нигде не было видно тюремщиков.

Сгорая от нетерпения узнать как можно скорее, что представляет собой Энсестрел касл или  с т е й б л[39] — так называли его в песне заключенные, — я пошел будить Лину. Проходя мимо стойла нашего соседа справа, из любопытства приостановился. Но сосед что-то бормотал, укрывшись с головой старым одеялом, и я не смог его рассмотреть. Широкополая шляпа с порванными полями и трость лежали на соломе возле него, а в глубине стойла я увидел бутыль из зеленоватого стекла вместимостью около десяти пинт[40], на две трети наполненную какой-то жидкостью.

За час-полтора Лина закончила свой туалет, и мы вышли на улочку. Ворота конюшни были открыты, и нас никто не остановил — это был добрый знак, а, как я уже говорил, мои предчувствия никогда меня не обманывали. Уибробцы обоих полов, которые утром пели на площади, разбрелись кто куда, и каждый занялся своим делом: одни подметали улочку, другие доставали деревянной бадьей воду из обыкновенного колодца, третьи, устроившись в тени конюшен, писали что-то на своих ногтях (как я узнал впоследствии, интеллектуалы в Энсестрел касл пишут иглами на своих ногтях, поскольку вносить бумагу сюда запрещено). Множество детей разного возраста играли в поезд и били копытцами по пыли. Увидев нас, они на мгновение прекратили игру и уставились на нас, а взрослые учтиво поздоровались с нами и продолжили свои занятия. Кто знает почему, я почувствовал себя из-за наших с Линой хвостов и грив ужасно неловко. С ними мы, наверное, выглядели более ретивыми уибробцами, чем сами уибробцы.

Мы вышли на маленькую площадь. Оттуда открывался широкий простор, и мы надеялись увидеть наконец пресловутый Энсестрел касл, то есть Замок предков, где мы по приговору должны были находиться вечно. Но никакого замка не было видно ни вблизи, ни вдали. Взгляд наш, устремленный на юг, упирался в цепь Черных скал, уже известную нам, а на запад, север и восток — в полукруг не менее крутых и высоких гор…

Но я уберегу вас, уважаемый читатель, от излишних описаний, потому что знаю — вы не выносите описательную литературу. В наш технический век вы привыкли к синтетике, и это вполне естественно: в синтетику вы обуваетесь, одеваетесь, из синтетики строите жилье, скоро ею, будем надеяться, начнете и питаться. Вы уже не знаете, ни как выглядит овца и натуральная шерсть, ни как шьют одеяла из ситцевых лоскутков, а колбаса в оболочке из натуральной кишки своими септическими свойствами повергла бы вас в ужас. Вот почему, чем ближе я подхожу к финалу моих путевых заметок, тем чаще преподношу вам синтетические сведения, отражая тем самым тенденции исторического развития.

Итак, Энсестрел касл в действительности не что иное, как Энсестрел стейбл, то есть Хлев предков. Это система конюшен, занимающая почти все пространство между цепью Черных скал и полукругом прочих гор на площади диаметром примерно в сто миль. Система включает в себя около двух с половиной миллионов уибробцев — ничтожную часть трехмиллиардного населения Уибробии. Факт, что этот город конюшен носит официальное название Энсестрел касл, вроде бы убедил меня в лошадином происхождении уибробцев… Но, как увидим, я снова ошибся.

Пока мы стояли и с удивлением смотрели на этот несуществующий замок, к нам приблизился старый-престарый уибробец. Он был худ, как дистрофик, с лысой головой, в накинутой на плечи длинной академической мантии, кое-где залатанной, но все-таки мантии. На носу его сидели очки в восемнадцать диоптрий. Он долго всматривался в нас, ходил вокруг, разглядывал со всех сторон и после этого представился как старейшина нашей конюшни. К этому он добавил свое имя и титулы.

— Аймсори Плиз, бывший профессор древних языков и академик, бывший гражданин Уибробии, лишенный прав на две тысячи лет, бывший кавалер четырех орденов, пяти премий и двадцати поощрений.

— Ваша ученость! — всплеснула руками Лина, опередив меня. — Ведь мы с вами уже знакомы!

— Йес, йес, — жизнерадостно ответил старец. — Лаггнегг, библиотека, читальня джайент букс… как вы меня узнали?

— О, Ваша ученость, — сказала я. — Вы не изменились.

— А вы изменились, — сказал Его ученость и снова посмотрел на нас. — Да, именно, именно… Когда вам успели присадить эту мерзость? И копыта у вас есть?

— Нет, Ваша ученость.

— Удивительно… Без копыт уибробский подданный никакой не подданный.

Он рассмеялся и в это мгновение совсем не походил на того растерянного, испуганного академика, каким был в Лаггнеггской библиотеке. Потом он предложил нам вернуться в нашу конюшню и побеседовать.

Мы вернулись. Первым делом мистер Аймсори Плиз отправился в глубину конюшни и принес торбу ячменя.

— Держу пари, что вы проголодались, — сказал он. — Пусть меня вернут в Лаггнегг, если это не так.

Мы с Линой набросились на ячмень, и мистер Аймсори выиграл пари. Он выразил сожаление, что не может предложить нам свежей травы.

— Дети уничтожили ее до стебелька, — вздохнул он. — Придется подождать, пока снова вырастет.

После этого он спросил нас, как мы попали в Энсестрел стейбл, и я, хрупая ячмень и волнуясь, рассказал о наших злоключениях. Я полагал, что мистер Аймсори возмутится. Но он выслушал меня настолько равнодушно, что я даже обиделся и спросил, не попал ли он сам сюда таким же образом.

— О нет, — гордо произнес мистер Аймсори. — Я доброволец. Но урожайные шпионские процессы мне хорошо известны.

— Что значит доброволец? — спросил я.

Выяснилось, что мистер Аймсори сам подал прошение о том, чтобы его отправили в Энсестрел стейбл, и прошение было незамедлительно удовлетворено. На мой вопрос, почему он так поступил, он ответил:

— Мне опротивело дрожать. Всю жизнь я дрожал на свободе, мне захотелось отдохнуть в тюрьме. Мне как-никак восемьдесят.

Я попросил его объяснить подробнее.

— Ах, мистер Драгойефф, — вздохнул он. — Заниматься этими джайент букс совсем небезопасно. Я всегда боялся вдруг расшифровать эту письменность… Ну а если бы какая-нибудь буква оказалась бесполезной или, не дай Уининим, вредной для государства? Нет, благодарю, пусть другие роются в джайент букс.

Я спросил у него, давно ли он здесь, и он сказал, что прибыл сюда сразу после нашей встречи в библиотеке Лаггнегга.

— Тогда вас сопровождал философ Шпик, — добавил мистер Аймсори Плиз. — Если бы я добровольно не поехал сюда, то попал бы в Западную резервацию.

Потом он приступил к обязанностям старейшины и объяснил нам устройство и распорядок в Энсестрел стейбл. Мы должны быть счастливы, сказал он, что попали в эту тюрьму. Здесь не так уж плохо. Правда, здесь нет граси-скверов и специальных кормушек, нет театров, борделей целомудрия, философских диспутов и других удобств цивилизации; но отсутствие всего этого компенсируется рядом преимуществ, самым значительным из которых является то, что Энсестрел стейбл — единственное место на Уибробском материке, где нет полиции, войск, священников и тюремщиков. Это объясняется абсолютной неприступностью окружающих долину гор, из-за чего никто не может отсюда убежать.

В Энсестрел стейбл, продолжал мистер Аймсори, отсутствуют многие уибробские нравы и обычаи. Здесь нет грейтполисмен-скверов и никому не приходится ползать. Вообще здесь нет иерархии, высоких должностей и прочего в том же роде, а посему подслушивание, клевета, доносы, конкурсы и т. д. не находят здесь применения — они так же излишни здесь, как и на Том свете. Больше того, энсестрелстейблские заключенные имеют приятную возможность шутить по поводу всего, что в остальной Уибробии пользуется уважением, включая моду, конституцию и печеных универзоо Их Превосходительств. С особым удовольствием они выстраиваются друг другу в затылок и по очереди писают на желто-зеленые книжки с мудростями короля Джорджа Франсуа Александра Мухаммеда и т. д. де Торероса XXXI, — эти книжки грейтполисменские грузовые вездеходы спускают на парашютах вместе с мешками ячменя для пропитания. Кроме того, заключенные время от времени организуют игры в стачки и демонстрации, посвященные разным политическим вопросам, и кричат сколько их душе угодно — нечто немыслимое в свободной части Уибробии. На эти игры власти не обращают внимания, даже поощряют их, поскольку они возвышают реноме уибробской демократии в глазах бробдингуйцев.

У заключенных Энсестрел стейбл учреждено самоуправление. Каждая конюшня выбирает старейшину, который следит за порядком и разрешает мелкие споры между соконюшенниками. Сто конюшен образуют нечто вроде административной единицы, называемой стоконюшником. Общего руководства всего Энсестрел стейбла нет. Каждый стоконюшник избирает Комитет Глав, состоящий из пяти душ, путем прямого, равного и открытого голосования на площади, и каждый избиратель имеет право созвать собрание с целью замены одного из Глав или всего Комитета… Но этого почти никогда не происходит, так как Главы имеют чисто моральную власть, им нечем злоупотреблять, да и мандат им выдается на один год. Таким образом Энсестрел стейбл, как сказал мистер Аймсори, — единственная демократическая республика на территории материка и в истории Уибробии, а по его мнению, и единственная возможная в космическом масштабе.

Несмотря на эти приятные объяснения перспектива провести остаток жизни в хлеву меня никоим образом не радовала.

Ах, подумал я, нам, людям, никак нельзя угодить. Если даже не конюшню, а целый стоконюшник дать нам в распоряжение, все равно нам чего-то будет не хватать, все нам будет не так… Когда наконец человек будет доволен миром? Когда заживет на этой земле без забот, тихо и сытно, словно муха на навозе, как любил говорить мой дед? Он любил также говорить, что человек — зверюшка, какой и свет не видывал, и даже если рай дадут ему в пользование, он и его испоганит.

Эти размышления не помешали мне спросить старейшину нашей конюшни, случались ли все-таки попытки побега и чем они оканчивались. Он ответил, что они ничем не оканчивались, потому что и не начинались: большинство заключенных здесь добровольцы, а другие после первой же недели свободной жизни в Энсестрел стейбл перестают и думать о побеге.

Наша беседа была прервана соседом справа. За перегородкой послышался хриплый кашель курильщика, а затем и несколько старинных ругательств вроде «гром и молния», «триста чертей и одна дохлая ведьма», «пусть вас вздернут на гроте», «тысяча двести небес», «пусть вас выпотрошит сатана» и прочее. Потом над перегородкой появилась голова настолько безобразная, что Лина икнула и подавилась ячменем. О дио! Голова старика была округлая и голая как яйцо: не было ушей, не было носа, а правый глаз перевязан черным платком…

Мистер Аймсори сделал нам знак молчать. Мы увидели, как несчастный надел свою широкополую рваную шляпу, а когда он вышел из своего стойла и прошел мимо нас, постукивая тростью, мы были потрясены дополнительно: у этого уибробца была только одна рука — левая, а вместо другой висел пустой подвернутый рукав; вместо правой ноги от колена торчал обыкновенный деревянный кол, обитый жестью. Несмотря на это он шел очень быстро, подскакивая, как марионетка, которую невидимый кукловод дергает за нитки. На нем было надето нечто вроде сюртука или мундира из изрядно потертой кожи: от пояса полы мундира свободно расходились, широкий кожаный ремень перехватывал талию. На здоровой его левой ноге были видны узкие панталоны, подвязанные под коленом веревкой, а ниже — шерстяной чулок и башмак. Это были остатки одежды, какую теперь не носят ни люди, ни уибробцы, и старик очень походил на какого-то вышедшего на пенсию пирата из романов Стивенсона.

Он покинул конюшню, но мы с Линой долго не могли прийти в себя. Мистер Аймсори посмотрел на нас поверх очков и рассмеялся:

— Интересный старик, не правда ли?

— Страшный, — сказал я.

— Не страшный, — заметил мистер Аймсори. — Просто человек.

— Человек?

— Да, он вашей расы. — Наш старейшина почесал лысую голову, которая по сравнению с головой старика казалась прекрасной. — Все его здесь называют Молчальник, потому что он никогда ни с кем, кроме как с собой, не говорит.

— Но кто он, откуда?

— Этого никто не знает, — сказал мистер Аймсори. — Самые старые заключенные уверяют, что застали его здесь и что самые старые до них утверждали то же самое… Я не верю в эту легенду, потому что, если ей верить, этому человеку должно быть по крайней мере сто пятьдесят лет. А в Уибробии никто столько не живет, особенно если это человек.

— А вы не пытались с ним поговорить?

— Пытался, но напрасно. Он обошел меня и удалился. Все считают его сумасшедшим, но я думаю, что дело не в этом.

— А в чем?

— Как вам сказать… Все, что делает или чего не делает этот человек, противоречит законам природы.

— Не понимаю.

— И я, — сказал бывший академик. — Например, никто до сих пор не видел, чтобы он ел, хотя он получает свой паек. Кроме того, он не спит по целым неделям и часто прогуливается за оградой Энсестрел стейбл. Некоторые даже утверждают, что он любит перепрыгивать через нее.

— Перепрыгивать? Этот инвалид?

— Глупости, разумеется, — рассмеялся мистер Аймсори. — Но как видите, одна легенда порождает другую, другая третью, и так создается мифология.

Мистер Аймсори извинился за затянувшийся визит, который, наверное, нас утомил, и оставил нас отдыхать, предупредив, что нам необходимо обесхвоститься и обезгривиться как можно скорее, согласно здешним правилам. Лина кивнула и, опечалившись, уронила несколько слезинок, а я сказал себе: в этой Уибробии никогда не знаешь когда, кому и как угодить.

На следующий день мы отправились в местную антигривмахерскую, испытывая немалый страх: обычно оторвать от себя что-либо — операция значительно более болезненная, чем что-то приживить. К счастью, антигривмахер даже не пожелал заниматься нами и посоветовал просто выдернуть присаженные волосы. Оказалось, что это и легко и безболезненно… Боже, как на самом деле хорошо — избавляться от того, что не присуще твоей природе! Даже Лина, немного подумав и оглядевшись, согласилась, что голый зад ничуть не безобразнее прикрытого лошадиным хвостом. Свой хвост она на всякий случай спрятала в чемодан…

Жизнь в Энсестрел стейбл текла потихоньку между стойлом и утренней песней о старом Джеке, и так прошло несколько месяцев. Мы включились в общий ритм жизни, и скоро нам начало казаться, что мы никогда и не жили ни в каком другом месте. Но в начале июля произошло событие, которое нас взволновало.

Был ясный солнечный день. Мы с Линой дежурили по конюшне и, покончив с уборкой, присели на скамейке на нашей улочке. Мистер Аймсори грел на солнце свои ревматические копыта. Одна молодая пара, отказавшаяся отдать своего уибробенка в сад соответствующего грейтполисменства и по этой причине попавшая сюда, учила своего отпрыска ходить. Остальные наши соконюшенники лениво беседовали, обмениваясь незначительными сплетнями по адресу соседней конюшни. На площади пять-шесть заключенных слушали стихи престарелого поэта, о котором говорили, что он в Уибробии последний; поэт был отправлен сюда вполне заслуженно — он потерял в одной своей поэме, посвященной дню рождения мистера Гарри Хуфа, шестую стопу гекзаметра. Сейчас он исправил свою ошибку и читал поэму громким голосом в надежде, что Его Превосходительство услышит и вернет его в Уиброб-сити.

Слушали и мы с Линой и в ожидании обеда позевывали, как вдруг мать делающего первые шаги уибробенка взвизгнула, схватила его и бросилась к конюшне. Кто-то крикнул:

— Птица Рух!

Площадь и улочка мгновенно опустели. Мы с Линой тоже хотели было бежать, но из ворот нашей конюшни вышел наш сосед Молчальник, спокойно остановился и уставился своим единственным глазом на цепь Черных скал. Это придало нам смелости, и мы посмотрели туда же.

