Сергей Болотников

Новелла о туманном лодочнике

Мы здесь. Мы все здесь. Нас много, но не то чтобы очень, мы любим молчать, мы любим думать о своем. Мы давно собрались здесь, на этом поле, не все пришли сюда по своей воле. Да кто ж их спрашивал. Шли, шли и пришли. Сюда, куда по утрам наползает туман. Такой густой, смахивает на вату, которую по недоразумению вымочили в воду — плотные белые комки снаружи, а внутри в глубине — в глубине холодно, и сырость пробирает тебя до костей. Я еще помню, каково это. Я помню, хотя было это очень давно. Я тоже здесь, среди них, и в чем-то это даже приятно. Во всяком случае, много приятней, чем быть одному. Здесь. Только здесь, быть одному, когда в тумане только ты и лодочник. Мы не разговариваем, мы молчим и не строим планов на будущее. Hе строю и я, хотя было время, когда мысль моя летала дикой птицей, стремилась в вольный полет, когда я мечтал, и надеялся. Но мечты умерли, а вслед за ними окочурилась и надежда. Ха, вот тогда я и успокоился, ибо, когда умирает надежда, как всем известно, дергаться больше не стоит. Остается только смотреть на это, и радоваться, что тебе дана возможность видеть. А такое дано не многим, в нашей темной общине. Я смотрю, я наблюдаю, я спокоен. Уже. И все-таки каждый год с нетерпением, граничащим с безумием, я жду один день, жаркий день в середине июля. А после я жду ночь. И обида и разочарование каждый раз становится все горше, горше и горше.

* * *

Деревня. Не то чтобы очень большая — маленькая. Не то чтобы очень в глуши пятьсот километров от Москвы. Поволжье. Шоссе где-то в стороне, разбитая грунтовка в деревню. Мелкая речка с чистой водой. Кучка бревенчатых домиков с заколоченными, слепыми окошками. Дворцы из красного кирпича у самой кромки леса. Маленькое кладбище под кронами хвойных деревьев, часть выходит на берег и кресты одиноко чернеют на малиновом закатном фоне по вечерам. Березовая роща с вытоптанной землей, узенькие дорожки в траве. Поле. Легенда о лодочнике. Скорее байка. Животные пропадали в деревне всегда, не то чтобы это очень пугало. Совсем нет. Исчезнувшая дворовая шавка по кличке Шарик? Блохастая псина, да брехливая на удивление, нашедшаяся в речке без лап. И частично без головы с одним единственным укоряющим глазом? Пусть, одно облегчение, меньше собачьих полудиких стай, которые скалят зубы на прохожих и не признают бывших хозяев. Всех бы передавить, перестрелять, да вот руки не доходят. Домашний скот? Козы и овцы. Вывели на прогулку в поле. Легкий туман и гляди-ка. Одной не досчитались. Может найдут, а может и нет. Да в любом случае живыми их уже не видать. Будет висеть себе на суке в чаще леса, покачиваться, нагонять страх на проходящих туристов. Места то не дикие, народу много в лесах, тут тебе и охотники, и праздношатающиеся, и бандюки какие-то дела там творят. Не глушь, только вот скот убивают. Жестоко так, головы отрывают почти. Одну овцу нашли у самого кладбища, доползла сама, видно вырвалась у мучителей. Только вот голая вернулась, без шкуры — и издохла через полтора часа в сарае. Жаль животину. Одно время грешили на приезжих. Мол, в лесах прячутся. Какие то ритуалы устраивают, то ли сатанисты, то ли вудуисты, то ли язычники. Сам черт не разберет. Пытались узнать, застукать на месте преступления, приезжал компетентный в кавычках, исследователь, на деле оказавшийся корреспондентом одной сильно желтой газеты. Поулыбался, поводил глазами, а потом, вместе с пятком селян направился в лес. Обратно шел, уже не улыбался, мрачный, даже вроде морщин прибавилось. Один из сопровождавших его, навернулся в овраг, ногу сломал, хорошо хоть не шею. Заночевали они в лесу в этом. До утра мучились кошмарами, один чуть с ума не сошел, бредил. Кричал что-то о тумане. Да только не слушали его. Корреспондент быстро распрощался и уехал, перед уездом отметя версию о ритуальных убийствах. При таком, говорил, должны быть какие ни будь следы остаться — знаки, следы от кострища, отпечатки ног на земле. Земля же там мягкая, ступи шаг и будет твой след год за годом оставаться вы земной тверди, каменеть, пока не засыплет его пожелтевшей, отмершей хвоей. А тут — ничего. Висит животина на дереве, морды нет, челюсти ухмыляются саркастически, глаза ловят синюю крону. И все, никаких больше следов. Замяли на этом. Понятное дело версий много было. И о волках говорили. Таких высмеивали, спрашивали, как это волк умудрился подвесить овцу на ель. Уж не волк ли вундеркинд? Оправдывясь, приводили в пример медведя. Они вроде на задних лапах ходят. Может и подвесил скотину по своей прихоти? Hо и это осмеивали, сходились на том, что дело это рук не звериных, ибо нет зверя такого умного, что подвешивает туши убитых овец к корявым лесным стволам. Хотя убиты они были прямо таки со звериной жестокостью. Да так известно, таковой жестокости и у людей хватает. Говорили о инопланетянах, подкрепляли свою правоту пожелтевшими вырезками из той-же самой желтоватой газеты, на которых изображен был павший скот со страшными ранами на боках и совершенно без крови. Если у них там такое есть, то почему бы не быть инопланетникам и в деревне? Предлагали версию йети. Мол, сам зверь-зверем, а умный, раздерет жертву в утреннем тумане, да и подвесит на дереве, чтобы зверье лесное не достало. Смешно. Hе местные, в основном теорезировали. Местные помалкивали, и только старики нет-нет, да и расскажут под вечер историю про лодочника. Над ними смеются, но дух этих рассказов парит над деревней, аки вольный сокол, или даже скорее как черный ворон, смотрит, и зачастую проникает в избушки, с окнами запертыми ставнями, по случаю ночного времени.

— Мама не хочу спать! — говорит ребенок, совсем еще маленький. Он кривится, упорно садиться на огромной для него кровати, упираясь спиной в бревенчатую стену — не буду сейчас спать. — Тш-ш! — Говорит мать — тихо. Ложись быстро! За окном темень, редкие электрические огоньки успешно давятся тьмой, в отдалении глухо шумит лес, прячет за собой круглую, изъеденную ржой, луну. Ребенок знает про лес, иногда он даже снится ему — темный густой бор, полный всяких неведомых чудовищ. Он отворачивается от окна: — Не буду спать!!! Мать хмуриться, наклоняется к нему. — Не капризничай. Знаешь, что случается с детьми, которые плохо себя ведут? — Что?! — спрашивает ребенок, широко распахивая глаза. — Их забирает лодочник! Знаешь про лодочника и его темную ладью, которая скользит над землей? Каждую ночь, как выпадает туман, он обходит деревню, и смотрит в окна, и если видит там детей, которые не спят — он забирает их. И никто не может помешать ему, и я не смогу. Ее сын бросает испуганный взгляд в окно — там темнота, и только лес шумит однотонно. Как море. — А что с ними бывает потом? — спрашивает он. — Он сажает их в ладью, и увозит в лес, в самую темень, такую, что даже днем там темно. Полная ладья детей. — Мать улыбается ему — спи. Тех, кто хорошо себя ведет, он не трогает. И тебя не тронет. Ребенок покорно кивает, и смотрит, как она гасит свет. Он знает, что в эту ночь не заснет. Знает также, что будет лежать, зажмурив глаза, боясь посмотреть в окно и увидеть темную фигуру в лунном свете, и антрацитовый челн позади. Лодочник. Может быть, он посчитает его спящим?

