Роберт М. Вегнер

Еще один герой

(Перевод Сергея Легезы)

Robert M. Wegner, «Jeszcze jeden bohater», 2012

Первые признаки близкой атаки проявились на восточном небе. Низкие тучи вздулись, отклеились от горизонта, там возникла щель, и в нее ворвался одиночный луч света. Луч стал шире, разошелся в стороны, словно желая раз и навсегда отрезать клубящуюся массу от земли, будто был он гигантским ножом, которым безумный кондитер кроит слои адского торта. Нижний слой — равнина, вспаханная взрывами, испещренная болезненными пятнышками остекленевшей земли и воронками, в которых проступала грязная вода; верхний — черная, будто сон могильщика, матовая, пожирающая свет туча, состоявшая из сажи, пыли, поднятой взрывами, и ядовитых дымов. «Тучей» это называли исключительно потому, что на языке солдат не было слов, чтобы описать это нечто, которое годами висело над планетой.

Торт Люцифера. Приятного аппетита.

Луч света отсек наконец барочные завихрения от земли и исчез — так же внезапно, как и появился.

А потом в землю ударила молния. Оторвалась от поднебесного клубленья и на миг осветила брюхо туч. Затем следующая, и еще одна, все быстрее и быстрее. Одна за другой, пять, десять, полста в секунду. Через миг весь огромный слой растянувшихся вдоль горизонта туч казался огромным аэростатом, привязанным к земле миллионами огненных нитей. Молнии ударяли одна возле другой, словно попойка, которую решили устроить себе языческие боги, закончилась соревнованием: кто раньше вмажет в землю молнией.

Прошла почти минута, прежде чем сестра Вероника Аманда Рэдглоу услышала первый гром. Она попыталась подсчитать. Атмосфера густая, поэтому шестьдесят на четыре, двести сорок, добавить два ноля, итого двадцать четыре тысячи. Двадцать четыре километра. А казалось, молнии били на расстоянии вытянутой руки. Наверняка были гигантскими.

— Сержант, — постучала она стального колосса по плечу. — Где он?

Гора железа медленно повернулась к ней. Конечно, сестра знала, что это не металл, а лишь скорлупа, по сравнению с которой сталь — все равно что свинец по сравнению с алмазом, но что поделать, если даже на ощупь материал обманчиво походил на железо? Ксенометаллургии ее в ордене не учили.

Сержант был двухметровым негром, в броне же возвышался на все два двадцать, и поэтому ему приходилось наклоняться, чтобы бросить на нее взгляд над воротником шлема.

— В бункере.

Прозвучало так, словно голос его доносился из стальной бочки. Она мысленно улыбнулась: ассоциации с металлом возникли у нее не зря.

— Один?

— За ним присматривают двое моих.

— Хорошо, — она довольно кивнула. — Остальные готовы?

— Минут через двадцать пять нам придется принять оглупители. — Он пожал плечами, но, увидев ее взгляд, добавил — Это третья линия, сюда они не доберутся. А если доберутся, мы успеем проснуться.

— Я уже видела солдат, которые верили, что калехи до них не дойдут или что они сами успеют, как вы сказали, проснуться. Поверьте, сержант, я этого не забуду до конца жизни.

Он смерил ее взглядом, а в темных глазах блеснул вопрос: «Так долго, да? Что, собираешься выжить, шляясь по фронту в сутане и с четками в руках?»

Она видела этот вопрос, и не раз — в том числе и в глазах солдат, которые после пускали пулю себе в рот либо резали вены. Позже она закрывала им глаза, молясь за души тех парней. Церковь в таких случаях позволяла проводить все таинства даже в отношении самоубийц.

— Кто вас поддерживает?

— Кто? — Казалось, что вопроса он не понял. — А, ты об этих… из четырнадцатого… Завиша с отрядом невписанных. У него семнадцать.

Впервые за сегодняшнее утро она улыбнулась искренне. Завиша. Она знала его. Однажды даже видела, как он умирал.

— Прекрасно. Прошу провести меня к капралу.

Бункер был отмечен мерзостью всех бетонных убежищ во вселенной. Скорее всего, происходил он со времен первой войны, когда еще ставили такие конструкции, веря, что полметра бетона, усиленного кристаллизированными фрагментами аллюваля, дадут солдатам больше шансов выжить. После появления первых магхостов от них быстро отказались, поскольку достаточно было, чтобы у одного из обслуги бункера отказал оглупитель — и после битвы всех можно было вычерпывать оттуда ведерками. Но укрепления линии Говарда остались: низкие, с бойницами, уродливые в своей практичности строения выглядели, словно маньяк-убийца, яростно прищуривший глаза. Теперь они в основном выполняли функции складов амуниции и временных лазаретов.

Они шли рядом: он — мрачный, закованный в металл гигант, грохочущий берцами по ажурной решетке на дне окопа, и она — маленькая, едва метр пятьдесят восемь, в темной сутане, подвязанной белым шнуром. При виде их несколько солдат улыбнулись, один-два легонько кивнули ей, но выражение на лице командира удержало их от вопросов. Сержант молчал, явно злясь, а она не спрашивала о причинах злости, поскольку это-то было очевидным. Он просил грав, чтобы отослать раненого капрала в тыл, а ему прислали монашку. Когда в следующий раз он попросит огневой поддержки, то получит — что? Книжку псалмов?

Он не верил в такие вещи, не верил в молитвы и в силу веры. Слишком многое повидал, слишком многих товарищей вытаскивал из брони после того, как калехи превратили их мозги в кашу.

Они добрались до входа, солдат взялся за большое стальное колесо и начал крутить. Толстая, сантиметров в десять дверь заскрипела и принялась потихоньку сдвигаться, открывая залитый холодным светом предбанник.

— Здесь. — Кажется, он не собирался ее сопровождать. — Знают, что сестра прибудет.

— Спасибо, сержант. Я помолюсь за вас.

Он явно пожал плечами, хотя броня скрыла этот жест. На миг показалось, что сержант хочет произнести что-то язвительное, но он не стал этого делать. Только кивнул и стукнул по броне. «Вот во что я верю», — словно говорил он этим жестом, хоть было неясно, имеет ли в виду три сантиметра разумной брони или скрытый под ней блок с оглупителями.

— Двадцать три минуты до сна, — бросил он с рукой на колесе запора.

Она вошла внутрь, дверь заскрежетала и начала закрываться.

— И еще одно, — проговорил сержант, не прекращая сражаться с механизмом. — Лучше бы, чтобы потом я не обнаружил внутри живую монашку, обмотанную кишками моего капрала.

Они обменялись взглядами сквозь смыкавшуюся щель. Не первый раз сестра слышала подобные слова. На фронте правила предельно ясны.

— Подождите минутку, сестра, — услышала она голос из внутренних динамиков, когда сержант продолжил прерванную было работу. — Мы сможем открыть внутренние двери, только когда закроются внешние.

Она кивнула, хоть не была уверена, что он видит. Предбанник был коротким и узким, а двери с обеих сторон — снабжены стальными колесами. Похоже, пневматика тут сдалась давным-давно.

За ее спиной щелкнули мощные запоры, свет замигал, словно от испуга.

Из-за второй двери донеслись постанывание, посапывания и тихие проклятия. Открывалась дверь медленно, неохотно, похоже было, что механизм расплачивался за годы невнимания к себе, за пыль и ржавчину, разъевшую шестеренки. Но через некоторое время дверь открылась достаточно, чтобы сестра сумела войти.

— Уфф, — солдат блеснул улыбкой и вытер со лба пот. — Я ведь говорил, что эту фигню стоит смазать, но тут не до масел. Стрелок Клавенсон.

— Сестра Рэдглоу. А не проще использовать сервомоторы брони?

— Использую, а как же. Иначе б мы эту заразу и втроем с места не сдвинули. А они идут даже быстрей, чем мы ожидали.

Восемнадцать минут. Это значило, что волна в двадцати, максимум в двадцати пяти минутах от них. Она прикрыла глаза. Господь подвергал ее испытанию, и она не собиралась Его подводить.

— Где раненый?

Не сказав ни слова, он провел ее. Они приготовили для капрала помещение в самом центре бункера, без окон, с единственным входом. Один Бог ведал, для чего предназначал его проектировщик, но сейчас тут стояли только полевая кровать, военный автомед, табурет да несколько ламп, подключенных к генератору и — на всякий случай — к батарее аккумуляторов. О лампах попросила она: это важно, чтобы свет не гас ни на секунду.

— Нам придется вас оставить, — пояснил Клавенсон, направляясь к выходу — Приказ сержанта. Не беспокойтесь, мы закроем дверь, и на всякий случай я покажу, как заблокировать ее изнутри. До вас ничего не доберется.

Она только махнула рукой на эту неловкую попытку ее успокоить. Смотрела на раненого. Эдвард Новак, двадцать восемь стандартных лет, католик. По сути, ему повезло: окажись он евреем, остался бы в одиночестве, потому что равви Глевштейн утром вылетел к двум солдатам на линию Эддингса.

— Как вы себя чувствуете, сержант? — спросила она ласково.

Он поглядел слегка ошалевшими от страха глазами и коротко рассмеялся, на грани панического хохотка.

— Сержантом я стану в лучшем случае посмертно. Пока что я капрал, и лучше бы вам, сестра, это запомнить.

Она вспомнила его медкарту: повреждение хребта, перелом ноги, три треснувших ребра. Результат падения с шести или семи метров на бетонную плиту. Тогда на нем не было брони. Не повезло. Но самое худшее находилось под черепом, крупная гематома, удерживаемая лишь наносеткой, введенной через сонную артерию. Сетка была очень тонкая, поэтому, чтобы дать хоть какой-то шанс выжить, давление ему снижали фармакологически. Что, в свою очередь, не позволяло ему, как всем прочим, принимать оглупитель — поскольку его составляющие вошли бы в конфликт с принимаемыми лекарствами. Вот и все. Он прекрасно понимал, что без оглупителя не выживет под психошизоидной волной, которую также называли «волной магхостов», а под ней его убьет апоплексический удар. Его следовало эвакуировать в тыл, и он наверняка предпочел бы рискнуть сыграть в рулетку с полями анти-g, даже если бы те грозили разорвать его наносеть, — но вместо этого ему прислали гребаную монашку.

Не повезло.

Ох, человеческие глаза способны передать столько информации. Особенно те, в которых ненависть мешается с паникой.

Неожиданно он широко ухмыльнулся.

— Я чувствую себя лучше, сестра. Парни так переживают, что даже позаботились, чтоб я не свалился с постели, — он напряг мышцы, показывая ремни, которые стягивали его руки и ноги.

— Они сделали это, потому что я их попросила, — пояснила она спокойно. — Опыт.

Он перестал улыбаться.

— Какой опыт, а? Какой такой, сука, опыт?! — Он дернулся так, что заскрипели ремни, а постель едва не подпрыгнула.

Она подкатала правый рукав и показала ему. Он замолчал, глядя на отвратительный, рваный шрам, тянущийся от запястья до самого локтя. Будто выгрыз его зверь.

— Ногти и зубы, — пояснила. — Такие раны плохо заживают.

Он не ответил, глядя на ее предплечье.

— А тот, который это сделал? — произнес наконец.

— Я лупила его стулом, пока он не стал больше бояться меня, чем того, что магхосты оставили в его голове. — Она опустила рукав и спокойно улыбнулась. — Но обычно я предпочитаю молитву. Когда ты в последний раз был в церкви?

— Два… нет, три года назад.

Она вздохнула. Тяжелый случай.

— Ладно, начнем тогда с основ. Помнишь «Отче наш»?

Динамик передал вой сирены. Двадцать минут до контакта, пятнадцать до приема оглупителей.

* * *

Тридцатью километрами дальше полковник Стэнли Кон-Кавафа напряженно всматривался в экран. Фронт атаки выглядел как взрывная волна, катящаяся от дыры в стене туч со скоростью пары десятков километров в час. Она уже захлестнула первые окопы и с неизменной скоростью приближалась ко второй линии. Компьютеры в штабе висли, пытаясь зафиксировать, где и когда депрессионная волна сломается, но для полковника это не имело значения. Ни одна из волн пока что не добиралась дальше тридцати километров от точки входа, и он уже знал, что и эта не окажется исключением.

Первая линия укреплений внезапно озарилась светом. Тактические плазменные заряды силой в несколько килотонн выжрали пару квадратных километров перед окопами: знак, что наступающие приближаются. Пасходеры, миграчи и палколапы двигались за волной магхостов, чтобы стереть в пыль подавленных оглупителем солдат. И только после них придут калехи. По крайней мере так это должно было выглядеть в теории — на практике же армия в окопах не была брошена на произвол судьбы.

— Кто на первой?

Кон-Кавафа чуть не подпрыгнул на месте. Командующий линией Говарда генерал-лейтенант Джон Маннис похлопал его по плечу.

— Прошу успокоиться, господин полковник. Спрашиваю, кто усиливает первую линию?

— Мусаси, господин генерал. И двадцать три невписанных.

— Хорошо. А вторую?

— Бешеный Конь. И двадцать две пустышки.

— С третьей Завиша[1]?

— Согласно приказу. Плюс семнадцать.

— Хорошо. Резервы?

— Седьмая Броневая и Тридцать второй Гренадерский полк. Но не думаю, что нам придется вводить их в дело, господин генерал.

Они не смотрели друг другу в глаза, чтобы скрыть то, о чем каждый прекрасно знал. Не «не думаю», а «отчаянно надеюсь, что до этого не дойдет». Седьмая броневая дивизия имела статус полка неполной комплектации. Тридцать второй Гренадерский — неполного батальона. Треть от первоначальной численности. Конечно, они пребывали в полной боевой готовности — и можно было отдать им приказ. Только вот случись через несколько часов или дней следующая атака, бросать в бой, чтобы заткнуть вероятную дыру в линии фронта, будет уже некого.

Генерал снова хлопнул его по плечу, повернулся, сделал три шага к своему столу и замер.

— А почему у Бешеного Коня двадцать две? — Он оглянулся через плечо. — Еще вчера было девятнадцать.

Мгновенно он оказался у пульта полковника, ладони затанцевали между экранами. Картинка, транслируемая в реальном времени, менялась, линия обороны, согнувшиеся в эмбриональных позах фигуры солдат, темный, словно из мрака откованный абрис одной из пустышек Мусаси[2]. Гуманоидный облик, два с половиной метра высоты, острые грани броневых плит, едва обозначенные контуры лица. Последнее для того лишь, чтобы остальные солдаты лучше себя чувствовали и лучше реагировали на присутствие автоматов. Машина подняла руки, из обеих выстрелили потоки огня. На несколько секунд экран побелел, потом из сияния выплыл абрис трехметрового ежа, катящего по остекленевшей равнине. Была в нем сотня-другая длинных тонких ножек, и теперь они дымились. Серия из мелкокалиберного орудия ударила в середину твари, остановив ее. Генерал нетерпеливо махнул, и картинка исчезла, сменившись видом с камер второй линии.

Пехота уже готовилась, солдаты устраивали себе точки, удаленные друг от друга как минимум на несколько метров, и укладывались прямо на землю. Экзоскелеты заставляли их принимать эмбриональную позу, потому что какой-то умник однажды заявил, что именно она ассоциируется с безопасностью и покоем. Собственно, это не имело значения, после стандартной порции оглупителя любого пехотинца можно было хоть вверх ногами подвесить, заставить стоять на пальцах рук или скрутить в клубок. Все равно свой самый главный бой им придется вести внутри собственной головы.

Какая-то темная фигура двигалась за линией окопов. Бешеный Конь.

— Покажи мне его тактический дневник.

Полковник послушно вызвал соответствующий экран. Линия укреплений, ячейки автоматических орудий и ПТУРов, танки, боевые машины пехоты и обозначенные бледно-розовым фигуры уже оглупленных солдат. А еще десяток-другой ярко-зеленых точек, расставленных в важнейших местах. Тактические алгоритмы Бешеного Коня работали без сбоев, все невписанные автоматы замаскировались и ждали врага.

Но примерно посреди линии виднелась более крупная зеленая точка.

— Приблизить.

Точка разделилась на три меньшие.

— Еще. Вид с ближайшей камеры.

На экране появилась позиция, осветленная двумя смонтированными на столпах прожекторами. Тяжелый транспортник класса «Локи» как раз прогревал двигатели.

— Кто это и что он там делает?

Номер машины все объяснил. По экрану ползла информация, а полковник Стэнли Кон-Кавафа вполголоса ее читал.