Над гребнем гор появилась огромная птица. Она медленно кружила в вышине, как у нас кружат ястребы, прежде чем камнем броситься вниз и похитить цыпленка или полевую мышь. И действительно, пока мы дивились, чего так испугались уибробцы, птица со страшной скоростью начала спускаться. С каждой секундой она падала все стремительнее и увеличивалась на наших глазах, приобретая чудовищные размеры.

Бежать было поздно. Мы зажмурились и втянули головы в плечи… Нечто громадное, свистящее и хлопающее закрыло солнце и подняло сильный ветер, конюшня за нами затряслась, а мы повалились на землю.

Мы лежали ни живы ни мертвы, но голос мистера Аймсори заставил нас открыть глаза.

— Она улетела, — сказал он. — Можете встать.

Бывший академик сохранил присутствие духа, а может быть, ревматизм не позволил ему бежать. Во всяком случае, он был здесь и внимательно осматривал скособоченную крышу конюшни.

— Опять надо ремонтировать, — вздохнул мистер Аймсори. — Проклятая Рух… Нам она не опасна, но вот какой от нее урон.

— Неужели она никого еще не похитила? — спросил я.

— Нет, конечно. Она не выносит запаха уибробцев. Как только почувствует его, улетает. — Он усмехнулся. — Вот вам косвенное доказательство того, что за этими скалами жили великаны.

Мне стало ясно, что эта птица Рух, как ее называли, была тот самый гигантский кондор, которого мы уже встречали два раза. Я рассказал мистеру Аймсори и о других гигантских животных, которых видел на берегу океана два года назад.

Его ученость кивнул.

— Это только подтверждает мою гипотезу.

Птицы Рух нигде не было видно. Мы успокоились. Из конюшен начали выходить заключенные и тотчас принялись чинить поврежденную крышу. Молчальник поспешил вернуться в свое стойло, размахивая тростью, которую держал уцелевшей рукой.

Между тем этот одинокий старый человек, живший в Энсестрел стейбл так, словно никого другого здесь не существовало, был интересен не менее, чем птица Рух. Его изуродованное лицо и тело, тайна его судьбы непрестанно занимали мое воображение. К этому добавлялось еще странное чувство, что я его уже где-то встречал, что он мне знаком, и это чувство, каким бы нелепым оно ни казалось, постоянно усиливалось.

Итак, я стал наблюдать за ним: вначале от случая к случаю, а затем более систематически и уже достиг некоторых результатов. То, что мне сообщил о нем мистер Аймсори, соответствовало истине. Я, правда, не видел, как он перепрыгивает через ограду из колючей проволоки, но то, что он не спал по целым неделям и не клал в рот ни одного зернышка — это я, наблюдая за ним в течение двух месяцев, установил совершенно точно. А паек он, как и все заключенные, получал каждый месяц. Что он делал с ним? Куда девал? Один раз я видел, как он убрал его — большой мешок ячменя — в свое стойло, а утром мешок был пуст. Невероятно было, чтобы он съел весь этот мешок за одну ночь.

Я обнаружил и другое: хотя Молчальник не ел, но воду он пил — я видел его большую бутыль на десять пинт то полной, то полупустой, то совсем пустой. Разумеется, ни одно живое существо не может жить, если пьет одну лишь воду, и это было столь же странно и неестественно, как и все поведение старика.

Однажды, вероятно было около двух часов ночи, я проснулся от какого-то продолжительного звука, очень похожего на бульканье льющейся жидкости. Я осторожно заглянул в стойло соседа. Он сидел в глубине стойла, прислонившись к стене, и пил из бутыли. Опорожнив половину бутыли чуть ли не одним духом, заткнул ее, поставил возле себя и тихо промурлыкал песенку. Потом, уставившись единственным глазом прямо перед собой, произнес свирепым шепотом: «Быстрее, черти, год дем! Или хотите, чтобы мы провалились в преисподнюю? Руль по ветру! Убрать блинд и бизань! Спустить стеньги! Грот и фок вниз, и все паруса вниз, сто тысяч молний! Поправить брам-стеньгу, левую, чтоб вас проглотил сатана, не видите, что ветер ост-норд-ост? А-а-а, зашевелились! Если, негодяи, не справитесь за минуту, всех вздерну на рее!» Глаз Молчальника сверкал в темноте. Потом взгляд его потух, и он со вздохом пробормотал: «Стар ты уже стал, приятель, никуда не годишься, капитан… Год дем!» И Молчальник, часто прикладываясь к бутыли, — из чего я заключил, что жидкость в ней не вода, поскольку ни один нормальный человек на свете не пьет так много воды, — продолжал охать и бормотать. Дальше я уже не все мог разобрать, но несколько раз уловил слово «уининим» и совсем ясно расслышал: «О, мои милые уининимы, мои добрые, умные уининимы, где вы?» Это навело меня на мысль, что когда-то старец владел табуном и сейчас тоскует о своих лошадях… До рассвета он бодрствовал. Когда в бутыли не осталось ни капли, он взял ее и вышел из конюшни. Вернулся он только к обеду. Бутыль снова была полна…

Все знали о странностях нашего соседа, но проникнуть в его тайну не было никакой надежды. При этом наши отношения едва ли можно было назвать добрососедскими. Он не только не отвечал на наши приветствия, но вскоре я заметил, что он отличает нас с Линой от остальных заключенных, к тому же не в нашу пользу. Еще издали старался обойти нас, даже не взглянув в нашу сторону, а при каждой встрече, если они все-таки случались, морщил свое безобразное лицо и с гримасой отвращения демонстративно отворачивался. Эта дискриминация раздражала меня, я не мог понять ее причины. Даже мистер Аймсори с его академическим умом не в состоянии был дать этому разумное объяснение.

И вот однажды, примерно через месяц после нападения птицы Рух, произошло событие, о котором, вероятно, и до сих пор еще говорят в Энсестрел стейбл.

Дело было к вечеру. Мы с женой возвращались с прогулки вдоль ограды из колючей проволоки, отсюда мы смотрели на цепь Черных скал и мечтали о побеге. Возле нашей конюшни нас догнал Молчальник. В здоровой руке он держал трость, под мышкой сжимал заветную бутыль, на этот раз полную. Он прошел мимо нас и уже входил в ворота конюшни, как вдруг оттуда неожиданно выскочили два уибробенка и налетели на старика. Трость его откатилась в сторону, и он потерял равновесие. Я поспешил его поддержать, а Лина подала ему трость.

В первое мгновение Молчальник выругался на своем шепелявом староанглийском и посмотрел на бутыль, словно не веря, что она уцелела. Потом замолчал, посмотрел на нас своим голубым глазом и опустил голову, словно пытаясь что-то припомнить. Затем снова посмотрел на нас, приподнял поля шляпы тростью — другой возможности у него не было, — и отвесил Лине легкий поклон.

— Сэнкью, мадам…

Мы растерялись. Молчальник заговорил. Он обратился к нам, а не к самому себе. Но пока мы собирались что-то ему сказать, он пошевелил остатком того, что когда-то было носом, и не удержался от своей обычной гримасы. Он хотел было войти в конюшню, но я его задержал.

— Мистер Молчальник, — сказал я. — Не понимаю, почему при встрече с нами вы корчите гримасы? Разве это вежливо?

Прежде чем ответить, он посмотрел на меня и пожевал губами:

— Сожалею, сэр… Воистину сожалею, но от вас… от вас пахнет еху.

— А чем еще может от нас пахнуть? — сердито сказал я. — Если вы заметили, здесь нет бани. Предполагаю, что и от вас пахнет так же.

Я думал, что он рассердится и начнет, по своему обыкновению, ругаться, но он рассмеялся. Смех его был дребезжащим и безобразным, как он сам, но это был настоящий смех.

— Вы правы, сэр, хо-хо-хо! Совершенно правы… Кто хоть когда-нибудь почувствовал собственный запах? Хо-хо! О дио, а я забыл об этом. Вы мне напомнили, сэр, сэнкью, человек никогда не слышит свой запах… Гуд найт, мадам, гуд найт, сэр.

И он, громко смеясь, удалился в свое стойло.

В тот же вечер слух о том, что Молчальник заговорил, разнесся по всему Энсестрел стейблу. Из самых дальних стоконюшников приходили заключенные проверить, правда ли это, и мы с Линой, сидя в холодке перед нашей конюшней, должны были повторять одно и то же десятки раз.

Когда любопытные разбрелись и мы вернулись в конюшню, пришел мистер Аймсори. Он подробно расспросил нас о событии и, кто знает почему, очень встревожился. Я спросил, что его беспокоит.

— Не могу сказать вам точно, — ответил академик, — но у меня предчувствие: случится что-то нехорошее.

— Мистер Аймсори, вы суеверны.

— Нет, — сказал мистер Аймсори. — Но когда и молчальники начинают говорить, всегда что-нибудь случается… Полтора века назад один уибробец, немой от рождения, заговорил, и первым его словом был крик о помощи. Тремя днями позже вышел эдикт, по которому уибробцы лишались клыков.

— Разве это такое большое несчастье?

— Ах, мистер Драгойефф, — мрачно вздохнул академик. — Чего можно ожидать от нации, которая только пасется и совокупляется? Чем мы отличаемся от универзоо?

На последний вопрос я ответить не мог, но мне стало жалко старого уибробца, и я попытался его утешить. Может быть, сказал я ему, то, что наш Молчальник заговорил, — это доброе предзнаменование. Может быть, на этот раз уибробцы вернут себе клыки и сведут счеты с Великой фирмой и этими старыми клячами Вице-губернаторами. И может быть…

— О, только не это, — прервал меня в отчаянии мистер Аймсори. — Не дай Уининиме! Это бы, друг мой, означало катаклизм, понимаете? Куда нам без Вице-губернаторов, как стали бы мы жить без порядка и тишины? Бробдингуйя только того и ждет, чтобы нас погубить… Что вы говорите, мистер Драгойефф!

Мистер Аймсори был в ужасе, а придя в себя, развил нам теорию, согласно которой только реформы — осторожные, постепенные, к тому же предложенные Их Превосходительствами и проводимые под Их покровительством — могут преобразить жизнь уибробцев и даже прекратить всеобщую дойку. Все прочее — ересь. Даже самые радикальные уибробцы, включая обитателей Энсестрел стейбл, убеждены в этом.

— В конце концов Их Превосходительства — уибробцы, — продолжал наш старейшина. — Ведь это их дело думать об Уибробии? Когда они станут более умными и добрыми, они непременно подарят уибробцам свободу…

Он вынужден был остановиться — в стойле нашего соседа Молчальника раздался такой гомерический хохот, что вся конюшня проснулась и беспокойно заворочалась. Молчальник умерил свой хохот, но его деревянная нога еще долго била по перегородке стойла… Мистер Аймсори приложил палец к губам и, прошептав, что старый инвалид, наверное, сошел с ума, поспешил вернуться к себе.

Однако я не разделял его мнения. Когда смех прекратился, мне очень захотелось обратиться к Молчальнику с приветливым словом: я был уверен, что он в своем уме и даже не поглупел, как положено старым людям. И лишь из-за позднего часа я этого не сделал.

С того дня, а точнее с той ночи, начался заключительный этап наших приключений в Уибробии, и он самым непосредственным образом оказался связанным с прошлым, настоящим и будущим Молчальника. Потому что у этого безобразного и несчастного старого инвалида было и будущее…

Целую неделю он молчал и снова оставлял без ответа наши приветствия. Разве что, проходя мимо нас с Линой, воздерживался от гримас. По ночам я не слышал ни его бормотания, ни обычного бульканья жидкости, льющейся из бутыли. Затем я увидел, что он спит, укрывшись с головой рваным одеялом, и так он непробудно спал в течение двух недель, даже не меняя позы.

Велико же было наше удивление, когда однажды утром мы проснулись от настойчивого стука в дощатую перегородку. После моего сонного «плиз» над перегородкой показалась голова Молчальника, и он спросил, можно ли к нам заглянуть. Я предложил ему чуть-чуть подождать, пока Лина снимет пижаму и наденет утренний туалет.

Через час он вошел в наше стойло. Сел, пристроил, охая, деревянную ногу, поправил черную повязку на глазу и извинился, что разбудил нас. Сказал, что решился на этот шаг, потому что вот уже две недели ему не дают покоя кое-какие мысли.

— Мысли? — переспросил я. — Неужели вы думаете и во сне?

Он улыбнулся, если это можно было назвать улыбкой, и почесал голую, как яйцо, голову.

— Я не спал, сэр. Я никогда не сплю. Этим глупым уибробцам неведомы человеческие привычки, и, когда я думаю, они воображают, будто я сплю. Год дем, для них это одно и то же… Не рассказали бы вы мне что-нибудь об Англии, сэр?

— Об Англии? — удивился я. — Почему именно об Англии?

— Простите, мадам, — спохватился Молчальник. — Я вам еще не представился. — Он хотел было встать, но я предложил ему представиться сидя, и он лишь поклонился. — Капитан Лемюэль, англичанин. Бывший судовой хирург и капитан торгового Ее Величества флота.

— О! — смог только воскликнуть я.

— Что вас удивляет, сэр?

Я тут же взял себя в руки. Вот почему мне казалось, что я знаю этого старика. Лемюэль, капитан корабля… Фотография! Фотография из картотеки Грейтполисменства Лаггнегга, которую мистер Рольф показал нам в день нашей уибробизации… Но ведь тот Лемюэль был казнен два с половиной века назад?!

К счастью, я уже знал по опыту, приобретенному во время спиритического сеанса, что живые могут быть мертвыми, а мертвые — живее живых, и это спасло меня от необдуманных вопросов.

— Ничего, мистер Лемюэль, — ответил я и официально представил ему Лину и себя. — Мне очень приятно, что я встретился с вами.

Так я выиграл время и пришел в себя. Я знал: кого уибробцы казнят, у того нет шансов воскреснуть, но как спросить у человека, почему он еще жив? Притом он сидел перед моими глазами, а я всегда верю своим глазам больше, чем картотекам.

— Извините, но я хотел бы объяснить, почему я вас разбудил, — сказал мистер Лемюэль. — Я очень взволнован. В первую же минуту, когда я увидел вас здесь, я понял, что вы европейцы, а я покинул Англию так давно… Расскажите мне хоть что-нибудь о ней, если это вас не затруднит.

Меня это очень затрудняло. Плохо было мое дело, поскольку о Мозамбике и Уганде, где я не был, я знал больше, чем об Англии, где был. Все-таки я мог сообщить нашему соседу, что Англия по-прежнему там, где была раньше, и что через нее, как всегда, проходит Гринвичский меридиан.

Кто знает почему, мистер Лемюэль встретил это сообщение с обидным безразличием. Таким же образом он отнесся и к моему сообщению, что Лондон расположен возле устья Темзы, а по Пиккадили прогуливаются джентльмены, проститутки и хиппи. Рассказал я ему и как выглядит Трафальгар-сквер при вечернем освещении и об адмирале Нельсоне, который там стоит и которого перевязанный глаз делает, между прочим, очень похожим на нашего собеседника. Но Лемюэль, по-видимому, слишком уж давно покинул свою родину, потому что имя Нельсона не произвело на него ни малейшего впечатления, и он заметил, что не знает такого адмирала. Единственный адмирал, какого он помнит, это мистер Фрэнсис Дрейк, бывший морской пират, а впоследствии фаворит королевы Елизаветы.

Тогда, припомнив, как старик сокрушался ночью о своих лошадях, я рассказал ему о многочисленных обществах, которые в нынешней Англии покровительствуют животным, включая и домашних. Я сообщил ему, что в его отечестве запрещено плохое обращение с какими бы то ни было животными, а что касается лошадей, то они пользуются уважением и любовью, каким может позавидовать любой английский государственный деятель.

Этим сообщением мистер Лемюэль остался доволен и сразу спросил, не мог ли бы я сказать что-нибудь о Ноттингемшире. Я догадался, что Ноттингемшир — это какое-нибудь село, город или местность в Англии, но откровенно признался, что ничего не могу о нем сказать.

— Это моя родина, — меланхолически произнес старец и ушел в свое стойло.