Забеспокоился народ только тогда, когда исчезла корова. Местная буренка по имени Фрося — скотина в годах и в черно-белых пятнах. Все же, не какая ни будь паршивая овца, нет, такую трудно не заметить. Трудно пропустить. Как всегда скотину выгнали на поле, попастись кормовой травой, которую тут сеяли каждый год, помаячить в тумане массивными пегими боками, позвякивать тяжелым колокольчиком на веревке. Их пастух — мужик из деревни выпасал коров не первый раз, и никогда не боялся выходить в предрассветный туман на поле. Даже после того, как стали пропадать животные. Пастух Захар, выгнал троих своих питомиц как всегда спозаранку. Две черно-белые и одна бурая коровы неспешным шагом ушли в туман. А Захар, уселся посреди поля на складной стульчик, носимый им специально для таких дел, и обратил свой взор в сторону дорогих коттеджей, которые сейчас в тумане были не видны, но в скором времени обещали заблестеть на утреннем солнце своими обширными окнами. Был тихо, только туман лениво клубился вокруг, да где-то одиноко взревывал автомобильный двигатель. Захара клонило в сон. Как, впрочем, и всегда поутру. В отдалении глухо звякали коровьи колокольцы. Один, второй, да третий более звонкий трехлетней коровы фроськи. Она и сама подавала голос в тумане, далеко не уходила. Знала, где пастись. Захар понуро зевал, передергивал плечами от утренней сырости. Глаза слипались. Бряк-бряк, колокольцы, роса на траве, голубое небо пробивается через туман. День будет хороший — солнечный, жаркий, настоящий июльский денек. Колоколец брякнул еще раз, и еще, словно там, в тумане, корова задвигалась, и двигалась мерной рысцой. Бряк-бряк-бряк-бряк. Вот только она не удалялась, а находилась где-то рядом, совсем близко, как будто оббегала пастуха по неширокому кругу. Захар удивленно поднял голову. Сощурив глаза, глянул в туман, но там была лишь белесая мгла. Утро, что поделаешь. Колокольчик звенел, и звенел все быстрее и быстрее. — Фроська! — позвал Захар — Ты что там?! В ответ звон, чуть справа, чуть слева, по кругу. Однообразный, и слишком быстрый. Один раз звякнуло за спиной, пастух поспешно обернулся, но видел лишь седые завитки утреннего тумана. Туман рождал колокольный звон. Захар снова всмотрелся, до боли в глазах, пытался углядеть темный силуэт коровы, но тщетно. — Да что ж это? — сказал он, внезапно осипнув. Колоколец звенел, ритм все ускорялся и ускорялся, прыгал безумно в тумане, вводил в недоумение. И пугал. Потому, что так звенеть он не мог. Безумный звон в тумане, и где-то совсем рядом. Может быть, стоит протянуть руку и ты дотронешься до источника. — Да что ж — повторил Захар. Но звон колокольца заглушил его слова. Теперь колокольчик звенел как одержимый. Так, что его удары сливались в один: Бряк-бряк-бряк-бряк-бряк… Туман напирал кругом, туман спутывал направления, и не давал видеть, туман игрался со звуками. Туман насмехался. Туман дразнил серебряным колокольчиком. Где-то над головой синело равнодушное небо, трава была мокра от росы, и прозрачные капельки беззвучно орошали рыхлую землю. И колокольцы, дикий неистовый колокольный звон. Сумасшедшее эхо металось вокруг, и казалось, что звенит уже не один колокольчик, а целый сомн, много десятков сплетались в один безудержный медный звон, который теперь налетал со всех сторон, кружился вокруг и безумно давил на уши. Захар вскочил, затравленно озирался, мучительно щурился, пытаясь рассмотреть хоть что-то. Бряк-бряк-бряк-бряк-бряк — накладываясь друг на друга. А затем оборвалось. Настала тишь, и ленивые туманные щупальца завивались у него под ногами. Было слышно, как некая утренняя птаха поет свою нехитрую песенку. За белой завесой все так же тарахтел автомобильный двигатель. Захара во все глаза смотрел на туман, сердце тяжело бухало, в глазах темнело. Он боялся. О да, стоя здесь посреди колышущейся белой завесы, он боялся, до икоты, до судорог. Как не боялся даже три года назад, когда попал в омут с мощным течением. Как не боялся совсем недавно, когда на его старом автомобиле неожиданно лопнула изношенная покрышка. — Фроська, — тихо сказал он, а потом из тумана выступил мутный, темный, абрис. Он, было, сделал шаг вперед, приняв силуэт, за вышедшую из тумана корову, да и остановился. Это не было коровой, как не было овцой, лошадью или иной скотиной. Hу хотя бы потому, что коровья туша не может висеть в метре от земли, не может вяло покачиваться в туманном воздухе, не может иметь таких резких очертаний. Бряк… звякнуло в отдалении. Захар смотрел на силуэт, его била дрожь, а потом он пришло узнавание и пастух без сил повалился на холодную землю. Мутные очертания баркаса, расплывчатая фигура сотканная из тумана, ощущение тяжелого взгляда.

— Л… — попытался выговорить Захар, — Л-ло… Фигура шевельнулась, взмахнула рукой, и Захар увидел массивное весло, мощно загребнувшее утренний воздух. Силуэт сдвинулся, и мягко заскользил прочь, сразу же растворившись в белом потоке. Стало совсем тихо. Надрывающийся движок у реки, заглох, захлебнувшись. Птица сгинула. Находящийся в полубредовом состоянии от пережитого ужаса Захар так и остался сидеть, не найдя в себе не сил не храбрости сдвинуться с места. И оставался в таком положении, пока утреннее жаркое солнце не разогнало туманную завесу, явив его взору ослепительно зеленое поле и всего двух коров, невозмутимо пасущихся в отдалении. И лишь после того, как последние клочья тумана спрятались в сырых и темных лесных дебрях, он с трудом поднялся и прошел несколько шагов в том направлении, откуда он последний раз слышал побрякивание колокольца. Следы не заставили себя ждать. Чуть примятая трава, несколько ослепительно красных капель росы, и розовая ленточка с колокольчиком. Край ленты был излохмачен и как будто изжеван, и некрасивые бурые пятна расплывались по гладкой розовой ткани. Захар всхлипнул. Больше коров он пастись не гонял, да и вообще скоро опустился, стал шугаться от каждого темного угла, сильно запил. А потом и вовсе уехал прочь от деревни, задешево спихнув свой добротный дом случайным приезжим.

Деревня осталась. Осталось и поле, и кладбище, и река и голубое небо с редкими пушистыми облаками. Как всегда все остается, как всегда не зависит от одного человека. Конечно, пастух рассказывал, не мог не рассказывать о происшедшем. Ему не верили, по-прежнему. Над ним смеялись. Хотя смеялись уже настороженно, а некоторые и не смеялись вовсе. А кто-то, приходя домой, доставал, чистил и заряжал ружье. И все больше в деревне можно было встретить мрачных лиц. Конечно, людей трудно испугать рассказами о лодочнике. Особенно если он, человек, сам его не наблюдал. Но последующие исчезновения вынужденно заставили народец чаще оглядываться вокруг, и не ходить по возможности в одиночку. И снова стали слушать стариков. А тем только дай волю, враз все замшелые сказанья на свет повыволакивают:

— Всегда он был. — Говорит старик. В избе полутьма. Одинокий доисторический торшер кое-как разгоняет темноту. Рассказчик сидит на проваленном кожаном диване с заплатой на правом валике, полуприкрыв глаза. Ночь стучится в окно, там моросит слабенький дождь, словно не лето сейчас, не середина июля.

В комнате люди. Их много, и они одеты в промокшие дождевики из брезента и полиэтилена. Они очень внимательно слушают рассказчика. — Сколько себя помню, напарывался на него народ. Всегда там, на поле, на одном и том же месте. Лодочник. Откуда он взялся, не знаю. Да и никто, наверное, не знает. Появляется не всегда, даже скорее редко. В одно и то же время. Летом, в июле, не глубокой ночью, но на рассвете. Здесь у нас, всегда туман, с речки поднимается вместе с солнцем. Вот это его время и есть. — Старик улыбается, но лица людей вокруг, остаются серьезны — Конечно, бывает он не каждое утро в июле, и даже не раз в два дня, но уже если он появился… Лодочник. — то только держись. В черном как смола челне, легком и быстром, сам в туманном балахоне, и не видно лица. Загребает веслом, только вместо воды у него туман. Тихо скользит по нашему полю, ищет одиночек, мелких зверьков, да и больших тоже. Скот домашний, а может и людей. Убивает он их, да, этот лодочник. Иногда, правда, щадит. Hо как выбирает, по какому виду — не знаю. Мне дед говорил, мол, связан он с местным кладбищем деревенским каким то лядом. Вроде как оттуда всегда и выплывает, и туда возвращается, когда солнце туман разгоняет, может стоит его там поискать. Тело его. Он замолкает, оглядывает величаво слушателей, те серьезны — больше никто не смеется. Вчера пропал первый человек — незнакомый приезжий, может турист. Ушел в лес и больш не вернулся. Дождь моросит за окном, грунтовая деревенская дорога медленно, но верно размокает сизой глиной, Люди смотрят в окна, задумчиво, кто-то со страхом. Сегодня им еще идти домой. Но тумана с утра не будет, и это радует. — В этом году он особенно лютует. — Произносит старик, и лица вокруг темнеют так не лютовал с войны, когда пол деревни непонятно куда сгинуло. Скоро пропадут еще люди, а потом придут эти. Попомните мое слово. Вот только этим не помогайте, все равно бесполезно. Он ведь и не живой даже. Лодочник.