— Поручик Малендоф из Восьмого Транспортного дивизиона и капрал Ханако. Груз: три корпуса типа «самурай», шесть центральных единиц, сменные части. Обменивают поврежденные пустышки на новые, гоняют программное обеспечение, меняют вышедшие из строя части. Тактический временно приписал корпусы к Бешеному Коню, отсюда и разница в количестве пустышек.

— Почему они все еще там?

— Авария двигателя, минут двадцать как исправили. Уже стартуют, господин генерал.

— Где волна?

— В двух минутах от них. Близковато, чтобы оглупители достигли максимума… Кроме того, они любой ценой должны эвакуировать автоматы с линии сражения. Эти пустышки…

— Понимаю, — командир мягко прервал его. И правда, какой смысл говорить о том, что все и так знают. Что каждая пустышка — на вес золота. Что подкрепления не будет. Что Земля уже задержала поставки и рассчитывать на нее нельзя. — Пусть летят прямо к Третьей. Кратчайшим путем.

— Так точно!

Собственно, ему не нужно было передавать приказ, поскольку как раз в этот момент машина плюнула огнем и утонула в облаке дыма.

— Иисусе милостивый…

Шепот раздался сбоку, из пункта стратегического наблюдения. И трудно сказать, каким чудом пробился сквозь шум в центре управления, поскольку произнесший это офицер говорил так, словно кто-то сдавил ему горло перчаткой боевого экзоскелета.

— Что там опять?

Полковник не любил паникеров, особенно когда командир рядом, но поглядев на штабного, отказался от выговора. Лейтенант выглядел лет на двадцать, наверняка был только из академии. С того времени, как курсы офицеров сократили до четырех месяцев, ему присылали совсем уж пацанов.

— Парень, сбрось на главный экран. Стратегическая картинка. Хорошо. Резкость… ох…

Минуту два старших офицера глядели на серую, монструозную форму, которая заполняла висевший на стене экран.

— Абандалакх. Пресвятая Мария, мы ведь его убили, — шепот поручика прозвучал на весь штаб. И было в нем такое чувство несправедливой обиды, что казалось, молодой офицер вот-вот расплачется.

Мы его убили, подумал полковник, всматриваясь в гипнотические переливы щупальцеобразных форм, мерцавших на экране. Мы ведь убили этот клубок тьмы, это дьявольское семя, эту стометровую отрыжку альтермира. Ужас, который он вызывал, был настолько велик, что поручик, наверняка еще не родившийся, когда мы впервые столкнулись с сильнейшим из орудий чужих, опознал его безошибочно, хотя раньше видел его разве что в каком-нибудь обучающем фильме. Понадобилось три дивизии, десять героев и двести пустышек, прежде чем один из автоматов прорвался наконец настолько близко, чтобы подложить под эту срань боеголовку в пятьдесят килотонн. Трехдневная битва стоила нам пятнадцати тысяч убитыми и потери всего Маверийского корпуса. А теперь он появился снова.

Абандалакх. Безумие, обретшее форму. Клубок не пойми чего, возникший в месте, которое не должно бы существовать, и не столько передвигающийся, сколько переливающийся из одной формы в другую, — выпускающий щупальца, аморфный, пожирающий все на своем пути и взамен изрыгающий орды чудовищ. Постоянное психошизоидное поле окружало его на расстоянии трехсот метров, а все, чем мы в него стреляли, растворялось в покрове вероятности. Снаряды распадались в полете или взрывались далеко от цели, потоки плазмы гасли или отражались в направлении стрелявших, лучи лазеров способны были разве что его пощекотать. Трех дивизий едва хватило, чтобы сдержать то, что он из себя выпускал, а ведь стояли там лучшие из лучших. С того времени прошло двадцать лет, и мы решили, что у калехов был только один Абандалакх.

Это все казалось настолько дьявольски несправедливым, что когда лейтенант разревелся вдруг в голос, Стэнли Кон-Кавафа даже не стал его ругать.

Особенно учитывая, что он, считай, потерял первую линию: солдаты даже не успеют проснуться, когда тварь их убьет.

Счастливчики.

И все же кто-то должен здесь командовать.

— Сообщить командирам Седьмой и Тридцать Второго, что к ним идет. Пусть кто-нибудь установит контакт с командованием стратегических бомбардировщиков. И отослать сообщение в главный штаб. И… — полковник заколебался. — И дайте знать третьей линии. Забрать оттуда людей, прежде чем они примут оглупители. Бешеный Конь и Завиша пусть постараются сдержать его настолько, насколько получится.

* * *

Пресвятая Владычица явилась как обычно — предвосхищенная музыкой, которая терзала ему сердце. Тронутый до глубины души, он сражался со слезами — самыми искренними из тех, какие вообще могли излиться из глаз смертного, — и все же сдался и заплакал. Недостоин, недостоин, недостоин, билось у него в голове вместе с растущей волной любви и преданности. Как можно устоять на ногах пред лицом такого чуда?

Он закрыл глаза и, чувствуя на щеках слезы, пал на колени, прежде чем отзвучали первые такты.

— Госпожа…

Только-то и сумел прошептать, прежде чем чувство присутствия стало настолько всеохватным, что он понял: Она уже пред ним.

— Рыцарь…

Голос. Этот голос. Словно шепот любимейшей матери, чувственной, любящей, исполненной милосердия. Голос единственной госпожи, которой стоит служить. Телом и душой.

Он открыл глаза. Она парила над землею, всего-то на расстоянии протянутой руки.

— Рыцарь…

Смотрела так, что сердце его едва не выпрыгнуло из груди.

— Рыцарь, — шепнула снова. — Час настал.

Он прикрыл глаза, пораженный бесконечной печалью в ее голосе.

— Встанешь нынче против величайшего моего врага, против змия, коему стопа моя раздавит голову, и если окажешься достоин, врата небесные отворятся пред тобою.

Он лишь склонил голову, неспособный выразить переполнявшие его чувства. Шанс. Наконец-то шанс на искупление вины. На то, чтобы совладать с позором.

— Госпожа. Стану мечом Твоим. Стану продолженьем воли Твоей и Твоего справедливого гнева. Стану, — тут на миг у него от счастья сперло дыхание, — стану стопою, коя от имени Твоего раздавит змию голову.

Она улыбнулась сладко.

— Хорошо, мой рыцарь. Тогда ты и оруженосцы твои встанете во имя мое противу Врага. Остальные уступят вам место.

Махнула рукой — и ряды тяжелой пехоты принялись отступать, не размыкая строя. Он повел по ним равнодушным взглядом, уже не принимая в расчет. Распростиралась впереди широкая, укрытая облаками пыли равнина Чистилища, от края до края заполненная армиями ада. Демоны меньшие и суккубы уже шли по ней, воя и размахивая пламенными остриями. Он их проигнорировал, переведя взгляд свой дальше. Туда, где из дымов и серных туч выступал Зверь. Враг Мира собственной персоной.

— Владычица, клянусь бессмертной душой своею, что одержу победу над Твоим врагом — или погибну, пытаясь сие совершить.

Она прикрыла глаза, складывая ладони для молитвы, — и исчезла.

* * *

— Сестра? Сестра, слышите меня?

Голос доносился из ниоткуда, прерывая ее «Мария, Дево, радуйся». Они как раз повторяли молитву в третий раз, она — спокойно, легко погружаясь в нужный ритм, он — плача и постанывая, с глазами, устремленными на часы, которые отсчитывали время до прихода волны магхостов. Ей до часов дела не было, в такие минуты они больше мешали, чем помогали, но вот потом могли стать единственной надеждой. Волна никогда не длилась дольше четверти часа, хоть обычно бывали это длиннейшие пятнадцать минут, какие могут случиться с человеком в его жизни. Поэтому они начали уже сейчас, чтобы дать молитве поглотить их, чтобы найти в ней силу и опору. Ну и, конечно, ей нужно было чем-то заняться. Они произнесли «Верую», «Отче наш» и приближались к концу третьей «Мария, Дево, радуйся», когда голос из ниоткуда оторвал ее от розария[3].

— Сестра? Пожалуйста, подойдите к двери, это важно.

Только сейчас она его узнала. Чернокожий сержант. Сильно, очень сильно взволнованный. Она спокойно закончила «Мария, Дево, радуйся» и улыбнулась раненому.

— Сейчас я вернусь и мы начнем снова, а то сержант покоя нам не даст. Повтори еще раз «Отче наш» и «Господу слава». Вернусь, как только найду и сломаю этот динамик.

Она встала и пошла к выходу. Сержант, наверное, как-то определял, где она находится, — на этот раз голос его прозвучал только из динамика над дверью.

— Сестра, мы улетаем. Прошу приготовиться к выходу. — Приказ сопровождался сопением и скрежетом внешней двери.

Она заморгала, пойманная врасплох. Так они все-таки прислали за раненым грав. Все-таки рискнули, чтобы не оставлять их магхостам. Что ж, она и так станет за него молиться. Она потянулась к блокиратору, который показал ей Клавенсон.

— Хорошо, сержант. Открывайте дверь, я иду за капралом.

Динамик затрещал, потом из него донесся вздох. Она замерла с ладонью на рычаге, поскольку знала уже, что скажет сержант, прежде чем он издал хотя бы звук.

— Он не полетит, сестра. За нами прислали «тушканчиков».

«Тушканчики». Небольшие десантно-штурмовые машины на несколько человек. Когда они стартовали, ускорение достигало десяти g. Использовали их в основном для молниеносных контратак и для быстрой эвакуации из районов отступления. Новак бы старт не пережил.

Мысли эти пронеслись в ее голове одна за другой, словно солдаты, марширующие перед трибуной. И предвосхищали они вывод вполне очевидный.

— От чего вы бежите?

Скрежет стих.

Колесо отворявшейся двери изнутри можно было заблокировать очень просто. Короткий стальной стержень проходил сквозь одну из поперечин и углублялся в небольшое отверстие. Пока его не вынешь, дверь не открыть никакими средствами, кроме, разве что, лазерного резака или пары десятков килограмм взрывчатки. Она смотрела на свою руку, стиснувшую блокиратор, на четки в той же руке. Ждала.

— Абандалакх, — прошептал он наконец, и она почти почувствовала его бессилие. — Абандалакх появился на поле и идет на нас. Волна магхостов будет через восемь минут. Сам он — часа через два-три. Мы его не удержим. Получили приказ, — добавил он не пойми зачем. Это-то очевидно, что получили, — иначе бы они не эвакуировали последнюю линию обороны.

Абандалакх. Когда была помоложе, почти сразу по принесении клятв она ухаживала за солдатами, которые пережили первое сражение с этим не пойми чем. Многие так и не пришли в себя.

Внешние двери снова заскрипели, она же не могла отвести взгляд от своей руки, в которой держала четки. Маленький серебряный крестик гипнотически раскачивался.

— Сержант, — начала она, когда двери заскрежетали в последний раз и послышались несколько тяжелых шагов. Металлическое колесо, запиравшее дверь, вздрогнуло и дернулось, заблокированное. — Сержант, — повторила она громче. — Я не закончила молитву.

— Сестра…

— Я обещала капралу, что вернусь и что мы начнем ее снова. У вас осталось всего несколько минут, пока волна доберется сюда. Прошу вас уйти.

— Сестра, я получил приказ…

— Но вряд ли его выполните. Я, сестра Вероника Аманда Рэдглоу, при здравом уме, по собственному желанию и без принуждения решила остаться на линии фронта, чтобы присмотреть за раненым капралом Эдвардом Новаком. Я отказалась покинуть бункер и отворить дверь, — с каждым словом дышала она все свободней и глубже. — Это ваша страховка, сержант. Наверняка все записал черный ящик брони. Никто не предъявит вам претензии.

Рывок едва не согнул стальной рычаг блокиратора.

— Это ничего не даст. Вы не откроете двери. Прошу уйти. Время истекает.

Несколько долгих мгновений он молчал, словно ожидая, что она изменит решение. Наконец молча развернулся и двинулся к выходу. Ее удивило, когда внешние двери заскрежетали. Он терял бесценные секунды, чтобы ее закрыть. Она улыбнулась.

— Я буду за вас молиться, сержант.

Он не ответил. Она, впрочем, и не ожидала.

* * *

— Первая линия прорвана.

— Потери?

— Восемьсот шестьдесят семь погибших. Четыреста восемнадцать пропавших без вести. Плюс Мусаси и все пустышки.

— На какое время сумел его задержать?

— Восемнадцать минут, пятьдесят две секунды.

Оба, генерал и полковник, знали, что это неправда. Первая линия задержала Абандалакха меньше чем на двенадцать минут. Еще семь — это только медленная, неторопливая резня остатков невписанных да уничтожение одуревшей от оглупителя пехоты. Беда была в том, что солдаты приняли наркотик, прежде чем заметили главную опасность, и эвакуировать их было невозможно, а тварь продвигалась быстрее, чем обычно перемещались чужие, и добралась до линии укреплений прежде, чем подействовали пробудители. Замороченные, погруженные в наркотические сны солдаты не могли ни сражаться, ни убегать. Прежде чем камеры были уничтожены, весь штаб мог увидеть, что калехи, идущие сразу за Абандалакхом, делают с людьми. Наконец-то был дан ответ на вопрос, можно ли оторвать руки солдату в новой боевой броне.

Можно.

Причем так, чтобы жертва не умерла слишком быстро, поскольку броня сделает все, чтобы сохранить тому, что находится в ней, жизнь.

Союз технологии и безумия.

Волна магхостов уже прошла вторую линию, начались процедуры пробуждения солдат. По крайней мере эти успеют эвакуироваться в тыл. Бешеный Конь готовился к своей последней битве.

Потом была еще самая дальняя, третья линия, а в восьмидесяти километрах от нее — порт. Порт, который ежечасно засасывал на орбиту сотни беженцев. Люди проигрывали войну за этот мир, причем проигрывали уже много лет подряд. Оставалось у них всего-то несколько сотен тысяч квадратных километров, остальное пространство уже закрывали тучи. Тучи, присутствие которых проигнорировали двести лет назад, когда планета была открыта. Тучи, которые исчезли, развеялись, словно дурной сон, когда через пятьдесят лет на планету высадились первые колонисты. Тучи, которые вновь появились тридцать лет назад из ниоткуда, пожрав один городок и неудержимо разлившись по всей планете. А из тех туч вышли они, калехи и их армия. Не было никакого формального объявления войны, никакой стартовой точки конфликта, которая дала бы хоть малую надежду, поскольку конфликт, формально начатый, в какой-то момент можно формально завершить. И потому еще, что объявить войну — значит найти общий язык, на котором это удастся сделать. А тут даже название для чужих взято было от местности, где их впервые встретили. Новая Калехия — шахтерская дыра, которая навсегда вошла в историю человечества. Как и ее сто тридцать два обитателя.

Полковник Стэнли Кон-Кавафа на миг прикрыл глаза и сильно нажал на переносицу большим и указательным пальцем. Теорий насчет чужих было множество, от наиболее очевидных — что они автохтонные обитатели планеты, которые спрятались от людей, а теперь пытаются отбить свой мир, — до тех, что утверждали, будто отворились адовы врата и близится сам сатана со своей армией. Теория о местном происхождении калехов рухнула после исследований первых же тел. Было у них по шесть конечностей, в псевдохитиновых панцирях своих напоминали они трехметровых улиток и, что самое важное, панцири эти необходимы были им, чтобы выжить на поверхности планеты. Без них умирали за несколько минут. И поэтому, чтоб им сдохнуть, не могли быть местными.

Утверждения, что здесь приходится сражаться с легионами падших ангелов, полковник вообще в расчет не принимал. И даже тот факт, что депрессионная волна часто отступала перед молитвой — был ли это христианский катехизис, цитирование Торы или буддийские мантры, — не принимался им в расчет. Чужие — это чужие, и победить их можно даже вопреки их самоубийственной тактике. Забудьте о картах с планами, сложных стратегиях, установке целей второго и третьего плана. Калехи просто выбирали себе участок фронта и выплескивались со своих позиций. Никогда не отступали, никогда не пытались маневрировать, использовать тактические хитрости либо уловки. Просто перли вперед — и либо удавалось всех их перебить, либо они захватывали очередной участок планеты, над которым вскоре начинали собираться тучи, ослеплявшие все детекторы людей. И делали это уже столько раз, что казалось, резервы у них совершенно бесконечны. Но время от времени их удавалось, несмотря ни на что, задержать.

Разве что был на их стороне Абандалакх.

Один из лейтенантов откашлялся.

