Кристин Террилл

Здесь покоится Дэниел Тейт

Cristin Terrill

HERE LIES DANIEL TATE

Copyright © 2017 by Cristin Terrill

© О. Полей, перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Это первое, о чем все спрашивают: «Как тебя зовут?»

Не скажу, потому что врать не хочу. Хочу хоть раз в жизни сказать правду, а не выдумывать фальшивые имена, как раньше, когда меня спрашивали. Тогда у меня выбора не было. Я был обманщиком с рождения, а свое настоящее имя к тому времени, как началась эта история, сам уже почти забыл. Того парня я похоронил в маленьком городишке в Саскачеване, там, где снег делается серым, как только ляжет на землю. Это не метафора – я сейчас не том, что отказался от его имени и от его прошлого, хотя это тоже правда. Я хочу сказать – я его убил.

Как-то ночью я тайком вернулся в этот городок, стараясь держаться подальше от фонарей, разливающих вокруг лужицы света, и обходя стороной те дома, где, я знал, могут поднять лай собаки. Давнишний, уже затоптанный снег похрустывал под ногами. На ходу я гладил пальцами глянцевую бейсбольную карточку в кармане пальто – уже помятую, с обтрепавшимися уголками, потому что я слишком часто вертел ее в руках. Карточка была не настоящая, просто моя фотография в бейсбольной форме, а внизу мое имя печатными буквами. На этой фотографии мне было шесть лет, и в улыбающемся рту уже была щербинка на месте зуба, выбитого кулаком. Но я все равно улыбался.

Я подошел к дому матери, встал в тени, под деревьями и стал смотреть на нее через окно. Она сидела в том же кресле, что и всегда, и переключала каналы в телевизоре. Я не видел ее целый год и, наверное, ждал, что почувствую… что-нибудь. Но ничего не почувствовал. В груди, там, где этому чувству полагалось быть, осталась привычная пустая дыра, и больше ничего.

Я набрал номер по памяти. Снег падал, налипал на ресницы, и я смаргивал снежинки, чтобы лучше видеть ее. После третьего звонка она встала с кресла и подошла к старомодному аппарату на стене.

– Алло? – проговорила она неразборчиво: во рту торчала сигарета.

– Миссис Смит? – сказал я. Ну, не совсем так, конечно – фамилия у меня другая. – Это офицер Грин из Королевской конной полиции.

– Да? – отозвалась она. Звонок из полиции нисколько ее не встревожил.

– Это касается вашего сына. К сожалению, произошел несчастный случай. – Я сказал ей, что погиб под колесами водителя-лихача, когда переходил улицу в гололед. Я хорошо видел ее лицо. Она долго стояла молча, не шевелясь. Потом сказала:

– У меня нет сына.

Она повесила трубку, снова уселась в кресло, и на этом все было кончено. Я ушел, оставив мальчишку, которым был когда-то, там, с ней, похоронив его под серым грязным снегом.

* * *

Но это еще даже не начало истории. По-настоящему она началась только через несколько лет, когда опять шел снег, и все вокруг было залито красным и синим светом от полицейских мигалок.

Я стоял и ежился от холода у одного из немногих уличных телефонов, сохранившихся в восточной части Ванкувера. Не ночевать же на улице в такую холодрыгу. Я набрал 911 и стал считать звонки. После седьмого отозвались:

– Девять-один-один. Что у вас случилось?

– Алло? – Я говорил низким, гортанным голосом, стараясь, чтобы он звучал погрубее. – Мы с женой тут наткнулись на одного парнишку, и… ну, короче, что-то с ним неладно. Вроде как не в себе он.

Я слышал, как женщина-диспетчер подавила зевок. Не то от скуки, не то просто не привыкла еще к ночным дежурствам.

– Сколько ему лет?

– Да лет пятнадцать-шестнадцать, что ли, – ответил я. Я уже знал, какое это имеет значение в таком деле, и, к счастью, мне не составляло труда их провести: лицо у меня еще вполне детское. – Я подумал – может, заблудился. Пусть его кто-нибудь заберет. Мороз же на улице.

Она спросила адрес и сообщила, что машина выехала. Я уселся на тротуар в узкой нише, где был когда-то вход в закрытую теперь аптеку. Цемент был ледяной, холод проникал сквозь джинсовую ткань, но ничего, сидеть-то недолго. Я надвинул бейсболку на глаза, натянул сверху капюшон толстовки и стал ждать.

Полицейская машина подкатила без сирены, но мигалка была включена, и красные и синие лучи так и разлетались по кружевной занавеске падающего снега. Я поплотнее закутался в свою толстовку и низко нагнул голову, пряча лицо под козырьком.

– Привет, – сказал один из полицейских, помоложе, выходя из машины. Голос у него был добрый, но он старался держаться на расстоянии. Только что из академии, нервничает еще. – С тобой все в порядке?

Другой полицейский, тот, что постарше, так не осторожничал – подошел, сел рядом. На левой руке у него было кольцо – может, свои дети дома такие, как я.

– Эй, приятель, как тебя зовут?

Я молчал. Даже глаз не поднял.

– Ну-ну, неужели даже не знаешь, кто ты такой, – не отставал старший полицейский. Голос у него был веселый, насмешливый. – Уж это-то все знают.

Не все.

– Ну ладно, – проговорил он, не дождавшись ответа. – Давай-ка, поехали-ка с нами, идет? Ты же вот-вот окоченеешь.

Он протянул руку, хотел взять меня за плечо, и я резко отшатнулся. Симулировать такую реакцию совсем нетрудно. Полицейский поднял руки, а его напарник схватился за кобуру на боку.

– Эй, эй, все в порядке, – сказал старший. Оглянулся на напарника – тот все еще стоял, готовый схватиться за револьвер, если я вдруг начну буйствовать. – Да бог с тобой, Пирсон. Не дергайся ты. Мы тебе ничего не сделаем, сынок, слово даю.

Не сразу, но я дал им уговорить себя – поднялся с тротуара и сел в патрульную машину. По дороге в участок они пытались втянуть меня в разговор, но я сидел, опустив голову и не раскрывая рта. Раньше-то мог бы и поговорить, рассказать какую-нибудь душещипательную историю, но теперь уже знал, что молчание действует сильнее.

Они засунули меня в накопитель, дали сэндвич из автомата и чашку горячего шоколада и стали решать, что со мной делать. Я бы предпочел не связываться с представителями власти – рискованно все-таки, – но в «Ковенант Хаус» народу битком, а на улице холодно. Эти ребята – мой самый верный шанс провести ночь в постели. Примерно через час они вернулись, а с ними – невысокая белая женщина в джинсах, с растрепанным хвостом. Я забился в угол комнаты и сидел там, на тонком ковре, подтянув колени к груди. Она присела напротив, чтобы ее глаза были на одном уровне с моими, но на безопасном расстоянии – значит, явно не впервой. Она сказала, что ее зовут Алисия – тем негромким, успокаивающим голосом, которым, кажется, с рождения владеют все, кто работает с трудными детьми и дикими животными. Сказала, что работает в муниципальном приюте и хочет забрать меня туда, чтобы мне было где поспать.

– А завтра утром разберемся, как быть дальше.

Копы предали меня ей с рук на руки, как потерянный чемодан. Алисия села в патрульную машину позади меня, и помощник шерифа повез нас в приемник временного содержания № 8. Там за меня взялся коллега Алисии, Мартин – здоровенный черный парень с такой широкой белозубой улыбкой, какой я еще в жизни не видел. Он отвел меня в ванную и ждал за дверью, пока Алисия ходила за сменной одеждой. Я смыл грязь с лица, нахмурился при виде светлой щетины, уже снова пробившейся на подбородке, и пошарил в шкафчиках. Нашел полтюбика зубной пасты, выдавил немного на палец и размазал по зубам. Мартин постучал в дверь, протянул мне футболку и спортивные штаны. От них пахло нафталином и стиральным порошком. Я переоделся, и он показал мне свободную кровать в комнате, где спали еще двое мальчишек.

– Тебе нужно что-нибудь? – спросил он. Я заметил, как он сводит плечи, чтобы занимать меньше места в пространстве. Он был из тех, кого в детстве все считают хулиганами из-за роста, а на самом деле он и мухи не обидит. Неудивительно, что такую работу выбрал.

Я покачал головой и улегся в кровать. Простыни были застираны до прозрачности, зато мягкие и приятно холодили кожу. Такая постель куда лучше, чем тротуар у обочины или какой-нибудь зачуханный приют для взрослых. Если держать язык за зубами, может, удастся протянуть тут пару недель.

* * *

Глаза у меня распахнулись сами собой. Во сне я сидел в каком-то тесном, темном помещении, а тут кто-то навис надо мной и положил руку на плечо. У меня еще и взгляд толком не сфокусировался, и я не успел даже разглядеть, кто это – отбил чужую руку резким ударом, шарахнулся назад и вжался в стену.

– Ого! Ну извини. – У моей кровати стоял щуплый чернокожий парнишка и потирал ушибленную руку. Согнутым пальцем поправил очки на носу. – Я только хотел сказать – завтракать пора.

Мне стало немного совестно – у самого рука побаливала, значит, здорово я его стукнул, – но извиниться было нельзя. И вообще – нечего трогать меня, когда я сплю.

– Эй, ты, тебя как звать-то? – спросил второй сосед. У него была бритая голова и неумелая татуировка на шее – похоже, набита булавкой и чернилами в колонии для малолетних. Он оценивающе оглядел меня с ног до головы, пытаясь определить, что я за птица. Я холодно выдержал его взгляд.

– Ты что, глухой? – спросил он.

– Привет, ребята! – В дверях возникла Алисия с моей одеждой в руках – чистой, аккуратно сложенной. – Марш в столовую, ну-ка! Мартин блинчики испек.