Потом пропало еще несколько человек. Двое из них такие же приезжие, с огромными оранжевыми рюкзаками за спиной. Общительные и доброжелательные, удивлялись замкнутости и мрачности деревенских. Фотографировались на фоне речки. Заночевали на поле, поставив палатку совсем рядом с древней. В лес не уходили. Около полудня, трое детей обнаружили медленно плывущий по течению оранжевый блин, с вяло шевелящимися щупальцами тесемок. Выловленный предмет оказался той самой знакомой палаткой, сильно истертой, с ободранными до белизны боками и несколькими вывороченными из земли колышками. Что по-прежнему были привязаны к тесемкам. Обрадованные было дети, с визгом выкинули предмет, когда обнаружили на его внутренней стороне обгорелое пятно, по форме странно напоминающее лицо одного из туристов, словно снятое на моментальную фотографию. Лицо пялилось черными угольками глаз, а рот был распахнут в безмолвном истерическом крике, а в середине хранил запеченный след от языка, цвета подгоревшего молока. Информированные о жуткой находке взрослые, недолго смотрели на сажевый оттиск пропавшего. Буквально через пол чаща. Злосчастная палатка была прилюдно сожжена на сооруженном специально для этого костре. Бензина туда не жалели, а черное обгорелое пятно поспешили забросать землей. И больше никакой реакции. Следом в деревне появилось еще несколько человек. Этих пытались спасти, отговаривали от похода в лес, предлагали свое жилье под ночлег. Кто-то остался, и выжил. Кто-то ушел, и больше его не видели, хотя постоянно находили некие отщепенцы утверждающие, что в своих походах в лес не раз и не два натыкались на повисшие на нижних ветвях бездыханные тела. Hо вот им то не верили. И вовсе не потому, что слыли они болтунами и вообще отвязанными, а потому что не верил народ в возможность сходить в лес, и вернуться живым. Но это выражалось скорее в бормотании себе под нос, да перешептываниях при встречах лицом к лицу. А так — деревня жила своей обычной жизнью. Июль входил в силу, наливался жаром, и в полдень уже все спешили под навесы, дабы укрыться от палящего солнца. Жара в то лето достигала тридцать градусов. Конечно, происходящее не могло не коснуться обитателей безумно дорогих домов на той стороне поля. Однажды под вечер, два дорогих джипа, битком набитых нетрезвым народом, сомнительного вида, затеяло гоняться по полю, а после продолжили свое ралли по лесным дорожкам, которые к тому времени уже затеяли зарастать травой, по причине нехоженности их испуганными обитателями деревни. Пропали оба, хотя ветер той же ночью вроде бы донес до слуха деревенских звуки беспорядочных выстрелов. Hо то могли и деревья трещать, да и мало ли что. Нельзя сказать, что пропажа джипов очень опечалила или испугала деревенских. Даже и сейчас выдвигались более прозаичные версии, чем мистический лодочник. Народ в машинах, что ни говорить, был сомнительный, могли свои же прикончить. Хоть говорили все равно на лодочника. В деревни в последнее время пошла такая манера — все сваливать на лодочника. Джипы никто не искал, а скоро селяне выяснили, что в роскошных домах из красного кирпича больше никто не живет. Состоятельные хозяева в страхе покинули насиженное место. Возвратившись в мегаполисы. Деревенским бежать было некуда, и они лишь удвоили бдительность. В эти дни, встреча на улице деревни вооруженного человека было уже не редкость. Ходили только группами, скот выл и ныл, но не выгонялся на прокорм, а траву скашивали тесными кучкам по десять человек. Страшные легенды множились, и некоторые начали хвастаться, что видели лодочника самолично. Hо вот это уж был брех без сомнения. История с джипами получила маленькое продолжение меньше чем через неделю. Осматривающий в бинокль поле, селянин, обнаружил у самого его противоположного края под тенями лесных деревьев серебристую искорку, которая, при внимательном осмотрении, оказалась вроде бы одним из джипов. Однако видно было плохо, а сходить посмотреть поближе никто не сподобился — люди боялись. Тот с биноклем, потом утверждал, что джип этот, цвета металлик, не просто стоял под лесными кронами, а был как бы вкопан в мягкою землю по самое брюхо. В ответ деревенские только махали руками, были заботы поважнее, чем выяснять, что случилось с машиной. Тут бы самим уцелеть. В конечном итоге слухи просочились за пределы деревни. Да и не могли не просочится, как уже выше упоминалось, особой глуши здесь не было. И вслед за утекшими слухами в деревушку заявились они. Охотники. Узнать их было просто, хотя при беглом осмотре они ничем не отличались от тех же безвременно сгинувших туристов. Однако внимательный взгляд и серьезные выражение лиц, чем-то роднившее их с деревенскими, говорило само за себя. Старик предупреждал не зря. И даже внешняя абсурдность легенды о лодочнике не помогла, эти явились лодочника убить. Первая же пара заявилась сразу после пропажи автомобилей. Тщательно опросила местных, послушала вместе с остальными стариков. Выходили днем в поле, что-то там исследовали, осматривали. Вернулись, сказали, что металл у дальней кромки леса это вовсе не автомобиль. Эту ночь готовили снаряжение, чистили ружья. К рассвету ушли. Последовали за джипами, туристами и домашним скотом. И не следа. Потом, в течение одной недели приходило еще несколько. Обычно парами, один раз целой группой из шести человек. Они приходили, осматривались, шли ловить лодочника и бесследно растворялись в лесах. Деревенские уже шарахались от них, не пускали в дома и старались вовсе не разговаривать. А охотники все шли, и казалось, их совсем не пугает печальная участь постигшая их собратьев. Приходили разные. Просто угрюмые люди с ружьями, мастера оккультных наук с костяными оберегами, некие высушенные типа с металлическими лозами в руках. Эти пугали деревенских больше других. Hо в конечном итоге, все они нашли свой конец в лесной чаще. Стекались охотники видимо со всей области, если не со всей страны, и деревушка эта уже негласно прославилась по всей округе, так, что народ избегал в нее ездить, и даже подходить слишком близко. А по речке иногда плыли неопознанные трупы, со стороны деревни и поля. Сами же местные относились к происходящему с олимпийским спокойствием, они лишь надеялись, твердо решили перетерпеть любую напасть, сколь бы кошмарной она не была. Поэтому они лишь усилили меры предосторожности. И вот, на переломе лета, шестнадцатого июля, заявились эти двое. В отличие от предшественников они были на машинах — один на старенькой потрепанной ниве, а второй на почти новом джипе <Киа>, темно-вишневого цвета. Были они как и остальные охотники неразговорчивы, прицельно стреляли глазами, что-то примеривали. А одеты были уже не как туристы в яркие тряпки, а в плотные брезентовки темно-зеленого цвета, штаны под цвет курток и тяжелые резиновые сапоги до колен, какими пользуются рыболовы. Ружья у них лежали в чехлах и острые финки в ножнах на поясе, а в рюкзаке того, что на ниве, тщательно скрытый от посторонних глаз, покоился серебристый предмет, причудливой формы. Эти с селянами не разговаривали, спешно готовились к охоте на лодочника и видно было, что он из той породы людей, что всегда добиваются своего. Так бы они и ушли, выехав в ночь прямо с маленькой площаденки на берегу реки, если бы местный дед Тарас, помня о судьбе предыдущих охотников, не выдержав, но поспешил к ним предупредить. О поле, кладбище, лесе и конечно о лодочнике…

— Дыра! — произнес Спицын безапелляционно, он сморщился, гладя как по ровной глади реки медленно и величественно плывет остов дохлой собаки — у них хоть электричество здесь есть? — Есть, — сказал Коршунов, — вон какие хоромы стоят. Он махнул рукой в сторону поля, там, где, едва видимые, возвышались трехэтажные дома из красного кирпича. Их стекла ловили солнце и ярко блестели, так, что слепили глаза даже с такого расстояния. Июльское солнце стояло в у них над головами, вольготно расположившись в белесом, вылинявшем небе. Прямые его лучи падали на деревню, на поле, и на речку вызывая на ней тысячи золотых блесток. Жара была в районе тридцати, и охотники были вынужденны снять свои тяжелые, непромокаемые куртки. — Так ты думаешь местные там живут? — Спицын вздохнул и прислонился к обшарпанному боку своей машины, он думал о ночи. — А там никто не живет. Хозяева испугались до икоты, собрали манатки и свалили прочь. Пустые они, дома эти. Вот может, лодочника убьем, вернутся. — Да нам то что за них. — Сказал Спицын. — Нас лодочник должен волновать, а не эти нувориши. Они замолчали, глядя на ровно текущую воду речки. Она была мелкая и светлое песчаное дно в мелких морщинах дюн проглядывало сквозь прозрачную воду у берегов. Охотники были готовы, и они прекрасно знали о случившемся с их многочисленными предшественниками. Но в отличие от этих сгинувших искателей, Спицын и Коршунов были на колесах — на многократно испытанных и проверенных автомобилях, и у них был талисман. Занятная эта вещица была спрятана в рюкзаке и до поры до времени обернута тремя слоями мягкого материала, хотя была совсем не хрупкой. Длинный серебристый предмет, напоминающий узкую арфу совсем без струн. Или, в какой то позиции направленные изогнутые рога. Древние символы шли от основания, до остро заточенных кончиков, переливались и поблескивали, иногда накладывались друг на друга, связывались в причудливый и непонятный узор. Спицын, старался не смотреть внимательно на талисман, он казался ему чуждым, непонятным, и хранящим в себе некую тайную угрозу. Но теперь эта вещь, вырытая с далеко отстоящего отсюда кладбища, должна послужить им защитой. И послужит, охотники верили в нее, и знали, что применят без колебаний. Искали они ее долго, рылись в архивах, шатались по глубинке, опрашивали население, и внимательно записывал легенды и сказания. В какой то момент, им повезло. Их рассказ о туманном лодочнике вызвал отклик, и их препроводили к некоему местному колдуну, якобы наделенному чудодейственной силой. Колдун оказался неприятного вида дедком, ютящимся в подгнившей у самой земли избе. Летучих мышей, черных котов и прочих тварей вокруг него не ютилось, однако он внимательно выслушал их рассказ. Покивал с умным видом, и сказал, что лодочника надо извести. Ибо не первый он такой, и в других местах появлялся. Да что тут говорить, и тут он тоже был, но вот он, колдун самолично этого самого лодочника и прибил. Есть мол, говорил дед, у каждого лодочника оберег. И пока этот самый оберег-талисман лежит на его кладбище (а лодочник неразрывно с ним связан), убить его сложно до чрезвычайности. Но раз уж он, великий колдун, прикончил чудище без всякого талисмана, то они, так и быть, могут пойти и забрать его с местного маленького кладбища. Ибо на лодочника можно подействовать только талисманом другого лодочника. Они поверили, пошли и откопали вот эту самую вещь, сейчас скрытую в рюкзаке. И верили в нее и надеялись убить лодочника. Талисман от вырвавшегося, как сказали им. Ибо лодочник никогда не приходит просто так. Он вырывается, бежит, а значит можно его загнать обратно. Туда, откуда он ушел силой. — Не будет больше деревню терзать, — сказал Коршунов, мрачно, потом перехватил взгляд Спицына в сторону машины, произнес: — Думаешь, не врал колдун. Сработает? — Что за жизнь без риска, — ответил его спутник, — лодочник ведь он такой. Если уж начал бушевать, не остановится, пока пол деревни не изведет. А может и всю, подчистую. Бывали такие случаи. — Бывали, — кивнул Коршунов. — Тварь гадская, людей жрет без разбору, да и зверей не жалеет. Спицын кивнул. День вокруг сиял, небо источало тяжелый жар, от солнечной ряби на реке хотелось закрыть глаза. Стола безветрие и только чижи черными молниями носились над теплой водой, предупреждая — скоро погода испортится. И все же в такой день не думаешь о тумане, о лесной тьме. И абсурдным представляется само существование лодочника. Вырвавшегося туманного лодочника. — Июль, — сказал его спутник — не попадем в топлую? Спицын отвернулся о реки, посмотрел на него: — Что за топлая? — Да ночь топлая. Легенда. Сказка. Мол, одна ночь в середине июля — самая жаркая, если хочешь. Душная. Если в такую ночь, пройтись по берегу речки, то можно увидеть плывущего по нему утопленника, того, кто утонул совсем недавно. И будет он как бы живой, и глаза у него будут открыты, а губы шевелиться, и рассказывать он будет о своей жизни — Коршунов коротко усмехнулся, провожая глазами уплывавшую прочь дохлую собаку — И значит, если уж увидел ты его, то он привяжется и будет потом являться по ночам. Заходить со спины, и класть холодную руку тебе на плечо. Такая ночь…топлая. Спицын смотрел на него, равнодушно. — Пугаешь? — спросил он. — Пугаю. Это старая сказка, мне еще прабабка в детстве рассказывала. Тогда я верил. Сейчас — нет. — А лодочник. В него мы тоже не верили. Hа солнце набежало редкое облачко, но не выдержало мощного жара и на глазах растаяло. Вдалеке шумел негромко лес, яркий подсвеченный солнечными лучами, и ловил стеклом блики вкопанный по колеса джип. — Чем нам могут помешать утопленники? Мы же будем в лесу. Спицын пожал плечами: — Но ты же сам завел разговор о них. О ночи твоей топлой. — Забудь — махнул рукой Коршунов — не до утопленников нам. Тут лодочник есть, он погаже утопленников будет. — Почему он собственно лодочник? Зачем ему лодка? — Не лодка, это челн вроде.