— Вторая линия. — Мониторы показывали следующую линию окопов. — Волна прошла, Абандалакх доберется туда через тридцать восемь минут, калехи держатся рядом с ним, имеем запас времени, господин полковник. Пехота уже просыпается.

«Благодарение Богу под всеми Его именами за то, что чужие, похоже, и сами восприимчивы для волны магхостов», подумал Кон-Кавафа, глядя на встающие с земли фигуры. Чужие никогда не шли вместе с волной, но оставляли себе минут пять резерва. Пять минут, чтобы поставить на ноги людей, которые, погруженные в наркотическое одеревенение, вынуждены были сражаться с собственными демонами. Эта забава — превратить кого-то в овощ, а через четверть часа возвратить ему за несколько минут функции машины для убийства — превращала мозги солдат в губку. Легкие, почки, печень и прочие внутренности тоже. После года на фронте ни один не имел и шанса сделаться донором.

Или отцом.

Что, собственно, значения не имело, поскольку средняя продолжительность жизни пехотинца составляла тридцать шесть дней.

— «Тушканчики» на месте. Начинаем эвакуацию.

Третью линию эвакуировали заранее, второй пришлось подождать, поскольку часть солдат уже приняла оглупители. Но вычислили, что хватит времени разбудить и забрать людей между уходом волны и появлением тварей.

Он включил динамик из комнаты командования.

— Статус Бешеного Коня? — Генерал говорил тихо и спокойно. Или он получил из штаба утешительные новости, или принял несколько рюмок.

— Системы стабильны. Тактическая ситуация распознана. Принят уровень риска.

— План?

— Оборона лагеря. Битва вплоть до победы. Он и двадцать два пустышки.

На секунду воцарилась тишина. Эта секунда нужна была полковнику, чтобы вспомнить, что не так с числом пустышек. Его командиру — тоже.

— Вид на посадочную площадку. — Кон-Кавафа снова услышал тихий и спокойный голос старика, звучавший вроде бы так же, но — по-другому. Словно генерал репетировал команды для расстрельного взвода.

Пустое. Лейтенант Малендоф, кем бы ни был раньше, теперь представлял из себя лишь несколько кусков окровавленного мяса. Капрал Ханако — если это был он — как раз, полуголый, выплясывал вокруг лежавшего перед транспортником тела и размахивал окровавленной саперной лопаткой. Кажется, на шею себе он намотал кишки лейтенанта.

— Откат последних двадцати минут.

На экране крупным планом был виден разогревающий моторы транспортник. Клубы дыма заслонили его на миг, и именно тогда, как услужливо подсказала память полковника, они заметили Абандалакха — и все мониторы заполонила эта тварь.

— Ускоренный просмотр. — Спокойствие и самоконтроль генерала начинали пугать.

Облако быстро развеялось. Дверь кабины распахнулась, и две маленькие фигурки спрыгнули на стартовую площадку. Выглядели почти смешно, когда бегали туда-сюда вокруг машины, подскакивая и размахивая руками. Наконец добрались до двигателя и подняли кожух.

В этот момент часы в углу экрана изменили цвет на красный. Предположительное время прихода магхостов.

Полковник моргнул, и одна фигура пропала из его поля зрения. Вторая по-прежнему была здесь, наполовину забравшись под кожух двигателя. Определить звание по штанам и берцам полковнику не удалось.

Взгляд на циферблат: четыре минуты после прихода волны. Удивительно, что механик столько выдержал, исправляя поломку. Разве что одновременно молился. Его товарищ — сейчас было понятно, что это лейтенант Малендоф — появился, держа в руке саперную лопатку. Замах и удар — на корпусе машины появляется царапина, просто отлетевшая краска, «Локи» — скотинка, бронированная не хуже танка, это ему не повредит. И тогда капрал выскакивает из-под кожуха двигателя. Снова погоня вокруг транспорта, один бегает, ударяя лопаткой по чему придется, второй — за ним, а потом — уже он убегает, уворачиваясь от хаотически раздаваемых ударов. Все в ускоренном темпе, но без звука, добавь сюда аккомпанемент фортепиано — вышла бы неплохая комедия положений. Взрывы смеха раздавались бы, даже когда обе фигурки наконец сплелись в смешном вроде-танце вокруг черенка лопатки в потных руках. Наверняка хохотки стихли бы с первым фонтаном крови, который плеснул из бока, разрубленного мощным, полным ярости ударом. А с каждым следующим зал наполняли бы все более громкие вопли ужаса. Потому что, когда ползают, заслоняя голову обрубком ладони и волоча за собой кишки, — совершенно не смешно. Даже если смотришь на это при шестикратном ускорении.

Когда капрал намотал вокруг шеи кишки командира, красные цифры показывали десять минут, пятьдесят восемь секунд.

— Хватит. — Картинка вернулась к начальной позиции — к капралу, танцующему на взлетной площадке вокруг кровавых останков. — Полковник Кон-Кавафа, прошу сообщить командиру подразделения, что сержант Миллер должен поднять транспорт и направить его за третью линию на аэродром Меридо. В остальном эвакуация без изменений.

Сержант Миллер. Устанавливая связь с командиром Второй, Стэнли Кон-Кавафа невольно глянул за матовое стекло, отделявшее генерала от остального штаба. Этот сукин сын Маннис одним глазом наблюдал за происходящим на взлетной площадке, а другим — проверял, кто из солдат второй линии имеет лицензию пилота. Потому что новые пустышки слишком ценны, чтобы их оставлять. Земля больше не пришлет оборудование, а значит, и речи не может быть, чтобы оставить их на пути Абандалакха.

— И пусть кто-то займется капралом. Быстро.

И все. Пусть займется. Кон-Кавафа тоже знал неписаный закон фронта. Если магхосты выжрали тебе мозг и ты сунул себе ствол в рот, ты был супер. Но если ты начал гробить приятелей, пеняй на себя. Получишь пулю, даже если волна уже прошла. Толку на фронте от тебя не будет, а в порту ни у кого нет времени на эвакуацию безумцев.

«Прощай, капрал Ханако, — подумал полковник, отдавая приказы. — Крутой сукин сын, который чинил двигатель, даже когда инопланетные демоны кусали тебя за пятки. Надеюсь, у тебя все получилось».

* * *

— Сестра? Я слышал, что открывалась дверь.

Она посмотрела на капрала и сразу поняла: он был уверен, что она не вернется. Почувствовал каким-то странным солдатским инстинктом, что именно обещает открытие двери, думал, что оставят его одного, на верную смерть. Во взгляде его была смесь надежды и удивления. «Зачем ты вернулась?» — спрашивал он взглядом, и поэтому она сказала то, что сумела придумать, стоя у железного колеса и слушая, как уходит сержант.

— Сержант предложил прислать все-таки кого-то в помощь, на всякий случай. Но я не впустила его, хоть он и вспоминал что-то о трибунале. К счастью, монашки ему не подчиняются. — Она улыбнулась широко, но сразу же стала серьезной. — Мне не нужен здесь кто-то в броне и с оружием, кто-то, кому не помогут оглупители.

— Разозлился? — Новак ответил ей улыбкой.

— Не знаю. — Она невинно захлопала ресницами. — Я не поняла и половины того, что он мне говорил. Что значит: «гребаный пингвин»?

Солдат расхохотался от души и словно помолодел на несколько лет. Она глянула на часы. Три минуты. Начнут слишком поздно.

— Ладно, капрал, хватит. Ты готов?

— Да. Да, сестра.

Она прикрыла глаза, сжала пальцы на шнуре четок.

— Верую в Бога-Отца всемогущего, Создателя земли и неба, и в Иисуса Христа, Сына Единого Бога…

Кредо лилось с ее губ, и капрал Эдвард Новак присоединился к ней на третьем слове, уже не заикаясь и не прерывая себя. Она ознакомилась с его данными, он был воспитан в католической семье, самой обычной, однако после вспышки войны с калехами большинство религий пережили ренессанс. Для него это закончилось записью в министранты[4] — поскольку были туда записаны все мальчики в классе — и к ускоренному помазанию, поскольку родители всех детей принуждали к этому священников. В конце концов, если можно было отразить психошизоидный приступ, обращаясь напрямую к Богу, то Он должен был существовать и вести чад Своих к победе.

Просто как палка.

— Отче наш, сущий на небесах, да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя… — Первая молитва всегда была для нее важной, поскольку задавала ритм всем остальным.

И конечно же, пробуждала воспоминание.

Потом выяснили, что депрессионную волну вызывали странные военные машины калехов, напоминающие огромных слизней, скрещенных с паровозами. Говорили о сбоях в работе височных и затылочных долей, о модификации нейронов среднемозговой части и о всякой такой чепухе. А на самом деле никто понятия не имел, каким чудом волна проходит сквозь персональную броню, сквозь защиту боевых машин, радиационные щиты и стены бункеров, способные выстоять при близком ядерном взрыве. Также никто не знал, отчего солдаты начали называть ее «волна магхостов». Но название оказалось коротким, легким для запоминания и точным. «Идут магхосты», «магхосты его достали». Емко, метко, страшно. И наверняка лучше, чем «„пустышкам“ пришлось его застрелить, а то он перебил половину взвода», «вложил взведенную гранату под броню и кричал, что нужно перебить червяков, которые по нему ползают», «откусил себе язык и захлебнулся собственной кровью».

А проблемы с центральной нервной системой приводили именно к таким результатам. Но если атаке на ЦНС невозможно противостоять, нужно ее на время атаки отключить. А если она суть водянистая взвесь, то следует сделать это фармакологически.

Фронтовая легенда гласила, что первым оглупителем была бутылка смаги на шестьдесят оборотов.

После научного объяснения феномена волны магхостов религиозность среди колонистов пошла на спад. Солдаты по-прежнему носили крестики на шее или зеленые повязки на лбу, но война утратила привкус крестового похода. Стала сперва обычным желанием победить врага, потом — удержать его, а несколько последних лет — битвой хотя бы за мизерный шанс бегства.

— Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…

Но молитва осталась. Молитва, мантра, цитирование сур Корана. Кое-кто говорил о введении мозга в состояние, приближенное к фазе NREM[5], в которой магхосты не могли нарушить его работу. Другие — о силе веры. Мало кто вспоминал об отчаянных людях, вроде нее самой, что сидят в нерабочих бункерах, чтобы помочь ближнему своему в нужде.

Она передвинула четки.

— Радуйся, Мария, благодати полная…

Называли их посланцами сна. Ксендз, два пастора, три монашки, раввин и два муллы. «Религиозный отряд» линии Говарда. Командование смотрело на них как на банду неопасных безумцев, которые, вооружившись только Библией, Торой или Кораном, прутся на фронт. Но бывали и такие моменты, когда одному из них приходилось оставаться с тяжело раненным или умирающим солдатом. Поэтому их терпели. Но не более того.

— Радуйся, Мария…

Солдат запнулся и вперился в нее внимательным взглядом. Прищурился, слегка напряг мышцы, словно проверяя, сумеет ли разорвать путы. Она ждала этого момента: почему-то мужчины раньше женщин реагировали на волну магхостов. «Как более слабые разумом», — всегда говорила сестра Клара.

— …благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего, Иисус… — Она не дала ему ни шанса. Стала сильнее акцентировать слова, так, чтобы ритм втягивал, напоминал о временах детства, когда он как служка проговаривал молитвы у алтаря.

Три «Славься, Мария». Три просьбы. О вере, надежде и любви.

— Слава Отцу, и Сыну, и Духу Святому, ныне и присно, и во веки веков, аминь.

Капрал глубоко вздохнул, словно произносил все эти слова на одном дыхании.

Она улыбнулась мысленно. Важно, чтобы он не увидел на ее лице никаких эмоций, никаких чувств, ничего, чему его сбитое с толку сознание могло придать смысл, на чем бы он мог выстроить вызываемый чужими психоз.

— Отче наш, сущий на небесах…

Ей было интересно, поблагодарит ли он ее, когда все закончится, — не так, как тот, последний, который, едва она освободила его от ремней, повернулся на бок, пустил ветры и заснул. И не так, как тот, который, ругаясь, отшвырнул ее прочь, хотя еще секунду назад взывал к Божьему имени. И не так, как тот, которому товарищи не слишком плотно затянули ремни, чтобы ему было удобней. Шрам на руке ужасно зачесался, и она словно почувствовала, как ручеек горячей крови стекает по запястью. Из-под полуприкрытых век она глянула на ремни мужчины. Выглядели очень надежными, сама их проверяла, но ведь никогда не известно…

Однажды она нашла спрятанный в постели нож.

Видела, как глаза капрала блуждают по ее лицу и фигуре, а мышцы словно невольно напрягаются, проверяя крепость ремней. И все же губы его проговаривали слова, знакомые с детства.

— Радуйся, Мария…

Она чуть повысила голос, ничего особенного, всего на полтона, лишь настолько, чтобы сосредоточить его внимание на молитве. Только на молитве.

Магхосты — слуги безумия — прибывали незаметно, без труб и фанфар, даже без дьявольского хохота. Нет их — а потом вдруг явились, и вместе с ними все, чего боишься. Только ты и твои страхи.

Спасибо Господу, в бункере была хорошая акустическая изоляция, поэтому они не слышали рыка двигателей стартующих «тушканчиков». Иначе у нее не осталось бы ни шанса удержать капрала от приступа паники. А так, во благости неведения, они могут пережить волну.

Только для того, чтоб их живьем сожрало чудовище.

Ей рассказывали, что именно покров вероятности, окружающий Абандалакха, творит с людьми, которые оказались поблизости. Их кости превращались в порошок, кровь в венах кипела, кожа отслаивалась от тела или превращалась в странную, словно окаменевшую поволоку, под которой люди умирали, не в силах вздохнуть.

— …благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус…

Даже герои и их пустышки — тогда еще предельно простые боевые машины — изменялись, когда оказывались возле чудовища. Броня их распадалась, системы теряли связность, оружие взрывалось или переставало действовать. И никто не знал, была ли это форма защиты — или чужие просто пытались изменить мир навсегда, поскольку именно это было необходимо им для жизни.

Тогда впервые появилась теория, что калехи происходят из альтермира, из места, где царят иные физические параметры. Ничего особенного — она не слишком-то разбиралась во всех этих научных премудростях, — но хватит только слегка изменить силу притяжения между двумя частицами, чтобы, например, вода начала кипеть при температуре тридцать пять градусов по Цельсию. То есть при температуре тела. Конечно, с ними можно было сражаться, снаряды рвали их на части, лазеры резали напополам, а плазма жгла, но весь этот арсенал позволял людям лишь выиграть толику времени. Одного оружия, снарядов и ядерных боеголовок, похоже, оказывалось мало.

— Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…

«Их мир иной, но не настолько, чтобы они не рискнули попытаться захватить этот, — подумала она. — И это наша общая проблема».

* * *

Демон приближался неторопливо.

Настолько неторопливо, что ему приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не атаковать. Если чудовище не пойдет быстрее, они сойдутся не раньше чем через час.

Он прикрыл глаза, в очередной раз произнося благодарственную молитву. У него не было других слов для того, чтобы выразить преисполнявшую его радость. Ни один другой рыцарь не был удостоен такой чести — встать во имя Милосердной Госпожи на бой с наибольшим из Ее врагов, поразить его силою светового копья, разрубить огненным мечом. Ни один.

Только он.

Волна раскаяния пришла откуда-то из сердца, вместе со спазмом, сердце перехватившим. Гордыня — наибольший враг всякого рыцаря, снова выползла из дальних уголков души и вонзила ядовитые зубы в мысли. Именно из-за гордыни он сюда и попал, это гордыня — когда оказалось, что Врата Неба всякий рыцарь, даже Завиша из Гарбова, должен пройти на коленях, — приказала ему возжелать — ВОЗЖЕЛАТЬ, — чтобы его впустили, нарушив это правило.

Он хорошо помнил, как Врата затворились перед ним, а потом он оказался на полях Чистилища, где в непрестанной войне сталкивались силы Неба и Ада и где рыцари, подобные ему, искали искупления провинностей.

Он произнес несколько «Отче наш», пытаясь найти успокоение в молитве, и снова осмотрел поле, выискивая своих оруженосцев и стрелков. Они были там, где он им велел быть, ни один не дрогнул, ни один не выказал страха. Большинство, вооруженные арбалетами и гаковницами, ждали, пока враг окажется на расстоянии выстрела; двое несли бочонок пороха, освященного самой Госпожой: если представится случай, подложат его под демона и подорвут. Остальные готовили топоры и мечи. Это были лучшие други, с которыми он когда-либо вставал на бой, отважные, верные и дисциплинированные. Что с того, что ни один не носил рыцарского пояса — он был горд, что именно с ними отправится противостоять Бестии.