Оба окинули меня подозрительными взглядами и вышли из комнаты. Алисия закрыла за ними дверь, села на кровать рядом с моей и сплела пальцы в замок.

– Привет, – сказала она. – Как самочувствие с утра?

Я пожал плечами.

– Готов поговорить?

Я покачал головой.

– Ну ничего, не хочешь – не надо, – сказала Алисия. – Но, может, скажешь хоть, как тебя зовут? Ребят тут много, кричать «эй, ты» – не очень-то удобно.

Я сглотнул и уставился на простыню, которую теребил в пальцах.

– Ну ладно, как хочешь, – добавила она, – но надо же к тебе как-то обращаться. Тебя подобрали в полицейском участке Коллингвуда – что, если мы будем звать тебя пока Колином? Неплохое имя, в общем-то.

Я снова пожал плечами.

– Что ж, будем считать, что это знак согласия. – Женщина улыбнулась и хотела было положить мне руку на плечо, но благоразумно воздержалась. Протянула мне вещи: – Одевайся, и пойдем завтракать. Заодно и с другими ребятами познакомишься.

Алисия подождала за дверью, пока я переодевался в свои старые джинсы, футболку и толстовку, а затем отвела меня в столовую в другом конце здания. В комнате, битком набитой мальчишками, стоял гвалт и духота – слишком много тел было набито в такое маленькое пространство, и я видел, что Алисия поглядывает на меня – ждет, не сорвусь ли я в истерику. Не помешало бы, пожалуй, изобразить такую реакцию, чтобы правдоподобнее симулировать травму – убежать, спрятаться в спальне и не выходить, – но есть хотелось до чертиков.

Алиса уселась за стол, и я присел на свободный стул рядом с ней. Она протянула мне блюдо с блинчиками, я стянул вилкой к себе на тарелку три штуки, чувствуя, как все глаза вокруг устремляются в мою сторону.

– Ребята, это Колин, – сказала Алисия. – Он пока поживет у нас. Он не очень-то разговорчивый, так что вы к нему не приставайте, договорились?

Мальчишки, а их было человек десять или больше, отреагировали по-разному. Кто-то сказал «привет», кто-то хмыкнул, кто-то вообще ничего не ответил. Потом все снова занялись своими блинчиками, и дело было сделано – я уже стал среди них своим.

* * *

Когда на третий день в приемнике № 8 я так и не заговорил – ни сотрудникам, ни полиции, не сказал, кто я и откуда, а потому меня нельзя было вернуть домой, – меня отвезли к государственному психологу. Я разыграл перед ней весь свой репертуар. Ночью перед приемом обгрыз ногти до крови: я знал, что она обратит на это внимание. Пока она со мной разговаривала, я сидел, сжавшись в комок в кресле, а когда пыталась надавить, начинал тихонько раскачиваться взад-вперед. Она сказала, что мне нужно время, что я откроюсь, когда буду готов. Именно на это я и рассчитывал.

По моим прикидкам, она помогла мне выиграть, по меньшей мере, неделю.

– Джейсон! Такер! – крикнул Мартин из коридора. Этот крик обычно будил нас по утрам. У моих соседей было только одно общее: оба терпеть не могли вылезать из постели. – Вставайте, говорю!

Джейсон заскулил, а Такер перевернулся на другой бок и засунул голову под подушку.

– А Колин? – сказал Джейсон. Приподнялся и начал шарить рукой по тумбочке, ищи очки. – Ему, что ли, не надо вставать?

– Нет!

– Так нечестно!

– Знаю. Жизнь вообще дерьмо. – Мартин появился в дверях с водяным пистолетом в руке. – Ну-ка, просыпайтесь!

Он выпустил в обоих по струе воды. Такер послал его очень далеко, а Джейсон зафыркал и стал протестовать: он ведь и так уже на ногах!

– Вы у меня доиграетесь – еще и шланг принесу, – сказал Мартин. – Чтоб через пять минут были в столовой. Колин, а ты спускайся, когда будешь готов.

– С хера ли ему такие привилегии? – возмутился Такер, но Мартина уже не было. Я улыбнулся, перевернулся на другой бок и снова заснул.

В приемнике № 8 мне нравилось. Сытная еда три раза в день, отдельная кровать и гвалт еще четырнадцати мальчишек, заглушающий голоса в голове. Помимо Джейсона – славного малого, который прихватывал для меня «Орео» всякий раз, когда ему удавалось потихоньку забраться в кладовую, – и Такера, порядочного засранца, – другие ребята в основном не обращали на меня никакого внимания. Если долго не разговаривать, люди в конце концов перестают воспринимать тебя как диковину и начинают смотреть как на мебель, что меня вполне устраивало. Мне нравилось растворяться в общем хаосе настолько, что меня как будто и не было вовсе. Иногда Алисия или кто-то из дневных сотрудников вспоминал о моем существовании – улучив свободную минутку, они отводили меня в сторону, говорили что-нибудь ласковое, успокаивающе клали руку на плечо, а мне больше ничего и не надо было.

Но я понимал, что долго так продолжаться не может.

Первыми вышли из терпения копы. Им хотелось уже закрыть дело о подростке, найденном в снегу, и перейти к другим делам. Они прислали пару следователей для беседы. Диана, дневной администратор, как раз пришла сменить Алисию и взялась гонять мальчишек от двери, пока Алисия сидела рядом со мной в холле. Следователи уселись напротив, достали блокноты и ручки, а я сидел, опустив голову и неотрывно глядя в пол. Один из них, тот, что повыше, с остриженной под машинку головой – видно, за несколько лет на гражданке от армии так до конца и не отвык, – с первой минуты глядел на меня очень пристально, и мне это не понравилось.

– Нам нужно знать твое имя, сынок, – после более или менее вежливого вступления сказал наконец тот, что поменьше ростом.

Я стал раскачиваться в кресле взад-вперед и грызть ноготь на большом пальце. Вряд ли этот спектакль теперь сработает, но попытка не пытка.

– Ты что, сбежал из дома? – спросил невысокий следователь. – Тебя там обижали?

Я ничего не ответил, а Алисия успокаивающе положила мне руку на колено.

– Мы можем тебя защитить, – продолжал он, – но нам нужно знать, кто ты.

– Алисия, – впервые заговорил высокий следователь. – Если мальчик действительно настолько травмирован, что не в состоянии ответить на простой вопрос, думаю, ему здесь не место. Его нужно перевести в шестнадцатое отделение.

Шестнадцатое отделение. Любой подросток, успевший пожить в приютах или на улице, знает, что это такое: психиатрическая клиника.

– Ну что ты, Фрэнк, – сказала Алисия. – Доктор Нацади говорит – нужно просто подождать немножко.

Следователь повернулся ко мне.

– Сынок, мы должны знать, кто ты. Я хочу услышать, как тебя зовут и откуда ты, иначе мы возьмем у тебя отпечатки пальцев, сфотографируем и сами все выясним.

– В этом нет необходимости, Фрэнк, – сказала Алисия.

– Нет необходимости? – переспросил он. – А как же сотня других ребят, которым пригодилась бы эта койка?

Алисия покосилась на меня краем глаза, а следователь смотрел прямо, и глаза у него блестели сурово.

Все было кончено.

* * *

Ночью я дождался, пока приемник временного содержания № 8 затихнет и погрузится в темноту, и выбрался из постели. Хорошо мне тут жилось, но пора кончать. Не хватало еще, чтобы меня заперли в психушку или занесли в базу мои отпечатки. Койка того не стоит.

Я надел на себя что потеплее, в том числе вполне приличную зимнюю куртку, раздобытую для меня Мартином, а остальные свои немногочисленные пожитки сложил в рюкзак. На секунду задержался взглядом на Джейсоне. Наверное, я буду по нему скучать, насколько я вообще способен скучать по кому-то. А на Такера и смотреть не стал.

В одних носках я прокрался по спящему зданию, держа ботинки в руке. В это время дежурят Мартин и Алисия, а они вполне предсказуемы. Мартин засядет перед телевизором в комнате отдыха и будет смотреть какую-нибудь спортивную передачу, приглушив звук, а Алисия – за компьютером в кабинете. Делать им особенно нечего, следить надо только за тем, чтобы за ночь никто не погиб и не сжег дом.

Я прошел через столовую, по пути погладил пальцами стол там, где сидел обычно. Выглянул за дверь, чтобы посмотреть, что делается в кабинете администрации. Как я и думал, Алисия была там: изучала последние сплетни о знаменитостях в интернете. Путь к выходу лежал мимо кабинета, а в нем были окна вдоль всей стены.

Я думал, не попытаться ли просто проскочить мимо. Если пригнуться пониже, в окно она меня не увидит. Но мимо двери-то незамеченным не проскользнешь, если только Алисия уже не зачиталась подробностями из жизни Ким Кардашьян до легкой комы. Можно выйти через пожарный вход, но тогда сработает сигнализация, а я-то рассчитывал уйти так, чтобы до утра никто не заметил, что меня нет. Разбудить Джейсона с Такером или натолкнуть Алисию с Мартином на мысль проверить койки – слишком большой риск.

Наконец я выбрал самый простой путь. Выжидать. От нетерпения под кожей с каждой минутой все сильнее бегали мурашки, но ничего – у меня вся ночь в запасе. Главное – исчезнуть без следа.

Я присел за дверью темной столовой. Ни Мартину, ни Алисии здесь делать нечего, а сквозь щелку приоткрытой двери было видно Алисию в кабинете. Рано или поздно она выйдет в туалет или в кухню за новой бутылкой диетической кока-колы. Все, что мне нужно – это терпение.