— Ну и? Первый охотник вздохнул: — Сравнивали с Хароном, мол, тоже плавает, тоже забирает души, или что-то в этом роде. Hо я думаю иначе. Я думаю… — Что? — спросил Спицын, он внимательно смотрел на Коршунова. — Я думаю, на лодке просто удобней плыть над туманом. Темно же, земли не видно, можно споткнутся. Секунду Спицын еще смотрел на него, а потом прыснул и затрясся в приступе дерганного истерического смеха. Коршунов с непроницаемым выражением лица смотрел на него. — Боже мой, какой идиотизм! — простонал охотник сквозь смех, — идиотизм же! Утопленники, лодочник. Да зачем мы вообще сюда ввязались? Тут недалеко город, люди, цивилизация, жизнь простая, карьера, деньги. А здесь лодочник. Лодочник, который плавает в тумане на челне, чтобы не замочить ноги. — он хмыкнул. — Да успокойся ты — произнес Коршунов тихо, — в жизни все бывает, и все может случиться. Но тот продолжал тихо смеяться, последнии дни они неизменно прибывали в напряжении. Да они были готовы к схватке. У них был талисман. Hо они боялись. Как все-таки они боялись. Весь это солнечный день они готовились к походу. Проверяли автомобили, чистили ружья, и настраивали на одну частоту СВ рации внутри автомобилей. Над каждым из них возвышалась длинная, мотающаяся при езде антенна. Спицын то и дело бросал настороженные взгляды в сторону леса, щупал рюкзак со скрытым в нем талисманом. И они думали. Думали напряженно, вспоминали легенды, вспоминали все, что слышали о лодочнике. Вспоминали и всю прошлую жизнь — далекую и спокойную жизнь в Москве. Еще до того, как загорелись желанием поймать и убить лодочника. Это уже вспоминалось с трудом, с начала лета они были одержимы одной легендой. Как и многие до них. Потому, что тому, кто собственноручно убьет лодочника и пустит его в челне на текущую воду, а не в туман, достанется вся его сила, чем бы она ни являлась. Может быть, он сам и станет лодочником. А может, и нет. Охотников это не волновало, они стремились к иррациональному, они желали иррационального, и он получили его. Хотя часто это иррациональное и ломало хрупкие преграды здравого смысла. Они собирались. Иногда приходили местные, пристально смотрели на них с расстояния. О чем-то переговаривались друг с другом, печально кивали головами, а потом уходили. Без всяких сомнений они решили, что и Спицына с Коршуновым ждет та же незавидная доля, что и остальных охотников. Но они не знали о талисмане. — Ничего, — бормотал себе под нос, Спицын поглядывая на скопившихся местных, скоро сможете вздохнуть спокойно. А мы даже не потребуем платы. Когда все было проверенно, они просто закрыли дверцы машин и присели на песчаный бережок, глядя, как вода течет мимо них, чтобы в конечном итоге влиться в речку Волгу. Солнце перевалил через полдень, но нельзя было сказать, чтобы жара от него стало намного меньше. В конце концов, они перебрались в тень, под развесистую плакучую иву, моющую грязноватые июльские листья во все той же речке. Там и задержались до вечера, глядя на воду и перекидываясь ни к чему не обязывающимися фразами. Местные постояли еще и ушли, махнув на это дело рукой и принявшись ждать новую пару охотников. Судьбу этих они видимо меж собой уж решили — сгинут. Как-то, когда солнце уже двигалось к горизонту, а звуки вокруг затихали, готовясь даровать деревне потрясающий, тихий и спокойный летний вечер, Коршунов понюхал воздух, глянул на небо. Потом сказал: — Будет. Сыро, а вечером будет туман. Самое время. Спицын медленно кивнул, не отрываясь от лениво текущей воды: — Туман… Часов в десять в деревне залаяла собака — одна единственная, оставшаяся после рейдов лодочника. Пес лаял громко, истерично, захлебываясь. Брех его несся на рекой, бился о правый ее берег, отлетал назад слабеньким эхом, что тут же тонуло в проточной воде. Потом на пса кто-то рявкнул, и животина замолчала, может быть спряталась под крыльцо. Стало совсем тихо, а солнце ярким оранжевым шаром висело над самым горизонтом, для селян уже скрывшись за зубчатой кромкой хвойного леса. Мягкие тени пали на пали на поле. Стрижи перестали сновать над водой и попрятались в своих норках, вырытых прямо в песчаном обрыве правого берега. В деревне закрывали ставни и подпирали изнутри двери — это уже вошло у селян в привычку. Стало прохладнее, тени от лесных деревьев налились темнотой. Бирюзовое и глубокое небо на западе оттеняло фиолетовое-барахатное небо на востоке. Единственная звезда смотрела как маленький, но очень острый и ледяной глаз. В одиннадцать очень легкий, но бодряще-холодный ветерок пронесся над окрестностями. Охотники смотрели в небеса. В половину двенадцатого появился туман. Этот был не высокий, но очень густой и холодный, он поднимался с реки и как вязкая жидкость, медленно, но верно вплывал в поле. Он скрывал приникшую к вечеру траву, закрытые бутоны цветов, он загонял мелких полевых зверьков обратно в норки, он был как медленный, белый прилив, почти неосязаемый, но столь же неумолимый и пунктуальный. Погода для лодочника. Коршунов был прав, как всегда в вопросах погоды. Без четверти двенадцать охотники, без слов поднялись. Глянул друг на друга, и почти бегом отправились к машинам. Спицын оглядывался на поле, на туман, против воли выискивал вожделенную фигуру на челне, парящую над землей, вместо воды. Сели в машины, завели двигатели, перекинулись пару слов по радиостанциям, Спицын оглянулся и напарник кивнул ему, еле видимый через два автомобильных стекла. Раз-два, вынут талисман из своих многочисленных оберток. Его кладут на торпеду, и серебряные, очень острые рога угрожающе смотрят направо. Вязь непонятных символов мимолетно вспыхивает в свете приборной доски. Ночь вокруг сгущается стремительно, быстро минуя фазу мягких сумерек. Обычна летняя ночь. Короткая, и в четыре снова будет восход. Поэтому они должны успеть, уложиться в эти четыре с хвостиком часа. Успеть найти и убить лодочника. Напарники расчехляют ружья, кладут их на сидения рядом. Слышно как Спицын взводит курок. Пули в стволах серебряные, страшно дорогие. Глупо, возможно, но для охотников все средства хороши. Hа предохранитель, стволом от себя. Машина заводится. С секундной задержкой оживает и второй автомобиль. Включаются фары, разрывая на куски окружившую было ночь. — Пошли? — говорит Спицын, чуть нервно. — Пошли! — Чуть искаженный голос по рации. На лодочника. Нива трогается, и катится вдоль речки, в сторону леса. Тяжелый джип держится чуть позади. Мощные фары режут ночь, бросают блики на воду, и подсвечивают изнутри туман. Они поворачивают в поле и все быстрее и быстрее мчатся к лесу, посверкивая яркими красными задними фонарями. Многочисленные глаза провожают их из-за плотно притворенных ставень. Деревня ждет, и против всяких разумных доводов — надеется.

Она еще не знает, как не знают, все быстрее мчащиеся к лесу охотники, что в конце концов, лодочник все-таки будет убит.

Шли ровно. Сначала держались накатанной по полю дорожке (что впрочем, уже начала зарастать, как и все остальные тропы в лесу), потом, свернули чуть в сторону, и по просеке углубились в лесные дебри. Сразу стало темнее, льющийся с неба звездный свет был заслонен темными кронами, а желтоватый свет фар, стал бросать странные блики, прыгая как живое существо между корявыми стволами. Дорожка уходила вглубь, сквозь не слишком высокий подлесок, в самую темноту, где стволы деревьев становились все толще, а массивные кроны не давали ни малейшего шанса прорваться свету. Здесь и днем должно быть сумрачно и прохладно.