Вспышка!

Зеленые поля Чистилища исчезают, а на месте их появляется сам Ад. Черное небо, черная, выжженная и мертвая равнина, окопы, странные строения, разбросанные там и сям кучи железных плит, пик и клинков, оруженосец, на которого он смотрит, расплывается и превращается в стальное чудовище, большое и массивное, словно странная статуя, доспех его выглядит странно, отдельные части не заходят одна на другую, на лице нет забрала, руки…

Вспышка!

* * *

— Магхосты на третьей. Пик волны через минут восемь.

«По крайней мере здесь компьютеры сделали над собой усилие и дали примерное время», — кисло подумал Стэнли Кон-Кавафа. Пустая трата вычислительных мощностей — он и сам мог бы сказать, когда пик волны. Кроме того, подобного рода информация после пересечения третьей линии черта с два кому-то еще нужна, с тем же успехом они могли прослушать прогноз погоды для какого-нибудь земного села.

Он смотрел, как вторая линия выстреливает очередями коротких вспышек, когда «тушканчики» врубают двигатели. Были проворными, успели эвакуировать солдат с третьей и вернулись за этими со второй, пока магхосты пересекали поле смерти за первыми укреплениями. Прекрасная работа пилотов и логистов транспортного полка. Сотня машин одна за другой взлетали с ускорением в 10 g, а потом, описывая в небе высокие дуги, мчались к точке сбора за третьей линией. Никто в своем уме не позавидовал бы солдатам, распластанным там на полу. Полковник смотрел, как «тушканчики» проходят над зеленой точкой, что обозначала улетающий транспортник. Сержант Миллер неплохо справился, за две минуты запустил двигатели и поднял машину со взлетки, а теперь на всей мощности уходил подальше от Абандалакха. Ну, может, чуть-чуть завидовал остальным коллегам, что окажутся в сравнительно безопасном месте раньше, чем «Локи» пройдет половину дороги между второй и третьей линиями. Лучше терять сознание при десятикратном ускорении, чем чувствовать на спине дыхание чудовища.

Два «тушканчика» вдруг взорвались.

— У нас пробой! Он использует покров вероятности!

Полковник не опознал этот испуганный голос, но сейчас же на экране появилась картинка со спутника. Там Абандалакх выглядел как великанский бублик цвета гнилой серости, с разрывами, клейкий. Полковник не знал, отчего вид его ассоциировался у него с клейкостью, может, из-за того, что тварь словно перетекала с места на место, вместо того, чтобы честно ползти.

— Наложить радары! — бросил он коротко.

Покров вероятности лучше всего был виден на радарах, он менял электромагнитные волны, так что вокруг твари проступал грязно-фиолетовый нимб, вращающийся медленно и величественно. Местами плащ был не так уж и плотен, словно редел, и поэтому все целиком это напоминало крылья циклона или вращающуюся галактику.

И вдруг, на глазах штаба, одно из крыльев распрямилось и вытянулось вперед. Фиолетовое щупальце, которое выглядело сейчас словно тоненькая ниточка, высовывающаяся из клубка шерсти, выстрелило вперед, протянулось над второй линией укреплений и легонько, почти с лаской коснулось следующих трех «тушканчиков».

Кто-то когда-то сказал, что эти машины вообще не должны бы летать. Мощные двигатели, всегда работающие на полную силу, на грани взрыва, рядом с ними — пустая банка трюма, а на самом верху — маленькая кабина, забитая электроникой настолько, что почти не оставалось места для пилота. Если выходил из строя хотя бы один блок, «тушканчик» был обречен — целостность постоянно подвергалась серьезным нагрузкам, работала на пределе выносливости людей и материалов. А покров вероятности выдергивал системы «тушканчиков» за этот предел.

Первый взорвался, второй распался на части, третий внезапно потерял скорость и свалился вниз.

— Врассыпную!!! — прорычал полковник во всю силу своих легких, хотя щупальце уже опадало вниз, к окопам третьей линии. Ударило в них несколько раз вслепую и начало втягиваться. «Тушканчики» сломали строй, беспорядочно помчались во все стороны. Только бы побыстрее и как можно дальше.

— Тревога у Завиши. — Этот голос он знал: капитан Клаузен, специалист по пустышкам.

— Что там?

— Повреждение систем сенсорного контроля.

— А по-человечески, капитан?

— На мгновение он увидел правду, господин полковник.

— Вот сука! Заблокируйте это ему, мать вашу так! Что еще выйдет из-под контроля?!

Пожалуй, не стоило давать волю раздражению, поскольку ответ пришел быстрее, чем ему хотелось. Отдергивающееся щупальце внезапно свернуло в сторону, после чего обмоталось вокруг «Локи». По крайней мере так это выглядело на радарах. Машину внезапно затрясло, двигатель — тот, который отладил капрал Ханако, — сыпанул искрами и заперхал, а тяжелый транспортник завалился на бок, теряя высоту. Сержант Миллер не был настолько хорошим пилотом, чтобы удержать его в воздухе на одном моторе.

Если еще был жив, конечно.

Но потеря трех невписанных пустышек и их сменных частей уже не имела никакого значения. Не с учетом того, что показал им Абандалакх.

Заскрежетал динамик.

— Приказы командованию стратегическими бомбардировщиками. — Генерал по-прежнему говорил спокойно и сдержанно. — Пусть прогревают двигатели, но пока не взлетают. Проверьте, как далеко он дотягивается полем, бомбардировщики должны держаться в десяти километрах от этой сферы. И…

Он заколебался.

— И еще одно, полковник Кон-Кавафа. Прошу переслать в штаб порта пароль «Голубой парень». Это все.

* * *

У страха может быть особый вкус. Это трюизм, использованный сотни раз, но правдивый до боли. Когда у тебя во рту становится сухо, когда вкусовые сосочки сигнализируют, что секунду назад кто-то накормил тебя парой старых носков с завернутым в них куском несвежего мяса, — пусть даже миллион таблеток и уколов удерживает тебя по эту сторону паники — ты уже знаешь. Твое тело, его первобытная часть, всегда готовая к бегству или битве, боится. Причем так, что будь ты угодившим в силок зверем — отгрыз бы себе лапу, только бы сбежать как можно дальше.

Или разбил себе голову о стену клетки.

Сестра Вероника сглотнула слюну, стараясь избавиться от мерзкого привкуса на нёбе. Молитва помогала, очередные «Богородица Дева, радуйся» и «Отче наш» стекали с губ непрерывным потоком, они молились дуэтом, он — не отводя взгляда от ее лица, она — сосредоточившись на зернышках четок в пальцах.

Не нравилось ей, как капрал смотрит. Неподвижно, почти не моргая, а губы его бормочут слова механически, совершенно их не осознавая. Молитва без осознания — та, которую мы просто бормочем, та, которую можно оттарабанить, думая о других вещах, — оскорбление для Господа. Впрочем, о чем ему сейчас думать? Как именно освободиться? Они здесь одни, никаких свидетелей, он мог бы сделать что угодно, изнасиловать, искалечить, убить, а потом заявить, что она поддалась магхостам и что сама над собой это учинила. В случае гибели на линии фронта никто не станет проводить тщательное расследование.

Не сейчас.

— …благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Радуйся, Мария…

Она сильнее подчеркнула несколько последних слов, пытаясь по ритму дыхания капрала, по тому, как он лежит, понять, доходит ли до него молитва. Тот даже не дрогнул, не сменил позу, губы его продолжали бормотать здравицы. Собственно, он именно это и делает, поняла она вдруг. Не молится, не отдает себя под опеку Богоматери, а просто бормочет здравицы, бормочет бессмысленно, как толпы псевдохристиан, что в тщете топчутся пред алтарем и считают, будто десять, пятьдесят или сто оттарабаненных кое-как молитв отворят им врата в Царствие Небесное. По-прежнему ничего не изменилось, люди сводят религию и веру к визиту в церковь, бывают там два-три раза в год — и лучше, чтобы проповедь была короткой и забавной, лучше, чтобы после исповеди священник не накладывал слишком тяжелого или, Боже сохрани, долгого покаяния. А потом — возвращаемся к своей жизни, обманам, изменам, лжи и всему, от чего близким станет хуже. Даже сейчас, даже когда отворились врата преисподних и калехи отправились покорять мир, мало что изменилось. Сперва война наполнила церкви до краев, тот факт, что молитва может спасти душу от магхостов, привел в нее больше неофитов, чем видение в Фатиме. А потом явилась наука, этот новый идол, и начала собственную евангелизацию. Это не демоны, просто инопланетяне, это не душа, просто сбой в функционировании мозга, и наконец: это не вера, но орудия и боевые автоматы вас спасут.

Скоро последние люди сбегут с этой планеты, равно побежденные как Чужими, так и собственным неверием, — но и тогда ничего не изменится. Люди продолжат по привычке бормотать здравицы, думая о футбольном матче, обеде или любовнице.

Как и этот здесь — она невольно глянула на раненого. Лежит и пытается молиться, но наверняка не сердцем.

— …Святая Мария, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь.

Еще одна четка передвинулась между ее пальцами.

Интересно, как долго этот солдат на фронте? Сколько недель или месяцев? Дошел до капрала — так что наверняка не из нового призыва, хотя это-то могло ничего не значить. Нынче солдатам случалось перескакивать через пару званий за день. Хватало и того, чтобы командир их скончался, корчась, на шипах палколапа. Из персональных данных она знала, что Новак служил в армии год, но это тоже ничего не означало, он мог последние одиннадцать месяцев провести в интендантстве или быть чьим-то адъютантом при штабе, теперь адъютантами становились даже рядовые, а в окопы попал, потому что кофе оказался холодным или мундир — плохо выстиранным.

Интересно, как долго он на фронте? Сколько времени сидит в первой линии обороны, проводя восемьдесят процентов времени в боевой броне, ест в ней, спит и отдыхает. Как давно… вопрос этот наконец пробился наружу — как давно у него не было женщины?

Они были здесь одни, в покинутом бункере, он — привязанный к постели солдат, она — монашка. Интересно, сколько фильмов для взрослых начиналось с этого?

Правая рука его перестала дергать за ремни, ладонь всунулась между матрасом и рамой кровати. Она заметила это из-под полуприкрытых век, и хотя движение было таким укромным — оно почти кричало: что-то не так. Она не проверила кровать тщательно, не было у нее на это времени, а насколько она знает жизнь — он наверняка что-то оставил. Нож? Пистолет? Парализатор?

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… — Она закрыла глаза так, чтобы он решил, будто сестра полностью погрузилась в молитву.

Кровать скрипнула иначе, чем раньше. Она кинулась вбок, к ближайшему столику, тяжелый металлический поднос с лекарствами был единственной вещью, которая могла сойти за оружие, обезболивающее и бинты полетели во все стороны, она крутанулась на пятке, вскидывая над головой готовый к удару поднос. Узкое ребро с легкостью могло сломать кость, а удар в голову оглушил бы любого мужчину.

Он уставился на нее испуганно. Не в злости, панике или ненависти, но с обычным, человеческим, совершенно беззащитным испугом.

— …ныне и присно, и во веки веков, аминь.

Они закончили вместе, а потом он молился сам, а она стояла, все еще с подносом над головой, глядя на его правую руку.

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…

Четки. Несколько десятков белых зернышек, насаженных на тоненькую золотую цепочку. Она видела их так отчетливо, словно они колыхались у нее под носом: зернышки четок с вытертой жемчужной эмалью; крестик, на котором фигура Иисуса была уже лишь легким утолщением; много раз подлатанная цепочка.

— …да будет воля Твоя, как на небесах, так и на земле, хлеб наш насущный…

Она перевела дух, и словно некая сила отворила ей уста и, выталкивая воздух из груди, заставила произносить слова дальше. Четки, семейная реликвия, которую — откуда-то она об этом знала — мать или бабка вложила ему в руку на прощание. Наверняка он стыдился в этом признаться, но все время держал их рядом.

А она едва не разбила ему голову, когда он за ними потянулся.

Поднос грохнулся о землю, когда монашка упала на колени, сгорбившись от ужаса. Это было даже хуже минуты, когда тот молодой парень умирал на ее руках, изо всех сил проклиная Бога. Она подвела. Позволила, чтобы душа ее уступила шепоту чужого демона, чтобы появились в ней сомнения. Она едва не убила солдата, едва не убила кого-то, кто всего-то хотел помолиться.

Что она здесь делает? Мысль эта обрушилась на нее, когда она стояла, коленопреклоненная, среди рассыпанных лекарств. Что именно она пытается доказать? Что она лучше современной медицины? Что Бог существует, поскольку молитва может творить недоступное для науки? Что ее вера, преданность и клятвы — это нечто большее, чем просто чудачества сорокалетней женщины? Господь не требует, чтобы какая-то престарелая фальшивая монашка, допускающая греховные мысли о сексе даже за шаг до смерти, брала на себя бремя доказательства Его существования. Она опустила голову, глядя на собственное отражение в отполированной поверхности подноса. Вот она: морщины, поседевшие волосы, глаза с пылающим в глубине тупым фанатизмом. Так-то выглядит служанка Господа? Вера, опирающаяся на бессмысленное принятие догматов, стоит меньше, чем жизнь в постоянном грехе. Где принятие собственного несовершенства, где понимание, что мы никогда не постигнем тайн веры, но Божье милосердие даст нам шанс, если выйдем к Нему с чистыми помыслами? Вот она — никчемная старая дева, которая вызывает Бога на поединок, заставляет его совершать фокусы, подвергает испытанию его милосердие, словно имеет на это какое-то право.

— …благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего…

Слова доносились словно издалека, нужно было несколько секунд, чтобы распознать их. Молитва. Венок молитв. Они — в начале второй тайны, монашка и солдат, и несмотря на то, что с губ ее срываются слова, она словно где-то рядом, словно ее это не касается. Накатил истерический смех — вот она, правда о жизни Вероники Аманды Рэдглоу, несчастной женщины, которая не сумела найти свое место в жизни и поэтому спряталась под сутаной. Закрылась ею, словно щитом, а когда наступает час испытаний, вера ее лопается, словно мыльный пузырь, и все, на что она способна, — бессмысленное повторение здравиц. То самое, в котором она упрекала несчастного юношу. Правда заключалась в том, что не она его спасает, а он спасает ее: если бы он замолчал, она не сумела бы продолжить, уступила бы безумию и вышла из бункера в поисках смерти. Сколько стоит ее жизнь? Что она с ним сделала?

Помнила выражение на лицах родителей, когда заявила, что принимает послушничество. Была единственной дочерью, у матери не могло больше быть детей, но родители — она знала об этом — надеялись на ватагу внучат. Эгоизм ее решения надеть сутану разбил им сердца. Ее подруги по школе уже вышли замуж, дождались детей, некоторые даже успели покинуть планету, другие, как Сара Глумбейн, погибли на фронте, сражаясь с калехами. Жизнь их имела смысл, они зачали жизнь новую, пожертвовали собственной, чтобы спасти других, не растратили Божьи дары на бегство от людей, ответственности и трудов повседневных. Не спрятались в монастыре.

— …ныне и в час смерти нашей. Аминь. Радуйся, Мария…

Что-то горячее потекло по руке. Она подкатала рукав: раны на предплечье начали открываться, следы от зубов и ногтей расседались и кровоточили как немое обвинение.

Вспомнила: ударила его. Ударила солдата, который был слишком испуган, чтобы думать логически, и который в приступе паники напал на нее. В ярости она лупила его табуретом по голове и рукам, а потом и по всему телу. Никогда и ничего не доставило ей такого удовлетворения.

Она снова глянула вниз, на деформированное, словно в кривом зеркале, лицо. Се лицо бестии, маленькой лживой женщины, что бежала от ответственности в объятия Церкви и желала, чтобы Господь устроил для нее чудо, — и мучала раненого солдата. Столько хороших, умелых людей погибло, сражаясь с Чужими, а она живет. Зачем? Кому она нужна? Что дала другим? Отец и мать не дождались внуков, она порвала связи с друзьями, солдаты гибли, чтобы ее спасти. И зачем все это? Что она пытается доказать? Как любой трус, она хочет прежде всего уверений, что она — не трус; как любая эгоистка, жаждет создать фальшивую картинку, в которой играет роль женщины, преисполненной жертвенностью. А все это — игра иллюзий. Обман. И теперь, в последний час своей жизни, пора содрать эту позолоту, пора впервые встать лицом к лицу с чудовищем и взглянуть ему в глаза.