В последующие дни мы с женой ломали голову над загадкой: что представляет собой старый капитан? Возможно ли на самом деле, чтобы это был именно тот англичанин, о котором по разным поводам мы столько слышали? Тот самый человек, изображение которого хранится в Лаггнеггском грейтполисменстве? Что он каким-то образом избежал казни, это можно было допустить, тем более что и надпись на том изображении гласила: «Дело закончено», а законченное дело еще не означает того, что закончена жизнь. Однако дожить до такого возраста, какого не достигают даже курды и кавказцы, представлялось нам совершенно невероятным. К тому же в Уибробии, да еще в Энсестрел стейбл!.. Но мы надеялись вскоре добраться до истины, — ведь контакт с нашим соседом был уже установлен.

Так и произошло. Первый шаг к нашему дальнейшему сближению сделал сам мистер Лемюэль. Однажды он сказал, что не хотел бы, чтобы уибробцы хоть что-либо узнали о его личности, а меньше всего — о его имени, и взял с нас честное слово, что мы будем хранить все в тайне. Мы дали ему слово, и он пригласил нас к себе в гости.

Мы отправились к нему в тот же вечер. Капитан радушно встретил нас. Пригласил сесть на солому, справился о нашем здоровье и расспросил о нашей родине. Мы подробно рассказали ему, где она находится, что представляют наши соотечественники в биологическом и гражданском отношении, чем питаются и какова их потенция. Особенно восхищен был старый капитан, когда узнал, что у нас не овцы поедают людей, а наоборот, что у нас нет бизнесменов, графов и палаты лордов и что у нас идет научно-техническая революция. Он просто не мог представить себе, что возможно государство, где нет голодных, раздетых и разутых, нет нищенства, подкупов, злоупотреблений, проституции и прочего в том же роде.

— Но это остров сэра Томаса Мора! — воскликнул капитан. — Город Томмазо Кампанеллы!

Он достал из-под соломы свою огромную бутыль, наполнил два сосуда из тыквы — в Энсестрел стейбл нет бокалов, а используются тыквы, которые в изобилии растут на ограде из колючей проволоки, — и предложил выпить за наше отечество. Я подумал, что он угощает нас какой-то уибробской настойкой, но, поднеся сосуд ко рту, почувствовал клопиный запах. Капитан кивнул и засмеялся.

— Виски, мистер Драгойефф. Скоч. Чистой пробы.

— Виски? Здесь?

— А как, по вашему мнению, я использую свой ячмень? Не набивать же им брюхо? — Он отпил из своей тыквы и довольно крякнул: — К-х-х-х-х-а! Да я за всю свою жизнь выпил не больше одной пинты воды, мистер Драгойефф. По воде я плавал, а не пил ее. Не пил, честное слово.

Я не стал спрашивать его, как и где он делает виски, но воспользовался его хорошим настроением, чтобы задать ему вопрос, который давно не давал мне покоя.

— Мистер Лемюэль, могу ли я спросить у вас…

— Спрашивайте, не стесняйтесь, — сказал мистер Лемюэль, наполняя снова наши сосуды.

— В результате какого несчастного случая вы так пострадали?

Он отнесся к моему вопросу так, словно ждал его, и только хихикнул:

— Вы хотите сказать, кто превратил меня в чучело? О, это долгая история. Она началась с самого моего рождения.

— Неужели ваши родители…

— О, нет. Отец меня очень любил.

— Тогда, наверное, ваша мать?

— У меня не было матери, у меня был только отец.

Мы с Линой переглянулись. Отцы действительно бывают часто столь небрежны, что не принимают участия в создании собственных детей, но чтобы не принимала участия и мать? Черт знает что… Я высказал предположение, что в таком случае причина несчастья мистера Лемюэля кроется в плохой наследственности. Он неожиданно побагровел и нахмурил брови.

— Мистер Драгойефф, если бы вы не были моим гостем и если бы вас не извиняла ваша неосведомленность, я бы вызвал вас на дуэль и убил бы как паршивую собачонку… Мой отец был самым почтенным человеком в Англии, если не во всей Европе. Он был философом, с ним советовались министры и короли. Он умер в звании декана кафедрального собора святого Патрика в Дублине.

— О! — воскликнул я.

— Да, да, мистер Драгойефф. В своей жизни мой отец совершил одну-единственную ошибку и, когда осознал ее, удалился в Дублин…

— А в чем состояла его ошибка, разрешите спросить?

— Он советовал королевским правительствам сочетать политику с моралью… Хо-хо, оригинал, не так ли? Хо-хо-хо!

Смех капитана, да еще в тот момент, когда он говорил о своем любимом покойном отце, меня смутил, но он добавил, уже серьезно, что эта ошибка дорого обошлась его отцу: в конце жизни он сошел с ума, и его враги использовали этот факт, чтобы объяснить им появление сына, то есть самого Лемюэля.

— Неужели вы родились… таким?

— О, ноу! — воскликнул капитан. — Я был нормальным ребенком своего века… Но именно поэтому многие джентльмены считали, что я урод и незамедлительно должен быть предан публичному сожжению. Среди них был и мистер Ричардсон, весьма культурный джентльмен, который строчил романы для набожных старых дев. Он был самым свирепым, черт бы его побрал… Икскьюз ми, мадам.

Лина любезно кивнула, а я снова задал свой вопрос.

— Все-таки кто вас так изукрасил, капитан?

Мистер Лемюэль молчал, и в голове его, как видно, мысли сменяли одна другую и уносили его далеко-далеко. Потом он сказал:

— Их было много, мистер Драгойефф, мне даже трудно всех припомнить… Но первым был лондонский издатель, мистер Бенджамен Мотт, вероятно, вы о нем слышали.

Я ответил, что не слышал такого имени, и мистер Лемюэль согласился с тем, что это возможно, хотя в свое время мистер Мотт был весьма известным человеком. Именно поэтому отец маленького Лемюэля подбросил его к дверям мистера Мотта.

— Вы же говорили, что ваш отец был почтенным человеком, — удивился я.

— Да. Но мой отец был и умным человеком, — твердо сказал капитан. — Он знал, что из Лондона мне легче будет увидеть белый свет, да и свету легче будет увидеть меня…

Вся эта история показалась мне запутанной и сомнительной, но мистер Лемюэль, наверное под влиянием виски, разговорился, и я не хотел ему мешать. Он брал реванш за свое долгое молчание. Так мы узнали еще, что после краткого пребывания у мистера Мотта маленький Лемюэль попал в руки одного французского аббата по имени Пьер Франсуа Гюйо Федонтен и что этот аббат произвел над ним главные операции. Аббат вознамерился сделать Лемюэля французом и даже ввести его в королевский двор, но прежде обработал его в соответствии с утонченными вкусами общества. Вначале аббат вырвал у него зубы, чтобы он не мог кусаться, затем отрезал длинный нос, чтобы он не развратил демуазелей мадам Помпадур, очень чувствительных к подобным носам, потом ампутировал ему правую ногу, чтобы он никого не пинал, правую руку, чтобы не мог боксировать, и т. д. В виде компенсации аббат заставил его носить напудренный парик, а на здоровой руке — перстни и лайковую перчатку, научил реверансам и различным «па».

— Остальное довершили некоторые мои покровители в разных странах Европы, — вздохнул капитан и поковырял там, где должно было бы быть ухо.

— Неужели вы объездили всю Европу? — спросил я.

— Да, приятель. И везде находился какой-нибудь благочестивый идиот или сверхпатриот — это все равно, который резал и кромсал меня, как ему вздумается.

Я закашлялся. Все это звучало слишком фантастично, и я невольно вернулся к мысли о тяжелой наследственности. Если отец в конце жизни сошел с ума, то почему это не могло случиться и с сыном? Чтобы проверить свое заключение, я спросил у мистера Лемюэля, сколько ему лет. Он ответил, что не знает, так как потерял счет времени, но что родился он между 1715 и 1726 годами.

— Мистер Лемюэль, — сказал я осторожно. — Уважаемый мистер Лемюэль, сейчас 1972 год. Таким образом, вам сейчас около двухсот пятидесяти лет?

— По-видимому, так, — и глазом не моргнув, сказал старик.

— Интересно, как вы достигли такого рекорда?

Мистер Лемюэль добродушно усмехнулся и похлопал по бутыли, стоявшей возле него.

— Виски, мистер Драгойефф, виски… Ничто так не продлевает жизнь, как виски. Только пуритане, ослы и уибробцы не понимают этого. И знаете что? — Он доверительно наклонился к моему уху. — Такова уж моя судьба. Я бессмертен как струльдбруги… Да, да, пока на земле будут говорить на английском языке, мне суждено жить.

С каким трудом мы, люди, верим в фантастическую истину и с какой легкостью — в правдоподобную ложь! Лина толкнула меня ногой, и я поспешил переменить тему разговора, подумав, что любой человек в конце концов может на чем-нибудь свихнуться и что старик не является исключением… Но я могу поклясться, что мистер Лемюэль прочитал мои мысли. Не говоря ни слова, он разрыл солому в дальнем углу стойла и извлек из углубления несколько предметов: подзорную трубу, складной нож, большие карманные часы и секстант. Подзорная труба несомненно была старинной, длиною около ярда, с широкими медными кольцами с двух концов. Часы были серебряные, а на крышке выгравировано название фирмы и дата: «Лесингтон, Джонс энд Ко, лимитед, 1699». Мистер Лемюэль объяснил, что эти часы были подарены ему его учителем медицины, лондонским врачом мистером Джемсом Бетсом, когда он, Лемюэль, отправился в первое свое плавание хирургом на судне «Ласточка», капитаном которого был Авраам Паннель.

Я прикусил язык. Эти подробности, как и почтенный вид старого инвалида, никоим образом не походившего на человека, способного ограбить какой-нибудь музей, заставили меня изменить свое мнение. Я поверил в его возраст. Поверил и во многое из того, что слышал своими ушами. Но многое в странном поведении и образе жизни нашего нового приятеля оставалось неясным, и я с неослабевающим интересом продолжал наблюдать за ним.

Как бы это ни было неэтично, я просто ходил за ним следом. Сначала я решил узнать, куда он отправляется и что делает по ночам, и обнаружил поразительные вещи. Первая же из них заставила меня усомниться в собственном разуме, потому что мистер Лемюэль на самом деле перепрыгивал… через что бы вы думали? Он перепрыгивал через ограду из колючей проволоки, пятнадцатифутовую ограду Энсестрел стейбл! А это ведь более пяти метров…

Если бы я не увидел этого своими глазами, я никогда бы этому не поверил, как, впрочем, не верил и мистер Аймсори. Да, да, дорогой читатель! Вместо того чтобы пролезть между двумя нижними рядами проволоки, — а ему ничего не стоило бы это сделать, или пройти в ворота, которые никогда не запирались, наш двухсотпятидесятилетний инвалид с деревянной ногой и одной рукой выполнял прыжок с места, какого не мог бы выполнить ни один чемпион мира в расцвете сил. Увидев это, я прежде всего подумал, что капитан не реальный человек, а кибернетическая игрушка, хитро сконструированная каким-то большим шутником.

Но это было не так, потому что после прыжка он обычно садился шагах в двадцати от ограды, смотрел на цепь Черных скал и что-то бормотал, как самый обыкновенный старик. Однажды, например, он на протяжении пяти-шести часов повторял со вздохом одну и ту же фразу: «О Лорд, верно ли, что ты создал мир? Кто из нас двоих глупее?» И прибавлял словечки, каких ни один англичанин не позволил бы себе произнести в дамском обществе. В другой раз он держал целую речь, как видно воображая, что находится в Палате общин. Он обращался к депутатам, называя их «многоуважаемые еху», и доказывал им, что никакое просвещение и никакая церковь в мире не в состоянии вытащить Англию из бездны пороков. Самих депутатов он называл бесхарактерными рабами и алчными животными, готовыми продать за тридцать сребреников собственную мать. В конце он неожиданно заявил, что Англия, в сущности, оправдала его ожидания и что он очень доволен, ибо мир оказался не лучше его самого.

Но больше всего я был изумлен, когда как-то ночью увидел, что он разговаривает с вороном. Не веря своим глазам, я пролез между рядами проволоки и подполз поближе. Ворон сидел на плече старика, слушал с большим вниманием и время от времени повторял свое привычное: «невермор, невермор». Это, как видно, нервировало старого капитана, потому что на этот раз он выражал, хотя и тихо и робко, надежду, что ирландцы завоюют свободу, а человечество, которое в конце концов состоит не из одних ослов, может последовать их примеру. Когда ворон, не знаю уж в который раз, повторил свое «невермор», старик с досадой сбросил его с плеча, вскочил и побежал с такой быстротой, что я отказался следовать за ним… Он вернулся в стойло на рассвете, слегка запыхавшись, и я услышал, как он ругает свою деревянную ногу и восклицает: «О дио, чтоб тебя черти подрали, как мал этот загаженный мир! И пройтись негде… О Лорд, сделай так, чтобы твое высшее творение так не воняло».

Да, вероятнее всего, у нашего приятеля не все были дома. Но я по опыту знал, что вероятное не всегда совпадает с действительным, и продолжал следовать за мистером Лемюэлем подобно его тени. Пока как-то раз ночью не установил, что у него нет собственной тени…

Это было самым удивительным моим открытием. Было полнолуние, и капитан на этот раз не перепрыгнул через ограду, а остановился посредине маленькой площади неподалеку от нашей конюшни и, опершись о трость, уставился в небо. Все тени были ясно очерчены, даже маленькие камешки отбрасывали тень, а у старика тени не было. Я подождал некоторое время, надеясь, что он двинется с места и тень появится. Но она не появилась.

Тогда я решился на рискованный шаг — открыто подошел к нему и спросил, почему у него нет тени.

— Вы ее заменяете, — усмехнулся он. — Почему вы непрестанно следуете за мной?

— По-видимому, такова уж моя судьба, — шутливо процитировал я его.

Мистер Лемюэль уставился на меня своим единственным глазом и задумался. Он не ответил мне на вопрос, почему у него нет тени, но после недолгого колебания предложил выслушать историю его жизни.

Я достиг своей цели. До этой минуты я был уверен, что люди, которые не едят, не пьют воду и не имеют тени, встречаются только в плохих романах. Но, выслушав рассказ о жизни мистера Лемюэля, убедился в том, что не прав. Несмотря на все его странности и необыкновенные способности, которым в самом недалеком будущем, вероятно, будет дано научное объяснение, он был реальным человеком. Его история была совершенно достоверна. Достовернее даже тех мешков с ячменем, которые Уибробское государство спускало нам каждый месяц с неба.

Рассказ старого Капитана я изложу в следующей главе.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Замечательная история мистера Лемюэля. Автор и его жена привыкают к жизни в Энсестрел стейбл, в результате чего автор замышляет побег. Он преодолевает возражения своей жены и колебания мистера Лемюэля и находит единственный способ побега из Уибробии. Автор и мистер Лемюэль приступают к необходимой подготовке.

Как я уже упоминал, было полнолуние. Энсестрел стейбл вместе со всей Уибробией сладко спал, ночное небо дышало покоем. Время от времени из конюшен доносился прерывистый шепот или страстное ржание. Эти звуки придавали обстановке большую поэтичность и, я бы сказал, бо́льшую реальность рассказу мистера Лемюэля, который вполне можно было бы озаглавить:

ЖИТИЕ АНГЛИЙСКОГО СУДОВОГО ХИРУРГА,

КАПИТАНА КОРАБЛЯ И ПУТЕШЕСТВЕННИКА

МИСТЕРА ЛЕМЮЭЛЯ

Старик предложил присесть на скамью в конце площади, зажег трубку и начал:

— Я родился в Ноттингемшире, где у моего отца было небольшое поместье…

— Минуточку, мистер Лемюэль, — прервал я его. — Ведь раньше вы говорили, что родились в Дублине.