Не знаю, долго ли пришлось ждать. Наверное, с час. Наконец Алисия поднялась с кресла. Я дождался, пока она пройдет по коридору к служебному туалету, затем поднялся на ноги и взял ботинки. Времени у меня было, пожалуй, не больше минуты. Я высунул голову в коридор, посмотрел направо, налево. Алисии не было видно, и свет в противоположном конце, из комнаты отдыха, говорил о том, что Мартин почти наверняка сидит у телевизора. Я шагнул в коридор. Левая нога затекла от неудобного положения, и, пока я крался к выходу, в нее с каждым шагом впивались иголки и булавки. У двери была панель сигнализации, и я начал вводить код: я успел подсмотреть, как Алисия его набирала, в первый же вечер, как меня привезли сюда. Послышался отдаленный шум воды из туалетного бачка. Палец у меня дрогнул, и я нажал не ту цифру. Лампочка на панели вспыхнула красным.

– Блин… – шепотом выругался я и быстро ввел код заново, на этот раз верно. Лампочка загорелась зеленым, я услышал, как где-то открывается дверь. Я рванул входную дверь на себя, выскользнул наружу и прикрыл ее за собой почти до конца. Стоя за дверью и прислушиваясь, я старался успокоить дыхание. Успела ли Алисия увидеть, как закрывается за мной дверь? Заметила ли узенькую щелку, которую я оставил, чтобы она не услышала лязг щеколды? Я подождал, но ничего не происходило. В приемнике № 8 было тихо.

Я осторожно натянул ботинки, а затем, миллиметр по миллиметру, закрыл дверь до конца. Она щелкнула почти неслышно. Вот и все. Я на воле.

Я застегнул новую куртку и зашагал к автовокзалу. Денег у меня с собой было немного – только то, что я добыл разными случайными нелегальными подработками в первые дни в Ванкувере, но на какой-нибудь автобус хватит. Под ногами похрустывала соль, рассыпанная по тротуару. Вскоре я добрался до центра города, где было уже достаточно людно, чтобы затеряться в толпе, и можно было снять капюшон. Я пытался вспомнить, сколько я уже мотаюсь вот так из города в город и втираюсь обманом в детские приюты, притворяясь младше своих лет. Я ушел из дома навсегда, когда мне было шестнадцать. Вскоре после этого один мелкий грабеж обернулся крупной неудачей, и я стал уже не просто беглецом из дома, а беглецом от закона. Эта угроза давно миновала, но стоит только начать бегать, и потом уже попробуй остановись. Я никогда больше не задерживался подолгу в одном месте. И теперь я уже не могу сказать, сколько это длится. Я прожил столько жизней, что и не упомнишь.

Я добрался до автобусной станции, даже среди ночи залитой тошнотворно-желтым светом флуоресцентных ламп, и подошел к билетному окошечку.

– На какой… – Я откашлялся, чтобы прогнать хрипоту. Несколько дней ведь молчал. – На какой автобус билеты самые дешевые?

Кассирша приподняла тщательно прорисованную бровь.

– Вам что, все равно, куда ехать?

– Все равно.

Она предложила мне пару вариантов на выбор, и я выбрал автобус в Калгари за 82 доллара – он уходил меньше чем через час. Кассирша протянула мне сдачу, и теперь у меня оставалось еще на кофе с маффином здесь и на сэндвич в дороге.

Я уже стоял в очереди в пристанционный «Макдональдс», и тут увидел его. Мартина. Его трудно было не заметить: он был на голову выше почти всех остальных.

У меня осталось не так уж много чувств, но вот от страха я не избавился. Страх любое животное чувствует. Впрочем, по сравнению с привычной пустотой это было даже приятно. Я опустил голову, выскользнул из очереди и медленно двинулся в обратном направлении. Среди ночи народу здесь было немного, в толпе не затеряешься, поэтому нужно было действовать осторожно и не привлекать внимания. Я направился к мужскому туалету – я заранее заметил, где он. Мартин и там будет искать, но можно закрыться в кабинке – тогда, может, и не найдет.

Как он узнал, что я сбежал? Может быть, Джейсон или Такер проснулись и доложили, что меня нет.

Когда я подходил к туалету, туда же направился какой-то коп с рацией. Он зашел внутрь, а я повернул в другую сторону, на ходу натягивая на голову капюшон. Зашагал к боковому выходу. Подожду за углом, а потом, за пару минут до отхода автобуса, незаметно проскользну обратно.

– Колин! – послышался окрик.

Я побежал.

– Эй, Колин!

Шаги за спиной быстро приближались. Я метнулся к выходу, но тут как раз в эту самую дверь вошла женщина с громадным чемоданом на колесиках. Она задержала меня на каких-то пару секунд, но этого хватило. Мартин догнал меня, и коп следом. Я тут же упал на пол, прикрыл голову руками и уткнулся лицом в колени. В любой сомнительной ситуации изображай травмированного ребенка.

– Эй, дружище, все в порядке, – проговорил Мартин, склоняясь надо мной и осторожно кладя руку мне на спину. – Я понимаю, ты напуган, но все будет хорошо. Давай-ка, поехали домой.

* * *

Я вернулся с Мартином в приемник № 8 и не успел войти, как Алисия стиснула меня в объятиях. Меня снова отвели в мою комнату. Джейсон с Такером не спали – интересно, кто же из них меня заложил? Я бы поставил на Джейсона – впрочем, ставить мне теперь особо нечего. Такер – гаденыш, но ему-то как раз наплевать, если я и сдохну где-нибудь в канаве. Когда я вошел, он закатил глаза и отвернулся к стенке, а Джейсон протянул мне маленький «Сникерс» из своих запасов, которые прятал в тумбочке. Я был зол на него, но есть-то все равно хотелось, и я взял.

Я грыз этот батончик по пути в туалет. Из кухни доносились приглушенные голоса, и я подкрался поближе. Разговор наверняка был обо мне, и я хотел знать, что они говорят.

Двери в кухне были двойные, открывающиеся в обе стороны. Я приставил глаз к щелке. Алисия разливала чай.

– Копы его, должно быть, перепугали до смерти, – говорила она, наливая молоко в две кружки и протягивая одну Мартину. – Этими своими угрозами отправить в психбольницу. Если он догадался, что они имели в виду, – неудивительно, что сбежал.

– Да, но теперь-то его точно заберут, – сказал Мартин.

Алисия вздохнула.

– Бедный мальчик.

* * *

Ну уж нет, хрена лысого я пойду в психушку.

Дверь на замке. Стены и темнота обступают со всех сторон, надвигаются, душат, воздух спертый, тяжелый от моего дыхания… Нет, больше никогда.

Я сделаю что угодно, все, что они хотят, только не это.

* * *

– Мне нужно вам кое-что сказать, – выговорил я на следующее утро.

Вилки звякнули о тарелки, и за столом воцарилась тишина, прямо как в кино.

Алисия пришла в себя первой.

– Конечно, Колин. Давай пройдем с тобой в кабинет, и там…

– Меня зовут Дэниел, – сказал я. – Дэниел Тейт.

* * *

Алисии это имя ни о чем не говорило. Она же родом не из Северной Калифорнии, где это имя не сходило с газетных заголовков.

Дэниел Тейт, сын наследницы упаковочной империи. Дэниел Тейт, принц Америки. Дэниел Тейт, мальчик, который исчез.

* * *

Вы-то, наверное, поверили моим россказням – что я какой-то безымянный бродяжка из канадского захолустья? А зря. Я же сразу сказал, что я обманщик. Этот мальчишка – просто одна из множества моих фантазий. Я выдумал его, потому что он-то был тертый калач, он выжил бы там, где мне было не выжить. А еще потому, что даже его страшная жизнь была лучше того, что случилось со мной на самом деле.

* * *

Тот день, когда это случилось, был солнечный. Я шел и катил рядом велосипед: цепь слетела, а я не умел ставить ее на место. Шел домой к отцу: он-то точно знает, что делать. Папа знал все на свете.

Из-за угла вывернул белый фургон и остановился возле меня. Я по наивности даже не испугался. Дверца отъехала, и из тени высунулись руки. Одни схватили меня, втащили в темноту и заткнули рот, когда я попытался кричать. Другие втащили туда же велосипед, не оставив никакого следа того, что я был здесь. Вот и все. Десять секунд – и я исчез, и никто ничего не заметил. Так быстро и незаметно можно похитить человека, даже на залитой солнцем улице в безопасном пригороде.

Они старались заставить меня забыть, кто я такой, и на долгое время им это удалось. Я воображал себе десятки других жизней, пока меня переводили из одной темной комнаты в другую, передавали от одного незнакомца другому. Когда было больно, я закрывал глаза и становился кем-нибудь другим. Я был супергероем в плену у заклятого врага-злодея. Королем инкогнито. Малолетним преступником из маленького, занесенного снегом городишки, бегающим от копов. Кем угодно, только не Дэниелом Тейтом.

* * *

– Я сбежал, – рассказывал я Алисии. – Однажды они забыли запереть дверь, и я выскочил. Я не знал, где я, не знал даже, какой год на дворе.

Глаза Алисии были полны слез, но она сдерживалась.

– Почему ты никому не говорил?

– Я очень многого не помню, – ответил я. – Я долго даже не знал, кто я такой. И…

– И что? – мягко переспросила она.

– Они все могут. – Мои руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. – Они сильнее полиции. Если они меня найдут, то увезут снова.

Она накрыла мою ладонь своей.

– Этого не случится, – проговорила она с легкомысленной самоуверенностью человека, который понятия не имеет, во что ввязывается.

– Вы не понимаете, – сказал я. – Вы не знаете, что это за люди, какие у них связи. Если я окажусь в какой-нибудь государственной больнице или психиатрической клинике, они меня найдут. Заберут, и я снова исчезну, и во второй раз мне уже от них не уйти.