— …благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего, Иисус. — Губы ее по-прежнему произносили слова молитвы, но она не могла уже отвести взгляд от своего отражения на подносе.

А те глаза смотрели на нее взглядом бездонным, как космические глубины. Черные глаза, неподвижные, словно у рептилии, ни живые, ни мертвые, с лишенным чувств разумом, что таился где-то на их дне. Самолюбивое создание, что сидело в ее голове, — устроилось в черепе и управляло ее жизнью. Это оно избрало для нее путь, который оказался наименее опасным в мире, охваченном войной, — никаких семейных обязательств, никакой мобилизации в армию и безопасное укрытие за монастырскими вратами. Жизнь паразита.

Внезапно она почувствовала его: над глазами, прямо за костью черепа что-то шевельнулось. Ощутила это нечто внутри, в середине мозга, и знала уже: у чужого червяка сегментированное тело, сколько-то десятков ног, похожих на паучьи, и длинный, гибкий хоботок, который разделился на сотню отростков, проникших в важнейшие части мозга. Пойманный врасплох, когда власть его на миг ослабела, он попытался погрузиться глубже, пролезть внутрь, спрятаться. У нее было всего несколько секунд, чтобы до него добраться.

Она подняла поднос и пристально вгляделась в него. Крепкая сталь не должна погнуться при столкновении с черепом. Если ударить достаточно сильно, кость треснет, а потом ей останется только проникнуть внутрь и вытащить червя.

И — освободится.

Нужно ударить ребром. Сильно.

— Святая Мария, Матерь Божья, молись о нас грешных, нынче и в час смерти нашей! Аминь! Святая Мария, Матерь Божья, молись о нас грешных, нынче и в час смерти нашей!! Аминь!! Святая Мария, Матерь Божья, молись о нас грешных, нынче и в час смерти нашей!!! Аминь!!!

Крик этот прорвался сквозь шум, который с какого-то момента нарастал в ушах. Кто-то кричал — не бормотал молитву, не молился даже, а орал изо всех сил, так, словно с него сдирали кожу. Похоже, он даже не набирал воздух в легкие. Словно завис и, не в силах вспомнить дальнейшие слова, орал просьбу о чуде. Сама она перестала молиться уже некоторое время назад, что было ей не свойственно. Венок молитв не следует прерывать даже из-за паразита в голове. Она отыскала взглядом кричавшего, бедный парень смотрел на нее, словно на сумасшедшую, и, кажется, пытался разорвать путы. Ему почти удалось привстать с постели, но ремни выдержали. Так невозможно молиться.

Она улыбнулась.

— Радуйся, Мария, — медленно начала она, передвинув очередное зернышко четок между пальцами, — благодати полная, Господь с Тобою, благословенна Ты между женами…

Он следовал за ней, позволил ввести себя в молитву, а она кивала каждому слову, как учительница, помогающая не слишком сообразительному ученику. Он подхватил. Через минуту — уже молились вместе, равномерно, единым голосом. Она была довольна его реакцией, тем, что он, похоже, изо всех сил старался предать свою судьбу в руки Господа.

Внезапно он запнулся, закашлялся и замолчал на полуслове.

Удивленная, она смотрела, как влажнеют его глаза, а по лицу текут слезы.

— Я… я трус, сестра. Я боялся, что останусь здесь в одиночестве… боялся так, что почти обмочился, а… а потом сумел вспомнить только одну строку молитвы… Солдаты не плачут… не плачут… не-е-ет… — разревелся он так, что аж из носа полилось.

Она ничего не ответила. Несколько последних минут обрушились на нее, каждая эмоция, каждая грязная паскудная мысль. Солдат — не бедный парень, всего лишь солдат. А она сидит в бункере, на покинутой линии фронта. А магхосты…

Магхосты всегда сначала нападают на слабых.

Она уже проходила сквозь это, не раз и не два, но никогда так тяжело, как сейчас. Погружение в молитву всегда окружало ее сознание густым коконом, который сдерживал голоса безумия и приводил к тому, что казались они не более чем тихим шепотом. Но сегодня…

— …ныне и в час смерти нашей. Аминь. — Она передвинула еще одно зерно четок.

«Забудь о том, что было, сестра Вероника Аманда Рэдглоу, — тихо сказала она сама себе. — Забудь об этом, старая, тщетная женщина. Забудь, трусливый паразит». Она мысленно улыбнулась: «Я уже знаю вас, мои мерзкие демоны, не единожды смотрела я в ваши крохотные красные глазки. И теперь я вам не сдамся, потому что должна спасти этого парня». Она поглядела на часы: еще несколько минут.

— …и благословен плод чрева Твоего, Иисус. Святая Мария, Матерь Божья…

«И все же он молится, несмотря ни на что», — успела она подумать, глядя, как бесшумно шевелятся губы капрала. И тогда кулак Господа ударил в бункер и смел половину потолка, вскрыв его, словно консерву, и наполнив пространство цементной пылью.

Тьма.

* * *

Кнехты и оруженосцы приняли бой без него. Волна меньших демонов добралась до их линии защиты и пала, пораженная залпом стрел. Потом еще одна, и еще. Эти значения не имели — были как блохи, которых следовало раздавить, истинный враг приближался неторопливо.

И был огромен. Громадней, чем можно было решить, бросив первый взгляд. Гигантский, тестоподобный корпус, словно бычья шкура, наполненная сражавшимися друг с другом змеями, окруженный полосами ядовитых испарений. Бой не будет легким, эта тварь не падет под одним ударом, тут надобно множество ударов меча, а единственный способ справиться наверняка — подорвать тварь.

В голове его промелькнули десятки планов, главной целью которых было подложить под врага бочонок с порохом. Ожидала их быстрая атака, возможно, немало солдат погибнет, возможно, и сам он сложит голову, но если хотя бы одна бочка окажется под боком у демона — они выиграли. И тогда…

Одна полоса из этих серых испарений монстра внезапно разворачивается и бьет в их шанцы. Двое оруженосцев отскакивают прочь, один, с арбалетом, делает это быстрее, серая полоса едва касается его, второй же — с тяжелой гвизармой в руке — куда медленнее, миазмы оборачиваются вокруг него, впиваются в щели доспеха, лезут в распахнутый для крика рот. В течение нескольких мгновений солдат синеет, хрипит, давится и кашляет. Тело его чернеет, мясо отслаивается от костей.

Завиша отворачивается, не в силах снести такое зрелище. Это хуже, чем смерть от кипящей смолы. И тогда отступающий туман утрачивает цельность, плотность — и разливается ядовитой мглой по шанцам. Внезапно оказывается вокруг него самого. Не дышать!

Вспышка!

Поле битвы выглядит ужаснее, чем прежде. Оно горит. Пылают земля, небо, даже воздух, у огня нездоровый, сине-фиолетовый оттенок. Над землей несутся тысячи маленьких светильников, каждый мчится быстрее стрелы из арбалета; они ударяют в медленно движущиеся темные формы, что выглядят как вязанки хвороста на ножках, комки тряпок на странных суставчатых лапах, отвратительные твари, к которым прицеплены какие-то колеса и механизмы. Вокруг кипит бой, твари горят, падают под ударами светильников и копий темного света, их разрывают в клочья мощные взрывы. Но и твари не остаются в долгу: те, что выглядят как небольшие шары с сотнями длинных шипов, выбрасывают те шипы из себя и делают это с такой силой, что шанцы вздрагивают от ударов. Другие изрыгают темные испарения, пожирающие все на своем пути, третьи плюются шарами огня. А напротив тех тварей… напротив — окоп, в котором несколько десятков железных демонов стреляет из странных трубок, мечет снаряды, тянущие за собой огненные хвосты комет, и плюет драконовым огнем из ладоней. Ад сражается с адом.

Он охватывает всю картину одним взглядом, что длится не дольше удара ошалевшего сердца. А потом, пусть бы он того и не желал, память подсовывает ему картинку, накладывающуюся на то, что он сейчас видит. Его оруженосцы и кнехты на шанцах — точно в тех же местах, что и монструозные големы. Твари, с которыми сражаются металлические гомункулы, еще миг назад были волной атакующих демонов. Он ищет взглядом — кнехт, который только что погиб, оказывается лишь кучей искривленного металла, который выглядит так, словно он проржавел и истончился от старости.

Рыцарь прикрывает глаза и падает на колени.

— Госпожа! Госпожааа! — кричит он и тотчас замолкает, испуганный.

Его голос… Его голос!!! Словно скрип, вырывающийся из железной коробки. Он поднимает к глазам руки, огромные стальные ладони, непохожие ни на что, виденное им прежде, с пальцами, у которых множество суставов, он глядит вниз: железный нагрудник — нет, не нагрудник, откуда-то он знает, что это его тело, что под бронею этой не трепещет живое сердце.

Он поднимает голову.

Кричит.

И тогда с неба рушится длань Господня и бьет в окоп неподалеку от него. Гигантская волна земли, грязи, погнутых фрагментов укреплений взлетает над ним и с отвратительным чавканьем его поглощает.

Тьма.

* * *

— Мы потеряли Завишу! Сука! Потеряли Завишу!

Это вот «сука» заслуживало выговора с занесением, но полковнику сейчас было некогда обращать на это внимание и разбираться, у кого из лейтенантов сдали нервы. Они потеряли Завишу — вот что было важно. Его пустышки некоторое время будут сражаться самостоятельно, но ограничатся исполнением последнего приказа, то есть — станут удерживать позицию. И удерживая позицию, будут гибнуть, одна за другим, а когда в их рядах появится брешь, не отреагируют на это и не попытаются контратаковать. Это Завиша ими командовал, это он был тактическим центром отряда. Хаос сражения делал практически нереальной передачу машинам эффективных приказов из штаба.

— Что случилось?

Генерал Маннис второй раз за день покинул свой кабинет, что означало одно: дела идут хуже некуда. Потеря героя на этом этапе сражения была для них серьезным ударом. На третьей линии у них не осталось никого, кто мог бы продолжать сопротивление.

— Он оказался в пределах покрова вероятности, господин генерал. А потом в линию ударил «Локи». Рядом. Мы потеряли контакт.

«Локи». Проклятый транспортник, названный в честь проклятого бога.

— Статус?

— Данных нет, господин генерал.

— Статус «Локи»?

— Данных нет. Но наверняка разлетелся на куски.

Тишина. Полковник краем глаза наблюдал за стариком. Как и остальные.

— «Голубой парень» отдан? — Это был вопрос именно к нему.

— Так точно, господин генерал. Шесть минут назад. Жду подтверждения.

— Хорошо. Связь с Седьмой и Тридцать вторым?

— Постоянная.

Снова тишина — глубокая, как море. Все в штабе уже просто таращились на генерала. Интенсивно, со смертельной сосредоточенностью на лицах. Полковник Стэнли Кон-Кавафа вдруг понял, как это выглядит: двое стариков, он и командующий линией Говарда, и десяток-другой пацанвы, некоторые попали на четырехмесячные офицерские курсы прямо из школы, а потом — сразу в штаб. «И эта пацанва сейчас таращится на старика с таким выражением на лицах, словно ждет, что он совершит чудо. Что неким волшебным образом извлечет из рукава целую армию и бросит в атаку, сминая врага. Что уберет неминуемое, избежит неизбежного, спасет нас и наши семьи».

Было время, когда Стэнли Кон-Кавафа считал, что и он заслужил генеральские звезды. Но сейчас он радовался, что мечта его не осуществилась.

Старик осмотрел штаб, словно оказался здесь впервые. Потом несколькими быстрыми шагами пересек пространство и замер на пороге своего кабинета.

— Стэн, соедини меня с командиром Седьмой и командиром Тридцать второго. По защищенной линии. И пусть бомбардировщики готовятся, — холодно бросил он и закрыл двери.

«„Стэн“… Он сказал: „Стэн“… не „полковник“, как всегда в последние годы.

Господь милостивый, нам конец».

* * *

У темноты был запах и вкус мокрой земли, горючего и ржавчины. Темнота шумела дождем, мокро стекала по телу и холодила конечности. Темнота тяжело уселась ей на грудь, облепила ребра, прижала к земле ноги. Лезла маслянистыми пальцами в глаза, рот, уши.

Сестра Вероника застонала — тихо и слабо — и только тогда почувствовала, как невыносимо дерет у нее в горле. Сразу раскашлялась — рвущим, грудным хрипом, выплевывая изо рта и горла землю, грязь, кусочки неидентифицированной субстанции. Горло болело и жгло, словно она напилась кислоты.

У темноты есть цвет — поняла она, когда осторожно подняла руку и стерла грязь с лица. Серость и тени обрели глубину, выпустили из себя абрисы предметов, форм и объектов. Память еще сбоила, еще отказывалась сотрудничать, хотя и подсовывала образы каких-то кошмаров, которые лучше всего было бы забыть.

В конце концов, не каждый день она просыпалась в таких условиях, лежа в грязи, грязью прикрытая и пытаясь грязью же дышать. Лежа в… разбитом бункере.

Бункер. Фронт. Магхосты. Солдат. Абандалакх.

Воспоминания ударили в нее и сразу же отступили, словно пораженные отсутствием реакции. Ей следовало биться и орать от ужаса, но она была слишком обессилена, слишком измучена тем, что пытались сделать с ее разумом магхосты, чтобы теперь снова поддаться страху. Для паники тоже нужны силы.

Она посвятила несколько секунд анализу. Была в разбитом бункере, на линии фронта, засыпанная обломками и грязью. То, что вставало над ее головой — кусочек затянутого тучами неба, значит, если сорвало крышу, удар был сильным. Темно, все лампы погасли, наверняка уничтожены. Она не могла двинуться. Похоже, то, что она сумела выжить, исчерпало запас чудес на сегодняшний день. Который час? Она подняла руку, высветила на миг диск часов. Потом еще раз, пораженная. Пятнадцать минут — если ей не врали цифры — с того момента, когда она в последний раз смотрела на часы; прошло всего-то пятнадцать минут. А она чувствовала себя так, словно пролежала в этой грязи три долгих ночи.

Она взглянула вперед. Стена, как и потолок, исчезла, но равнины видно не было. Что-то там возвышалось, что-то черное и угловатое. В свете молний она заметила, что это нечто разорвано изнутри, словно огромная консерва, свирепо вскрытая тупым консервным ножом. «Это бок какой-то машины, — поняла она, увидев фрагмент тактического номера. — Это она в нас ударила?»

«Капрал Новак». Она оглядела руины. Не помнила, с какой стороны стояла кровать; везде только обломки, непонятные куски, грязь и земля. Она попыталась приподняться на руках, но что-то прижимало ее ноги и бедра к земле. Тяжелый бетонный блок, если она верно опознала, это мог быть кусок стены или потолка, но теперь важнее всего то, что под ним — ее тело, или то, что фронтовые хирурги называют «отходами». Перелом хребта и шок могли отсечь ее от боли, верно? За столько лет скитания по линии фронта она видала и не такое. Теперь ухватилась за край плиты и напряглась, пытаясь ее поднять. С тем же успехом могла бы пытаться сдвинуть планетарную ось.

Она подняла голову, чтобы в полумраке найти солдата. «Человеческие глаза — это чудесное изобретение Господа», — подумала она, отыскивая в темноте все новые и новые подробности. Разбитые шкафчики, кажется, остатки автомеда, рама кровати. Взрыв развернул ее на сто восемьдесят градусов, теперь она видела раму сбоку и…

Новая молния осветила небо так внезапно, что монашка заморгала, ослепленная. И все же внутренности того, что осталось от бункера, отпечатались у нее на изнанке век. Там, где некогда находилась стена с дверью, теперь зияла огромная дыра с почерневшими краями, вторая стена почти исчезла, дыру от нее наполняла полужидкая масса земли и грязи, медленной лавиной вливающаяся в помещение и удерживаемая, кажется, лишь тем, что некогда было военным транспортником. В боку машины зияло отверстие большее, чем дверь бункера, а внутри было темно, как в гробу. Кто бы ни оказался там, на борту, шансов уцелеть у него не было. Крыша… в той дыре поместился бы и «тушканчик».

Ну и еще то, что придавило ее ноги и бедра. Кусок потолка размером со шкаф. Без домкрата — не поднять. Она заморгала, пытаясь побыстрее привыкнуть к темноте. Если все верно помнила, то справа, почти на расстоянии руки, возле нее лежал шкафчик. Она протянула туда руку. Могла до него дотянуться. Еще не знала, зачем он ей, но — могла.