— Я родился в Дублине, — невозмутимо сказал мистер Лемюэль. — Но отец мой настаивал на том, что я родился в Ноттингемшире, и из уважения к его памяти я придерживаюсь этой версии. Когда мне исполнилось четырнадцать лет, отец послал меня в колледж Эмануила в Кембридже. Там, прилежно занимаясь науками, я провел три года. Однако отцу было не по средствам дальше держать меня в колледже, и он определил меня на учение к известному лондонскому врачу мистеру Джемсу Бетсу, у которого я пробыл четыре года. Отец время от времени присылал мне немного денег, и я расплачивался ими за обучение навигации и другим отраслям математики. Эти науки могли оказаться мне полезными в будущих путешествиях, а я был убежден, что судьба определила мне стать путешественником. Позднее я поехал в Лейден, где в течение двух лет и семи месяцев изучал медицину.

Когда я вернулся в Англию, мой добрый учитель мистер Бетс помог мне устроиться хирургом на судно «Ласточка». На этом судне я совершил несколько путешествий в Левант и другие страны. По возвращении я женился на мисс Мери Бертон, второй дочери мистера Эдмунда Бертона, чулочного торговца с Ньюгет-стрит. Приданое моей супруги составляло четыреста фунтов. Спустя два года мой добрый учитель мистер Бете скончался, мои доходы уменьшились, и я был вынужден снова стать судовым хирургом.

В течение нескольких лет я объездил Ост- и Вест-Индию и имел возможность наблюдать жизнь и обычаи туземцев, а в свободное время читал самых лучших авторов — древних и более новых. Все мои попытки осесть в Англии, используя мою профессию врача, не имели успеха. В один прекрасный день я принял выгодное предложение капитана Вильяма Причарда, владельца «Антилопы», и отправился с ним в Южное море. Мы отплыли из Бристоля 4 мая 1699 года и сначала…

— Извините, мистер Лемюэль, — я вынужден был снова его прервать. — Два месяца назад вы сказали, что родились между 1715 и 1726 годами, а сейчас утверждаете, что после многократных путешествий вы отплыли из Бристоля в 1699 году… Нет ли в ваших воспоминаниях известного противоречия?

— Нет, — ответил с некоторой досадой мистер Лемюэль. — К вашему сведению, я прежде объездил мир, а потом уж родился. И вообще советую вам меня не перебивать, если не хотите, чтобы я усомнился в вашем джентльменстве… Так на чем, бишь, я остановился? Да, с этого путешествия, можно сказать, и начались мои необыкновенные приключения и мои несчастья.

Вскоре мы взяли курс на Ост-Индию, но буря отнесла нас к западу от Вандименовой земли[41]. Мы находились на 30°2′ южной широты, когда 5 ноября того же года налетели на подводные скалы. Судно затонуло. Только один я спасся — может быть, потому, что незадолго до кораблекрушения выпил полпинты джина, а, как известно, спирт легче воды и держит человека на поверхности, даже если бы он и хотел утонуть…

Волны вынесли меня на неведомый берег, и так я попал в Лилипутию. Оттуда позднее мне удалось бежать и спастись благодаря некоторым противоречиям между этим государством и соседним — Блефуску… Впрочем, мое пребывание среди маленьких человечков, рост которых не превышал нескольких дюймов, имело и свою приятную сторону: в течение почти двух лет я чувствовал себя настоящим великаном… На подробностях я не буду останавливаться. Если хотите с ними познакомиться, поищите описание моего путешествия, где вы найдете и другие интересные сведения.

Так или иначе, я сумел вернуться в свое отечество и некоторое время был почти счастлив. Но моя страсть к путешествиям не угасла, и всего лишь через два месяца я ступил на палубу «Адвенчера» с капитаном Джоном Николесом из Ливерпуля — они отплывали в Сурат. Мы достигли мыса Доброй Надежды, где перезимовали, а затем через Мадагаскарский пролив поплыли на север. Но тайфун, продолжавшийся двадцать дней, отнес нас далеко на восток, в Великий океан, потом к берегам Великой Татарии или черт знает куда, и мы почувствовали себя затерянными в водной пустыне.

Когда тайфун стих, мы сошли на неизвестный остров, чтобы пополнить запасы пресной воды. Воду мы нашли, но и повстречали людей, которые были в двенадцать раз выше нас. Мои соотечественники, храбрые моряки торгового Ее Величества флота, удрали на лодке к судну и спаслись, а я остался в руках существ ростом с колокольню Дублинского кафедрального собора… Ах, какие муки и унижения перенес я там, мистер Драгойефф! В Бробдингнеге, как называлась эта страна, я был лилипутом среди великанов. Представляете? Меня показывали на ярмарках и заставляли на забаву публике проделывать всякие шутовские номера. Все удивлялись, когда обнаруживали признаки разума в такой ничтожной букашке, как я. Я должен был вести настоящие сражения с их громадными мухами и крысами, чтобы продемонстрировать свою храбрость; должен был играть на клавикордах, прыгая ногами по клавишам, чтобы доказать, что и в Европе понимают музыку; один младенец как-то засунул меня в рот и едва не оторвал мне голову… Но при дворе короля, куда я в конце концов попал, ко мне относились сравнительно хорошо. Король, образованный бробдингнежец, даже спросил однажды у меня о моем отечестве, и я предпринял отчаянные усилия, чтобы представить его в самом благоприятном свете. К моему удивлению, выслушав меня, король сказал, что мы, европейцы, просто отвратительные букашки, самые зловредные из всех когда-либо ползавших по земле. Я, разумеется, вознегодовал, но что, кроме смеха, мог вызвать у этих великанов протест маленького человечка?

Счастливая случайность помогла мне покинуть Бробдингнег. Королевский плотник сделал мне ящик-домик со всеми удобствами внутри, а сверху привинтил железное кольцо, чтобы Глюмдальклич, девочка, которая заботилась обо мне, могла просовывать в кольцо мизинец и носить меня во время прогулок. Однажды она разрешила пажу прогуляться со мной к морю. Паж оставил мой домик на морском берегу и ненадолго удалился. В то время как я, сидя у окна, наслаждался чистым воздухом, какой-то бробдингнегский орел ухватил кольцо клювом и унес меня в вышину… Впрочем, подробности моего спасения вы можете прочитать в описании моих путешествий.

Да, мистер Драгойефф, я путешествовал и потом уже как капитан торгового судна, но со мной каждый раз приключалась какая-нибудь беда, которая забрасывала меня в далекие неведомые страны. Так я посетил Лапуту, Бальнибарби, Лаггнегг, Глаббдобдриб и Японию. Одно из этих путешествий было для меня особенно несчастливым. Моя судовая команда, состоящая из негодяев, взбунтовалась, превратила торговое судно в пиратское, а меня высадила на один, как всегда, неизвестный остров.

О, мистер Драгойефф, это оказался интереснейший остров. Это была единственная страна в мире с разумным устройством и благородными нравами. Ее жители по внешнему виду очень походили на лошадей и, мне кажется, действительно были лошадьми — только этим можно объяснить их необычайно здравый разум. Уининимы, как они называли себя сами, вели простую и нравственную жизнь и управляли своей страной сообща, без королей. Они не знали, ни что такое ложь, ни что такое лицемерие, они не ругались, у них не было ни полиции, ни судов, им были неведомы политические и религиозные распри, и держались они с необыкновенным достоинством. В качестве рабочего скота они использовали диких и мерзких двуногих животных, впрочем известным вам, — еху. Вам будет любопытно услышать: первое, что сделали еху при нашей первой встрече, — они залезли на деревья и стали испражняться на мою голову…

— Они и со мной попытались это проделать, — заметил я.

— Увы, со мной дело не окончилось лишь попыткой. И если бы не уининимы… Но оставим это. Сначала уининимы приняли меня за еху и даже привязали к ехувязи, но потом, благодаря моей одежде и способности говорить, освободили. Между прочим, сейчас еху тоже научились говорить… В общем, я был совершенно очарован превосходными качествами уининимов, их красотой и справедливостью. Когда потом кто-нибудь мне говорил, что  я  т о п а ю  к а к  л о ш а д ь, или что  я  н е  с м е ю с ь, а  р ж у, я не только не обижался, но переполнялся гордостью. Самым большим моим желанием было до конца дней моих остаться в Стране уининимов. К сожалению, их совет решил, что недостойно держать в своей среде еху, хотя и до некоторой степени окультуренного, и постановил меня выслать. Они боялись, что при моих врожденных пороках зачатки разума, проявляемые мною, могут оказаться особенно опасными для их общества.

Я снова вернулся в Англию, но это было последнее мое возвращение. Я с ужасом констатировал, что от моих соотечественников пахнет еху и что я их не выношу. Даже когда моя жена поцеловала меня при встрече, я не смог этого перенести и лишился чувств.

Тогда я купил двух лошадей, построил им комфортабельную конюшню и бо́льшую часть времени проводил с ними. Увы, английские родичи уининимов слишком долго общались с человеком: они не умели мыслить, посматривали на меня краем глаза и брыкались с таким остервенением, что однажды чуть не сделали меня калекой. Они безнадежно деградировали…

Я решил снова отправиться на поиски Страны уининимов, чтобы провести там остаток своих дней. Я хотел просить их принять меня на правах обычного вьючного еху. Но прежде я должен был скопить немного денег и с этой целью описал мои прежние путешествия. К моему изумлению, эта книга произвела фурор не только в Англии, но и во всей Европе. Одни смеялись, другие бранились, третьи предавали меня анафеме как мизантропа и хулителя отечества. И почему? Потому что сравнение Европы со Страной уининимов, которое напрашивалось само собой, было не в пользу Европы… Но разве я был в этом виноват? Критика меня бичевала, а издатели и переводчики спешили меня поправить, сократить и урезать, пока я не стал таким, каким вы меня теперь видите… То есть пока книга не стала похожей на меня самого.

Тем временем мой отец скончался, и в Англии меня уже больше ничто не удерживало. В результате всего, о чем было сказано выше, моя жена оставила меня. Дети выросли и сами зарабатывали себе на хлеб. В том же году я сел на судно, чтобы отправиться на поиски уининимов. Когда мы достигли той широты и долготы, куда нас ранее отнес тайфун, я попросил, чтобы мне дали лодку и немного провианта, расплатился за это последними своими фунтами и поплыл куда глаза глядят. Я не знал, где точно находится желанный остров, к тому же течение увлекло меня на тысячи миль от предполагаемых мест. И если я все-таки попал во второй раз в Страну уининимов, то только благодаря провидению: эта страна тоже уплыла на тысячи миль и в том же направлении…

— Да ну? — не сдержался я. — Как это уплыла?

— А так… Оказалось, что остров уининимов не остров — я невольно ввел в заблуждение и себя, и своих читателей, — а материк. Плавающий материк, мистер Драгойефф. Тот самый, на котором находимся и мы с вами.

— Боже! — воскликнул я. — Неужели он и сейчас плывет?

— Конечно. Если у вас нет навигационных приборов, вы никогда не сможете определить, где находится Уибробия. Сегодня она здесь, завтра там, сегодня возле Флориды, завтра около Гренландии, на следующий день неподалеку от Филиппин или за Северным полярным кругом. Она неуловима, и человек может попасть сюда только случайно.

— Но здесь такой постоянный климат! — удивился я.

— О, для уибробцев это не проблема. У них есть, как это называется… да, материковая климатическая установка… Итак, я снова оказался в благословенной Стране уининимов. Вы ведь так подумали, да? Увы, год дем! Увы, двести тысяч ведьм… Это была уже не Страна уининимов. Это была страна уибробцев….

— Но, боже мой, что же случилось?

— Приблизительно то же, что произошло с лошадьми в Англии. — Капитан тяжело вздохнул и зажег свою трубку. — Правду я узнал от одного уининима, еще не потерявшего дара речи. Может быть, от того же самого, с которым говорили и вы… Пока меня не было, плавающий материк каким-то образом собрал на своей территории лилипутов, бробдингнежцев, глаббдобдрибцев и остальные народы, о которых я упоминал. И произошло смешение рас. Как бы невероятно это ни выглядело, первыми приступили к смешению мои прекрасные и добродетельные уининимы. Развращенные сожительством с еху, они начали без разбора совокупляться со всеми прочими, и главную роль в этом играли, естественно, ненасытные кобылы — уининимки.

Только лилипуты из-за своих маленьких размеров не участвовали в смешении. Большинство из них было растоптано в свалке и лишь немногим удалось укрыться в кротовых и мышиных норках; позднее их оттуда вытащили уибробские правители, которые нуждались в советниках. В своем первоначальном виде сохранилась и одна группа уининимов. Но от великанов-бробдингнежцев не осталось и следа. Часть из них участвовала в столпотворении, другие — вымерли от загрязнения воздуха, остальные просто уплыли в глубь океана и утопились…

Охваченный грустными воспоминаниями, старый путешественник умолк и почесал правую ногу, забыв, что она деревянная. Потом внезапно изверг несколько староанглийских морских ругательств, которые я лучше не стану приводить, и продолжил свой рассказ. Я передам его своими словами.

Теперь мы знаем, как появилась новая раса уибробцев. Из признаков своих многочисленных прадедов и прабабок они лучше всего сохранили признаки еху, из-за чего я вначале, при встрече с Броб и Нэг на берегу Лаггривер, по ошибке причислил их к человеческой расе. Однако, вопреки очевидности, они называли себя  у и б р о б ц а м и  от  у и (н и н и м)  и  б р о б (д и н г н е г), чтобы выглядеть как потомки лошадей и великанов.

Вначале капитан Лемюэль был свидетелем истинного хаоса — того самого, что предшествует возникновению любой цивилизации. Уибробцы жили стадами и обитали в ямах, вырытых в земле, потому что копыта и двуперстые руки мешали им лазить по деревьям. В те времена они еще были мясоедами и питались, преимущественно поедая друг друга. Позднее одно из стад, отличавшееся наиболее крупными и тяжелыми копытами, подчинило себе более легкокопытных, заставило их работать на него, и так возникло Уибробское государство.

Среди самих крупнокопытных, разумеется, тут же началась междоусобная война. Долгое время они убивали друг друга камнями, перегрызали горло, протыкали стрелами, копьями и прочим оружием, которое нужды прогресса заставили их изобрести, резали и душили друг друга, как могли. На эту борьбу были мобилизованы и легкокопытные, которые, собственно, и понесли больше всего потерь по принципу: паны дерутся, а у холопов чубы трещат. Наконец, материк был разделен на две части — Уибробию и Бробдингуйю, и внешне мир был восстановлен, но в самих государствах грызня продолжалась, и нависла угроза исчезновения всех их подданных о лица земли. Именно тогда, полагал мистер Лемюэль, был издан эдикт об удалении клыков и обязательном вегетарианстве.

В этот период истории Уибробии Лемюэль уцелел только потому, что его внешний вид и возраст не вызывали у новой расы активности слюнных желез. Введение вегетарианства вселило в него новые надежды. Но вскоре он увидел, что копыта делали то же полезное дело, что и прежние клыки, и, движимый христианскими чувствами, попытался разъяснить уибробцам десять божьих заповедей. Они выслушали его с интересом, согласились с ним и по-прежнему продолжали убивать, прелюбодействовать, красть без зазрения совести и т. д.

Лемюэль подумал, что причиной такой невероятной невосприимчивости является невежество уибробцев — у них не было письменности, и они объяснялись между собой только при помощи ржания и фырканья — и научил их человеческой речи, чтению и письму. В знак благодарности уибробцы украсили его изображениями фасады первых уибробских библиотек, а в Уиброб-сити ему еще при жизни поставили памятник.

Но как убедился немного спустя наш просветитель, каждое доброе дело в Уибробии обладало свойством незамедлительно оборачиваться бедой. Членораздельная речь вместо того, чтобы объединить уибробцев, еще больше ожесточила их, а от уибробской печати разнеслось такое зловоние, что даже еху начали подыхать в своей резервации. «Вот видите?» — сказали власти и тут же запретили печать. Пытались отменить эдиктом и членораздельную речь, поскольку она часто посягала на честь королевского двора (Уибробия еще была королевством), но было уже поздно. Тогда ввели закон, по которому за оскорбление величия уибробского народа не только вольностью словесной, но и малейшим непочтительным подмигиванием в сторону дворца полагалась смертная казнь.