Дорога была не слишком ровной, машины кидало, и глухо бухал задний мост, переваливаясь через кочки. Фары джипа светили в заднее стекло, создавая ощущение некоторый защищенности, можно сказать прикрытости. — Как там впереди с дорогой? — ожила рация. Коршунов позади, мог видеть только проносящиеся по бокам обшарпанные деревья с торчащими, обрубленными сучьями. — Да нормально с дорогой, — сказал Спицын — прокатали за лето, и зарасти не успело. Идет под уклон, в конечном итоге выйдет к речке. Трава тут не росла, только чахлый измученный кустарник пытался цеплятся за жизнь, выставлял свои черные листья туда, откуда никогда не падал свет — мощный ковер опавшей хвои, давил любую попытку роста в зародыше. Свет фар прорезал в темноте причудливые просеки. Дальше плясали тени, всегда разные, всегда на что-то похожие. Кривлялись, прятались за стволами, чтобы на повороте неожиданно перебежать дорогу бешено прыгая по утоптанной земле. Один раз фары осветили опаленное место, чуть в стороне — вроде бы остаток кострища. Хотя пойди разбери в такой темноте. Спицын напряженно вел ниву вперед, двигатели взревывал на пониженной, надежно глушил звуки ночного леса, за что охотник был ему благодарен. Даже здесь в этой жестяной коробке на колесах чувствовалась ночь. Может быть даже сильнее, чем снаружи. Он поддал газу, проходя поворот, а потом темно-серое тело метнулось прямо перед капотом, вынудив его круто затормозить. Спицын тихо выругался. С дороги на него смотрел волк. Hе очень крупный, с поджатым хвостом и какими то проплешинами на крупе. Зверь замер перед машиной скалил клыки, и нервно переступал передними лапами. Он не щурился, а и глаза его отсвечивали в свете фар зелеными огоньками пусто, бездумно. — Что там у тебя…отвечай…зачем остановился?! — кричал Коршунов по рации. — Подожди, — произнес Спицын — тут волк. — Что?! — донеслось их динамиков, но охотник не слушал, он приоткрыл окно, и крикнул на волка: — Hу ка ты…пшел!! Волк нервно дернулся, отпрянул назад, а с оскаленных клыков на землю пал ком желтоватой, скверно выглядящей, пены. Глаза светили как две маленькие луны. И не ушел. Больше того, еще двое таких же невысоких зверей вышли из темноты, один нагло присел на тропе, выжидательно глядя на машину. Спицын снова ругнулся, потом тронул автомобиль прямо на волков. Как он и ожидал, те отошли в стороны, их хвосты нервно били по ногам. Глаза блеснули последний раз и погасли, когда хищники пропал из света фар. Он рванул вперед и скоро оставил это место позади. — Волки, — сказал Коршунов, — разве здесь водятся волки? — Водятся, — произнес его напарник — и всегда водились. Не смотри ты на них, они трусливы. — Идут сзади, — донеслось в ответ. — Что!? — Идут, говорю сзади, за машиной трусят. Спицын помотал головой, оглянулся, но джип ослепил фонарями: — Так прибавь скорость, отстанут. Мало что им в голову взбрело. Прибавили, машины крушили лесную темень, мелкое земляное крошево летело из-под колес, лес безмолвно внимал сдвоенному вою моторов. — Hу как? — спросил Спицын, дорога впереди плясала, причудливо изгибалась, вынуждала притормаживать. Однажды по правому борту открылся овраг, на миг мелькнув в электрическом свете, напугав зияющей бездонностью, и тут же сгинул в чернильной тьме. Охотник не был уверен, но вроде бы заметил на дне оврага смутное движение. А еще там светилось что-то — неприятным, синевато-зеленым светом. Гнилушка, наверное. А может и нет. Радиостанция захрипела, звук пробился с трудом. Словно лес глушил любой сигнал своим тяжелым хвойным пологом. Потом донесся ответ напарника: — Хорошо, вроде отстают. А то только что на колеса бросались, пытались кусать, вроде. Может бешенные? — Hе знаю я — сказал Спицын — может бешенные, а может на лодочнике сдвинутые. Он же вроде лесных зверей не трогает. — Понял, — сказал Коршунов и отключился. В своем массивном джипе, которого из за габаритов мотало поменьше, он оглянулся — позади темень, да вроде поблескивают красноватым волчьи глаза, те неслись за машинами, но с каждой минутой се больше и больше отставали. Да зеленые их глаза теперь стали красными — вероятно из-за задних фонарей. Коршунов тряхнул головой, а потом резко затормозил, стремясь избежать жесткого контакта с задним бампером нивы. Одна рука нервно коснулась ружья, и тут же отпрянула, чтобы вцепиться в руль. Временами колеса попадали на узловатые, вывернутые из земли корни деревьев, бесцельно проворачивались, рвали на части мелкие корешки, остальные только выгибались, все сильнее цепляясь за протектор, мешались. Мотор взревывал на зеленоватой, как гнилушка, панели дико прыгали красные стрелки. В окна глядела ночь. Волков больше не встретили, да и вообще живности кругом не наблюдалось, охотники чуть успокоились, сбавили ход. Ночь была душной — типичная ночь середины июля. Люди мучались о жары, чуть ли не задыхались, но не открывали окна, не пускали ночь внутрь. Дробящиеся тени служили им безмолвным парадом. В какой то момент взошла луна, поднялась над горизонтом — массивная, интенсивно желтая, полная. Потом поднялась повыше, уменьшилась в размере и засверкала, как маленький прожектор. Или единственная фара автомобиля. Узкие, но яркие лучи пробились сквозь хвою, пали на лесную землю, на холмы, на темные овраги, налитые тьмой, на речку, заставив ее серебрится — маленькая мертвая копия солнечных зайчиков. Пали на деревню, заставив селян снова и снова оглядывать поле. Над похороненным в земле дорогим джипом цвета металлик неприятно запела ночная птица. Hо, пятерым пассажирам, зарытого автомобиля было на то совершенно наплевать.

А вдалеке от деревни луной любовались и люди гуляли по улицам городов, наслаждаясь теплой яркой ночью, открывали окна чтобы спастись от духоты и тут и там эти окошки горели желтоватым электрическим светом — этой ночью не спали. Смотрели на луну, слушали рассказы, мечтали… Спицын резко затормозил, машину повело влево. Ее колесо попало в рытвину, кинуло автомобиль в сторону. Позади останавливался Коршунов. Лучи фар передней машины впустую боковые заросли. — Что?! — крикнул Коршунов. — А, вижу. Там, вроде палатка? Второй охотник молчал, потом хлопнула дверца его машины, и он появился перед джипом. Махнул рукой. Вылазь, мол. Коршунов выбрался из машины, повел плечами, чувствуя, как ночь обволакивает его вокруг, в одной руке сжимал ружье, нервно оглядывался. Моторы теперь дребежали вполсилы, слышно было, как качаются разлапистые ветви елей. Тут было прохладней, свежее, а впереди, на небольшой полянке под корявым древесным выворотнем стояла палатка. Обычная, оранжевая, чистенькая и новая. Рядом кострище — старое, разметенное дождями. — Hу и что — спросил он, подходя к спутнику. — Палатка. А жильцы? Туристы… — Туристы вот, — произнес Спицын и указал стволом ружья чуть выше. При внимательном осмотрении обнаружились и туристы, вернее их ноги — сами тела, висевшие и чуть покачивающиеся, скрывала темнота. Ноги были обуты в растасканные кроссовки, запачканные какими-то нечистотами. Тела тихо поворачивались из стороны в сторону, а земля под ними потемнела. — Из пропавших? — спросил Коршунов. — Угу, из них, — Спицын глянул вверх, прищурился, потом произнес — безголовые. Охотника рядом передернуло: — А головы? — А голов нет, да впрочем, нам-то что за дело? Пошли. Он побрел к автомобилю, уселся внутрь. Коршунов остался один на один с ночью. Ему это не понравилось, и он поспешил укрыться в надежной кабине джипа. Рванули вперед, оставляя за бортом невредимую палатку и не совсем невредимых жильцов. Опять бег по ночному лесу. Чтобы не слишком отдалятся от поля, свернули направо — на более заросшую узкую тропку теперь автомобили задевали боками низкие кустарники, противно скрежетали. Хвоя взвивалась чахлыми облачками, тут же оседала на черную землю. Луна помогала слабо, на дорогу редко падали ее синеватые лучики, тут же терялись в освещении фар, дорога кренилась, изгибалась вот они уже вынужденны едва ползти, дабы избежать столкновений.

Потом увидели лодочника. Темная фигура в грубом деревянном баркасе появилась неожиданно. Просто взяла, да вынырнула из темноты, возникла грубым черным силуэтом под развесистой древней елью, с, наполовину выдранными-вывороченными глянцевитыми корнями. Была, как будто вырезана из черной бумаги, подобно тем безликим бумажным фигуркам, что применяются в театре теней. Вынырнула внезапно, подействовала как удар, как шок. Лодочник стоял, не шевелясь, только совсем слабый ветерок трепал тяжелое его одеяние. Да держал что-то в правой руке. Может быть весло. Спицын нажал на тормоза, одновременно отчаянно сигналя напарнику. Тот понял, рация молчала, а джип позади резко тормознул, заходясь юзом. Лодочник не двигался. Выжидал. Зато охотники не мешкали, как только машины остановились, они слаженно открыли дверцы и выскочили в ночь, на ходу снимая ружья с предохранителей и прицеливаясь. К поясу Спицына был прицеплен талисман. — Давай! — крикнул он второму охотнику, и они начали стрелять. Фары переднего автомобиля освещали эту сцену. Ружья оглушительно грохнули, почти в унисон, и два дорогостоящих заряда унеслись в сторону лодочника. Синеватый дым вознесся к сумрачным кронам. Фигура шатнулась. — Давай! — повторил Спицын, снова нажимая на курок, передергивая цевье дробовика. Они стреляли не переставая, перезаряжали снова стреляли. Выбирая момент так, чтобы выстрелы били без пауз. В воздухе пахло пороховым дымом, приклад мощно лупил плечо, а от рваной фигуры лодочника разлетались в разные стороны ошметки какой-то рвани. Лодочника мотало из стороны в сторону, руки его безвольно взмахивали. Спицын улыбался, всаживая патрон за патроном в фигуру из тьмы, и больше не боялся. Оглушительное эхо, диким зверем сказало по окрестностям, будило птиц, а стая мелкокостных волков в трех километрах от них, с раздраженным ворчанием снялась с места ночевки и поспешила удалиться подальше. — Попался — сказал охотник шепотом, хотя его никто не слышал за звуками выстрелов — думал против серебра устоишь? Думал?! — и снова давил на спуск, ружье разогрелось так, что держать его стало трудно. В деревне, местные просыпались среди ночи, мучительно долго вслушивались в нечто, похожее на отголоски далекого грома. А потом, прикрыв поплотнее ставни, ложились спать, резюмировав услышанное: <отмучились…> Лодочник упал. Взмахнув руками, нелепая черная фигура исчезла из света, а секундой позже, непонятно как висящий в воздухе баркас грянулся оземь с характерным гулким звуком. Коршунов выстрелил по инерции и серебряная, со штампованной пробой на боку, пуля унеслась в лесные дебри. Настала тишь, только громко переругивались некие ночные создания, перепуганные неожиданной ночной пальбой. — Убили!! — крикнул Коршунов — убили его!! — Тихо! — шикнул Спицын. Они прислушались, но, кроме все тех же маленьких лесных созданий, лес не издавал не звука. Очень остро пахло порохом, и Спицын чувствовал жжение в том месте, где к его щеке пристали частицы сгоревшего кордита. Луна холодно взирала на них через переплетение еловых лап. — Убили, — повторил Коршунов совсем тихо. — И талисман не нужен. Спицын вернулся к машине и извлек мощный шестибатареечный фонарь с возможностью фокусировки света. Включил его и направил во тьму, туда, куда фары не доставали. Потом с застывшим лицом подошел ближе и смог полностью осветить непонятную массу на сырой лесной почве. — Убили? — опять сказал Коршунов, но на этот раз с вопросительной интонацией. Синеватый яркий луч фонаря медленно скользил по баркасу, лежавшему, накренившись на мощный еловых корнях. Высветилась драная, с облезлой краской поверхность, трещины, соскобы, серое дерево. Высветились ржавые уключины со сверкающими редкими точками чистого металла. Высветилась и надпись, облетевшая со временем, но недавно заново обведенная: <Мореходный>. Да и не баркас это был, ни челн — это была невероятно древняя рыбацкая плоскодонка с треснутым днищем. Высветились и оборванные канаты, на которых эта плоскодонка и была подвешена к кроне дерева. Луч миновал лодку, а затем осветил лежащую ничком фигуру в нелепом, напяленном не так давно черном одеянии. — Ой, — произнес Спицын — Ой, черт… Луч скользнул на лицо — посиневшее, изуродованное одним или двумя выстрелами, слепо блеснул на треснутых стеклах очков. Видно было и еще один канат, он держал голову мертвеца в поднятом положении, дабы создавать иллюзию прямостоящего существа. Еще два каната держали руки. На груди у убитого была кровавая каша, среди которой выделялись две или три относительно крупные дыры. — Ой, черт, — повторил Спицын, глядя на распростертый труп Труп, что явно был мертв еще до самого первого выстрела. Спицыну захотелось орать. Захотелось плеваться и грязно материться, захотелось поднять ружье и всадить еще восьмерку патронов в это несчастную мертвую куклу-человека, на которую кто-то напялил дурацкий черный балахон и призвал изображать из себя лодочника. Да почему кто-то. Лодочник это и сделал. Лодочник, хоть и бывший нечеловеком, вовсе не был дурным. И любил охотится на охотников. В руке у убитого ничего не было — это была сама рука, просто оторванная в районе локтя и висевшая на двух трех побуревших волоконцах. Коршунов оторопело смотрел на труп, потом поднял голову и увидел концы канатов свисающих из кроны. Их перебили выстрелами, и мертвая жертва упала вниз, повинуясь земному тяготению. Коршунова затошнило. — Hу, тварь! — сказал Спицын — провел, гад. Провел как…Слышишь меня, ты! заорал он вдруг, и ночные животные, было замолкнувшие поддержали его крик серией визгов и треска — Я доберусь до тебя! Можешь не прятаться, понял?! Доберусь!! — Да тише ты! — сказал Коршунов, — может он рядом где-то… — Рядом! Он ушел давно! Поиздевался, и ушел. Тварюга!! Hо впрочем, — он снова глянул на труп, безмятежно почивающий на сырой земле — раз плутает, прячется, значит боится. А потом он сделал то, что напарник от него совсем не ожидал. Коротко разбежался и пнул ветхий баркас в облупившийся от времени борт. <Мореходный> скрипнул и, громыхая, покатился куда-то во тьму. Охотник только плюнул вслед.