– Никто тебя никуда не заберет, – бодро сказала она. – Мы пойдем в полицию…

– Нет! – сказал я. – Нельзя им говорить, кто я!

– Придется, – сказала она. – Но тебе нечего бояться. Дэниел, ты должен вернуться домой.

* * *

Алисия отвезла меня все в тот же полицейский участок Коллинвуда, и вскоре мы уже входили в кабинет того самого следователя, что угрожал отправить меня в психиатрическую клинику, – Барсона. Когда мы вошли, от отодвинул от себя недоеденный сэндвич и спросил, что нам нужно.

Я сказал, что я Дэниел Тейт, что меня похитили в Хидден-Хиллз, Калифорния, шесть лет назад. Он смотрел на меня абсолютно непонимающим взглядом, и я не мог его винить. Я и сам понимал, как бредово это звучит.

– Как, говоришь, тебя зовут? – переспросил он, пока его компьютер выходил спящего режима.

– Дэниел Тейт.

Он ввел мое имя в поисковик, и первой же ссылкой тот выдал «Центр помощи пропавшим и пострадавшим детям». Барсон нажал на ссылку, и на экране появилось объявление о пропаже ребенка с теми же данными, что я назвал ему только что. Мое имя, возраст, город, где я пропал. Там же была фотография. Светло-каштановые волосы – чуть светлее, чем у меня теперь, светло-карие глаза, веснушки на носу, острый подбородок. Барсон посмотрел на меня, потом опять на фото.

– А это точно ты? – спросил он. – Сам же говоришь, что почти ничего не помнишь.

– Я помню, кто я. – «Сукин ты сын», – добавил я мысленно.

– Вы с ним не так уж и похожи.

– Да ты что, Фрэнк, – сказала Алисия. – Ему же здесь всего десять лет. Ты же знаешь, как по-разному дети выглядят в десять лет и в шестнадцать.

Барсон подумал, и морщины у него на лице обозначились резче.

– Почему ты раньше не пришел и не заявил?

Тут у Алисии наконец лопнуло терпение, и она всплеснула руками:

– Мальчика держали в плену, он травмирован! Чудо, что он сейчас-то решился заявить!

– Ну-ну, Алисия, не кипятись. Вопросы вполне резонные. – Барсон еще с минуту вглядывался в меня, затем повернул экран компьютера так, чтобы мне не было видно. – Когда ты родился?

На короткий миг у меня перед глазами возник голубой торт и сверкающие на солнце шарики в фольге.

– В ноябре. Шестнадцатого.

– А год?

– Двухтысячный.

Следователь стиснул зубы, поднялся.

– Подождите минутку здесь, – сказал он и вышел из кабинета.

Я повернулся к Алисии.

– Он мне не верит. – Голос у меня дрожал.

– Поверит, – ответила она. – Просто нелегко вот так сразу все это переварить.

«Минутка» плавно перетекла в две, затем в десять. Наконец Барсон просунул голову в дверь кабинета.

– Ты помнишь свой адрес? – спросил он. – Номер телефона?

Я покачал головой.

– Я… я помню, что жил в Хидден-Хиллз.

– А улицу не помнишь?

Алисия положила мне руку на плечо.

– Не волнуйся, Дэниел. Никто и не думает, что ты сможешь вспомнить все детали через столько лет, да еще после всего, что тебе пришлось пережить.

Барсон только хмыкнул и снова исчез. Прошел час, а его все не было. Один из полицейских принес нам пару сэндвичей с индейкой и по стакану содовой. Сказал, что Барсон разговаривает с начальством. Я взял с его стола стандартный блокнот и принялся рисовать.

Алисия заглядывала мне через плечо. Я рисовал Такера – набыченного, показывающего средний палец.

Алисия рассмеялась.

– Здорово. А Мартина можешь?

Я стал рисовать Мартина – как он переворачивает блинчики на сковородке, в фартуке в цветочек, – а Алисия пока позвонила Диане и рассказала ей, как идут дела. Алисия только что отработала полную ночную смену, но, похоже, уходить не собиралась.

– Извините, – сказал я. – Вы ведь, наверное, устали.

– Помолчи, – ответила она.

Прошло еще полчаса, я уже изрисовал с полдюжины листов в блокноте, а Барсона все не было, и мне больше не сиделось на месте. Я начал ходить взад-вперед по кабинету. Ровно четыре шага в ширину. Мне вспомнился тот автобус до Калгари. Я мог бы сейчас сидеть в нем, если бы заметил Мартина минутой раньше или просто шел чуть побыстрее.

– А что, если они прямо сейчас за мной придут? – спросил я. У меня не было больше сил сдерживаться. Куда бы я ни взглянул, всюду мерещились руки, тянущиеся из темноты, чтобы схватить меня. – Если опять увезут меня туда и…

– Никто тебя не увезет, Дэниел, – сказала Алисия. Она хотела было взять меня за руку, чтобы я перестал ходить туда-сюда, но я оттолкнул ее руку.

– Откуда вы знаете!

И тут дверь распахнулась. Я отпрянул, но это был всего-навсего Барсон, а с ним еще какой-то человек. Следователь остался стоять у стены, а тот, второй, уселся за стол, и тогда я тоже сел.

– Дэниел, я начальник полиции Гарольд Уорнер, – сказал он. – Извини, что заставил тебя ждать.

– Ничего, – проговорил я дрожащим голосом.

– Как ты наверняка догадываешься, с тех пор, как следователь Барсон проинформировал меня о твоем деле, произошло немало событий, – продолжал он, – но, если ты готов поговорить по телефону со своим братом, он на проводе.

Я будто об землю грохнулся после долгого падения с высоты. Дыхание перехватило.

– Что?..

– Я только что полчаса проговорил по телефону с полицейским участком в Малибу – проверял твою историю, – сказал он. – Они дали мне телефон Патрика Макконнелла. Это же твой брат по матери, так?

Я кивнул.

– Ну так вот, он сейчас на проводе, – сказал Уорнер. – Хочешь с ним поговорить?

– Дэниел… – мягко произнесла Алисия.

Говорить я не мог – в горле пересохло, но они оба неотрывно смотрели на меня, и я снова кивнул. Уорнер что-то говорил мне, пока брал со стола телефон Барсона и нажимал какую-то кнопку, но я слышал только, как шумит кровь в ушах, а в голове без конца крутилось: «Патрик, Патрик, Патрик…» От прошлой жизни в памяти у меня остались одни осколки – даже если соединить их вместе, стало бы только заметнее, скольких кусков не хватает, – но очень многие из этих осколков были связаны со старшим братом. Вот Патрик учит меня, как держать бейсбольную биту. Вот помогает с уроками по математике. Вот разрешает мне вместе с ним смотреть допоздна фильмы ужасов, когда родители уезжают куда-нибудь вечером.

Уорнер протянул мне телефон, но я тут же его выронил. Алисия подхватила его и сжала мне плечо.

– Все хорошо, – сказала она.

Я кивнул и поднес телефон к уху.

– Дэнни? – послышался голос. – Дэнни, это ты?

– Патрик? – кое-как выдавил я.

Алисия встала и жестом поманила за собой Барсона. Тот неохотно вышел из кабинета следом за ней, а потом и Уорнер, и я остался один.

– Ты… – Патрик неуверенно помолчал. – Ты правда мой брат?

Я кивнул, хотя он не мог этого видеть.

– Это я, Патрик.

– Они говорят, ты в Ванкувере?

– Меня сюда привезли, – сказал я. – Я так долго жил у них, но п-потом сбежал…

– О, господи. Дэнни. – Патрик заплакал. – Это и правда ты.

Я тоже заплакал.

– Я хочу домой.

– Не волнуйся, – сказал он. – Мы уже едем за тобой.

* * *

На следующий день Алисия снова привезла меня в полицейский участок. Патрик и Алексис, мои брат и сестра (наполовину – от первого маминого брака) прямо с утра сели в самолет и уже летели за мной. По крайней мере, так все говорили. Я-то понимал, что на самом деле он летят посмотреть на меня. Посмотреть, тот ли я, кем назвался, или какой-нибудь мошенник-социопат, выдающий себя за их брата. Это было единственное объяснение, почему летят они, а не мама: все-таки побаиваются, что я окажусь самозванцем.

Это было обидно, но я не мог их особенно винить. Я бы, наверное, и сам себе не поверил на их месте.

Но что, если они и правда не поверят?

Всю дорогу в участок я грыз ногти.

– Нервничаешь? – спросила Алисия.

Я кивнул.

– Все будет хорошо, Дэниел, – сказала она. – Все будет отлично.

Я потер большим пальцем тыльную сторону ладони и кивнул:

– Угу.

Начальник полиции Уорнер ждал нас. Он отвел нас с Алисией в комнату для допросов, в ту самую, куда они засадили меня в тот вечер, когда подобрали на улице. Теперь она показалась мне меньше, чем раньше, и обшарпаннее. Я вдруг стал видеть все с повышенной резкостью, от пятен кофе на ковре до облупившейся краски на дверном косяке. Вот где я снова увижу Патрика с Алексис, думал я. Среди облупившейся краски и грязных пятен.

Я посмотрел на свою одежду, взятую из кучи секонд-хенда в кладовой приемника № 8. Натянул пониже рукава свитера – они были мне коротковаты. Что они подумают, когда увидят меня в этом? Страх, весь день точивший меня по капле, нахлынул сплошным потоком, заполнив обычную пустоту в груди.

Дверь открылась, я и так и подскочил, но это был всего лишь Уорнер.

– Они только что звонили, – сказал он. – Уже едут в такси. Будут здесь минут через десять.