Ирония судьбы тут же дала о себе знать. Первым попал под юрисдикцию нового закона тот, кто дал возможность уибробцам писать законы: капитан Лемюэль был обвинен в оскорблении величия путем предумышленного внедрения в стране устной и письменной речи.

Несчастный капитан, оказавшись перед Великим судом, ссылался на Конституцию, по которой законы не имеют обратной силы. Но ему ответили, что, когда создавалась Конституция, его казус случайно не был принят во внимание, и за это упущение, между прочим, трое ее создателей были повешены, и закон по отношению к ним тоже имел обратную силу.

Пока шел процесс, изображение капитана-просветителя на фронтонах было выковыряно или замазано уибробским навозом, а его статуя в Уиброб-сити была торжественно опрокинута и вдребезги разбита. Огромные толпы уибробцев под предводительством своих шефов и боссов осаждали суд и свирепо били копытами по мостовой. В толпе возник спор по поводу того, какому виду казни предать преступника, и это чуть не привело к междоусобицам. Правительство поспешило объявить, что капитан будет подвергнут последовательно всем возможным видам казни. Народ успокоился.

— Все — от короля до последнего оборванца — были очень ожесточены, — усмехнулся в этом месте своего рассказа мистер Лемюэль. — Они были особенно беспощадны, потому что знали, что я невиновен. Они знали, что в своих бедах виноваты сами — и тем более строгие указания давал суду король, и тем более свирепо ревела толпа.

Приговор был оглашен. У Лемюэля спросили о его последнем желании. Корректный, как немногие из англичан, он прежде всего принес извинения: королю — за то, что невольно причинил ущерб его высокому авторитету; суду — за напрасно потраченное им время; нации — за то, что подарил ей слово, не подумав о том, к каким печальным последствиям может привести столь поспешный поступок. Потом он выразил свое последнее желание — попросил приготовить ему бифштекс и дать пинту виски.

Это поставило власти в затруднительное положение. Но иногда закон является законом даже в Уибробии — и через несколько дней, постигнув с помощью самого Лемюэля, что такое бифштекс, ему доставили кусок полусырой конины. Но уибробцы ничего не знали ни о висни, ни о способе его приготовления. И разрешили осужденному сделать все самому. Лемюэль попросил дубовый бочонок, торбу ячменя, воды и еще кое-какие мелочи. Потом он оставил виски бродить, а для этого требовалось немало времени.

Последнее желание мистера Лемюэля спасло ему жизнь. Пока виски доходило по шотландской технологии, народ забыл о процессе, гнев короля поутих, а министры начали пожимать плечами, показывая тем самым, что они абсолютно не причастны к этой истории и что если когда-нибудь потребуется отвечать… И вот один из придворных лилипутов, тайный советник первого ранга, воспользовался ситуацией, чтобы выпросить у короля помилование Лемюэлю. Этот лилипут случайно обладал чувством благодарности и вспомнил, что однажды капитан спас ему жизнь. Это произошло на одном из ежегодных парадов уининимов в Уиброб-сити. Лемюэль еще не был преступником и любовался парадом из-под балдахина короля и его сановников. В самый торжественный момент один из дефилирующих коней, белый в яблоках, при команде «голову направо» вырвался из рядов, устремился галопом к балдахину и пустил струю к высочайшим ногам Его Величества. Возникла паника. От нее пострадали, в сущности, только советники-лилипуты: одних конская струя утопила, других только сбила с ног, третьих намочила с головы до пят. Лемюэль успел вовремя схватить одного из них и, обтерев о полы своего сюртука, поставил обратно к ногам короля. За свою верность лилипут был награжден «Золотым копытом Уининима» и Подковой к нему, а мистер Лемюэль — медалью за гражданские заслуги.

Таким образом, старому путешественнику была дарована жизнь и он был отправлен навеки в Энсестрел стейбл.

— А конь? — спросил я. — Что стало с конем белым в яблоках?

— Я ждал этого вопроса, — мистер Лемюэль улыбнулся своим беззубым ртом и поднялся со скамьи. — Сначала с конем ничего не сделали. В ту эпоху лошади сохраняли кое-что из нравов уининимов и поспешная расправа с ним могла вызвать в столичном гарнизоне бунт. Но проступок не был забыт, о, нет, мистер Драгойефф, это не входит в обычай королей. Мой процесс был использован, чтобы расправиться и с несчастным конем. Одним словом, именно из его левого бедра и был приготовлен мой последний бифштекс.

— Бифштекс оказался вкусным? — поинтересовался я.

— Среднего качества, — ответил капитан и выбил трубку.

Он окончил свой рассказ и не пожелал добавить больше ни единого слова. И поскольку уже светало, мы отправились спать, то есть я — спать, а капитан Лемюэль — бодрствовать.

После этой ночи, приобщившей меня к странному житию мистера Лемюэля, я начал в еще более ускоренном темпе привыкать к жизни в Энсестрел стейбл. Если примирился такой много испытавший и выстрадавший путешественник, то почему бы не примириться и мне? Да и уибробские обитатели конюшен стали мне вроде бы милее. Правда, я теперь видел в их лице просто модифицированных еху, но этот факт, вместо того чтобы меня оттолкнуть, еще больше сблизил меня с ними, и, в отличие от капитана, даже и не смотревшего на них, я со многими подружился. Лина, со своей стороны, привыкла спать на ржаной соломе, купаться вместо ванны под дождевыми каплями и болтать на припеке с уибробками из соседних конюшен. Мы были почти счастливы.

Чего нам на самом деле не хватало? У нас было теплое и удобное стойло, ежедневный корм, приобрели мы и приятелей… Правда, Энсестрел стейбл был окружен колючей проволокой и неприступными горами — но где в мире найдешь место без ограды? Разве наше тело не ограждено кожей, из которой мы при самом большом желании не можем вылезти? Разве жилища наши не ограждены стенами, улицы — жилищами, города — законами о прописке, государства — границами и барьерами, земной шар — холодным космическим пространством? Разве без оград человек остается человеком? К ним он привыкает еще в пластмассовой детской коляске, в которой его катает мама, и это уже подготавливает его к последней, столь же тесной ограде из сосновых досок. И только глупцы пытаются перепрыгивать через ограды — или чтобы навестить жену соседа, или чтобы возвыситься в обществе, или чтобы предпринять кругосветное путешествие… Всуе, разумеется, поскольку человек не может быть свободен от самого себя.

Этот научный подход к проблеме свободы всегда обеспечивал мне душевное равновесие, которому завидовали мои приятели. И я был очень удивлен, когда вдруг ночью, уже весной 1973 года, я проснулся от какого-то странного беспокойства. По моему лицу прогуливались слепни, но не это меня разбудило. К ним я уже привык, и мне даже доставляло удовольствие, когда они ползали по мне. Осознав это, я подумал, что если бросить человека голодным львам и они, вместо того чтобы съесть его сразу, примутся откусывать каждый день по бифштексу а л’англе от его бедра, то он, человек, и к этому привыкнет…

Я вскочил с соломы и бросился на улицу. Прогуливаясь под звездным уибробским небом и вдыхая весенний аромат уибробского навоза, я принял решение как можно скорее убраться отсюда и вернуться в свое отечество. Держите карман шире, слепни и львы! К черту ограды — хотя бы те, через которые можно перепрыгнуть! Если не хочешь окончательно и бесповоротно уибробизироваться, такими вещами шутить нельзя.

Я вытер со лба пот и вернулся в стойло к Лине. Моя идея ее взволновала. Я поделился с ней мыслью, что мы могли бы как-нибудь добраться до Лаггривер и на том же плоту, на котором приплыли со стороны океана, к океану и вернуться. Или попытаемся во время какой-нибудь инспекции в Энсестрел стейбл украсть полицейский вездеход.

— Э, нет, — неожиданно воспротивилась Лина. — Ни по воде, ни по воздуху. С меня хватит. Обеспечь мне сухопутный побег.

— Но мы отделены от океана горами, — сказал я и патетически добавил: — Неужели снова упасть в океан и быть съеденными рыбами не более достойно, чем смерть в этом мерзком хлеву?

К сожалению, перспектива героической смерти во имя свободы и отечества не соблазнила мою жену. Ее патриотизма хватало только на сухопутный побег.

Это заставило меня задуматься. Верно — все это было связано с риском. За жизнь в конце концов можно не цепляться, но я вспомнил и другое — этот дьявольский подвижной материк! Как знать, в какую сторону направиться, если не знаешь, где находишься? То ли доберешься до какого-нибудь берега, то ли нет… Да и где гарантия, что после всех мучений и усилий этот проклятый материк снова не встанет на твоем пути? Плывешь, плывешь или летишь, летишь и, наконец, — бах — снова в Уибробии. Или в Бробдингуйе, что одно и то же. Нет, благодарю.

Надо было посоветоваться с кем-нибудь поумнее. Я пошел к старейшине нашей конюшни мистеру Аймсори Плизу. Бывший академик, нацепив на нос очки с толстыми стеклами, чинил свою мантию волосом из хвоста, вдетым в большую иглу. Он вежливо меня выслушал и сказал:

— Странные люди вы, люди… Что представляет собой живое вещество, к которому мы с вами принадлежим, кроме системы иерархически построенных управляющих систем, которые принимают информацию, кодируют ее и вырабатывают защитные реакции? Что мешает вам заниматься обменом веществ и устранять энтропию и здесь, в нашем Энсестрел стейбл?

— Мистер Аймсори, — сказал я как можно более академическим тоном, — мне мешает запах. Мне мешает конюшня. Мешает проволочная ограда. Все мне мешает, уж извините… Я предпочитаю быть капелькой в моем отечестве, чем системой управляющих систем здесь.

— Уининиме Всеблагий, — повысил голос мистер Аймсори. — Да вы огорчите Их Превосходительства, вы не думаете об их здоровье! Их Превосходительства учат, что дух должен закаляться в испытаниях или хотя бы в Энсестрел стейбл. Их Превосходительства, кроме того, говорят, что…

— Эй, земляк! — взревел я, забыв в тот момент, что разговариваю с уибробцем. — Неужели вам еще не обрыдли эти Превосходительства? Неужто не осточертели? Вас от них не тошнит?

— Их Превосходительства указывают, — ответил мистер Аймсори, — что они никогда не должны нам осточертеть. И что тем более нас никогда не должно от них тошнить.

Случай был безнадежный. Я встал и бросился наутек.

— Ай’м сори, — крикнул вслед мне мистер Аймсори. — Извините, плиз, вернитесь.

Но я не вернулся. Решил, что человека может понять только человек. Вечером, когда конюшня заснула, я вошел в стойло капитана Лемюэля. Он держал в руках сосуд из тыквы и мурлыкал песенку о пенни, которое когда-то его отец дал ему, чтобы он купил жареный картофель. Он даже не выслушал меня до конца.

— Дио, все ли у вас дома? — таков был его ответ.

Я сказал — предполагаю, что все, но его это не тронуло. Тогда я добавил, что надеюсь лишь на него, на его мудрость и опыт мореплавателя. Он взглянул на меня более благосклонно. Я приободрился и намекнул ему, что и он мог бы вместе с нами удрать из этой проклятой Уибробии.

— Мистер Драгойефф, — произнес он, дирижируя тыковкой. — Если бы у меня было желание совершить такую глупость, я бы уже давно был в Англии.

— Неужели? — встрепенулся я и даже ухватился обеими руками за его пустой рукав. — Вы знаете способ убежать отсюда?

— Когда чего-нибудь хочешь, средства находятся, — уклончиво ответил он. — Но какого черта мне возвращаться? Ох, мистер Драгойефф, не ожидал я от вас такого. Да на этот раз они не дадут мне улизнуть, они сожгут меня вместе с моей книгой. Вы этого хотите?

Было очевидно, что мистер Лемюэль руководствуется понятиями, имевшими хождение более двух веков назад. Я объяснил ему, что сейчас нигде в мире живых людей не сжигают, за исключением случаев, когда кто-нибудь где-нибудь пускает в ход напалм, а книги и вовсе нигде не сжигают за исключении Чили и еще некоторых мест, где власть находится в руках хунт.

— Хунт? — удивился мистер Лемюэль. — Разве они снова появились?

Я подробно объяснил ему, что такое хунта и какие виды хунт имеются в мире, добавив, что Англия еще к ним не принадлежит. Последнее обстоятельство окончательно его потрясло. Оно вызвало у него старые воспоминания и новый интерес к утраченному отечеству.

Он засыпал меня вопросами. Первым вопросом было, какой сейчас в Англии король. Я откровенно признался, что не помню, ибо в Англии сейчас короли царствуют, но не управляют.

— А какая партия у власти — виги или тори?

— Извините, мистер Лемюэль, но о таких партиях я не слышал. Сейчас в Англии две партии — лейбористы и консерваторы.

— Проклятые партии, — вздохнул мистер Лемюэль. — Вечно меняют названия.

Затем я должен был ответить на следующие вопросы: как поживают джентльмены Сити и Вест-энда; по-прежнему ли бывших лакеев лендлордов назначают министрами; много ли крадут депутаты обеих палат; сидит ли все еще лорд-канцлер на мешке, набитом нестираной шерстью; пьют ли все еще в Англии много пива и как это влияет на половые функции англичан; существуют ли еще морские пираты и как их используют в государственных интересах и пр. Немного погодя, пока я ломал голову над тем, что ему ответить, он спросил еще: хорошо ли идет торговля неграми; объединились ли немецкие курфюрства и герцогства; существует ли Россия; как здоровье папы; продолжают ли французы говорить по-французски; улыбаются ли дипломаты, высок ли уровень шпионажа между государствами; цивилизовали ли наконец дикарей и т. д., и т. п.

На все эти вопросы я ответил ему так, чтобы по возможности привлечь его к нашему побегу. Я сообщил, что джентльмены Сити и Вест-энда живут не так хорошо, как нам всем бы хотелось, но, слава богу, не голодают, потому что о них заботится вся английская нация; что министрами сейчас назначают не лакеев лендлордов, поскольку таковых почти нет, а лакеев бизнесменов, поскольку таковые имеются в изобилии; что лорд-канцлер сидит на пустом мешке, а на набитом, наоборот, сидят американские сенаторы, да и то до поры до времени, потому что овцы, способные давать шерсть, что-то заволновались и как будто не хотят больше мирно пастись…

Мистер Лемюэль тоже оживился, и лицо его просветлело. А когда я сообщил ему, что пиво действительно не самое подходящее питье для мужей империи, но что зато уже нет торговли неграми, что функции морских пиратов успешно принял на себя боевой флот некоторых государств, а немецкие герцогства и курфюрства благодаря усилиям гитлеровцев снова разъединены, от волнения старый путешественник чуть не вскочил на ноги.

Но я посчитал, что этого недостаточно. Я успокоил его относительно здоровья папы и информировал о том, что конклав Его Святейшества собирается реабилитировать Галилея, а может быть, даже и Джордано из Нола, при условии, разумеется, что это не бросит ни малейшей тени на непогрешимость Святой церкви. Сказал ему еще, что Россия цела и даже выросла. Что же касается бывших дикарей, населявших Азию, Африку и прочие страны, я с восторгом уверил его, что они уже вполне цивилизовались, доказательством чего являются многочисленные перевороты и массовая резня в их почти независимых государствах.

В ответ на остальные вопросы Лемюэля я лишь утвердительно кивал. Но он задал мне еще один вопрос, который поставил меня в тупик: спросил, играет ли какую-либо роль в международных спорах кулачное право.

Я ответил, что Устав Объединенных Наций исключает использование этого права, кроме тех случаев, когда им пользуются крупнокулачные державы. Более четверти века, сказал я, мир живет в мире и согласии, и этот мир ни в коей мере не смущают небольшие несогласия в Корее, Вьетнаме, Алжире, Лаосе, Камбодже, Пакистане, Конго, Биафре, Ирландии, Анголе, Эфиопии и др. и незначительные недоразумения в Судане, ЮАР, на Кипре, в Чили, Индонезии, на Ближнем Востоке и т. д.

Я был очень удивлен и опечален, когда после моих столь благонамеренных объяснений капитан заерзал и пробормотал несколько неприличных слов.

— Капитан, — выложил я последний козырь, — неужели, наконец, вам не надоело это стойло? Что вас здесь удерживает?