Оба охотника на лодочника конечно, не знали этого, но убитый мертвец был видным председателем уфологического общества, и одной из первых жертв лодочника. За то время, пока буйная тварь набирала силу, он успел уже слегка разложиться и потерять всякое сходство с живым человеком. В частично оторванной руке все еще болталась стальная рамка, которой он определял аномальный фон в лесу как раз в тот момент, когда… Плоскодонка была украдена непосредственно из деревни.

Фонарем Спицын кидаться не стал. Хотя и хотелось. Коршунов во все глаза смотрел на него. Потом оглянулся, увидел вокруг тьму и поспешил под надежную защиту автомобилей. Где-то внизу, плоскодонка <Мореходный> достиг, наконец, своего дна. — Провел, — совсем тихо сказал Спицын и тоже пошел к машине. Мертвеца оставили лежать и смотреть на луну, тем глазом, что у него еще оставался. В машине пересчитали патроны. У Спицына оставалось их восемь штук — картонных цилиндриков со схематичным изображением взлетающей утки на боку. Внутри серебряная начинка — очень хотелось верить, что она помогает. У Коршунова патронов осталось всего пять, палили в труп от души. Были, конечно, и простые, со свинцовой начинкой, но оба человека знали, что предыдущим охотникам это вовсе не помогло. Сели, завелись и тронулись прочь, все сильнее заворачиваясь в сторону невидимого восхода. Сейчас там было темно как в могиле на деревенском кладбище. Там где может быть, гуляет лодочник. Снова пляска дороги перед глазами, снова блестящие жесткие как металл корни, что бессмысленно хватают добычу, которую не могут удержать. Хвойный ковер убегает во тьму. Яркие фары в заднем стекле. — Откуда он, лодочник? — спросил Коршунов, в рации трещали помехи и голос был не похож на его обычный. А может охотник Коршунов все еще отходил от дикой стрельбы, от неожиданной надежды и сталкивающим в депрессию окончанием. — Из тумана, — сказал Спицын. — Это все туман виноват. Помнишь финно-угоров, их письмена? — Помню, — донеслось из джипа — те, что от них остались. — У них были духи. Духи земли, воды, огня, воздуха…стандарт, в общем. Кроме них — дух камня, духи леса, духи чувств и поступков — это уже нестандарт. Понимаешь? — Hу и? — Вот я подумал. Если есть духи камня, леса и прочей муры, почему бы ни быть духу тумана? То есть конкретизированным выражением водяного пара. Как тебе такое? — Чушь, по-моему. Спицын вздохнул: — Да, но все равно, это туман виноват. Не будь тумана, не было бы лодочника. Коршунов кивнул, сидя один в своей машине. Красные огни впереди идущего автомобиля прыгали в темноте, как два исполинских танцующих тандемом светляка. Луна миновала зенит и стала падать к горизонту, теперь ее лучи пробивались в лес чуть наклонно, и стали гораздо слабее. Туман на поле и не думал пропадать. В деревне. В крайнем доме спавшая тихо семья из трех человек неожиданно исчезла. Да так тихо, что обнаружили это только через неделю, зайдя к ним в дом и увидев незастеленные кровати до сих пор хранящие контуры тела. Селяне тогда с криком выскочили на улицу, и в дальнейшем на ночь оставляли дежурного. На Коршунова против воли стал накатывать сон. Днем они спали, да, но совсем немного. Разве уснешь перед охотой. Да еще на такого опасного, как лодочник вырвавшийся непонятно откуда, отвязанный дух тумана. Он крепче сжал руль руками, помотал головой, попробовал вызвать напарника по рации, но оттуда донеслись только помехи неясное потрескивание и бормотание эфира. Впрочем, Спицын был здесь, огни его машины по-прежнему мотались впереди, чертили перед глазами замысловатые зигзаги. Забирали куда совсем уж вправо. Но вот куда он сейчас повернул? Там разве есть дорога, одни спутанные заросли, да звериная тропа. И туда на машине пусть даже и на вездеходной. Нива, впереди свернула еще и покатилась куда то под уклон. — Ну, надеюсь ты знаешь, что делаешь, — произнес Коршунов, съезжая с тропы в непролазные пешим шагом заросли. Он снова покрутил колесико радиостанции, и эфир донес до него три строки некоей песни, отчаянно орущуюся двумя пьяными голосами. Коршунов сморщился. Однако что делает Спицын? Тут почва уже заболоченна, натужно хлюпает под колесами, так и сесть недолго. А после этого — какой лодочник? Или он решил так срезать дорогу? Ну куда… Коршунов оставил рацию и требовательно загудел сигналом. Мигнул фарами. Огоньки впереди перестали трястись, замерли, а потом резво рванулись на три метра вперед, покатились дальше во тьму. У Коршунова возникло нехорошее предчувствие. Он снова загудел. Hо на этот раз реакции не было. Огни стали удаляться. Нервно тронув ружье, охотник тоже прибавил газу, снова замигал фарами, надеясь углядеть, что нибудь помимо этих двух издевательски прыгающих огней. Машину тяжело качало из стороны в сторону, почва проседала по ее весом, выдавливая на поверхность липкие пузыри. Джип шел все медленнее, а огоньки напротив, двигались все ускоряясь. Ругаясь, Коршунов поддал газу, вызвал протестующий рев движка, а потом почувствовал, как почв поддается под передком автомобиля. Хлюпнула почва, а потом машина стала, не торопясь, сползать в трясину, задирая багажник подобно тонущему океанскому лайнеру. Охотник держался за руль, и во все глаза смотрел на огоньки, что, мигнув, вернулись в сужающийся круг света от фар. Ближе, ближе, и вот они сидят посреди маленького круглого болотца, в которое сейчас неминуемо погружался джип Коршунова. Два жука-светляка. Больших, с размахом слюдянистых крыльев не меньше двадцати сантиметров. И на кольчатых брюшках горит огонек — только у обычного светляка он зеленый, а у этих ярко-красный, как стоповые фонари автомобиля. Жуки сидели вальяжно, почти не шевелясь, лишь лениво поводили задними лапками, почесывая светящееся багровым брюшко. Да ловили свет фар на черные выпуклые гляделки. Потом один из них расправил крылья, повел ими для проверки, и, застрекотав как швейная машинка, взлетел, на лету погасив свой огонь. Второй остался. Потом грязная болотная вода достигла фар и настала темнота. Кошунов заорал.