Я стал шагать взад-вперед. Эта комната была попросторнее кабинета Барсона – почти шесть шагов в ширину. Я считал их снова и снова, расхаживая от стены к стене. Когда я был маленьким, я видел тигрицу в клетке зоопарка – она точно так же шагала взад-вперед за стеклом, и тугие мышцы, налитые угрозой, так и перекатывались под шкурой. Может быть, ей тоже было страшно, подумал я.

– Дэниел, – осторожно проговорила Алисия. – Как ты? Может, принести тебе чего-нибудь?

– Я не могу, – сказал я. – Не могу, Алисия. Мне нужно уйти отсюда.

– Эй, все будет хорошо, – проговорила она самым успокаивающим тоном. – Я тебе обещаю.

– Вы не можете обещать! – огрызнулся я. – Вы не знаете, как все будет. Вы ничего не знаете!

И тут дверь открылась. И все вокруг стало двигаться медленно-медленно.

* * *

Первым вошел Уорнер. Другого человека я почти не видел за его спиной – только краешек, только промельк аккуратно причесанных темных волос. А потом он шагнул вперед, и я увидел его целиком. Патрик. Шире в плечах, чем в то время, когда я его запомнил, а лицо, наоборот, похудевшее. Высокий, красивый, крепкий, только римский нос уж очень острый. На нем был безупречный серый костюм – вот этого я не ожидал. Видно, не я один изменился за эти шесть лет.

Рядом с ним, держась за руку, стояла Алексис. Хрупкая, в противоположность крепко сбитому Патрику, светловолосая, изящная – девушка-одуванчик. Патрик всегда был для меня чем-то вроде бога, гиганта, и сейчас это впечатление не пропало, а вот Алексис стала как будто меньше ростом.

Они стояли у самой двери и в упор смотрели на меня. А я на них. Все суставы, нервы и кровеносные сосуды у меня ходили ходуном, и я был уверен, что вот-вот рассыплюсь на части. Они переглянулись, и что-то трудноопределимое мелькнуло у них в глазах и на лицах, а потом снова стали смотреть на меня.

Патрик первым сдвинулся с места – сделал один-единственный маленький шажок ко мне.

– Боже мой, – прошептал он. – Это и в самом деле ты, правда?

Я оцепенело кивнул.

Он шумно выдохнул, будто у него весь воздух выпустили из легких, а потом бросился ко мне и стиснул в объятиях, и мне сразу все ноздри забило запахом дорогой шерсти и лосьона поле бритья. Плечи у него тряслись, как будто он плакал, или смеялся, или то и другое вместе. Он мне поверил, и в его объятиях я снова почувствовал себя маленьким мальчиком.

Но страх от этого не стал меньше. Наоборот, только усилился. После надежды разочарование бывает смертельным, а Алексис между тем так и стояла у Патрика за спиной. Стояла и смотрела на меня. В глазах у нее был тот же страх, что и у меня в сердце.

Патрик отстранился от меня и обернулся к сестре. Протянул ей руку.

– Все в порядке, – сказал он. – Это Дэнни.

Глаза у нее были полны слез, и она чуть заметно покачала головой.

– Не бойся, – твердо сказал Патрик. – Иди сюда, обними брата.

Она перевела взгляд с меня на Патрика и обратно и шагнула к нам.

– Дэнни? – тихо проговорила она.

Я кивнул, и она медленно протянула руку, коснулась моей щеки кончиками пальцев. Словно боялась, что ее рука пройдет сквозь меня.

– Не могу поверить, – сказала она. Заплакала, обхватила меня руками за шею и прижала к себе с такой силой, какой я даже не ожидал от нее.

– Здравствуй, Алексис, – прошептал я.

Патрик рассмеялся:

– Зачем же так официально, братишка?

Я проглотил комок. Уорнер кивнул Алисии, и они оба тихонько выскользнули из комнаты, оставив нас втроем. Алексис выпустила меня из объятий.

Дальше все заволокло туманом слез, смеха и слов. Я все не мог перестать таращиться на них и жадно ловил их ответные взгляды. Патрик расспрашивал, что со мной случилось, где я был эти шесть лет. Уорнер пересказал то, что слышал от меня, но у него все равно оставалось еще много вопросов. А Алексис просто смотрела на меня и молча смахивала со щек слезы, которые катились у нее из глаз, пока Патрик засыпал меня вопросами.

Но ответов он не дождался. Они застревали у меня в горле и не шли наружу. Патрик сказал – ничего, никто не заставит меня рассказывать о том, о чем я рассказать пока не готов. Сейчас время радоваться.

– Начальник полиции сказал, что ты почти ничего не помнишь, – сказал Патрик. – О нас и о своей жизни.

Я кивнул.

– Наверное… наверное, так просто было легче. Забыть, кем я был раньше.

Патрик бросил взгляд на Алексис и сжал ее руку.

– Мы понимаем. – Потом улыбнулся дрожащими губами. – Так странно слышать от тебя канадский акцент.

– А-а… – Об этом я не подумал. – Должно быть… эти люди, которые меня похитили…

– Можешь пока не рассказывать, – сказал он.

– Спасибо, – ответил я и теперь я старался выговаривать гласные покруглее, как Патрик.

– Лекс, где твой телефон? – спросил он.

Алексис (то есть Лекс) сунула руку в сумочку и достала свой мобильный телефон. Кажется, она догадалась, чего хотел Патрик: открыла фотографии, сохраненные в памяти, и мы втроем склонились над экраном.

– Вот Миа, – сказала Алексис, когда на нем показалось фото темноволосой девочки с косичками, в желтом платье. – Правда, не верится, какая она уже большая? Она же была почти младенцем, когда…

Она не договорила. Патрик дотянулся через меня и положил руку ей на спину.

– Вылитый твой папа, правда? – сказал он. Пролистнул фото Миа, и оно сменилось другим – бледным худеньким пареньком в очках, с едва заметной усмешкой на губах. – А вот Николас. Пару месяцев назад он начал ходить по колледжам, выбирать, куда поступать, и клянется, что ни за что не станет учиться ближе чем за тысячу миль от Калифорнии.

Я улыбнулся.

– Похоже на Николаса.

Лекс взглянула на меня и снова перевела взгляд на экран. Она перебирала картинки, пока не отыскала фото мамы – в ней идеально сочетались черты самой Алексис и Патрика. Высокая и плотная, как Патрик. Белокурая и красивая (хотя и несколько увядшей красотой), как Лекс. На снимке она стояла рядом с Миа, а та задувала свечи на праздничном торте. Мама улыбалась, но в глазах улыбки не было, и смотрели они куда-то вдаль.

– Как она? – спросил я.

– Она… – Патрик откашлялся. – Она будет рада тебя видеть.

Они показали мне еще несколько десятков фотографий. Папу, наш дом, нашего старого золотистого ретривера Хони, моего лучшего друга Эндрю, который, как сказала Лекс, пару лет назад переехал с родителями в Аризону. Соседей, кузенов, приятелей, которых я не мог назвать по именам. Я притворялся, будто узнаю кое-кого, но вряд ли это выглядело убедительно. Это было все равно что рассматривать фотографии из чьей-то чужой жизни.

Но это была жизнь, которой я хотел жить.

– Не волнуйся, – сказала Лекс. – Мы тебе поможем вспомнить.

Дверь в комнату для допросов отворилась, и Уорнер просунул в нее голову.

– Как идут дела?

Патрик встал.

– Когда мы сможем забрать брата домой?

– Хм, это не такой простой вопрос, – ответил Уорнер. – Нельзя же вот так просто гулять туда-сюда через границу. У него ни паспорта, ни удостоверения личности.

Лекс порылась в сумочке, достала оттуда папку и протянула начальнику.

– Здесь его свидетельство о рождении и карточка социального страхования.

– Это снимает вопрос об удостоверении личности, – сказал Патрик.

Уорнер взглянул на документы в папке, и между его нахмуренными бровями прорезались тонкие морщинки.

– Хм. Это, разумеется, меняет дело, но…

– Что? – переспросил Патрик.

Уорнер бросил взгляд на меня и снова отвел глаза.

– Может быть, поговорим в коридоре, мистер Макконнелл?

Патрик вышел вслед за Уорнером, а Лекс осталась со мной. Дверь была закрыта, но до нас доносились приглушенные голоса – правда, не настолько громкие, чтобы разобрать слова. Да можно было и не слушать, я и так все понимал. Свидетельство о рождении Дэниела Тейта доказывало только то, что он родился на свет, но не то, что я – это он.

– Не волнуйся, – сказала Лекс. – Патрик с этим разберется.

Она говорила очень уверенным тоном. Откуда у нее такая уверенность?

– Да? – удивился я.

– Он мастер убеждать. И большой упрямец. – Она перевела взгляд на дверь. – Он всегда добивается своего.

Голоса в коридоре звучали все громче. Теперь я разбирал слова.

– Об этом не может быть и речи! – говорил Патрик.

Уорнер был спокойнее, поэтому его труднее было расслышать.

– …Элементарный тест… удостовериться…

Мои ногти впились в ладони.

– …Никаких тестов ДНК! Мальчик пережил чудовищное насилие, и мы не станем подвергать его… не хотим, чтобы он думал, будто мы в чем-то сомневаемся…

Я посмотрел на Лекс. Она опустила глаза, избегая моего взгляда, но обняла меня одной рукой за плечи. Моей голой шеи касался ее кашемировый свитер, такой теплый и мягкий. Я чувствовал, что она дрожит. Вдруг дверь распахнулась, и Патрик снова вошел в комнату.

– Это мой брат, констебль, – говорил он. – Как по-вашему, насколько вероятно, что мы с сестрой его не узнали?

– Я не сказал, что не верю вам, – говорил Уорнер, – но если бы вы дали нам возможность убедиться…

– Мы не станем ждать несколько недель, пока придут результаты теста и подтвердят то, что мы знаем и так, – ответил Патрик. – Мой брат поедет с нами домой, и чем скорее, тем лучше.