— Воспоминания, — меланхолично произнес мистер Лемюэль. — Воспоминания о моих милых уининимах.

— Так бы и сказали… Честное слово, лошадей в мире сколько угодно. В Африке до сих пор пасутся на воле очень красивые полосатые лошадки, совершенно простодушные, не испорченные человеком.

— Правда? — спросил капитан, и в голубом его глазу блеснула надежда.

— Уверяю вас. Да и не любопытно ли вам, когда прошло два с половиной века, снова встретиться с миром людей? Есть на что посмотреть, капитан.

Старик продолжительно высморкался, взял свою трость и, не оказав больше ни слова, удалился. Я был в отчаянии.

Через два дня он сам пришел в наше стойло и сказал:

— Мне любопытно. Я решил. Отправляемся.

В таком стиле мог выразиться сам Юлий Цезарь. Но сказать «отправляемся», естественно, легче, чем отправиться. Я сразу изложил свои планы и соображения, но мистер Лемюэль отбросил их как смешные и абсурдные: горы вокруг абсолютно непреодолимы, да если мы их каким-либо чудом и преодолеем, уибробская полиция нас, безгривных и бесхвостых, немедленно поймает — мы и глазом не успеем моргнуть. Кроме того, переплыть океан на плоту тоже дело не легкое.

Я должен был согласиться с доводами старого мореплавателя. Лина сияла, а я злился, как всегда, когда она сияла. Тем более что она предложила очень простой и доступный план: прорыть туннель под горами, а затем и под океаном и так, по суше, добраться до Европы. Капитан нашел саму по себе идею весьма оригинальной.

— Мистер Лемюэль, — вспомнил я, — два дня назад вы намекнули на то, что, если чего-нибудь очень хочешь, находятся и средства. Имели ли вы в виду что-нибудь конкретное?

— Имел, — прокряхтел капитан и печально посмотрел на меня. — Имел. Но что это было, черт возьми? Проклятый склероз! Как видите, он губит и бессмертных, вроде меня, год дем! Икскьюз ми, мадам…

Ничего не попишешь. Нужно было ждать, когда мистер Лемюэль вспомнит. Он был удручен, а я целыми днями ходил по Энсестрел стейбл и не мог найти себе места. Знаете, как бывает, когда заведешься. Однажды в Болгарии мне втемяшилось совершить экскурсию на Элтепе, причем в определенный день. Была зима, шел снег. Родопы утонули в сугробах. Я отправился рано утром, а к вечеру меня подобрали лесорубы и едва отогрели в своей избушке. Один из них деликатно намекнул, что только полный обалдуй в такое время может пойти в горы. Но на следующий день я снова двинулся в путь и достиг цели. Потом три месяца лежал с воспалением легких…

Капитан Лемюэль продолжал напрягать память, но это нам не помогло. Помогла случайность. Как-то в середине апреля я лежал в тени нашей конюшни и слушал, как на ее крыше щебечет случайно уцелевшая уибробская пташка. Так же случайно щебетание ее вызвало в моем мозгу представление о крыльях, о птичьем полете и затем о птице Рух. И я вспомнил, как когда-то капитан покинул страну Бробдингнег… Я вскричал «ура» и бросился искать мистера Лемюэля. Когда я сказал, что мне пришло на ум, он ударил себя по лбу.

— Силы небесные! Гром, молния и ливень! Будь я трижды проклят! Пусть меня повесят на рее вниз головой! Пусть мне не глотнуть больше виски!

— Капитан, что с вами? — с тревогой спросил я.

— Именно это я хотел вспомнить.

В ту же ночь, пока Лина спала, мы сели в его стойле с сосудами из тыкв в руках, и к утру план наш был готов. Чтобы сохранить все в тайне от конюшни, Энсестрел стейбл и всей Уибробии, мы дали клятву посвятить в свои планы Лину только накануне побега.

Подготовку надо было проводить в ночное время. Мы рьяно принялись за работу. В первую же ночь осмотрели ближайшие предгорья Черных скал в двух милях от Энсестрел стейбл и выбрали для нашей цели небольшой участок джунглей на полгектара, где мы могли работать, никем не тревожимые. В джунглях росли все виды деревьев, но мы остановились на ливанском кедре как на самом подходящем для нас материале. К тому же кедр — дерево, богатое смолой, то есть непромокаемое, а наше будущее сооружение именно в этом и нуждалось.

За несколько недель мы с капитаном расчистили рабочую площадку в полгектара и срубили три громадных кедра. Проделали мы это с помощью топора, который украли из ремонтной мастерской нашего стоконюшника. Хорошую службу сослужили нам и наши перочинные ножики. Из той же мастерской мы унесли и гвозди различных размеров. Потом на нескольких хвойных деревьях сделали надрезы и набрали двадцать пинт высококачественной смолы.

Строительный материал был готов. Оставалось превратить кедры в доски и планки и затем построить наше спасательное сооружение. А располагали мы только одним топором и двумя перочинными ножиками. Сами можете себе представить, сколько труда, сил и изобретательности требовала эта работа. Начали мы ее в конце апреля, а закончили в общих чертах к концу августа.

Наконец 20 сентября 1973 года наше сооружение было готово, и мы с капитаном долго любовались им при лунном свете. Это было нечто среднее между сараем, курятником и Ноевым ковчегом, а точнее — деревянный ящик для трех человек, крепко сколоченный и просмоленный. Ящик был шириной около двенадцати футов, каким был и ящик-домик Лемюэля, когда он в свое время покидал Бробдингнег, а в высоту — пять футов. Внутри в нем помещались три гамака, сплетенные из лиан и подвешенные к потолку, стол и три двуногих стула, прибитых к полу. Окошечко и дверь старый путешественник смастерил так, что они закрывались почти герметически. В передней части ящика мы пробили отверстие и в него просунули длинную, легкую и прочную липовую жердь. Две трети жерди находились в ящике, а одна треть торчала снаружи и жердь свободно могла двигаться во все стороны: это была, в сущности, простая, но эффективная система управления, о которой речь пойдет дальше. К крыше домика-ящика, точно посредине, мы привинтили большое железное кольцо; сделал нам его кузнец в ремонтной мастерской, — мы его обманули, сказав, что кольцо послужит Лине ожерельем.

Запаслись мы и провизией. Я стащил мешок ячменя из запасов нашей конюшни, а мистер Лемюэль, пробежавшись по джунглям, всего за десять минут поймал за уши четырнадцать крупных зайцев. Он их ободрал, нарезал на тонкие ломтики и положил вялиться на солнце. Одному из зайцев мы сохранили жизнь и привязали к внешнему концу нашей системы управления, то есть к жерди.

На следующую ночь мы разбудили Лину и повели ее в джунгли, чтобы продемонстрировать наше творение. О его предназначении сначала мы ей ничего не сказали. Она осмотрела ящик и заметила, что наша идея прекрасна: конечно же, нам очень нужна дачка и это — гениальная мысль, на которую я едва ли способен. Она благодарит мистера Лемюэля. Но когда он, не сдержавшись, открыл ей, что это не дачка, а летательный и, быть может, плавательный аппарат, она ограничилась одним-единственным замечанием:

— Идиоты!

С той ночи на мою голову обрушились бесконечные семейные свары. Лина не хотела поверить, что я уходил по ночам из нашего семейного стойла только для того, чтобы сколотить этот «несчастный ящик», и начала с подозрением смотреть на каждую уибробку, приближавшуюся к моей милости менее чем на пять шагов. Кроме того, она клялась, что никакая сила не заставит ее войти в наше предприятие «выживших из ума самоубийц».

Беда никогда не приходит одна. В последующие дни, вместо того чтобы использовать свою энергию на преодоление упрямства Лины, я должен был преодолевать сопротивление и самого мистера Лемюэля. По неизвестным причинам он охладел к нашему предприятию и даже избегал говорить о нем. Я молил и так и этак, чтобы он объяснил мне свое поведение, и наконец он признался:

— А где гарантия, что птица Рух ухватит клювом наше кольцо?

— Но ведь в Бробдингнеге кто-то из ее родственников ухватил кольцо? — спросил я, чтобы его подбодрить.

— Ну да, — ответил он с ужасающим безразличием. — Но где гарантия, что Рух появится тут и к тому же заметит наш ящик?

Действительно, за последние десять месяцев Рух показалась всего два раза и даже не спускалась к Энсестрел стейбл. Но разве это могло поколебать такого старого, испытанного воздухо- и мореплавателя, как мистер Лемюэль?

— Ю си, мистер Драгойефф, — сказал он мне 29 сентября, нервно подергивая веком. — Я подумал и пришел к заключению, что орел, который в свое время так благополучно унес меня из Бробдингнега, был шизофреником. Потому что какая нормальная птица схватит клювом железное кольцо? На кой черт ей железо? Напрасно тратим силы, приятель. То мое избавление было чистой случайностью. Да, да, чистой случайностью.

Старый инвалид, несомненно, был прав. Но он не знал, насколько ушла вперед современная наука. Я задумался над его словами, и в моей голове тотчас родилась еще одна блестящая идея.

— Хорошо, — сказал я. — В ваше время, капитан, все было случайностью. Но в наше все — железная необходимость. Ведь человек для того и познал природу, чтобы пользоваться ею, как он пользуется ножом и вилкой. Я зоолог, мистер Лемюэль, и знаю хищных птиц, как вы знаете королей и депутатов. Почему бы нам в наших целях не использовать науку?

— Я вас не понимаю, — холодно произнес мистер Лемюэль, но я видел, что он заинтригован.

— Очень просто. Мы убьем еще двух-трех зайцев, привяжем их к кольцу нашего ящика, и пусть они как следует протухнут. Какой хищник, спрашиваю я вас, останется равнодушным к запаху падали?

— О! — только и мог произнести мистер Лемюэль.

Еще до наступления вечера он поймал трех зайцев, зарезал их, и мы крепко-накрепко привязали их к кольцу. Вскоре от них стала разноситься такая вонь, что не только Рух со своим мощным обонянием, но и самый обыкновенный наш ворон учуял бы ее на расстоянии многих километров. Все обитатели Энсестрел стейбл, с недоумением переглянувшись, прикрыли носы марлевыми повязками.

Нужно было внимательно следить, чтобы птица Рух, внезапно появившись, не унесла наш ящик до того, как мы устроимся в нем. Мы организовали дежурство: один из нас всегда стоял возле ограды из колючей проволоки и не спускал глаз с неба над цепью Черных скал. Разумеется, большую часть вахты нес мистер Лемюэль, поскольку он не нуждался ни в сне, ни в еде. Я должен был лишь ежедневно наполнять его десятипинтовую бутыль из дубового бочонка, зарытого в потаенном месте за оградой. Я испытывал гордость, что старый путешественник открыл мне и эту тайну.

Что касается моей жены, мы с капитаном держались так, будто ее вовсе не существовало. Это подействовало на нее сильнее всяких доводов и увещеваний. Ее тут же охватили подозрения, что весь побег я организовал с единственной целью избавиться от нее, и она безапелляционно заявила, что нечего мне питать пустые иллюзии — сделать это будет не так легко, как я это себе представляю: дело в том, что она решила отправиться вместе с нами и даже с риском для жизни помешать исполнению моих бесстыдных намерений.

Так было устранено и последнее препятствие.

Да, но где же птица Рух?

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Появление птицы Рух. Автор и его жена в сопровождении мистера Лемюэля бегут из Уибробии. Что они видят с огромной высоты. Мистер Лемюэль исправляет и дополняет некоторые пассажи в своих сочинениях. Час спасения и первые контакты с человеческой цивилизацией. Второе спасение. Мистер Лемюэль омолаживается и возвращается в Англию, а автор и его жена — на свою родину.

Птица Рух несомненно учуяла запах падали. Или — это тоже не исключено — она сообразила, что наше пребывание в Энсестрел стейбл исчерпало себя и что вообще мы уже получили достаточно полное представление об Уибробии. Во всяком случае, Рух не заставила себя долго ждать.

Это произошло на рассвете 14 октября 1973 года, то есть спустя три года и три месяца после того, как мы ступили на уибробскую территорию.

Нас разбудил условный сигнал — троекратный крик совы. По-видимому, мистер Лемюэль повторил его несколько раз, пока мы наконец не появились, — птица Рух уже кружила над самыми джунглями. Она была еще высоко в небе, но мы знали, что за этим последует.

Я крикнул жене и капитану, чтобы они бежали к джунглям, а сам вернулся, чтобы попрощаться с мистером Аймсори Плизом и взять Линин чемодан — мы его чуть не забыли. Я разбудил мистера Аймсори и сказал ему, что мы отбываем.

— Ай’м сори, — с грустью произнес бывший академик. — Я все знаю. Я тоже страдаю бессонницей, мистер Драгойефф… Уэлл, доброго пути.

В последний раз я пожал двуперстую руку.

— До свидания, мистер Аймсори. Вы мудрый и милый уибробец, но, прошу вас, перемените имя. С таким именем далеко не пойдешь.

— Йес, йес, это идея… Благодарю. Я передам от вас приветы всей конюшне.

— Непременно! — крикнул я уже с улицы. — И всему Энсестрел стейблу. И не будьте таким кротким, Ваша ученость, за свободу надо сражаться.

— Йес, йес… Сражаться…

Когда я подбежал к нашему ящику, Рух уже стремительно пикировала на него. Мы быстро закрыли двери и захлопнули ставни окошка, заперли их на щеколды и задвижки. Потом улеглись в гамаки, чтобы при первых толчках не удариться о какой-нибудь твердый предмет. Мистер Лемюэль как человек, имевший опыт такого рода путешествий, посоветовал нам обвязать головы чем-нибудь мягким, потому что в прошлый раз он набил себе огромную шишку.

Так мы и сделали. С каждым мгновением наше напряжение нарастало. Рух устремилась к падали. Мы это поняли по ее остервенелому крику. Но захочет ли она ухватить кольцо клювом или уцепиться за него когтями? Вдруг она просто оторвет кусок зайчатины и улетит к своим пещерам, а мы останемся на бобах?

Ответом на наши вопросы был сильный толчок. Мы утонули в своих гамаках и почувствовали, как увеличивается наша тяжесть. Наверное, так чувствуют себя космонавты после сигнала «старт», только нас очень уж беспорядочно и бестолково трясло. Слава богу, вскоре движение нашего ящика приобрело более плавный характер, а гамаки стали равномерно покачиваться, из чего мы заключили, что летим по горизонтали. Шум крыльев гигантской птицы напоминал шум трехсот кузнечных мехов и свидетельствовал о необычайной мощи нашего полета.

— О’кей, герл, о’кей, бой! — шутливо крикнул из своего гамака капитан, но я попросил его избегать этих оптимистических восклицаний, поскольку они напомнили мне о командире «Локхида-1011» и о том, что последовало за его восклицаниями.

Да и положение наше отнюдь не было о’кей, если иметь в виду привычку хищных птиц бросать свою добычу с высоты, чтобы убить ее и потом с большей легкостью растерзать. Как поступит наша Рух?

Лина, не любившая задавать бесполезные вопросы, первая оставила свой гамак и открыла окошко. Мы с капитаном последовали ее примеру и высунули головы наружу, но тут же отпрянули назад и ухватились за подоконничек, потому что чуть не вылетели в пространство — такой сильной была воздушная тяга. Ее создавали скорость полета, а еще больше громадное крыло, которое вращательными движениями поднималось и опускалось над нашими головами. Крыло было не менее двадцати пяти ярдов в длину, а в ширину, у основания, не менее чем в семь ярдов. Мы успели также заметить, что Рух держала кольцо нашего сундука своими когтями, а не клювом — именно так, как и требовалось, чтобы мы могли управлять ее полетом.

С большой осторожностью мы все же выглянули в окошко и посмотрели на Землю. Мы еще находились над цепью Черных скал. Под нами было хаотическое нагромождение гигантских камней. Я вспомнил о гладких стенах, ограждавших этот хаос с двух сторон — со стороны океана и со стороны Уибробии, — и высказал предположение, что они построены рукой человека.