Еще одна стробоскопическая вспышка. Капрал…

«Ох, парень…»

Боль ударила внезапно, как разряд тока. Она втянула воздух и чуть не откусила себе язык. А потом лишь силой воли удержалась, чтобы не разреветься. Она ощущала их, ощущала обе ноги и — что было очередным чудом — одной, кажется, могла двигать.

Значит, под этим блоком бетона еще лежит то, что можно считать человеческим телом.

— Сестра… сестра…

Шепот едва пробился сквозь шум ветра. Она замерла, не поверив ушам. «Он жив?»

— Я тут… — Ей пришлось откашляться. — Я тут.

— Где?

— Ну… где-то здесь. А вы, капрал?

— Ну… — рассмеялся он сухо. — Я где-то там. Вы можете ко мне подойти?

Она попыталась снова: муравей, силящийся сдвинуть кирпич.

— Пока нет, капрал, — выдохнула она. — Но дай мне несколько лет…

— Что случилось?

— Ничего серьезного, капрал, ничего… только… кое-что придавило мне ногу.

— Болит? Сломана?

Ее поймала врасплох настоящая забота в его голосе.

— Да. Не знаю. Наверное.

— Сестра, не… не двигайтесь. Зараза, что же могло вас придавить?

Она прикрыла глаза. «Господи, дай мне силы. Я здесь — чтобы нести утешение». Она попыталась вспомнить, как выглядела комната.

— Такой металлический шкаф, капрал. Большой и тяжелый.

— Если бы я только не был привязан… Зараза, если тот шкаф упал, влепили в нас сильнее, чем я думал…. Они могут… и не добраться до нас достаточно быстро…

— Не говорите так много, капрал. Это может вам повредить.

— Проклятая пыль. — Он откашлялся и сплюнул мокротой. — Она на мне как будто везде. Хорошо хоть, что бункер выдержал.

— Да. Не говорите, капрал. Берегите силы.

На несколько минут воцарилась тишина.

— Сестра… — Дыхание капрала снова стало тяжелым. — Кажется, я ранен… чувствую… кровь на губах… на лице… вы меня видите?

— Здесь темно, капрал.

Отдаленный грохот ворвался внутрь.

— Слы… слышите, сестра? Наши лупят. Артиллерия. Или бомбардировщики… Но далеко. Наверняка сейчас… открывают бункер…

— Откуда знаете, что — сейчас?

Он засмеялся тихо и радостно.

— Гражданские… Ведь магхосты прошли, верно? А слышно только артиллерию, не наших на линии. А значит, калехи не добрались сюда, иначе бункер бы сотрясался уже от шума. Знаете… знаете, сестра, как рычит тридцатипятка?

«Да, — мелькнуло у нее в голове. — Знаю».

— На… наверняка как раз все проснулись, сержант уже осматривается и ругается. Он все… всегда просыпается первый… — Капрал снова закашлялся. — И лучше не обосраться, когда просыпаешься. Э-э-э… простите, сестра.

— Не за что, капрал.

— Не… не за это… я… когда мне сказали… получишь монашку… не забираем тебя в тыл, но просим о монашке — и будете вместе молиться. — Он засмеялся, несколько истерично. — Я был уверен, что мне конец. Но… я жив, выдержал волну… Если ты пережил волну, то ты пережил все… так говорят…

Она улыбнулась в темноту.

— Может, только из-за того, капрал, что нечто ударило в бункер и мы потеряли сознание.

Еще одна молния залила все сиянием, а потом — три следующих. Они дали ей достаточно времени, чтобы хорошенько осмотреться. Разбитые стены, машина, уничтоженное оборудование, бетонный блок, придавливающий ее к бетону.

Капрал…

Серия далеких грохотаний наполнила внутренности бункера глухим гудением.

— Слы… слышите, сестра? Вот насыпают, — он захрипел мокро. — Тьфу… Чувствую кровь даже в горле. Когда… если бы я не был… привязан…

Он замолк на некоторое время.

— Свет, нам нужен свет.

— С этим могут быть проблемы, капрал.

— Знаю… знаю…

— Пожалуйста, помолчите, капрал. Берегите силы. Это приказ.

Он вдруг коротко рассмеялся.

— Я не принимаю приказов… от… гребаных пингвинов.

Она невольно и сама улыбнулась во тьму. Солдатское чувство юмора. Но он послушался. Через некоторое время его хриплое дыхание выровнялось, притихло. Новак заснул. Или потерял сознание. Так лучше. Лучше сидеть тихо, не разговаривать и не кашлять, не подавать и знака жизни.

И, Господи помилуй, не отсвечивать.

«Может… Может, нас и не найдут».

* * *

Он полз сквозь ад на четвереньках, словно пес. Его странные ладони проваливались в землю, обрастали грязью и черной жижей. Он не чувствовал никаких запахов, это было первое, что он понял, придя в себя. Также не ощущал никакого вкуса, но ведь рот у него должен быть — он же кричал. Едва лишь вернулось к нему сознание и он увидел, что ад поглотил его, он издал дикий, протяжный вопль. Звук привлек некую тварь, чудовище подкатилось и попыталось нанизать его на одну из своих длинных пик. Он поймал оружие, вырвал и ткнул им в клубок тьмы, который был сердцевиною демона. Тварь затряслась и распалась на куски, а он швырнул пику наземь и пал на колени.

Неужели он подвел? Быть может, он слишком оттягивал нападение на Зверя и в наказание оказался низвергнутым на самое дно ада, где не имеющие даже имен демоны бесконечно сражаются, охотятся и пожирают друг друга? Был ли он приговорен к вечному проклятию? Это несправедливо! Если бы только он чем-то провинился! Если бы почувствовал страх перед Зверем или усомнился бы… Но нет, он прекрасно помнил: враг пробуждал в нем уважение, но он готов был встать на битву с ним без страха в сердце.

Почему же он сюда попал? Отчего у него на глазах суккубы и прочее чертово семя превратились в исключительных монстров, а его оруженосцы и кнехты сделались железными големами, у которых вместо лица маски с едва намеченными отверстиями для глаз и рта?

Почему…

Почему он сейчас ползет на четвереньках, как дичайший из зверей, вместо того чтобы встать и прикоснуться к своему лицу? Боится ли он, что пальцы натолкнутся на сходную маску? Или боится, что, попытавшись поискать застежку, дабы маску снять, не найдет ее? И станет метаться по аду, словно безумный дервиш, крича и ощупывая голову и лицо?

Быть может, он лишь еще один железный голем?

Его пронзила дрожь.

Обернуться и посмотреть назад было выше его сил. Зверь оставался там, не дальше чем в миле от него, может, и ближе, — гигантский, словно замок, он присел, окруженный своею свитой, и хлестал несчастную землю туманными кнутами, под прикосновением которых остатки железных машин распадались в пыль или текли, подобно воску. Создания, клубившиеся у его ног, не двигались, словно ожидали чего-то.

Оружия у него не было.

«Убежище, нужно искать убежище».

Перед ним возносились некие строения. Несколько десятков шагов, оценил он, яма в земле, какие-то железные плиты, остатки стен.

И тогда тучи запылали. Сверху, с огненными мечами, направленными в землю, падали ангелы. Словно небеса заплакали огненными слезами.

Он остановился, слишком изумленный, чтобы действовать.

* * *

Рвущий воздух вой вырвал солдата из неспокойного сна.

— Арти… ллерия, — пробормотал он. — Ну и лупят.

— Да, капрал, — ответила Вероника. — Лупят сильно. Прямо концерт.

Небо в дыре запылало ярким светом. Словно вспыхнула целая гора магнезии. Через миг раздался вой мощных двигателей. «„Тушканчики“, — подумала она, — „тушканчики“ садятся. Мы пытаемся убить чудовище».

Он тоже узнал звуки.

— «Тушканчики». Слышите, сестра? «Тушканчики»… контр… контратакуем. Выбьем их… в дыру… откуда они… вышли… как же я… хотел бы там…

Он остановился на полуслове, утратив дыхание. Снова вернул его на миг, снова утих, кашлянул странно и мокро захрипел.

И тишина.

Гора магнезии запылала прямо над их укрытием и пылала достаточно долго, чтобы монахиня сумела внимательно рассмотреть солдата.

— Ох… я… Спокойной ночи… спокойной ночи, сержант Новак.

* * *

Седьмая броневая дивизия, Тридцать второй полк гренадеров и отряды, собранные со второй и третьей линии, высаживались согласно с одним из тактических планов, составленных двадцать лет назад именно для такого случая. С другой стороны, все равно другого выхода не было. Учитывая силы, которыми они располагали, «прыжок вниз головой» оставался единственным разумным решением.

«Прыжок вниз головой». Тактика, разработанная на случай атаки против Абандалакха небольшими силами. Коротко говоря, вместо многочасового обстрела — артиллерийского, ракетного — и бомбовых ударов, быстрый десант на расстояние не больше километра до цели и прямой штурм. Вероятность успеха меньше восьми процентов. План отрабатывали скорее как одну из задачек для ума, а не реальную стратегию, предназначенную к применению на поле битвы, а теперь те восемь процентов — это все, что им оставалось. Если не меньше.

Они наблюдали за атакой на главном тактическом экране. Абандалакх расселся перед руинами третьей линии, гнилая баранка, куча компоста, язва, окруженная гнилой, наполненной червями тканью. Покров вероятности он подтянул под себя так, что на радарах не осталось от него и малейшего эха. Ждал. Сукин сын ждал их хода.

Сначала приземлились «тушканчики», сотни машин одновременно окружили центр гнили кругом огня. Десантные корабли приседали на хвостах, выбрасывали пехоту и взлетали снова. Через полминуты транспортники «Локи» и «Тор» выпустили из угловатых брюх танки, тяжелые машины пехоты и пустышки, после чего, плюясь огнями двигателей, рванули в небо.

И наступила тишина.

Солдаты залегли в окопах и воронках, прижались к изуродованной земле, машины расползлись по полю, занимая позиции, а чужаки вели себя так, словно ничего не замечали. Тварь громоздилась неподвижно, окружающие ее пасходеры, мигорачи и палколапы занимались, похоже, собственными делами, какими бы те ни были.

Полковник следил за врагом молча, закусив губу. Сукин сын. Обладающий странностью кошмара, нелогичный, непредсказуемый. Он уничтожал их без усилия, словно детей, когда они пытались убежать, сбивал «тушканчиков» с неба взмахами призрачной лапы, а теперь сидит и ждет, словно высадка нескольких тысяч солдат под боком его вообще не касается.

Пришла глупая мысль: «А вдруг все это не вторжение? Может, враг вообще — не разумен? Может, мы сражаемся с гигантскими красными муравьями, для которых вселенная — джунгли, по которым они идут, пожирая попутно все, что отыщут? А может, это автоматическая система терра… вернее — чужеформирования, высланная добрыми и милыми инопланетянами, которые даже не знают, что она нас убивает? Может, сука, мы погибаем, сражаясь с автоматическим траншеекопателем?»

Все отряды без единого выстрела заняли позиции вокруг врага. Кон-Кавафа посмотрел на часы и связался с командиром.

— Седьмая и Тридцать второй на месте, господин генерал.

— Пусть начинают.

— Слушаюсь.

Тактический экран осветился первым плазменным шаром.

* * *

Она молилась. Ничего больше сделать не могла, лежала, приваленная куском аллабетона, — да, честно говоря, даже если бы оказалась свободной, все равно ни на что другое оказалась бы не способна. Закончились времена, когда героические женщины бегали по полям сражений, поднося воду и перевязывая раны. Дыхание плазменных взрывов сожгло бы ее в пепел за сотню метров, только броня давала солдатам хоть какой-то шанс, а если кто-то из пехотинцев падал, необходима была помощь экзоскелета, чтоб хотя бы перевернуть его на спину. Эта война была не для маленьких монашек.

Так что она просто молилась.

Вспышка и жар первого разрыва застали ее врасплох. Жар этот ворвался в бункер, моментально высушил воздух, приятное тепло мгновенно превратилось в невыносимую жару. Она замолчала на полуслове, заслоняя лицо ладонями. Кожа горела. «Господи! Что они там используют?»

Но истинный ад разверзся через минуту. Грохот взрывов, выстрелы тяжелых орудий, яростный лай оружия меньшего калибра, приглушенное шипение пламени и бурчание энергетических цепей тактических лазеров. Сестре Веронике казалось, словно целая армия окопалась вокруг бункера и отбивает дикий штурм. Она моментально оглохла, а волны жара, проносившиеся сквозь расколотый бункер, лишали дыхания и жгли кожу. Она спрятала ладони в рукава и заслонила лицо, но это не слишком-то помогало.

Молилась.

И тогда вдруг увидела все звуки. Громыхание битвы превратилось в оргию танцующих перед нею и внутри нее цветов, а гигантская тяжесть, вдавливающая тело в пол — почти исчезла. Жар растекся пением птиц и превратился едва ли не в нежнейшие ласки. На ее глазах остатки одного из металлических шкафов растаяли и стекли на пол. Она не могла дышать…

«Все? Я умираю?.. Господи, я не достойна…»

Все исчезло, как и появилось, за долю мгновения. Она набрала в грудь воздуха, чудесного, бесконечно свежего, так, что даже закружилась голова. Словно дышала амброзией.

Что случилось?

«Покров вероятности», — поняла она вдруг. Нечто подобное происходило, когда Зверь использовал свое самое сильное оружие. Что-то изменялось тогда в людях и вокруг них, они внезапно начинали слышать глазами и видеть нюхом. И умирали, задыхаясь, горя, выблевывая растворенные внутренности, превращаясь в кожаные мешки, наполненные кровью и распавшимися в пыль костьми. Единственное оружие Чужих, против которого у них не было никакой защиты. Ни одна броня, ни одна стена, ни один оглупитель не спасет от того, что меняет саму природу реальности.

«Ох… бедные мальчики».

Она молилась.

* * *

— Ни хера себе!!!

— Идут! Иду-у-ут!!! Танки! Сука, где танки?!!

— Не могу…

— Бей! Бей!! Бе-е-е-ей!!!

— Капрал Вергсен, лазером около того транспортера, давай!

— Не могу…

— Идите, да! Сукины дети! Идите! Хотите?! Вот вам! А-а-а-а-а…

— Четвертый взвод. Четвертый взвод, отзовитесь. Лейтенант Семерский из четвертого взвода. Кто-нибудь меня слышит?

— Не могу… двинуться… Не могу двинуться! Не могу дви-и-инуться!!!

— WA 17. Рапорт о повреждениях… двигаться можешь? Стрелять? Пошевели руками. Хорошо. Держи. Когда приблизятся на пятнадцать метров — подорви заряд. Подтверди… Хорошо.

— Лейтенант Баниров… Карл… мне некого вам послать… слышишь? Он накинул на нас покров… слышишь? Карл… из взвода остался я один… Карл… броня заела… Карл… вы одни… помощи не будет…

— Не могу двинуться… это не броня… когда захлестнуло нас покровом, что-то случилось… со мной… зубы выпадают… не чувствую… ничего… вижу их… сто метров… один катится прямо на меня… он все ближе, он…

— Двенадцатый, огонь в квадрат 3В. Повторяю, 3В. Да… да… Летят. Нет… взрывов нет. Повторяю. Снаряды не взорвались. Попробуйте сменить взрыватели…

— Я горю. Слышите? Горю, а не больно. Иисусе, слышите? Ничего не болит. Только дым чувствую…

— Отводи людей! Менес, отводи людей! Сейчас вас отрежут!

* * *

Динамики трещали сообщениями, приказами, просьбами о помощи, грохотом орудий и взрывами. «Land Warrior VI» — лучшая, результативнейшая и самая быстрая система управления, позволяющая штабу наблюдать за происходящим на поле боя и отдавать солдатам приказы в реальном времени.

Или только наблюдать, как гибнут.

Абандалакх ударил покровом вероятности через восемь минут после первого выстрела. За это время солдаты сумели приблизиться к нему на пятьсот метров, ведя огонь изо всего, что у них было, и на одну минуту, на одну коротенькую, болезненно глупую минутку полковник Стэнли Кон-Кавафа понадеялся, что им удастся. Что тварь калехов исчерпала какие-то там свои «батареи» или — что ей нужно время, чтобы исправить повреждения, и поэтому сумеют ее взорвать.