А Спицын выпал и полусна. В котором он продолжал уверенно править автомобилем. И долго не мог понять, что же все-таки изменилось? Вроде все тоже самое — ночной лес, луна сверху, хоровод теней, уже не пугает. Потом он понял, сзади на него смотрела темнота. Ободряющего и создающего чувства защищенности от яркого света сзади больше не было. Как не было и самого света. Как не было, собственно и самого Коршунова. — Коршунов? — сказал Спицын темноте за окном, потом выругался и включил рацию. Помехи, далекая песня, пьяные голоса, бормотание. — Коршунов, ты меня слышишь? Коршунов! Помехи. Одна песня сменилась с другой — радиохулиганы развлекались вовсю. — Коршунов… — повторил Спицын уже без особой надежды. Напарник исчез. Неизвестно как и когда, но исчез. Это пугало, а еще больше это бесило, да так, что охотник чуть не ударил микрофон рации о приборную доску. Лодочник — все его шутки. Туманная тварь. Он затормозил, вышел из машины с фонарем, обозревая окрестности. Посетил назад — пустая тропа со следами протекторов. Одними следами. Тишина. Hе отзвука от двигателя, только шум в кронах деревьев. Чвак — с глухим звуком на тропу бухнулась огромная жаба. С человечью голову, красными, ядовито выглядящими бородавками на спине и с голубыми, нежно смотрящими глазами. Секунду жаба пялилась на охотника, а потом не торопясь запрыгала в его сторону. Спицын вернулся к машине, взял ружье и с ходу выстрелил в жабу. Та, издала некий булькающих звук, а потом взорвалась как миниатюрный вулкан. Спицын только плюнул. Часы показывали 2:50 — короткая летняя ночь подходил к концу, а он так и не нашел лодочника, потерял напарника, остался один посреди угрюмого ночного леса. С дымящимися останками жабы на тропе позади. — Тварь, — сказал Спицын. Что делать он решал не долго. Искать Коршунова было бесполезно, что-то подсказывало, что он, возможно уже не живой. Возвращаться по той же тропе? Ничего он там не найдет, безнадежно все, значит, остается идти дальше по этой огромной дуге, одним своим концом входящей в поле. Остается идти дальше и искать вырвавшегося призрака. И постараться забыть Коршунова… — Слышь ты тварь!!! — заорал Спицын, что было сил, и сник. А потом быстро сел в машину и погнал прежним маршрутом, подвеска жалобно скрипела и ходила ходуном. Hо водитель уже не заботился о ее целостности.

Гнал бездумно, кидал по сторонам испуганные взгляды. Сбивал маленькие деревца, подпрыгивал на ухабах. А потом стремительно вылетел на чистую ровную поляну. Деревья расступились так резко, что он даже опешил на мгновение, а потом резко нажал на тормоза. Машина остановилась, качнулась, по днище в высоких, одуряюще пахнущих, травах. Те слегка покачивались под ночным ветром, скребли по днищу как сотни маленьких слабеньких ручонок. Спицын ухмыльнулся, снова заглушил двигатель. Сверху светила луна, уже не резко, а скорее умиротворенно, красиво подсвечивая верхушки угрюмых елей и луговую траву, создавая впечатление серебряного прилива. Опушка была маленькая, даже крохотная, и совсем недалеко пара мощных, основательных елей знаменовали ее окончание и начало леса. Там же лунный свет обрывался, и казалось, в конце опушки стоит исполинский черный барьер. Полянка была гладкая ровная, словно созданная для какой то особой цели. Так собственно и было. Посреди гладкого круга луговой травы возвышалось капище — грубый круг из каменных монолитов. Камни были стары, и хлипкие деревца вырастали тут и там из крошащегося гранита. Посреди круга чернело единственное темное пятно, среди этого серебристого колыхания, похоже на старое кострище. К самому высокому и наиболее побитому непогодой камню прислонялся квадратный силуэт, имеющий неприятное сходство с поставленным на попа гробом. Hо Спицын то знал, что это на самом деле. Никакой это не гроб, а просто очередной старый баркас. Та же плоскодонка. Навидался они их за последнее время. И капище это было посвящено понятно кому. Разумеется лодочнику и только лодочнику. Охотник вышел из машины и подошел к кругу камней, уже не обращая внимания на ночной лес вокруг. Внимательно вгляделся в баркас. Тот был старый, даже старее того, что висел под деревом в лесу. Старое дерево высохло и разошлось. Краска, если она была, давно уже обсыпалась, и теперь лодка стала похожа на главную часть в погребальных обрядах. Hе хватало только креста намалеванного на крышке, она же днище баркаса. Спицын покачал головой. Ему показалось, что это сходство было придано лодке специально. Далеко в лесу завыл волк, а потом к нему присоединилось еще несколько, но человек даже и ухом не повел. Вместо этого он сделал несколько шагов к кострищу. В кострище нашлись кости — старые, хрупкие кости. Рассыпающиеся белым порошком. Черные, обгорелые, слишком тонкие и явно принадлежащие мелким лесным животным. А вот этот череп, он вытянутый с остатками рогов, от какой то домашней скотины. Может быть козы или овцы. Вот этот, с зубами, явно собачий, может быть из тех, что похитили из деревни. А вот у этого в зубах старые пломбы, и череп этот человеческий. Кто их тащил сюда и сжигал? И как сжигал, убив перед этим, или прямо так, живьем? Спицын резко поднял голову и увидел стоящий совсем рядом баркас. Казалось, трещины на старом дереве складываются в ехидное и желчное лицо, что криво улыбается ему, одновременно сверля пустыми дырками от сучков там, где должны быть глаза. Лицо лодочника, он всегда так представлял его себе. Еще тогда, в безопасности, в архивах больших городов. Пустые глазницы, неясные черты лица. Воплощение тумана. Лицо подмигнуло ему. Или это играл причудливо свет умирающей луны. Неважно. Спицын отступил на шаг, поднял ружье и выстрелил в самую середину баркаса, в эту ненавистную ухмыляющуюся рожу. Заряд крупной дроби, почти картечи выдрал в дряхлом дереве исполинскую дыру, доски безобразно разошлись, на ходу теряя крепления. Баркас сложился пополам исходя древесной трухой, а потом его верхняя часть бесшумно ухнула в траву. Нижняя осталась торчать, как гнилой зуб с обломанной коронкой. Охотник немного постоял, потом его взгляд уперся в кострище. — Огоньку тебе, — пробормотал Спицын, и пошел назад, к машине — будет тебе огонек. — Будет… — бормотал он, доставая из багажника канистру с высокооктановым бензином. — Будет, — повторил он, разливая едко пахнущий бензин вокруг круга камней и внутри него. Серебристая трава, под бензином теряла свой яркий цвет и поникала темными лохмами. Он вылил почти всю канистру, а потом, вместе с остатками зашвырнул ее к переломленному баркасу, аккурат на пепелище жертвенного костра. — Огонек, — произнес он, задыхаясь от тяжелых паров. Потом сел в машину и подал ее обратно в лес. Достал спички и прошел на середину поляны. Первая спичка не зажглась — так тряслись у него руки. Вторая зашипела, вспыхнула, он подержал ее в руке, а потом уронил в траву, где тут же занялось с характерным хлопком. Яркие змеистые дорожки огня, такие живые в ночи, резво побежали к капищу, всфыркивая и извергая крохотные клубки синеватого дыма. Дождавшись, когда центр поляны вспыхнул единым языком мощного желтого пламени, совершенно скрыв силуэты камней и баркаса, Спицын повернулся и сел в машину, промолвив почти про себя: — Это тебе за Коршунова. Затем он развернулся и погнал в чащу, а позади него два или три литра остававшиеся в канистре мощно рванули, так, что выброс пламени на миг взвился выше деревьев. Капище лодочника мощно полыхало, так, что это даже было замечено с пролетающего над лесом пассажирского самолета — крохотная красная искорка в едином темном массиве. В дальнейшем, огонь разгорелся так, что перешел на окружающиеся деревья и получился маленький лесной пожар с последующим возникновением в лесу крупной проплешины километров так пять в диаметре. Hо не Спицын не Коршунов об этом так и не узнали. Как, впрочем, и лодочник.

Спицын очень устал. Сон больше не беспокоил его, но глаза покраснели, руки устали сжимать руль. Эта бессмысленная долгая охота, гонка по лесу, а особенно потеря Коршунова сильно подкосила его. Глупая была затея, что уж говорить, понадеялись на себя, хотя столько уже народу сгинуло, не пересчитать. — Переоценили себя — думалось ему, а глаза автоматически следили за дорогой, а руки сами крутили руль, а глаза уж больше не обращались в сторону талисмана глупая серебряная безделушка. Да и не найдет он лодочника сегодня. Пусть, решил Спицын, это будет мне уроком. Было так, что обширная дуга поисков лодочника завершилась, и в три тридцать утра нового солнечного и яркого дня, такого жаркого, что в городах будут открыты все окна, а в машины лучше вообще не садиться. В три тридцать охотник Спицын выбрался из елового леса обратно на поле. Восток посветлел и стал бирюзовым, с красноватыми отливом у самого горизонта. Позади, в лесу отсыпалась ночь и недоуменно глядела немногими оставшимися звездами. Дальше лениво и сонно текла река, и приютилась на ее берегу деревушка. А между ней и лесом было поле — и первые капельки росы выпадали на высокую некошенную траву. А с речки наползал туман — новый, на этот раз утренний. Петухи еще не кричали, только слышно было одинокое гудение моторного самолета где-то в вышине. А туман наступал ровным белым приливом, скрывая в себе черные остовы крестов на деревенском кладбище.

Коршунов мчался сквозь лес. Был он жив, вопреки всему. И хотя машина его целиком скрылась в мутных глубинах маленького с виду болотца, и он остался без ружья, без фонаря — он был жив. И бежал все быстрее. Мчался по тропе, иногда странные твари увязывались за ним следом, тянули свои когтистые лапы и…отставали. А он бежал, хотя в легких уже хрипело, а в глазах прыгали темные пятна. Как и напарник, решал он не долго. Вскочив в последнюю минуту из тонущего транспорта, Коршунов постоял, глазея, как задние фонари исчезают в воде, феерически продолжая светить из глубины. А потом кинулся по тропе, по которой они приехали. Спицына искать было глупо и вообще самоубийство, да и не найдешь его теперь, пешком. Оставалось только одно — идти назад и по возможности достигнуть деревни живым, миновав лодочника и всех этих порождений ночного леса. Земли била ему в ноги, ветви хлестали по лицу и стремились ослепить. Луна исчезла и в лесу была почти полная темнота. Но он как-то угадывал, как-то умудрялся не сбиваться с курса и мчаться назад, на поле. Туда, где он будет спасен, туда, где нет темноты и есть люди. Он был уверен — они помогут ему, они спасут его. А лодочник — что лодочник. Если Коршунов останется жив, его на канате не затащишь в этот лес. Пусть тут хоть все поумирают. Ноги подгибались, он задыхался, и пару раз крепко ударился о шершавые стволы деревьев, еще чуть-чуть и он бы упал. Hо нет, не в этот раз. Hе достанется тьме. Не достанется. Он увидел впереди свет, и из последних сил рванулся туда. Пробежал еще сотню метров, почти теряя сознание от усталости и страха. И вот поле. Лес позади, гневно шевелит многочисленными корявыми конечностями. Hо он уже упустил свою жертву. Жертва оказалась слишком быстра, слишком проворна, чтобы достаться ему. Ха. Всхлипывая, Коршунов остановился на краю поля. Вот она деревенька поблескивает стеклами домов. А вот и свет, небо светлеет, горизонт готов выпустить из себя солнце. В деревне орут петухи. И пусть туман поднимается, стремясь закрыть этот прекрасный вид, компас у Коршунова в голове не подведет и на этот раз, как не подвел он в лесу. Едва переведя дух, охотник Коршунов побежал сквозь белые и холодные облака тумана.