— Вы правы, — подтвердил мистер Лемюэль. — Последние бробдингнежцы, прежде чем утопиться, пытались изолировать себя от Уибробии. Весь этот горный хребет создан ими, чтобы уибробцы не могли достичь берега.

Черная цепь осталась позади. Под нами заблестел океан.

Мы с женой задумались о печальной судьбе бробдингнежцев, и мистер Лемюэль это заметил.

— Да, да, мои юные друзья, — добавил он, устремив взгляд к исчезающим берегам Уибробского материка. — В прежние века существовали великаны. Да, да, существовали.

— Мистер Лемюэль, — неожиданно обратилась к нему Лина, хотя обычно она не интересовалась метафизическими беседами. — А вы не преувеличиваете? Я заметила, что все старые хры… икскьюз ми, все старые люди идеализируют прошлое. Мистер Аймсори и тот говорил о великанах.

— Они существовали, мадам, честное слово. Ваш покорный слуга видел их своими собственными глазами.

Я подмигнул мистеру Лемюэлю, мол, не стоит напрасно тратить порох. Более молодое поколение не верит ни в лилипутов, ни в великанов. Особенно в великанов. Иногда оно верит в бога и, может быть, именно поэтому убеждено, что, создавая мир, бог воспользовался современной технологией и сконструировал его по принципу оптимальной экономичности. На кой черт ему было создавать гигантские мозги, во много раз превышающие размеры счетной машины, которая так хорошо делает свое дело?.. Мистер Лемюэль понял смысл моего подмигивания и замолчал.

Между тем птица Рух начала резко набирать высоту, Словно ее что-то испугало. Мы выглянули в окно и заметили в синих водах океана два белых парохода. С высоты они казались детскими игрушками. Мгновение спустя под нами внизу пролетел реактивный самолет типа «Каравелла».

Мы с Линой крикнули «ура» и обнялись. Наконец-то люди! Или хотя бы что-то, созданное людьми… Мистер Лемюэль тоже подпрыгнул на своей деревянной ноге. Затем мы все трое бросились к нашей системе управления, то есть к жерди, просунутой в отверстие.

Наши расчеты были гениально простыми. Если вы помните, к внешнему краю жерди мы привязали живого зайца. Этот заяц своим верещанием должен был послужить Рух приманкой, направляющей ее движение в желаемом нами направлении; так, если внутри мы переместим жердь влево, заяц снаружи переместится вправо и Рух, протянув к нему клюв, тоже полетит направо; если мы поднимем жердь вверх, Рух устремится вниз и т. д. Наша система управления работала по принципу двуплечего рычага с различной длиной плеч. Думаю, что интеллигентному читателю это не трудно понять.

Итак, мы дружными усилиями подняли находящийся у нас конец жерди вверх с намерением направить полет Рух вниз, к пароходам. При этом заяц внизу точно по программе пронзительно заверещал. И мы уже торжествовали, когда спустя несколько минут убедились, что Рух не только не интересуется заячьим визгом, но продолжает с еще большей энергией возносить нас в небеса.

Должно быть, в своих расчетах мы допустили какую-то ошибку, и я признался в этом капитану Лемюэлю, но он только улыбнулся и сказал, что птица — живое существо. Кроме того, он закрыл ставни окошка, потому что мы уже летели в разреженной атмосфере и начали задыхаться.

— Ничего, — произнес мистер Лемюэль. — В конце концов Рух устанет и где-нибудь сядет. Или выронит нас.

Успокоенные подобным образом, мы с Линой сели обедать, и капитан охотно присоединился к нам. Мои часы показывали 13.05. Потом мы легли спать, убаюканные мечтой о приземлении и недостатком кислорода.

На следующий день мы проснулись около полудня. Погода была ясной и солнечной, следовательно очень подходящей для навигационных измерений. Капитан Лемюэль воспользовался этим, чтобы определить наше местонахождение. С помощью компаса, моих часов и своего старинного секстанта он установил, что наши координаты 53° северной широты и 31° западной долготы. Секунды нас не интересовали, поскольку Рух преодолевала их двумя-тремя взмахами крыльев. Направление нашего полета было ост-норд-ост.

Было ясно, что мы проспали американский материк и приближаемся к воздушному пространству Европы. Мистер Лемюэль был необычайно взволнован. Он просто бегал по нашему ящику, наталкиваясь на гамаки.

Вскоре в синеве Атлантики показались очертания Британских островов. Как ни ругая их капитан за свою долгую-предолгую жизнь, сейчас он кинулся к системе управления, но тут же вспомнил, что она не действует. Мы все трое высунулись из окна, надеясь разглядеть что-нибудь в Великобритании, но почувствовали лишь запах дыма из труб и сигар.

Немного погодя мы уже неслись над европейским материком. К сожалению, взглянуть на Болгарию нам не удалось, потому что Рух отклонилась на юг. Мы пролетели над итальянским сапогом и над восточной частью. Средиземного моря. Кипр кипел. Над Мальтой колыхался разорванный ветрами британский флаг. Море между архипелагами кишело авианосцами и атомными подводными лодками, и мы поразились, как эти морские суда избегают столкновений и катастроф.

Вскоре показалась желтеющая суша Ближнего Востока. Мы снова попытались направить полет Рух к Земле, но тут же более чем вовремя отказались от этого: внизу во всех направлениях летали ракеты — не увеселительные, естественно, и пески пустыни поднимались к небу с такой силой, что мы боялись, как бы они нас не засыпали. Мистер Лемюэль, со своим примитивным складом ума человека восемнадцатого века, испугался. Но я его успокоил, объяснив, что просто израильтяне заняты урегулированием своих добрососедских отношений.

Потом мы пролетели над нефтяным Кувейтом и над Ираном, единственными довольными собой странами мира, миновали Хайдарабад, откуда над Индией поднимался мусульманский дымок, мельком глянули на Индокитай, пускавший в небо умиротворенные облака тротила и пороха, и оказались над прекрасными островами Индонезии. Архипелаг, освободившийся наконец от голландских империалистов, расцвел на воле, получив благодаря своим родным полковникам и генералам удобрения из трех миллионов трупов. Особенно выделялись своей тропической зеленью острова Ява и Суматра. Мистер Лемюэль, восхищенный их видом, спросил у меня, как индонезийцы добились такой красоты, и я объяснил, что, в сущности, эта красота обязана главным образом китайским дождям в этом районе.

Мы снова мчались над бескрайними синими водами Тихого океана. Птица Рух неслась вперед как сумасшедшая. Над нами пролетали попискивающие спутники, созданные, к нашей непомерной гордости, человеком, а под нами летали самолеты и плавали корабли. Но какая нам от этого была польза?

Мы решили скоротать время и попросили мистера Лемюэля рассказать нам какую-нибудь интересную историю из его жизни. Он сначала заупрямился, сославшись на свои книги, где он все уже рассказал с начала и до конца. Но я заметил, что все мы люди и что наверняка он что-нибудь да пропустил. Он кивнул и засмеялся.

— О май френд, не думаете же вы, что в Англии доброй королевы Анны легко было писать книги? Достаточно было послушать тех придворных скотов!.. Они держались и говорили так, словно никогда не испражнялись… Икскьюз ми, мадам.

Лина, к ее чести, поспешила заметить, что испражняться дело естественное, предопределенное самой природой. Капитан рассмеялся и стал припоминать некоторые подробности своих путешествий, что доставило нам истинное удовольствие.

Так, например, мы узнали, что король Лилипутии был покрыт струпьями и соплив, но капитан Лемюэль не стал рассказывать об этом своим читателям, чтобы они не подумали ничего подобного о своем короле. По тем же причинам он воздержался от более подробного описания того, с каким ужасом, смешанным с любопытством, придворные лилипутки и королева встретили его благородные усилия потушить пожар в королевских покоях; в сущности, эти дамы были потрясены не столько пожаром, сколько средством, которым Лемюэль воспользовался, чтобы его погасить… Икскьюз ми, мадам!

Храбрый капитан, чтобы его не обвинили в безнравственности, был вынужден умолчать и о некоторых событиях в Бробдингнеге, героем которых был он сам. Он и словом не упомянул о том, что великанша того фермера, который нашел его на своем поле, первой попыталась с ним переспать. Эта грубая селянка едва не раздавила его в своих объятиях, но он сумел проползти между ее пальцами и отсиживался в старом башмаке до возвращения ее мужа… Не меньший интерес проявили к нему фрейлины Ее Бробдингнегского Величества. Если охранявшей его Глюмдальклич приходилось ненадолго отлучиться, они бесцеремонно вытаскивали его из ящика-домика, пытались раздеть и отнимали одна у другой. С самой влиятельной из них он в конце концов вынужден был переспать, потому что она пригрозила ему, что навлечет на него гнев короля. А в Бробдингнеге это было столь же ужасно, как и во всем остальном мире.

— Но каким образом? — спросила страшно заинтересованная Лина. — Вы с фрейлиной были такими разными… В смысле размеров.

— О мадам, позвольте мне избежать объяснений. Я лишь признаюсь вам, что имел у великанш необыкновенный успех, — скромно сказал мистер Лемюэль. — Молодость, молодость, триста тысяч чертей! Когда однажды муж фрейлины слишком рано вернулся домой и едва не застал меня на брачном ложе, она очень испугалась и в суматохе запихнула меня…

— Куда? — спросила Лина с искрящимися глазами.

— В ухо. Потом с большим трудом извлекла меня оттуда. Но скажите, как я мог об этом писать? И так читательницы мистера Ричардсона падали в обморок еще до того, как брали мою книгу в руки.

Он не описал и некоторые случаи, происшедшие с ним в Стране уининимов. Например, при встрече с первым уининимом капитан принял его за обычную лошадь и попытался сесть на него верхом. Но уининим сильно взбрыкнул, и капитан Лемюэль, упав на камни, здорово ушибся. Об этом мистер Лемюэль умолчал из патриотических чувств: боялся бросить тень на способности англичан к верховой езде, поскольку сам был англичанином. И так далее.

Эти и им подобные истории по своему характеру, конечно, не украшали репутацию капитана, но он был слишком стар, чтобы стесняться своего прошлого, и несколько дней неплохо нас развлекал.

Целых две недели, с 14 по 28 октября, мы с бешеной скоростью носились вокруг Земли, а птица Рух не проявляла ни малейших признаков усталости. Вяленая зайчатина кончилась. Кончался и ячмень. Мы начали беспокоиться, что не дождемся живыми приземления Рух. На самом деле было бы ужасно смешно, если бы после всего пережитого мы умерли от голода и спустя годы непромокаемый ящик с тремя мумифицированными существами был бы найден то ли на Памире, то ли среди водорослей в Саргассовом море. Безусловно, возникла бы какая-либо новая гипотеза о «горном человеке» или о «морском человеке», а может быть, и об инопланетянах. Я поделился этими мыслями со своими спутниками, чтобы их развеселить, но моя жена нашла мой юмор грубым. Она уже посматривала на меня с теми людоедскими искорками в глазах, которые я заметил три года назад у берегов Уибробии…

Но суждено нам было иное. 3 ноября к 10 часам утра наконец произошло то, что должно было произойти.

Мы, обессиленные, лежали в своих гамаках, когда несколько внезапных и продолжительных раскатов грома заставили нас вскочить. Последовал сильный тревожный крик птицы Рух. Раздались новые раскаты грома… Боже, это был не гром, а рев реактивных двигателей, который то приближался, то отдалялся. Охваченные радостью и надеждой, мы бросились к окошку.

Три сверхзвуковых реактивных самолета проносились над нами и под нами и подавали какие-то попискивающие сигналы. По сравнению с нашей Рух они казались мухами, но мы с женой знали, на что они способны, да и капитан понимал это, потому что нагляделся на уибробские вездеходы. Мы принялись кричать и махать руками, но поняли, что летчики едва ли нас слышат. Тогда мы с Линой достали носовые платки с болгарской вышивкой, сохраненные нами на память об отечестве, и вывесили их за окно.

Увы, очень скоро нам пришлось разочароваться. Самолеты были беспилотными и на наши сигналы не отзывались. Это были самолеты-автоматы. Они все больше в больше сужали кольцо вокруг птицы, вероятно намереваясь заставить ее опуститься в воды Атлантики, над которыми мы в тот момент находились.

Рух начала было снижаться, но потом попыталась вырваться из ревущего обруча самолетов: она то пикировала, то вертикально взлетала вверх, то делала мертвые петли, так что мы в нашем ящике кувыркались, как игральные кости, и едва не вылетели из окошка. Но самолеты не хотели упускать свою добычу и ревели все сильнее.

Вдруг над нашими головами что-то сверкнуло и прогремело. Рух издала крик ужаса и на несколько мгновений застыла в воздухе. Затем снова захлопала крыльями и попыталась набрать высоту, но полет ее стал неуверенным, а крики — все более паническими. Снова возле нас сверкнуло и прогремело — самолеты-роботы обстреливали Рух ракетами воздух-воздух. Она выронила наш ящик, и мы полетели к океану. Последнее, что мы увидели, — была птица Рух, которая бросилась в атаку на самолеты…

Мы падали с головокружительной быстротой и готовились к концу. Напрягая последние силы, мы закрыли окошко. Раздался всплеск сильнее шума Ниагарского водопада, мы ударились об пол и потеряли сознание… Когда мы пришли в себя, тьма вокруг нас начала постепенно рассеиваться, и мы догадались, что наш непромокаемый ящик поднимается на поверхность океана.

Мы всплыли и почувствовали, как наш ящик легко покачивается на волнах. Я открыл маленький люк на потолке, чтобы дать доступ воздуху, и мы увидели часть неба: высоко в ясной синеве птица Рух продолжала свою безнадежную борьбу с автоматами. Она бросалась то к одному, то к другому, клевала их броню и хлестала своими гигантскими крыльями, а они с близкого расстояния расстреливали ее. В океан струились потоки крови. Потом птица сложила остатки своих крыльев и рухнула в морскую бездну.

— Бедная Рух, — сказал капитан Лемюэль и снял свою старомодную шляпу. — Она была последней из своего рода. Нет больше птиц Рух.

Я открыл и боковое окошко. Нас ослепила синяя бескрайность океана. Вдали виднелось громадное плавающее сооружение светло-серого цвета. Мы были спасены…

Через полчаса авианосец «Крокдайл», серии «Х», под номером «Б-86» поднял нас вместе с нашим ящиком на борт. Мы расплакались. Люди, люди наконец-то!

Моряки и летчики стояли строем перед рядами самолетов и вертолетов. Они махали беретами, кричали «ура» и свистели в знак одобрения. Духовой оркестр заиграл что-то торжественное, но пока мы сообразили, что надо было стать по стойке «смирно», гимн сменился бешеным, джазовым ритмом, и вся палуба затанцевала. Командир «Крокдайла Б-86» в сопровождении какого-то типа в блестящем плаще и надвинутой на лоб шляпе вышел вперед и пожал нам руки. Трое моряков преподнесли нам орхидеи.

Здесь, безусловно, отлично подготовились к встрече с нами, и мы приняли это как должное, заслуженное нами после стольких мук и страданий. Даже мистер Лемюэль прослезился. Он от имени всех троих поблагодарил капитана за великую честь, оказанную трем потерпевшим крушение.

— Потерпевшим крушение? — рассмеялся командир «Крокдайла». — Ловко придумали… Ну как там наша старая Луна, бойз?

Его вопрос нас озадачил. Я подумал, что это какая-нибудь шутка, которой на родине этих моряков встречают гостей, потому что вслед за командиром рассмеялись и все остальные.

Только тип в блестящем плаще, наблюдавший за нами с большим интересом, остался серьезным. Он приблизился к нам и, еще раз оглядев нас с головы до пят, спросил очень ласковым голосом:

— Кто вы собственно, бойз? Ваши имена, плиз?

Словно по волшебству обстановка моментально изменилась… Спустя полчаса нас снова запихнули в наш ящик, ящик — в вертолет, и еще через полчаса мы очутились на материке, в столице одного цивилизованного государства. Там нас доставили в одно учреждение, где первым делом наших хозяев было обыскать нас в шестьдесят первый раз и оставить отдыхать за решетками из первосортной стали, на которой красовалась солидная марка «Стандарт стил корпорейшн».