– Я не эксперт, но уверен, что власти затребуют доказательства ваших слов, прежде чем пропустить его через границу, – сказал Уорнер.

– Посмотрим. Я уже позвонил в посольство, они пришлют кого-нибудь сюда. А пока не смейте его трогать. – Голос у Патрика был стальной. – Он несовершеннолетний, у меня есть доверенность от матери, согласно которой я его официальный опекун, и я вам запрещаю это делать. Посмотрим, что скажут в посольстве.

* * *

Чиновница из посольства прибыла с удивительной (а может, как раз наоборот) быстротой. Представилась Шейлой Бринделл. Костюм на ней был наверняка и вполовину не такой дорогой, как у Патрика, однако седеющие волосы и манера держаться создавали впечатление солидности. Обручального кольца на руке не было, зато на шее висел медальон сердечком. Сердечки – детское украшение, поэтому я предположил, что она всю жизнь была карьеристкой, и, пока карабкалась по служебной лестнице, ей было не до свиданий, а теперь с тоской улыбается младенцам в колясках и души не чает в племянниках и племянницах. Твердая кора снаружи и слезливая, сентиментальная сердцевина внутри. Она села напротив нас с Патриком и Лекс, а Уорнер наблюдал за нами из угла, сидя в кресле.

– Вы, несомненно, понимаете, мистер Макконнелл – ситуация очень необычная, – сказала она, машинально щелкая кнопкой авторучки.

– Думаю, вы убедитесь, что мы понимаем это как никто другой, – сказал Патрик. – Мы признательны за то, что вы так скоро согласились принять нас.

– Да, разумеется, – сказала она. – Консул попросил меня заняться этим делом персонально и позаботиться о том, чтобы все было улажено как можно скорее.

Патрик лишь холодно улыбнулся. Что-то тут происходило такое, чего я не понимал – какая-то негласная договоренность между этой женщиной и моим братом.

– Однако, прежде чем мы сможем выдать Дэниелу паспорт в срочном порядке, я должна задать ему несколько вопросов, – продолжала мисс Бринделл. – Мне нужны доказательства, что он тот, кем вы его считаете.

– Разумеется, – сказал Патрик.

– За отсутствием теста ДНК…

Лекс рядом настороженно выпрямилась.

– …Придется обойтись этим опросом, – договорила мисс Бринделл. – Дэниел, ты можешь назвать свое второе имя?

– Погодите, – сказал Патрик. – Мой брат страдает тяжелой потерей памяти в результате травмы…

– Ничего, – сказал я. Я знал ответ. – Мое второе имя – Артур.

Она кивнула.

– А дата рождения?

– Шестнадцатое ноября двухтысячного года.

– Можешь назвать мне имена своих родных? – спросила она. – Можно только ближайших родственников.

В горле у меня пересохло, я ухватил самыми кончиками пальцев бутылку воды, которую еще раньше принес помощник шерифа, и сделал большой глоток.

– Мои родители – Джессика и Роберт Тейты. Патрик и Алексис Макконнелл – брат и сестра от первого маминого брака. Есть еще старший брат Николас и младшая сестра Миа. – Я видел, что мисс Бринделл старается сохранить невозмутимое выражение лица, и прибавил: – У меня самая лучшая семья на свете.

Она на миг опустила глаза, глянула на стол, а затем они с Патриком обменялись многозначительными взглядами. Она раскрыла портфель и достала пачку бумаги. Протянула мне, и я увидел, что это фотографии, распечатанные на обычной офисной бумаге.

– Можешь показать мне тех людей, которых только что назвал, Дэниел?

Я начал перебирать фотографии.

– Вот Николас, – сказал я, доставая из пачки фото, сделанное, по всей видимости, в школе, и протягивая ей. Я перелистал несколько фотографий незнакомых людей, ища Миа или родителей, и тут мой взгляд выхватил среди неизвестных лиц еще одно знакомое. Сердце заколотилось быстрее. Я вытащил фотографию из пачки: девочка-подросток, круглощекая, с жесткими колючими волосами, позирующая со сноубордом. Я бы никогда в жизни ее не узнал, если бы Лекс не показала мне ее фото каких-то пару часов назад.

– Это моя двоюродная сестра. Ее зовут… Равенна. – Повезло мне, что у нее такое дурацкое имя: легче запомнить. – Возле дома в Италии, где она родилась.

Мисс Бринделл приподняла бровь, а затем медленно улыбнулась. Это была проверка. Она хотела посмотреть, узнаю ли я кого-то из моего прошлого, кого мне не велено было искать. Дальше я уже смотрел на фотографии внимательнее, выбирая те лица, что видел в телефоне Лекс.

– Это моя бабушка. Она умерла, когда я был еще маленьким. А это, кажется, мой лучший друг Эндрю. – Я чувствовал, как Лекс с Патриком переглянулись поверх моей головы, но никто из нас не сказал ни слова. Фото Миа на детской площадке я пролистнул молча и наконец дошел до последней фотографии: светловолосая женщина и темноволосый мужчина, нарядно одетые, танцевали на какой-то вечеринке. – А это мама и папа.

– Ты не узнал свою сестру, Миа, – сказала мисс Бринделл.

Я моргнул.

– Она была еще совсем маленькой, когда я видел ее в последний раз.

Она только кивнула. Я вернул ей пачку фотографий. Рядом Патрик охнул и схватил меня за руку. Я вздрогнул.

– Боже мой, – проговорил он, разглядывая маленькое темное пятнышко на моей коже, на тыльной стороне ладони, между большим пальцем и указательным. Я чувствовал, как у него дрожит рука, и он смотрел то на пятнышко, то на меня широко распахнутыми глазами. – Господи Иисусе.

Я нахмурился. Что это еще за…

– Мистер Макконнелл?

Патрик оторвал взгляд от меня и поглядел на мисс Бринделл.

– Вам нужно доказательство? – проговорил он дрожащим голосом. – Посмотрите в своих документах. У Дэнни это родимое пятно с рождения.

Мисс Бринделл глянула на пятнышко на моей руке, а затем – в лежащие перед ней бумаги. Лекс тоже наклонилась посмотреть, и ее ладонь дернулась ко рту.

– Вы правы. Пятно светло-коричневого цвета над большим пальцем левой руки, – прочитала мисс Бринделл. Подняла глаза и улыбнулась. – Мне этого достаточно.

– Значит… вы одобрите срочную выдачу паспорта? – спросила Лекс, с трудом переводя дыхание.

Мисс Бринделл стала собирать свои вещи.

– Мы немедленно приступим к оформлению документов. Завтра ты полетишь домой, Дэнни.

* * *

Домой, домой, домой. Это слово стучало у меня в ушах, как сердце в груди, пока я собирал свои скудные пожитки.

* * *

Наутро, с твердым новеньким паспортом в кармане куртки, я прощался с Алисией у американского посольства. Она обняла меня и шепнула на ухо:

– Удачи, Дэнни.

Патрик уже махал мне рукой из лимузина, который он нанял, чтобы отвезти нас в аэропорт. В этот миг мне хотелось только одного: вернуться в приют № 8 вместе с Алисией, снова затеряться в толпе. Я вот-вот долен был получить то, о чем всегда мечтал, но, если бы не понимал, что не успею пробежать и пяти кварталов, как меня поймают, я бы бросился наутек.

Вместо этого я сел в машину и стал смотреть, как Алисия машет мне вслед, пока она не скрылась из виду.

Мы летели первым классом. Не успели еще даже взлететь, как стюардесса уже принесла Патрику и Лекс по бокалу шампанского, которое девушка выпила залпом, а мне – теплое печенье. А ведь еще какую-нибудь неделю назад я спал на автобусной остановке и пробавлялся пакетиками чипсов и конфетами, стянутыми в магазинах.

Я должен был чувствовать себя счастливым. Печенье не должно было застревать у меня в горле и казаться таким черствым и безвкусным. Но, может быть, счастье – одно из тех чувств, на которые я уже неспособен, а если и способен, то оно просто не могло пробиться ко мне сквозь страх, пульсировавший в венах, как прибой, набегавший волна за волной, поднимавшийся все выше и выше, пока дышать не стало почти невозможно.

Они будут встречать нас в аэропорту. Тейты. Они только посмотрят на меня, и все будет кончено, и при одной мысли об этом я обмирал от страха.

Потому что я, конечно же, не был Дэниелом Тейтом.

* * *

Ну да, я обещал говорить правду. Но я соврал. Я всегда вру. Серьезно, если вы поверили мне хоть на секунду, вам некого винить, кроме себя.

Но вот с этого момента уже начинается правда. Клянусь. Того, что было дальше, даже я бы не придумал.

* * *

Я попал. Патрика с Лекс я еще как-то сумел провести, но всю семью мне не одурачить. Это немыслимо.

Лекс перехватила мою руку, когда я поднес ее ко рту, чтобы начать грызть и так уже обкусанный ноготь.

– Не нервничай, – сказала она, хотя сама, судя по виду, волновалась не меньше моего. Опустила мою руку обратно на колени и сжала мне пальцы. – Все будут очень рады тебя видеть.

– А кто там будет? – спросил я.

– Только мама и дети. Мы не хотели сразу обрушивать на тебя слишком много.

Я кивнул. Значит, только Джессика, мать Дэниела, и его брат с сестрой – Николас и Миа. Вчера я узнал от Патрика и Лекс, что отец Дэниела уже два года сидит в тюрьме за уклонение от уплаты налогов и растрату, а Миа была еще совсем маленькой, когда Дэниел пропал, и даже не помнит его, значит, беспокоиться нужно только о двоих. Но тут уж хоть двое, хоть сто – я просто не мог себе представить, чтобы мать посмотрела в глаза незнакомца и поверила хоть на секунду, что это ее сын. Как бы ей ни хотелось, чтобы это была правда.