Они пахли дымом. Так определил Спицын, когда его автомобиль намертво сел на самом выезде из леса. Глубокая колея, и вот даже четырехколесный привод не может ничего поделать. Подергавшись пару раз, он плюнул на это дело. Взял ружье, повесил к поясу талисман и пошел пешком. Все его тело молило об отдыхе, пусть даже самом кратком. Самом маленьком, чуток прилечь и все, и хорошо. Вот только дойдет он до жилья. И пусть туман поднялся, скрыв этот милый вид спящей деревни, пусть, главно вокруг больше нет леса. А уж на поле то он сориентируется. Тяжело ступая, он побрел сквозь туман. Роса оседала у него на коже, приятно холодила, холодным ручейком сбегала за шиворот. Запах дыма, запах тумана, запах росы, может быть, запах раннего утра. — Может у утра быть запах? — спросил сам у себя Спицын и ухмыльнулся. Потом вспомнил о Коршунове, оставшемся в лесу и ухмылка исчезла. Талисман больно бил по ногам. Когда он дошел, по его примеркам, до середины поля, ему навстречу выступило темное, неясное пятно. Массивное, высокое, до боли знакомое. Спицын остановился. — Нет! — сказал он, тихо — нет, не сейчас. Hе сейчас… Лодочник спокойно смотрел на него, легкий утренний ветерок шевелил складки его черной одежды. Лица из-за тумана было не разглядеть. — Не сейчас… — и туман отозвался глухим эхом. Фигура шевельнулась, взмахнула руками, и огромное, черного дерева весло загребнуло туман. Острых форм челн, тоже едва видимый развернулся, и поплыл прочь, удаляясь от Спицына. — Куда! — Крикнул тот, — стой же! — он стащил с плеча ружье. Лодочник удалялся. Греб он вроде не часто, но двигался потрясающе быстро. Фигура его в тумане мутнела, теряла очертания. Спицын побежал за ним, он чувствовал запах дыма, он чувствовал, как травы бьют об его ноги. — Сто-о-ой!!! — заорал он, теряя над собой всякий контроль. Силуэт пропал, удалился за пределы видимости. Спицын упал на колени, он плакал, прижимая к груди ружье, как совсем маленького ребенка. Слезы катились из глаз, сознание меркло. Силуэт появился вновь, и теперь он приближался. Вся истерика мигом слетела с человека. Не давая силуэту подойти вплотную, он поднял ружье и выстрелил. Приклад толкнул в плечо, грохот болью отозвался в голове. В тумане заорали, один раз, явно агонизируя. Тело глухо стукнуло о землю. Спицын поднялся, и, держа ружье у плеча, крадучись подошел ближе. Тело на земле, он подходит еще ближе, еще и вот он вплотную, легкий порыв ветра разрежает туман. Hа земле лежал Коршунов. Он раскинул руки, одна нога его была подвернута неестественно, голова запрокинута, а глаза уставились в закрытое туманом небо. В груди просматривалась небольшая дыра, совсем маленькая, вероятно, по сравнению с той, что у него на спине. Земля под телом медленно пропитывалась темной кровью, кровь мешалась с росой, стекала по травам розовыми ручейками. Коршунов выглядел отдохнувшим. Ветер дунул еще, и туман покорно отошел, явив четкую и окончательную картину трупа безвольно раскинувшегося на земле. — Что ж ты так, Коршунов, — произнес Спицын, и обернулся к лодочнику, который неторопливо выплыл из тумана позади него. Складки его балахона больше не колыхались, лицо скрывал антрацитового цвета капюшон, но все равно казалось, что там под этим капюшоном лодочник улыбается. Охотник поднял дробовик и начал стрелять. Сцепив зубы, он раз за разом нажимал на курок. Пули влетали в лодочника и растворялись в его всепоглощающей темноте. А Спицын все стрелял, и прекратил только тогда, когда опустел цилиндрический магазин под стволом. Лодочник улыбался. Там, под плащом. Спицын отшвырнул дробовик и сдернул с пояса талисман. Как учили, поднял его, и направил острыми кончикам рогов в темную фигуру на остроносом челне. Шанс еще оставался, шанс еще был, если только старый колдун не наврал, и если…

В трехстах километрах оттуда. В крупном промышленном городе, человек по имени Александр Бельцов возвращался домой, шагая очень ранним утром по облицованной гранитом набережной реки. Было еще темно, и город спал, и даже фонари на улицах еще не погасли. Какое то шевеление на реке привлекло внимание прохожего. Он остановился, подошел к парапету, и вгляделся в серую ленивую воду. То, что он увидел, наполнило его ужасом и заставило податься назад. Прочь от реки. По речке плыл, направляясь к нему, женский труп, в белом, но испачканном какими пятнами платьем. Глаза утопленницы были открыты и лихорадочно блестели, а губы беспрестанно шевелились раз за разом, произнося какое-то слово. Бельцов вскрикнул от ужаса, когда проплывающий труп заглянул ему в глаза, а потом кинулся бежать прочь от парапета в глубь города. Потом, много дней спустя, в не такую уж жаркую августовскую ночь, он очнулся ночью от холодного прикосновения к плечу. Открыл глаза, испуганно включил свет, но никого не обнаружил, и только на плече нашлись сероватые отпечатки чужих пальцев ощутимо пахнущих речной тиной. В дальнейшем у Бельцова было много таких прецедентов, печально закончившихся сердечным приступом и скоропостижной кончиной, но начало всего этого было положено той жаркой июльской ночью. Той, что в народе зовут топлой.

— Сгинь!! — заорал Спицын, целя талисманом в лодочника — Сгинь тварюга!!! Сгинь. Лодочник захохотал — жуткий утробный звук, будто у смеющегося забит чем-то рот. Он взмахнул веслом и мощная, широкая лопасть выбила талисман у Спицына из руки. Серебряная безделица промелькнула в воздухе и упала рядом с неподвижным Коршуновым. Последние клочья тумана были унесены в жертву наступающему дню и отвязанный дух предстал во всей своей красе. Глаза под балахоном не были пустыми глазницами — они были красные и светились. Глядя на эти, похожие на угольки, глаза Спицын закричал. Закричал громко в который раз за эту суматошную ночь. Кричал долго и мучительно и даже после того, как лодочник взял его под свое темное крыло. Поблекшая круглая луна, холодно взирала как пропадает охотник. Его крики становились все тише, все более хриплыми, руки бессильно взмахнули пару раз и повисли. Потом он исчез, как растворился и лодочник. Осталась лишь луна и мертвый Коршунов, отвлеченно смотрящий в синее небо. Потом и луна скрылась за горизонтом. День уверенно вступал в свои права.

* * *

Мы здесь. Мы все здесь, все ютимся в нашей скромной обители. Сегодня на стало на одного больше. Мы не знаем имени этого человека — он слишком потрясен, чтобы что-то говорить. Возможно, он так и не оправится. Да это и не важно, в принципе. Мне это совсем не важно. Важно только, что я все еще тут по-прежнему остаюсь тут, хотя и метаюсь в свой темнице, и иногда беззвучно рыдаю. Я ненавижу лодочника. И я не хочу говорить, не буду говорить. У меня здесь ест свои друзья, в моей скромной телесной кельи. Они все тут — неподвижные тела людей — все разные, кто-то может говорить, кто-то не может. Кто-то видит, а кто-то нет. Мы все тут разные. Мы наделенные дарами по прихоти лодочника. И у нас тоже есть свои маленькие друзья — это маленькие могильные мышки и белесые червяки. Мы завидуем им, завидуем им в этом живом-неживом пансионате под деревенским кладбищем. Это так плохо ощущать себя не живым, не мертвым. По крайней мере, мыши и черви свободны. И они могут уйти отсюда, когда захотят. Я не дышу, но я мыслю и ненавижу. Мое тело неподвижно, но мыслями я шевелюсь в нем. И потихоньку рву стены моей странной темницы. Я был первый, кто охотился на лодочника. Это было давно, очень давно. Так давно, что я уже почти не помню это время. Знаю лишь, что наверху теперь все по-другому. И потому что я был первый, лодочник разрешил мне смотреть. И теперь я смотрю. Смотрю, как он убивает. И с каждым днем моя ненависть растет. Эта ненависть сильнее меня, и я позволяю ей копиться. Она, а не я станет, в конце концов настолько сильна, что вырвется из этой тюрьмы. Я очень надеюсь на это. Я коплю силы. Я ослабливаю путы. Мой день когда нибудь придет, и пусть это будет не сегодня и не завтра. Он будет. А когда я вырвусь — я убью лодочника. И я поклялся, поклялся могильным червям и маленьким пушистым мышкам с глазами бусинами, я поклялся этой сырой земле и силе леса — его смерть будет долго и очень мучительной. Только одна мысль гложет меня и не дает покоя ночами, когда туман наползает на поле и мой мучитель начинает свою охоту. Лодочник, он ведь тоже когда-то был среди нас. Он тоже копил гнев, и ярость. А потом он вырвался, он был силен. И убил прошлого лодочника. А вместо того, чтобы дать нам свободу, сам стал этим лодочником. Эта мысль грызет меня, но мне наплевать. Если он смог, смогу и я. А там уже посмотрим, всегда ли убивший лодочника, сам становится лодочником. Посмотрим. Хотя, все время пока я лежу здесь я заметил одну деталь: Люди приходят, уходят, гибнут и прорываются. И только лодочник почему-то всегда остается.

Content

Сергей Болотников
Новелла о туманном лодочнике