И здесь недоразумение разъяснилось. Сначала нас приняли за космонавтов, которые должны были приводниться в той же акватории, куда упал и наш ящик. Наш внешний вид и особенно вид мистера Лемюэля очень развеселил моряков «Крокдайла». Они приняли все это за остроумную маскировку шутки ради и были уверены, что даже Лина — это умело замаскированный мужчина.

Да, уважаемый читатель, в жизни не все, что начинается хорошо, хорошо и завершается. И наоборот. Но до «наоборот» было еще очень далеко…

Впрочем, не хочу отнимать у вас время и трепать вам нервы и не буду описывать наши переживания в учреждении, куда мы попали. О подобных вещах вы можете прочитать в сотнях столь же документальных книг, как эта. Упомяну лишь, что две разведки соответствующего государства, а именно СРГ и РГС вели долгий спор, кому из них принадлежит честь нашего задержания, разоблачения и возможной вербовки в их тайные, но мощные ряды. Но в одном вопросе они были единодушны — что самым опасным шпионом среди нас является мистер Лемюэль, поскольку он нарочно, чтобы успешнее скрыть свою миссию, сам себя изувечил. Наивный вид Лины, которая плакала и кляла все на свете, также внушал им уважение. Самым бездарным казался им я.

Обе разведки нас часто допрашивали, потом к ним присоединилась и третья, которая формировалась как раз в это время для борьбы против возможного в будущем межпланетного шпионажа, — это показывало, сколь предусмотрительна в этой стране футурология. Нам не раз намекали, что упорствовать не в наших интересах и что с нами не будут церемониться. Однако мы с женой уже привыкли в Уибробии к подобным вещам, а мистера Лемюэля, уверенного в своем бессмертии, это нисколько не смущало. Несмотря на это вырваться из лап СРГ и РГС, казалось, не было надежды, потому что люди здесь были гораздо умнее уибробцев.

Мы спаслись, как всегда, по чистой случайности. Тип в блестящем плаще, разоблачивший нас как псевдокосмонавтов и с тех пор к нам приставленный, оказался человеком страстей, а стало быть, ему были свойственны и слабости. Однажды, после того как он по собственной инициативе долго размахивал перед нашими носами пистолетом, чтобы вырвать у нас признание и предстать перед начальством в лучшем свете, он упал в изнеможении на стул и стал жаловаться, какая, мол, у него нелегкая служба, как она ему опротивела, но что делать — у него двое детей. Я посочувствовал ему, и он раскис. У него уже, мол, есть кое-какие сбережения, и он мечтает купить ранчо в Калифорнии или еще лучше в Мексике, чтобы откармливать мелкий рогатый скот и собирать редкие монеты. Страсть к нумизматике овладела им после одной туристической поездки в Италию, где он вместе с шефами был гостем видных мафиози. У него уже были монеты с ликами Клавдия, Веспасиана, Лоренцо Медичи и им подобных, но еще не было ликов Абдул-Азиса, Хайле Селасие и Бориса III. Я снова его пожалел и сказал, что сам коллекционирую оторванные пуговицы от моих брюк, рубашек и кальсон. Это показалось ему весьма оригинальным. А когда я обещал при случае раздобыть ему какого-нибудь Бориса III, мы почти достигли духовного братства.

Пока я обдумывал, каким образом использовать благоприятную ситуацию, мистер Лемюэль опередил меня. Из потаенного уголка своей одежды он извлек носовой платок, завязанный узлом, развязал его и, не говоря ни слова, выложил перед нашими изумленными взорами сорок восемь миниатюрных кошелечков из прекрасной кожи, тонкой, как фольга. Затем сообщил, что эти кошелечки ему более двухсот пятидесяти лет назад подарил император Блефуску и что в каждом из них содержится ровно по двести золотых спруг.

Наш тип вытаращил глаза. Он никогда не слышал ни о стране Блефуску, ни об ее императоре. Чтобы его доконать, капитан высыпал на стол содержимое одного кошелька — кучу золотых монет диаметром в два с половиной миллиметра. Дрожа от волнения, тип достал сильную лупу и склонился над монетами.

— О дио! — минутой позже воскликнул он и поднял умоляющий взгляд на капитана. — О сэр, это подлинные монеты. Уникальные монеты, сэр!..

— Разумеется, — спокойно отозвался мистер Лемюэль. — Кошельков было пятьдесят, но два из них я подарил мистеру Джону Бидлю, капитану корабля, который подобрал меня в море, после того как я оставил Блефуску.

— Сэр, — прошептал поверженный тип. — За один кошелек я готов продать душу дьяволу, только за один, сэр…

Но капитан Лемюэль сказал, что заключенный не имеет права ничего дарить своим тюремщикам, и хладнокровно спрятал кошельки.

Предполагаю, что интеллигентный читатель уже догадался, как окончилась эта история, За два кошелька блефусканских спруг мы с Линой и мистером Лемюэлем в один прекрасный вечер оказались на свободе, а тип, вместо того чтобы сесть на электрический стул за измену и предательство, поспешил уехать в Мексику.

Остальное сделал наш посол в той стране, симпатичный человек, снабдивший нас средствами, чтобы мы могли вернуться на родину. Он поверил, что мы три года были в когтях СРГ и РГС, — рассказать всю правду мы не решились, ибо он счел бы нас сумасшедшими. Посол помог и мистеру Лемюэлю, представив его английскому посольству, и соотечественники капитана разрешили ему до выяснения его личности временное пребывание в Англии.

Со старым путешественником и нашим сердечным другом мы расстались в Дувре, куда приплыли на не слишком комфортабельном пароходе. Мистер Лемюэль окинул взглядом порт, посмотрел на белые скалы на берегу и сказал, что он узнал свою старую Англию, хотя она порядком изменилась. Он выразил надежду, что скоро вдохнет туманный воздух Лондона, а затем услышит запах лугов своего родного Ноттингемшира.

Мы обнялись.

— До свидания, мистер Лемюэль, — сказал я. — Точнее, прощайте… Есть ли у вас адрес, куда мы могли бы написать?

— Конечно. Ноттингемшир, Лемюэлю Гулливеру.

— Как вы сказали? Лемюэлю Гул…

— Гулливеру, — с улыбкой произнес старик.

Я стоял как громом пораженный. Как же я, черт меня подери, слушая все его истории и наблюдая все его чудачества, сам не догадался! Да это же знаменитый английский путешественник, которого и дети знают! Это сын декана Дублинского кафедрального собора мистера Джонатана Свифта… Даже Лина была взволнована — в детстве она читала кое-что из его путевых записок.

— Мистер Гулливер, — сказал я со всей почтительностью, которую заслуживал этот человек, — уважаемый мистер Гулливер, позвольте мне, прежде чем мы расстанемся, преподнести вам один подарок, но не вещественный.

— О, — произнес он.

— Ваши путевые записки, — сказал я торжественно, — наконец-то изданы в вашем отечестве в полном и неисправленном виде.

— Дио мой! Не может быть! Когда?

— В тысяча девятьсот сороковом году, мистер Гулливер. Одно академическое и одно популярное издание.

— Вы убеждены?

— Абсолютно, — заверил я его. — Не сделать мне ни глотка виски, если я лгу.

Мистер Лемюэль Гулливер по привычке почесался и поохал, но моя клятва, как видно, была достаточно сильной, чтобы мне поверить. Он слегка выпрямился, расправил плечи и задорно топнул деревянной ногой.

И произошло чудо.

Он сбросил черную повязку с левого глаза и — о, три миллиона чертей! — посмотрел на нас двумя нормальными голубыми глазами. Затем провел пальцами по лицу и — о, тысячи небес! — у него появился нос! Правда, не очень красивый, но большой и вполне солидный!.. И пока мы с Линой в изумлении моргали, он обзавелся уже и двумя здоровыми руками и двумя ногами, а когда сбросил порванную широкополую шляпу, на его голове появились длинные, до плеч, светлые волосы. Пусть меня проглотит Люцифер, если это было не так.

Перед нами стоял мужчина средних лет с умным и насмешливым взглядом, в старомодном, но совершенно целом и даже выглаженном костюме. Мистер Гулливер помахал нам рукой и быстро пошел по шоссе, которое вело к городу. Но еще раз обернулся.

— Гуд бай, миссис Драгойефф, гуд бай, мистер Драгойефф. Вы скоро услышите обо мне. Прочтете, может быть, какие-нибудь новые путевые записки.

И исчез за первым поворотом. «Он неисправим, — подумал я, — мало ему, как видно, двух с половиной веков приключений…» Мы с женой направились к нашему пароходу, на котором должны были переплыть Ла-Манш, и потом в Париже сесть на самолет….

На софийском аэродроме, куда мы ступили дрожащими ногами и с мокрыми от слез глазами, нас встретили представители нашей родной милиции. Это были два молодых человека, интеллигентных, любезных и предупредительных, с великолепным чувством юмора, так прекрасно описанным многими авторами. Они представились: Александр Захов, сын известного нашего криминалиста, и Борис Райнов, племянник не менее известного нашего разведчика. Второй был на вид несколько грубоват и хмур, но на самом деле у него было золотое сердце. Они осведомились о нашем здоровье и извинились перед нами за то, что нам придется провести некоторое время в карантине, ибо мир полон микробов и заразных болезней.

Спустя два месяца эти же молодые люди вошли в нашу камеру. Я подумал, что последует один из тех деликатных допросов, к которым мы уже привыкли. Вместо этого Захов еще в дверях попросил нас высморкаться в наши носовые платки. Это показалось нам странным, но мы выполнили его просьбу. Гости взяли наши платки и долго рассматривали национальную вышивку.

— Идите домой, вы свободны, — сказал Борис Райнов и первым поздравил нас с новой счастливой жизнью.

Я догадался, в чем дело. Наши носовые платки с национальной вышивкой, которые мы носили у сердца более трех лет, к тому же при самых невероятных обстоятельствах, явились последним и, может быть, самым надежным доказательством нашей верности отечеству. Более того, те же молодые люди посоветовали мне описать пережитые мною с женой приключения в книге, что я и сделал.

Добавлю еще, что коллеги из нашего института встретили меня исключительно сердечно. Трое-четверо из них даже предложили уступить мне свои места старших научных сотрудников, но директор не дал им договорить и сказал, что на протяжении всего времени моего отсутствия он хранил как зеницу ока штатную единицу. В тот же день он подписал приказ о моем повышении, и таким образом я достиг вершины своей карьеры.

Теперь мы с женой счастливы. Под воздействием родного воздуха мы быстро пришли в себя после нашего кругосветного путешествия. Единственным темным пятном, оставшимся от нашего пребывания в Уибробии, оказалась травоядность. К сожалению, мы и до сих пор предпочитаем сырой ячмень жареному барашку и желтый огурец — копченому свиному окороку. Зато мы живем в мире и согласии, и наши начальники нами довольны.

Нет худа без добра.

Перевод Т. Карповой.

ЭМИЛ МАНОВ

Биографическая справка

Эмил Манов родился в 1918 г. в Софии, окончил юридический факультет Софийского университета. Еще в гимназии вступил в РМС (Союз рабочей молодежи), с 1935 г. начал печататься в прогрессивных изданиях. Принимал активное участие в борьбе против фашизма, в 1941 г. как один из организаторов боевых групп в Софии был приговорен к пожизненному тюремному заключению.

После победы социалистической революции 9.IX.1944 г. был политработником в Народной армии, занимал пост заместителя председателя Комитета по культуре, избирался секретарем и заместителем председателя Союза болгарских писателей.

Э. Манов — автор многих романов, повестей, рассказов, пьес и публицистических произведений, в том числе книги «Плененная стая» (1947 г.; автор определил ее жанр как «тюремная хроника»), повести «Неправдоподобная история» (1957), трилогия о судьбах болгарских коммунистов («Конец рода Делии», 1954; «День рождается», 1959; «Кручи», 1965), фантастических романов «Галактическая баллада» (1971) и «Путешествие в Уибробию» (1975), публицистической книги «Письма из Софии» (1970), пьес «Совесть» (1959), «Витрина» (1976) и др.

Издательство «Болгарский писатель» выпустило в 1977 г. однотомник, а в 1978 — двухтомник его избранных произведений, по которым и осуществлен перевод избранного для настоящего издания.

На русском языке отдельными изданиями вышли его романы «Конец рода Делии», «День рождается», «Кручи» и «Сын директора».

Эмил Манов умер 30 августа 1982 г., когда эта книга подписывалась в печать.

Примечания

1

Ремсист — член РМС-а — Союза рабочей молодежи.

2

Легионеры — члены фашистской молодежной организации.

3

Владайское восстание — солдатское восстание 1919 г., направленное против монархии, за выход Болгарии из войны.

4

Мастер — художник Владимир Димитров-Мастер, прославившийся, в частности, портретами болгарских крестьянок из окрестностей города Кюстендила.

5

Кючук Париж — рабочий район Пловдива.

6

Города и порты на Дунае, в Румынии.

7

Наше море — наше (ит.).

8

Гимн итальянских фашистов.

9

Невозможно… (англ.)

10

О боже! (ит.)

11

Некоторые имена и географические названия в романе заимствованы из «Путешествий Гулливера» Свифта. В переводе в основном соблюдается их транскрипция, принятая в издании: Джонатан Свифт. Путешествия Гулливера. М., ИХЛ, 1980, но в отдельных случаях сохранена транскрипция, предложенная Э. Мановым.

12

Миля — английская сухопутная, 1524 м. (Прим. авт.)

13

Великий полицейский (англ.). (Прим. авт.)

14

Уибробская миля равна английской, то ость 1524 м. (Прим. авт.)

15

Спруга — уибробская денежная единица. (Прим. авт.)

16

Летающий остров — название уибробской резиденции Вицегубернаторства. (Прим. авт.)

17

Замок предков (англ.). Так называется единственная тюрьма в Уибробии. (Прим. авт.)

18

Покрытые травой площади (англ.). (Прим. авт.)

19

Проклятье (англ.). (Прим. авт.)

20

Видите ли, знаете ли (англ.). (Прим. авт.)

21

Государственный театр по воспитанию взрослых уибробцев (англ.). (Прим. авт.)

22

Дюйм — староанглийская мера длины, равная 2,54 см. (Прим. авт.)

23

Фут — староанглийская мера длины, равная 30,48 см. (Прим. авт.)

24

Ярд — английская мера длины, равная 91,5 см. (Прим. авт.)

25

Гигантские книги (англ.). (Прим. авт.)

26

Виноват (англ.).

27

В Османской империи так называли бесправное немусульманское население.

28

Налог, который османцы взимали с кормивших их христиан за, так сказать, «амортизацию» зубов.

29

Химическая река.

30

Для этого возле здания Уибробского парламента построена овчарня, где находится несколько овец и один баран — единственные в Уибробии. См. в словаре значение латинского слова ovatio. (Прим. авт.)

31

См. предыдущую сноску.

32

Действие романа относится к 1970—1973 гг.; Франко умер в 1975 г.

33

Александр I Карагеоргиевич, король Югославии, убит 8 Марселе в 1934 г. хорватскими усташами.

34

Управлять нелегко (лат.).

35

Псевдоним болгарского писателя Алеко Константинова (1863—1807).

36

Герой сатирических рассказов А. Константинова «Бай Ганю».

37

Закон суров, но это закон (лат.).

38

Прошу читателя извинить меня, если перевод покажется ему недостаточно поэтичным. Что касается точности перевода — за это я ручаюсь. (Прим. авт.)

39

Стейбл — хлев, конюшня (англ.). (Прим. авт.)

40

Пинта — староанглийская мера объема жидкости, около 0,5 л. (Прим. авт.)

41

Вандименовой землей называли когда-то Остров Тасманию.

Content

Избранное

РАССКАЗЫ

ВЕТОЧКА МИНДАЛЯ

АНУША

ВАНЯ И СТАТУЭТКА

НЕПРАВДОПОДОБНАЯ ИСТОРИЯ Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ПУТЕШЕСТВИЕ В УИБРОБИЮ Роман

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ЭМИЛ МАНОВ Биографическая справка

Примечания