Стюардесса заметила, что содовой у меня почти не осталось, и принесла мне еще, плюс третье безвкусное печенье. Я летел на самолете первый раз в жизни и пытался себе представить, каким непохожим будет второй, когда меня разоблачат и депортируют в Канаду, а там отправят в тюрьму.

Все пошло совсем не по плану.

Лекс перегнулась через подлокотник кресла и поцеловала меня в висок. От нее пахло дорогим шампунем и стиральным порошком с лавандовой отдушкой, а я думал только об одном: как же надо хотеть поверить и какой быть тупицей, чтобы проглотить всю это смехотворную чушь, что я ей наговорил. Когда она смотрела на меня, глаза у нее сияли. С тех самых пор, как я впервые ее увидел, она или смотрела круглыми глазами, или дрожала, или плакала, иногда все вместе. Мне бы ее пожалеть или почувствовать вину за то, что делаю, но я на это был неспособен.

– Мы снова вместе, это главное, – сказала она. – Теперь все будет хорошо.

* * *

По трапу я шел, будто на эшафот. Еле волочил ноги, смотрел в пол – снова вошел в роль травмированного ребенка, которая столько раз помогала мне дурачить людей раньше. Бейсболку, как всегда, надвинул на глаза, а с утра тщательно побрился, хотя белесая щетина была почти незаметна. Обычно этих двух уловок хватало, чтобы скрыть мой настоящий возраст от равнодушных копов, но нельзя же было рассчитывать, что это надолго обманет семью Тейтов. Может быть, если повезет, эта игра поможет протянуть время, чтобы удрать от них и исчезнуть, что я и пытался безуспешно сделать с самого начала.

Патрик шел рядом, положив руку мне на плечо – одновременно успокаивая и подталкивая вперед. Вот он был совсем не похож на тупицу. Может быть, я, хоть и понимал толк в махинациях, до сих пор недооценивал способность людей обманывать самих себя, когда им выгодно.

Струя воздуха из компрессора, когда мы вышли в аэропорт, обдала меня резким и неожиданным холодом. За огромными окнами от пола до потолка тянулось бесконечное и безоблачное синее небо, а бетон полосы сверкал на солнце, как вода. А в Ванкувере сточные канавы еще забиты подтаявшим бурым снегом. Я вышел из самолета в другой мир.

* * *

Хотите знать, как это получилось?

План родился в ту самую ночь, когда Мартин поймал меня на автобусной остановке. Ни за что на свете я не дал бы запереть себя в психушку, но я почти все деньги даром просадил на автобусный билет, а персонал приюта № 8 следил за мной во все глаза, и даже код в системе поменяли. Нужна была какая-то хитрость, которая поможет отвлечь копов и выиграть время: тогда я успел бы придумать, как смыться отсюда, и вскоре уже разыгрывал бы травмированного ребенка, найденного случайным прохожим, в каком-нибудь другом городе.

Никто же не думал, что это зайдет так далеко.

Мартин отправил меня обратно в постель около часа ночи. Я лежал и обдумывал следующий ход. Каждые полчаса Алисия приоткрывала дверь и заглядывала в щелку, чтобы убедиться, что я на месте, а я прикидывался спящим. Через пять минут после очередной проверки в четыре утра, когда я был уверен, что она уже снова у себя в кабинете, я соскользнул с кровати и достал оставшиеся деньги из потайного кармана в рюкзаке. У меня была одна десятка, одна пятерка и немного мелочи. Не густо, но ничего, хватит.

Я на цыпочках вышел за дверь и прокрался в соседнюю комнату. Она была двухместная, и там жили два парня: двенадцатилетний Маркос, такой здоровенный, что иной футбольный полузащитник позавидует, и почти такой же неразговорчивый, как я сам, и Арон – тщедушный паренек, склонный к истерическим припадкам и легкой клептомании. Я потряс Арона за плечо, чтобы разбудить. Он растерянно заморгал.

– Хочешь десять долларов? – спросил я.

– А ты чего хочешь? – поинтересовался он.

– А я хочу, чтобы ты поорал.

Он недоверчиво смотрел на меня.

– Деньги покажи.

Я вытащил из кармана десятку.

– Что ты задумал? – спросил он.

– Не твое дело.

Он сел.

– Пятнадцать.

Я сжал зубы. Так я, считай, ни с чем останусь. Но торговаться с этим мелким засранцем было некогда.

Я протянул Арону пятнадцать долларов, объяснил, что ему надо делать, и вернулся в свою комнату. Через пару минут Арон начал орать. Такер выругался вполголоса и даже глаз не открыл, а Джейсон только перевернулся на другой бок и накрыл голову подушкой. Когда растешь в приютах, привыкаешь засыпать, какой бы шум вокруг ни стоял. Через несколько секунд в коридоре раздались шаги: тяжелые – Мартина и легкие – Алисии. Когда на Арона находило, он не только орал во всю силу легких, а еще и махал кулаками и брыкался. Справиться с ним можно было только вдвоем, по одному на каждую руку, чтобы держать его, пока он не успокоится. А на ночном дежурстве их всего-то двое и есть.

Как только я услышал, что Мартин с Алисией вбежали в комнату Арона, я снова вылез из кровати. Времени у меня было ровно столько, на сколько хватит Ароновых легких, так что надо было пошевеливаться. Я направился прямиком в кабинет, но дверь оказалась запертой. Я-то надеялся, что Алисия оставит ее так. Не повезло. Дверь запиралась автоматически. Значит, нужно было придумать, как открыть. Я осмотрел ручку. Стандартный замок: прекраснодушно и более чем наивно, учитывая то, какие детишки обитают в приемнике № 8. Взломать такой замок мне ничего не стоило.

Я прошел через коридор в комнату отдыха и пошарил в ящике с принадлежностями для рисования. На дне валялось несколько скрепок и булавок. Я взял большую скрепку, разогнул и вернулся к запертому кабинету. Арон пока что орал будь здоров.

С замком я провозился минуту или две, сгибая и разгибая скрепку по-всякому, и наконец дверь распахнулась. Я скользнул за старенький монитор и пошевелил мышкой, чтобы экран засветился. У Алисии была запущена игра «Солитер»: должно быть, ей было очень скучно. Я свернул окно и открыл браузер.

Несколько минут поисков – и я обнаружил Дэниела Артура Тейта на сайте Центра помощи пропавшим и пострадавшим детям США. Я был горд своей хитроумной идеей: выдать себя за пропавшего американского ребенка. Не отправят же они в психушку несчастного похищенного мальчика, а времени на всю эту волокиту с расследованием международного похищения уйдет столько, что я наверняка успею раздобыть каких-никаких деньжат и смыться из Ванкувера. Дэниел казался идеальным прикрытием. Между нами было некоторое смутное сходство, и возраст у него был тот же, какой я себе приписывал, то есть на самом деле он был на несколько лет младше меня. Пропал он так давно, что по старым фотографиям сразу не определишь, что я не он.

Время поджимало, и я распечатал объявление о пропаже и первую попавшуюся статью об этом происшествии, чтобы почитать потом. Обычно я планировал свои махинации тщательнее, но в этот раз не знал, долго ли еще Арону удастся отвлекать на себя Мартина с Алисией. Я сложил распечатанные листы, засунул за пояс пижамных штанов, очистил историю браузера, снова развернул окно «Солитера» и перевел компьютер в спящий режим. Затем закрыл дверь кабинета и вернулся к себе в комнату. Незамеченным пробрался обратно в постель и бухнул кулаком в стену. Это был сигнал, о котором мы условились с Ароном. Еще несколько минут он делал вид, что понемногу успокаивается, и вскоре приемник № 8 вернулся к нормальной жизни.

Я прочитал объявление о пропаже ребенка и распечатанную статью при слабом свете фонаря за окном, запоминая все подробности, чтобы иметь на руках основную информацию в подтверждение своих слов. Если на какие-то вопросы ответить не смогу, сошлюсь на посттравматическую амнезию. Я долго вглядывался в лицо Дэниела Тейта, стараясь представить, каким он был, представить, что я – это он. Я придумал историю о том, где я пропадал все эти шесть лет, и почувствовал, как где-то внутри меня образ Дэниела начинает обретать плоть и кровь.

План был, кажется, что надо. Откуда же мне было тогда знать, во что я ввязываюсь.

* * *

«Никто же не думал, что это зайдет так далеко». Я все повторял эти слова про себя, как будто они могли что-то изменить, пока шел с Патриком и Лекс к зоне выдачи багажа. Сердце колотилось так, что делалось уже физически больно в груди. Боковое зрение начало затягивать каким-то черным туманом. Сейчас мы их увидим.

Мы встали на эскалатор, стали спускаться к лентам багажа, и вдруг нас ослепили вспышки света со всех сторон. Внизу толпилась дюжина фотографов. Я остолбенело смотрел на них – сознание не поспевало за событиями.

Может, тут рядом какая-то знаменитость?

– О, боже мой, – сказала Лекс. Оттащила меня назад и прикрыла собой.

– Вот сукины дети! – сказал Патрик. – Как они разузнали, что мы здесь?

«Постой-постой…»

– Патрик, не надо… – проговорила Лекс и попыталась остановить его, но он уже летел вниз по эскалатору, прыгая через две ступеньки.

Вспышки не прекращались, и теперь отовсюду слышалось имя Дэнни. Вот же блин. Это меня они поджидали. В СМИ узнали – и не остались равнодушными к этой новости, – что Дэниел Тейт нашелся. Я был зол, как черт, на самого себя – за то, что не подумал об этом. Я давно привык к тому, что я никому не интересен, и мне как-то в голову не пришло, что Дэниел Тейт – совсем другое дело, что Тейты богаты, а то, что происходит с богатыми, всех волнует.