А потом покров развернулся на добрых три километра вокруг твари. Не больше чем на пару десятков секунд, но теперь он не напоминал раскинувшуюся морскую звезду. Радары показали монолитный бублик гнилого фиолета, который мгновенно заполнил пространство и поглотил все отряды.

Когда он втянул покров, Седьмая и Тридцать второй перестали существовать. Те, кому очень повезло, погибли быстро, те, кому просто повезло, — вышли без повреждений, остальные медленно умирали, пока кожа сходила с их тел, кристаллизовавшиеся кости резали плоть или кровь больше не могла переносить кислород. Половина личной брони отказала, и к счастью, в большинстве случаев ее носители к тому моменту уже были мертвы. Было не так уж много худших вещей, чем торчать в окаменевшей скорлупе и ждать, пока палколап наколет тебя на одну из своих пик. То же самое происходило и с оборудованием. У полковника на экране были актуально обновляемые данные. Они потеряли связь почти со всеми танками, только на восточном конце поля еще осталось несколько экипажей, большая часть боевых машин и пустышек тоже отказали. Даже если артиллерия — минометы и пушки — еще могла стрелять, снаряды взрывались в стволе, в воздухе или не взрывались вообще. Они проиграли меньше чем через десять минут после высадки.

В штабе царило замешательство, все кричали, размахивали руками, кто-то громко молился, кто-то из младших офицеров спрятал лицо в ладонях и по-детски расплакался. Полковник Стэнли Кон-Кавафа смотрел на это, ощущая перехватывающий горло спазм.

Он вскочил с кресла с такой силой, что оно полетело под стену. В несколько шагов оказался возле рыдающего лейтенанта, рывком поставил на ноги и вздернул вверх, шарахнув о большой тактический экран так, что по изображению пошли волны помех.

— Тишина!!!

Он и не думал, что умеет так орать.

— Лейтенант Нокс, ты жалкий, гребаный ублюдок. Они там погибают, лишились связи и не знают, что происходит, а мы единственное, что у них осталось. Еще раз увижу, что плачешь, — лично раскрою тебе башку. Уяснил?!

Он приставил мужчине пистолет к голове.

— Уяснил?!

Все замерли, некоторые в позах довольно странных.

— Мэйсон, установи связь. Пусть все, кто сумеет, отступают на запад. Кеновски, найди наилучшие площадки для посадки «тушканчиков», разомкнутым строем, чтобы он не прикончил их одним взмахом. Лейтенант Чжоу Ли, данные по всем исправным пустышкам, автоматическим расчетам и танкам. Лозерт, артиллерия: что осталось и сколько у них боезапаса. Покров не уничтожил всего. — Кон-Кавафа отпустил наконец лейтенанта. — А ты — высморкай нос и проверь, что с транспортами тяжелого оборудования. Шевелитесь!

Штаб ожил. Полковник вернулся на место, поставил кресло, надел наушники.

— Хорошая работа, Стэнли, — услышал он.

— Спасибо, господин генерал.

— Где бомбардировщики?

— Сто километров от Абандалакха, господин генерал. Ждут.

Тишина. Старик вот уже час как не выходил из своего кабинета.

— А порт?

— Подтвердили «Голубого парня». Командир охраны порта сказал, что приказ выполнит, только когда увидит белки глаз первого калеха.

«Голубой парень» — приказ о взрыве всех строений порта, в первую очередь — орбитального лифта. До этого времени калехи не разу не выказывали ни малейшего интереса к выходу с поверхности планеты. Не было у них летающих машин, даже самых примитивных, вроде воздушных шаров или планеров. Но на Земле у кого-то был пунктик насчет Чужих, захватывающих лифт и выдвигающихся в космос. Когда этот порт падет, у них останется еще два, в ста пятидесяти и двухстах километрах. Они никогда не эвакуируют отсюда всех людей.

— Ладно. Сколько осталось исправных пустышек?

— Высадилось шестьдесят, сейчас, согласно отчету, осталось только одиннадцать… нет, уже десять. И только пять могут двигаться.

Он не знал, зачем это говорит, у старика ведь собственный тактический экран.

— Хорошо. Соединяйтесь с ними и запускайте «Славу героев».

— Слушаюсь.

— Как только выведем людей, бомбардируем всем, что есть.

— Так точно!

Кон-Кавафа отвернулся от экрана, отдавая короткие приказы. «Всем, что есть». Ходили слухи о четырех стомегатонных боеголовках, присланных с Земли как раз для такого случая. Если одна взорвется хотя бы в десяти километрах от Абандалакха, даже покров вероятности ему не поможет. «Но ударная волна может повредить лифт в порту, — подумал полковник. — Мы отрежем ниточку, на которой висим, чтобы убить тварь, которая вцепилась нам в пятки».

* * *

Едва исчез покров вероятности, взрыв, рев выстрелов и залпов из автоматического оружия тоже стихли. Она несколько раз поглубже вздохнула, радуясь вкусу воздуха. Кто бы подумал, что пыль, грязь, разлившееся топливо и гарь могут соединяться в такие прекрасные букеты? Она прикрыла глаза и болезненно улыбнулась, когда мысль, которую некоторое время она пыталась загнать поглубже, все же вылезла наружу.

«Он выиграл, верно? Зверь победил их одним движением, словно сметая метлой банду муравьев, которые вползли в его корзинку для пикника. Резервов, которые мы держали на черный день, едва хватило на пятнадцать минут».

Что-то загремело металлически, заскрежетало и ударило в пол. «Пришли, пришли за мной…» Она прикрыла глаза. «Господи, дай мне сил».

Сильный рывок отбросил кусок потолка, что прижимал ей ноги, в сторону, и вдруг сама она оказалась в воздухе. Удар спиной о стену был как падение с нескольких метров на землю. Она охнула и открыла глаза.

Угловатая маска с едва обозначенными отверстиями, имитирующими глаза, висела в нескольких сантиметрах от ее лица, а бронированная ладонь вцепилась в сутану на ее груди и медленно вдавливала сестру в холодный аллобетон. «Завиша. Он выжил?»

— Скажи мне, — загудело из-под маски, — сестра, поскольку ты ведь из монашеского ордена, хоть я и не могу распознать цветов, кто я? Завиша ли я из Гарбова, герба Сулима? Староста крушвицкий? Кто те демоны снаружи, монстры из сна? Это какое-то испытание? Испытание, которому подвергает меня Богородица? Что случилось с моими кнехтами? Кто те, что падали с неба, дабы сражаться с чудовищами? Что тут вообще, Господь милосердный, происходит?

«Ох, машина взывает к имени Господа, а столько людей позабыло уже, как это делается». Она невольно улыбнулась.

Кулак размером с ее голову ударил в стену, углубившись в нее на добрых полсантиметра. Покров, должно быть, изменил свойства аллобетона.

— Не смейся надо мной, женщина. — Он встряхнул ее и поднял повыше. — Не смейся надо мной, потому что, клянусь…

Он замолчал, запнулся, встряхнул ее снова, словно тряпичную куклу.

— …клянусь… Что происходит?

Железные пальцы разжались, и сестра Вероника тяжело свалилась на пол. Вспыхнула боль в изувеченных ногах, она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Он снова схватил ее за горло, снова поднял, сжал пальцы.

— Что со мной происходит? Что… ты со мной сделала…

Ладонь его была такой большой, что она чувствовала: пальцы смыкаются у нее на затылке. А потом она вдруг оказалась не в силах набрать в грудь воздуха, сердце застучало, перед глазами заплясали черные пятна, а боль в раненых ногах куда-то исчезла. Остался только железный обруч на ее горле.

— …почему… — отдающие металлом слова доходили словно из-за стены. — …почему я слышу в голове голоса… кто тот, кто ко мне обращается… что происходит…

Она сумела открыть рот и издать тонкий писк. Сквозь застилающую глаза темноту увидела, как он поднимает вторую руку.

И внезапно ее подхватил водоворот.

* * *

«Тушканчики» крутились вокруг Абандалакха, готовясь к последнему заданию. Должны были одновременно приземлиться, забрать остатки пехоты и удирать, что есть сил в двигателях. Если тварь развернет покров, ни один не сумеет оторваться от земли. Бомбардировщики закладывали широкий круг километрах в восьмидесяти от твари. В три раза дальше, чем могут дотянуться его щупальца.

— «Слава героев» активирована, господин полковник. Уцелевшие пустышки подбирают личности.

До сих пор не проводили и приблизительной симуляции, как пустышки с квази-личностями разных полководцев поведут себя плечом к плечу на поле битвы. Лучше всего оправдывал себя следующий вариант: один герой плюс пара десятков обычных, невписанных автоматов. «Слава героев» была стратегией настолько же отчаянной, как и «Прыжок вниз головой».

— Чьи?

— Леонид, Роланд…

— Понимаю. Герои последних битв и отступлений. Дай им приоритет в доступе к эфиру. Когда «тушканчики» начнут приземляться, пусть идут на Абандалакха, отвлекут на себя его внимание. Как только вытащим оттуда людей…

Все экраны мигнули и погасли. На миг в бункере воцарилась кромешная темнота, потом, прежде чем кто-нибудь успел хотя бы вскрикнуть, система перезапустилась.

— Что случилось?

— Как?..

— Вот сукин сын!

— Эндрю, попробуй резервный…

В бункере все наперебой принялись кричать и давать друг другу советы. Стэнли Кон-Кавафе казалось, что эта банда детишек снова о нем забыла.

— Доложить! — рявкнул он. — Что происходит?!

— Что-то нас подсасывает, господин полковник!

— То есть?

— Что-то качает массу данных с главного сервера! Тактических и стратегических. Информация об устройствах, о людях, калехах! Данные с персональной брони, коды доступа от «Land Warriora». Все!

— Сука! — С того момента, когда Чужие дали о себе знать на этой планете, они еще ни разу не пытались хакнуть ни одну информационную сеть. Ни военную, ни гражданскую. — Заблокировать!

— Пытаемся, но пока система не перезапустится до конца, мы бессильны.

— Отключить сервера!

— Мы останемся без связи и данных с поверхности.

— Это не имеет значения… это…

«Это мы должны координировать отступление оставшихся солдат. Без контакта с полем боя они все там погибнут».

— Аварийная связь?

— Не сейчас, господин полковник.

— Ко… конец. Он закончил качать, господин полковник. Теперь примеряет личности.

— Что делает?!

— Примеряет. Берет и отбрасывает, берет и отбрасывает… Он словно ищет… И… перестал… э-э, господин полковник, он ничего не выбрал.

— Кто?

— Я… я не знаю. Нет идентификационных данных.

* * *

Стальной кулак ударил в стену рядом с ее лицом. Она почувствовала воздушную волну щекой.

— Ты ничего не скажешь…

Удивительно, но ей казалось, будто она слышит его дыхание. Яростное, отчаянное дыхание, которое доносилось из-под маски. Хотя, может, это было ее дыхание. Она медленно теряла чувствительность во всем теле.

— Значит, ты умрешь.

Он замахнулся со страшной силой. Заскрежетало, когда рука его встретила сопротивление.

— Нет, — сказала она. — Тебе нельзя.

Он минуту сражался с невидимыми путами, застыв в форме абстракционистской скульптуры. Насилие — да, пересчитать кому-то кости, чтобы тот пришел в себя, совладал со страхом — конечно, но убийство… нет. Его программа все еще действовала.

— Поставь меня на пол, медленно.

Он оторвал ее от стены и опустил. Она уже не чувствовала боли в ногах, но как раз это ее не удивляло. Отсюда он казался даже мощнее, чем прежде, — гора черного железа высотой в два с половиной метра, шириной в полтора, вес — более трехсот килограммов. По задумке, у него должен был быть шанс выиграть схватку с палколапом или выстрелить навскидку из противотанковой тридцатки. На практике это приводило к немалым логистическим проблемам, поскольку гуманоидный автомат таких размеров едва помещался в брюхе «тушканчика», не говоря уже об обычном транспортнике. Самые мощные солдаты в полной броне были сантиметров на тридцать ниже. Слухи утверждали, что следующая, спроектированная уже на Земле генерация боевых автоматов должна быть поменьше, полегче и настолько напоминающей пропорциями людей, чтобы могла использовать стандартное оружие пехоты.

Сестра подошла к кровати. Капрал Новак выглядел спящим, с головой, повернутой набок, и с руками вдоль тела. Вот только вместо глаз у него были окровавленные раны, наверное, что-то ударило в лицо в момент катастрофы. Она слышала, как автомат разворачивается и встает у нее за спиной.

Она опустилась на колени.

— Requiem aeternam dona eis, Domine… — Что-то заскрежетало, и триста килограммов брони и боевого обвеса пали на колени, а глубокий металлический голос присоединился к молитве. — …et lux perpetua luceat eis. Requiescant in pace. Amen.

Она поднялась, натянула одеяло на лицо умершего.

— Ты не могла бы, — загудело позади, — не этими словами, если бы была демоном, суккубом, который хотел соблазнить меня… Кто ты?

«Хороший вопрос. Кто я?..

Нет.

Плохой вопрос».

— Не «кто». Люди всегда спрашивают: «Кто ты такая?», а должны: «Зачем ты такая?» Какова твоя роль в мире, брат мой. Для того ли ты, чтобы есть, пить, срать и плодить очередное поколение тех, кто станет есть, пить и трахаться? Удастся ли тебе придать своей жизни смысл? Понимаешь?

Автомат все еще стоял на коленях и не отвечал, и на миг ей показалось, что Завиша не встанет.

— А кто я такой и зачем существую? — спросил он наконец тихо.

— Ты — боевой автомат четвертого поколения. Модель «Knight V». В тебе записана симуляция личности давно умершего воителя, рыцаря. Мир, который ты до этого момента видел, был пропущен сквозь сенсорную завесу — ты видел демонов вместо военных машин и людей вместо боевых автоматов. Только… ад, в который тебя поместили, был лучшим местом, чем здешние края, верно?

Он молчал, пытаясь переварить новое знание. Конечно — автомат, симуляция личности, сенсорная завеса… Она с тем же успехом могла говорить по-китайски. Дошло до него только одно.

— Значит… искупления не будет?

Тон, каким он задал тот вопрос, несмотря на искусственный, металлом звеневший голос, заставил ее замереть.

— Каким бы ни был тот рыцарь, чьим двойником тебя сделали, он наверняка его получил. Он был дипломатом, воином, государственным мужем, с чьим мнением считались сильные мира сего. И он предпочел бы погибнуть славной смертью, но не бросить своих людей. Им… необходим кто-то вроде тебя, — сказала она быстро, видя, как Завиша стискивает руки в железные кулаки.

— Некогда, в начале войны, мы пытались использовать бездушные автоматы, управляемые искусственной… механической логикой. Но они не справились. Логику можно предвидеть, а на поле битвы предсказуемость — огромная дыра в броне. Логика не сделает ничего безумного или отчаянного, ничем не удивит и не станет импровизировать, бросит людей на верную смерть, если будет логично не идти на риск. Но мы сражаемся с врагом, который видит мир не так, как мы, и поэтому нам нужны безумцы и святые, отчаянные парни и берсерки, которые сопротивлялись бы, несмотря ни на что. Нам… им нужны герои, кто-то, кто останется с ними, когда демоны набросятся на их разумы и сделают людей безоружными. Мы выбрали величайших воинов в истории, легенды своих эпох, и постарались их оживить. Сделать такими, какими мы их себе представляли, какими они были в наших историях. Потому что кто-то должен остаться, когда наступают Чужие, и кто-то должен отправиться туда, где обычный человек не выживет.

Она встала и развернулась к Завише. Даже теперь, когда, коленопреклоненный, он опустил голову, — все равно оставался выше ее.

— Да… кто-то… я… А мои воспоминания? Битвы, поединки, Голубац[6]… Мои друзья, которых я помню… которые…

Он внезапно вскинул обе руки и ударил кулаками в шлем: раз, другой.

— Теперь я знаю… но не помню их… лиц… имен… ничего. Но когда-то он… они все были настоящими… Иначе он бы с ними не остался. Иначе они не играли бы в этом фальшивом спектакле… Да… кто-то должен остаться, чтобы банда трусов могла сбежать. Они так низко пали, что приказывают вести свои войны воспоминаниям погибших воителей? Вместо того, чтобы сражаться с честью, с гордостью. Они удирают, оставляя нас одних, а когда мы гибнем… — Он вдруг вскинул голову. — А я? Сколько раз я здесь умер? Сколько раз просыпался у врат Чистилища, убежденный, что должен сражаться с демонами, чтобы заслужить искупление?

— Согласно тому, что я знаю, — четырежды. Однажды я видела это собственными глазами, прежде чем «тушканчик» унес меня в тыл. Ты остался, чтобы прикрыть эвакуацию полевого госпиталя.

Она развернулась, взглянула на тело капрала Новака.

— Ему было двадцать четыре. Четыре года назад он выиграл эвакуационную карту и мог сбежать из города. Но остался, потому что друзьям его так не повезло. Он отдал свою карту младшему брату. Был кибертроником… это ценная специальность, она защищает от того, чтобы тебя забрали в армию, но все равно год назад он завербовался, поскольку считал, что кто-то должен это сделать. Был ли просто чудаком? Дураком, который искал славы? Есть ли хоть какой-то смысл в его смерти? Он делал то, что считал нужным. И неважно, что боялся, плакал, проклинал и даже иногда богохульствовал. Он всегда находил в себе еще одно зернышко отваги, чувства долга, лояльности, которые заставляли его остановиться и сражаться. Понимаешь?

Он не отозвался, даже не вздрогнул. Железный голем, преисполненный отчаяния и неверия. Не могла позволить, чтобы они поглотили его.

— Встань, я тебе кое-что покажу.

Они вышли из бункера прямо на поле боя. Абандалакх неподвижно высился примерно в километре-полутора от них, его медузоподобная, переменчивая пульсация мешала оценить расстояние. Она огляделась. Земля, небо, масляные лужи, дым и пламень, догорающие или развалившиеся машины. Нигде не было калехов или их живого оружия. После применения покрова тварь чужих отвела своих слуг, словно решила, что людей можно уже предоставить их собственной судьбе.

И теперь — ждала.

В первой воронке оказалась аморфная масса из нескольких единиц брони, приклеившихся к боку транспортера. Покров вероятности сплавил их в форму, где из общего корпуса торчали головы, руки и ноги — во все стороны. За одной из заслонок шлема, кажется, что-то еще двигалось, вздрагивало в спазматическом ритме гигантского сердца.

— Они сражаются с врагом, который жжет, разрывает и калечит тела, который уничтожает и погружает в безумие разум, а еще умеет превращать людей в нечто вот такое. Но они — сражаются. Большинству из них — меньше двадцати, на фронт… на битву идут все более молодые, не хватает опытных командиров, ветеранов, которые поднимали бы дух этим детям, поддерживали их, давали бы пример. Но они сражаются, и поэтому не обвиняй их в трусости, рыцарь.

— Я — не он.

— Ты — он. Тут и сейчас ты — Завиша Черный из Гарбова, так же как я — Вероника Аманда Рэдглоу, хоть я и умерла пять лет назад в госпитале, после того, как истекла кровью от ран, нанесенных зубами и ногтями.

Он внезапно развернулся, схватил за руку, притянул поближе.

— Впервые она столкнулась с магхостами, — заговорила она быстро, — семь лет назад. Спасла ее молитва, отразила атаку без оглупителя, а не много людей на такое способны. С тех пор она прилетала на фронт, чтобы заняться солдатами, которых невозможно было эвакуировать. Она заставляла их молиться, концентрировать свое внимание, помогала справиться с волной безумия. Удавалось ей с тремя из четырех, она стала знаменитой, эти ребятишки пели о ней песни, порой даже непристойные. До того самого момента, когда она оказалась с четырьмя ранеными солдатами в бункере на линии Пуласского. Трое из них были католиками, один — протестантом. Взрыв завалил дверь тоннами земли, не сумели их откопать, прежде чем пришла волна. Ты должен понимать, молитва, медитация часто помогает при атаке магхостов, но они… питаются психозами: гримаса, жест, взгляд — и ты уже убежден, что тот, другой, хочет тебя убить, что он переспал с твоей женой или что он шпион калехов, — и бросаешься, чтобы разорвать его в клочья. Если рядом с человеком — верующим, практикующим — во время молитвы есть тот, кому он доверяет, у него шансы три к четырем, если рядом с ним двое — один к четырем, если трое — один к десяти. Пять человек шансов не имели. Через несколько минут один из них бросился на нее, и тогда она схватила табурет, крепкий, металлический, и лупила его, сколько было сил, крича: «Молись! Молись, а то расхреначу тебя, сукин ты сын!» Неплохой словарь для монашки, верно? Лупила его, пока он не потерял сознание. А потом стояла посреди зала, сжимая в одной руке окровавленный табурет, и орала, что они должны молиться, а если нет — то она их поубивает. И они стали молиться, все, глядя на нее с ужасом. Потому что ты можешь магхостов проспать, промолиться — но оказалось, что можешь и просто не заметить, если внимание твое что-то отвлекает. Если ты чего-то боишься. Или кого-то. Потому что ты видишь: тот первый солдат ранил ее так сильно, что она истекает кровью. А когда она упала без сознания, те же самые солдаты, которые несколькими минутами ранее могли ее убить, изнасиловать или сделать что-то и похуже, бросились ей на помощь. Она увела их мысли туда, куда магхостам не дотянуться. В место, где ты больше заботишься о других, чем о себе. А пока они пытались остановить кровотечение, пока делали ей искусственное дыхание — депрессионная волна ушла. Из пяти человек, запертых в том бункере, трое вышли почти неповрежденными, у одного были сломаны кости, а еще одна умерла от полученных ран. Сестра Вероника Аманда Рэдглоу.

Она закатала рукав.

— Видишь, шрам какой надо, все детали учтены.

Он смотрел на нее, она же ощущала этот взгляд, хотя только Богу было ведомо, откуда взялось это чувство, ведь у него не было даже стеклянных линз, в которых отражалась бы ее фигура.

— Мой… — она заколебалась, — мой образец. Она умерла по дороге в тыл, уже после того, как всех откопали и переправили в безопасное место. Но информацию скрыли, и через полгода она появилась снова, официально — после реабилитации и отдыха. Со мной им было легче, чем с вами. Они живут в мире, где каждый постоянно на виду, где нет тайн. Камеры всюду, в яслях, в младшей и старшей школе, в магазинах и на работе. У них было более восемнадцати тысяч часов записей с ней: с момента рождения до самой смерти. Они могли проверить, как она ходила, как смеялась и плакала, как вела себя в школе, на свидании, на первой работе, в монастыре.

Он все так же крепко ее держал, кажется, она продолжала говорить с ним, как по-китайски: восстановление, камера, записи… Но, по крайней мере, слушал.

— У них были данные из ее дневника и записок ее друзей. И медицинская карта, в том числе — записи мозговых волн и нейронных сетей. За полгода они сделали… меня. Сделали так хорошо, что даже ее родные не догадались, когда я вернулась. А потом… бункер, окоп, разбитый транспортник, отрезанная позиция — и кто-то вроде капрала Новака: раненый, пойманный в силки обстоятельств, в поврежденной броне, плохо переносящий оглупители. И была молитва, иногда — за мертвых. А когда молитва не помогает… Когда молитва не помогает, включаются другие функции… возвращения отваги. Маленькая монашка, скитающаяся по линии фронта, может, и выглядит жалко, но у больших мужиков в броне она вызывает симпатию и желание охранять ее. И поэтому, когда молитва не помогает… а она… то есть я…. пытается разбить себе голову, скажем, железным подносом… или перерезать горло куском стекла… люди часто забывают о собственных страхах и спешат на помощь. В таком невозможно притвориться, отыграть такую сценку, холодный интеллект лишен… — она поколебалась, — лишен души, и он не обманет другого человека, особенно того, чье сознание уже подтачивают магхосты, ни один актер не сыграет такой сцены по-настоящему убедительно, в фильмах… в шарлатанских представлениях…

Ей не хватило слов, она тихо выругалась от бессильной фрустрации.

— Зараза… язык тела, жестов, взгляды… в таком невозможно притвориться, поэтому она… я… я должна верить, что я действительно Вероника Аманда Рэдглоу, сестра войны, как меня здесь называют, что магхосты и вправду пришли за мной, что пожирают мой разум и что я желаю умереть. Как Бешеный Конь должен верить, что он защищает своих женщин и детей от врагов, а Завиша — что сражается с…

— С демонами Чистилища, чтобы заслужить место на Небе.

— Именно. Я тоже не должна была узнать, — добавила она тихо. — Я… новая модель, присланная с Земли, опытный образец… но покров вероятности принес мне дар… отворил сокровищницу знания и умений, которая навсегда должна была оставаться закрытой. Когда запустили «Славу героев», что-то во мне проснулось. Программы штаба идентифицировали меня как еще один автомат, попытались переписать, но я… лучше их.

Она коротко рассмеялась.

— Я прошла сквозь боевую защиту программ, как панцирная хоругвь сквозь горстку селян, и не нашла ничего лучше маленькой монашки, чтобы попытаться победить в этой битве.

— Победить? Ты веришь, что мы сумеем победить этого? — он махнул рукой в сторону Абандалакха.

— Да. Потому что когда мы верим… мы сражаемся лучше. И не существует… — она поколебалась, — не существует большей чести, большего памятника отваге, чем перекованные в металл, в железного голема чьи-то представления, которым кто-то вверяет свою жизнь, потому что знает: этот голем его не подведет.

Он хмуро захохотал. Неожиданно и так громко, что почти ее оглушил.

— Красивая ложь. Но я — не он. Не знаю, что он, этот Завиша, сделал бы. Я даже не знаю, существовал ли какой-то Голубац, какое-то отступление, какая-то оборона…

— Был. Был Голубац… Но нынче его нет, есть только ты. Тут и теперь. И только ты можешь их спасти. Потому что они решили использовать оружие отчаяния, которое убьет их самих.

— Они того стоят?

— Если я тебе докажу — ты пойдешь? За всех мертвых героев?

— Докажи.

Она взглянула на демонически измененный транспортник. Что-то скрежетало внутри, и один из динамиков внутренней связи, запущенный ее интеркомом, ожил.

Воздух наполнился потрескивающими голосами.

«Второй взвод, проверьте бункер номер шесть на третьей линии. Возьмите тяжелые резаки, чтобы открыть дверь, наверняка они понадобятся».

«Вы кого-то оставили?»

«Да. Одного из наших и ту безумную монашку. Если они выжили — вытягивайте их, как только закончим развлекаться».

«Какая монашка?»

«Вероника Ама…».

«Ах, Сестра Войны, да? Хе-хе, я о ней слышал».

«И проверьте, что с Завишей. Я не хочу его там оставлять. За прошлый месяц он дважды спасал мою задницу».

«Мою тоже. Если найдем его, заберем».

«Тишина в эфире! Через три минуты десантируем наши жопы. И да поможет нам Бог».

«Аминь».

«Аминь».

«А если у него нет времени для помощи, пусть хотя бы посмотрит, как Тридцать второй всыпет дерьморакам».

Свист, смех.

«Аминь».

— Ты слышишь? Даже идя на битву, они помнили о тебе.

— Я видел глупцов и трусов, которые шли на битву, преисполненные похвальбы и проклятий, а потом просто разворачивались и с криком убегали при виде врага. Покажи мне, каковы они на самом деле, сейчас, в годину испытаний.

Она прикрыла глаза. «Каковы они… каковы мы на самом деле».

— Хорошо. Пойдем.

* * *

Генерал-лейтенант Джон Маннис стоял у него за спиной и молча смотрел на экран. На экране Абандалакх все еще переливался, напоминая густой, медленно кипящий шлам, переходил из одной неопределенной формы в другую.

— Герои готовы?

— Так точно, господин генерал.

— Через две минуты пусть начинают. «Тушканчикам» приземляться на тридцать секунд позднее.

— Слушаюсь.

— И…

Динамики на стене взвыли.

— Что там?

— Проклятие…

— Выключить это…

— Не могу. Кто-то соединился с нами и передает по всем частотам.

— Как это — по всем?

— Пехота, механизированные, артиллерия, транспорт — все получают.

— Тихо! — на этот раз рыкнул генерал, и в штабе мигом сделалось тихо.

— Алло… алло… кто меня слышит? Тут сестра Вероника Аманда Рэдглоу. Алло…

Динамик подавился, когда несколько сотен человек попытались ответить одновременно.

— Не знаю, слышит ли меня кто-нибудь… я знаю, что сейчас будет эвакуация, а потом взорвутся бомбы… те большие, что уничтожат лифт, но так нужно…

Командир штаба подскочил, словно ужаленный.

— Отрезать ее!

— Пытаюсь, господин генерал. — Ладони капитана, отвечающего за связь, танцевали в воздухе. — Но выглядит так, словно это мы отрезаны.

— Что?

— Не знаю. Поменялись коды и…

— …со мной Завиша, и у нас есть одна из тех мелких атомных бомб. Калехов перед нами не слишком много. Я… пусть все дадут свои координаты «тушканчикам» и удирают, а я… мы попытаемся к нему подойти… Если нам не удастся… сбрасывайте бомбы. И тогда пусть Господь нам поможет.

* * *

Она взглянула на Завишу над панелью управления радиостанцией, вынутой из разбитого танка. Вокруг были разбросаны останки нескольких солдат и куски какого-то автомата. Ее это не касалось. Сейчас имели значение только живые.

«Ох, парни, не подведите меня».

В нескольких шагах от них в земле торчал тактический ядерный заряд, который обычно использовали пустышки.

Буря в эфире утихла, и секунду казалось, что никто не ответит.

— Это лейтенант Ли из Третьей роты гренадеров. У меня двадцать три человека, в том числе одиннадцать раненых. Мне нужны «тушканчики» на точку восемь-два-шесть-четыре-пять-один.

Она вздохнула.

— Один «тушканчик» не заберет двадцать три человека, лейтенант.

— Знаю. А одна гребаная монашка не донесет ядерный заряд до Абандалакха. Мы дадим вам прикрытие, пусть только заберут наших раненых. Куда вы пойдете?

Она сказала ему. Сказала всем.

— Вы не должны этого делать, лейтенант, — добавила в конце.

— Дааа… я вообще не должен быть в йоханой армии. Но у меня семья под лифтом, к тому же мой дядя всегда говорил, мол, если придется жрать говно, хотя бы причмокивай, как будто оно тебе нравится.

Она засмеялась. Искренне.

— Тут Соверс с экипажем Больших Двоек. У нас два миномета, которые, думаю, еще сумеют пострелять. Дайте нам три минуты.

— Кимнель…

— Чаровский с двумя танками, греем моторы…

— Овеклас…

— Санака…

— Перс…

Радио трещало очередными фамилиями, а она смотрела на черную матовую маску Завиши. Миг спустя тот почти незаметно кивнул.

Где-то вокруг них начали приземляться «тушканчики».

— Мы выдвигаемся через сто двадцать секунд, — сказала она в микрофон и отключила передачу.

Автомат поднял черно-желтый цилиндр заряда и закинул себе на спину. Монашка вынула из мертвых рук автомат и проверила магазин. Сейчас это все было таким простым.

— Получится? — не выдержала она.

— Не знаю, сестра. Ничего не знаю, кроме одного.

— Да.

— Ты и я… еще встретимся. Под другим солнцем и на другой войне.

— Может быть. Но это будем уже не мы. Мы — здесь и сейчас, рыцарь.

Где-то впереди затрещали скорострельные автоматы.

И они пошли.

Примечания

1

Здесь и далее — имена знаменитых полководцев, часть из которых наверняка известна читателю. Однако позволим себе напомнить, что Бешеный Конь, или Неистовый Конь (1842 — 5 сентября 1877) — знаменитый военный вождь индейского племени оглала, входившего в союз племен лакота; прославился разгромом карательного отряда генерала Картера. Завиша Черный (1379–1428) — знаменитый польский рыцарь, образец и воплощение рыцарских достоинств, один из героев Грюнвальдской битвы. — Примеч. ред.

2

Миямото Мусаси Симмэн (1584–1645) — один из известнейших фехтовальщиков Японии, герой множества прозаических и кинематографических произведений. — Примеч. ред.

3

В данном случае — ряд молитв, читаемых по четкам. — Примеч. ред.

4

Министрант (от лат. ministrans, «прислуживающий») — молодой мирянин, прислуживающий священнику во время богослужения в католической церкви.

5

Фаза глубокого сна (аббревиатура от англ. non rapid eye movement — «не быстрого движения глаз»), когда человек не видит сновидений, а нервная система не откликается на раздражители.

6

Исторический Завиша Черный погиб при попытке захватить у турок Голубацкую крепость на Дунае. Соответственно, место последней битвы Завишы.

Content

Роберт М. Вегнер
Еще один герой
(Перевод Сергея Легезы)
Robert M. Wegner, «Jeszcze jeden bohater», 2012

Примечания