Дело оборачивалось хуже некуда.

Патрик врезался в самую гущу папарацци, те расступились и снова сомкнули ряды, будто стайка рыбешек вокруг акулы. Он был весь красный, сыпал сквозь зубы юридическим жаргоном и даже толкнул кого-то, стоявшего ближе всех. Сильно толкнул. Охранников, пробивающихся сквозь толпу фотографов, я заметил только тогда, когда один из них схватил Патрика за руку и держал.

– Патрик! – закричала Лекс.

К нам уже подбегала пара копов, и паника охватила меня с удвоенной силой. Патрик говорил, что мне не придется сразу разговаривать с копами, что он обо всем позаботится. Я рассчитывал, что успею смыться, пока у властей в Штатах дойдут до меня руки.

– Сюда, мэм, – сказал один из полицейских.

И вдруг оказалось, что мы куда-то идем, подгоняемые людским течением. Лекс снова окликнула Патрика, он пробился к нам сквозь толпу и крепко взял ее за руку, переплетя пальцы. Копы подвели нас к двери, в которую можно было войти только с карточкой-пропуском. Один открыл дверь и вошел первым, а другой подождал снаружи, чтобы закрыть ее за нами. Весь цирк закончился так же внезапно, как и начался: мы оказались одни в пустом тихом коридоре.

Руки Лекс ощупали меня всего – она хотела убедиться, что меня не разорвали на части.

– Как ты? – спросила она. – Прости, Дэнни. Я и представить себе не могла…

Меня всего трясло. Какая чудовищная, непоправимая ошибка – приехать сюда.

– Не волнуйся, – сказала Лекс. – Скоро мы будем дома. Там ты будешь в безопасности.

Не знаю уж, с чего она это взяла. Дэнни там в безопасности не был.

– Прошу за мной, – сказал оставшийся с нами коп. – Ваши родные ждут. Мы открыли для вас выход через боковую дверь.

– Благодарю вас, – сказал Патрик.

Едва я успел перевести дух, сообразив, что копы просто сопровождают нас и не собираются тут же на месте меня допрашивать, как мы уже стояли перед дверью, отделявшей меня от остальных Тейтов. Я уже видел их чуть-чуть сквозь узкую стеклянную полоску над дверной ручкой, хотя у меня была всего лишь доля секунды, чтобы успеть что-то разглядеть. Увядающая королева красоты, тонкий и гибкий, как тростинка, паренек, и девочка с косичками. И тут коп открыл дверь.

Не успела она открыться, как все вскочили на ноги. Я видел, как они взволнованы. По крайней мере, в этом я был не одинок. На миг все смолкли и замерли, просто смотрели во все глаза. Я не поднимал голову, прятал лицо под козырьком бейсболки. Ждал, когда кто-то разоблачит меня и поднимет крик.

Миа подала голос первой.

– Дэнни!

Она подбежала ко мне, прихрамывая: на одной ноге у нее были какие-то неуклюжие скобы. Обхватила меня ручонками за пояс, я дернулся. Лекс мягко отстранила ее.

– Тихонько, детка, – сказала она. – Пусть Дэнни сначала немного привыкнет, ладно?

Девочка кивнула. В отличие от остальных, ее лицо сияло чистой радостью. Странно. Она ведь даже не знала Дэнни и не могла по-настоящему скучать по нему.

Я перевел взгляд на Николаса и стал разглядывать его из-под козырька бейсболки. Он тоже мерил меня взглядом с головы до ног и даже не пытался это скрыть. Николас – вот первое настоящее испытание.

– Посмотри, кто с нами, Николас, – сказал Патрик.

Медленная, неуверенная улыбка появилась на губах парня.

– Дэнни? – проговорил он. Ему хотелось в это верить.

Я кивнул.

– Привет.

Инстинкт подсказывал, что надо назвать его «Ники», а обычно у меня лучше всего получалось врать именно на инстинктах. Но я уже раз прокололся, когда назвал Лекс полным именем и только потом заметил, что Патрик ее так никогда не зовет. Лучше уж переосторожничать, чем вызвать новые подозрения, пусть и слабые.

Николас покачал головой, словно возражая какому-то внутреннему голосу, а затем шагнул вперед и обнял меня. Это объятие было каким-то колючим, таким же, как он сам – весь из острых углов и торчащих костей.

Два в мою пользу.

Я отважился бросить быстрый взгляд на Джессику. Вот тут-то все и должно было рухнуть. Ни одна мать – даже та женщина, что родила меня, – не может, глядя в глаза чужаку, поверить, что перед ней родной сын, – в этом я был совершенно уверен. Джессика пристально смотрела на меня, губы у нее были сжаты в две тонкие линии, неровно закрашенные помадой. Я ждал, что она вот-вот разомкнет их и закричит.

– Мама. – Патрик протянул к ней руку. Под румянами было видно, какое серое у нее лицо. – Все хорошо. Это Дэнни.

Она чуть заметно повернулась к двери, словно готова была броситься бежать. От кондиционера руки у меня покрылись гусиной кожей. Я ждал, что она будет делать. Она не сводила с меня глаз, и я вспомнил то, чему меня научил кто-то еще в прежней, давно похороненной жизни: чтобы пума не бросилась на тебя, смотри ей в глаза и не отводи взгляд.

– Мама, – уже тверже сказал Патрик. – Иди же, обними Дэнни.

Джессика неуверенно шагнула ко мне, и я усилием воли удержался, чтобы не отшатнуться. Две слезинки выступили у нее на глазах и скатились по щекам, а она все так же молча смотрела на меня.

– Сынок, – сказала она наконец. Потянулась ко мне, чтобы обнять. Прижала меня к себе – слабо, но прижала, и я расслышал запах сигарет сквозь духи.

Я был ошеломлен. Неужели она и правда поверила, что я Дэниел? Или просто поддалась волнующему моменту и настойчивости Патрика?

– Поехали домой, – сказала Лекс.

* * *

Мы вышли через служебный вход, сели в арендованную машину и поехали к дому Тейтов. Ехать было почти час, вдоль берега – из Международного аэропорта Лос-Анджелеса в Хидден-Хиллз. Из газетной заметки об исчезновении Дэнни я уже знал, что денежки у семьи Тейтов водятся, но к Хидден-Хиллз как-то не был готов. Весь этот закрытый пригород располагался за воротами, и охранник в новенькой необмятой форме сначала поговорил с Джессикой и только потом пропустил машину. Вот что Лекс имела в виду, когда говорила, что здесь мы будем в безопасности: пресса сюда просто не доберется. Сразу за воротами начинались сплошные покатые зеленые холмы и элегантные особняки, купающиеся в солнечных лучах, скрытые от всего мира. Моя куртка лежала, скомканная, у меня в ногах: как только я вышел из аэропорта в восхитительное двадцатичетырехградусное тепло, стало ясно, что куртка здесь ни к чему. Можно было выбросить эту рвань, но как знать, не отправят ли меня обратно в Канаду, как только адреналин поуляжется и они догадаются, что я самозванец.

Мы проехали вглубь пригорода – там дома стояли подальше друг от друга и от дороги. На вершине холма, куда вел извилистый подъем, автомобиль подкатил к раздвижным кованым воротам, и водитель ввел код, чтобы их открыть. Мы выехали на лужайку, окруженную цветущими деревьями – солнечный свет мягко струился на нее сквозь зеленую листву и бело-фиолетовые цветы. Затем среди крон открылся просвет, и я увидел перед собой светло-желтый каменный особняк с бесконечными рядами окон, стоявший на склоне холма, а вдали на горизонте виднелись красные горы.

Я никак не мог проглотить комок: так вдруг сдавило горло. Что же я наделал, черт возьми? Сам того не желая, ввязался в самую крупную аферу в своей жизни.

– Дом, милый дом, – сказал Патрик, как только машина остановилась на круговой подъездной дорожке с фонтаном в центре. – Узнаешь?

– Немножко, – сказал я.

Водитель выгрузил наши вещи и уехал. Мы пошли к дому, и я чувствовал, как на меня все смотрят. Я не знал, чего они от меня ждут, и не знал, как себя вести. Единственное, что мне оставалось – сосредоточиться и продолжать игру. Не слишком выдавать испуг. Не слишком выдавать растерянность.

Патрик открыл дверь и сделал приглашающий жест:

– Добро пожаловать домой, Дэнни.

– Спасибо, – выдохнул я. Может быть, мне просто показалось, но по глубокой, как пещера, прихожей прокатилось эхо – мой голос гулко отскочил от мрамора, хрусталя и стекла.

Мы все стояли в дверях. Тейты молча смотрели на меня.

Наконец Лекс заговорила:

– Ты, наверное, устал, да, Дэнни? Хочешь немножко отдохнуть?

– Да, – сказал я. – Было бы неплохо.

Никто не шевельнулся. Только через секунду я с ужасом догадался, почему. Они ждали, что я пойду в свою комнату. В комнату Дэнни. Если я поверну не туда, это может меня выдать, но если так и буду стоять здесь, как идиот, то…

Лекс выдвинула ручку своего чемодана на колесиках.

– Идем, – сказала она. – Мне тоже нужно вещи в комнату закинуть.

Опять Лекс меня выручила. Пусть умом она и не блещет, зато всегда готова прийти на помощь.

Я двинулся за ней по петляющей лестнице. С площадки она свернула направо. С одной стороны коридор был весь в огромных окнах – в них было видно бархатную лужайку внизу и горы вдалеке. По пути я считал двери. Лекс остановилась перед четвертой.

– Ну вот, – сказала она. – Приходи вниз, когда будешь готов, хорошо?

Она пошла назад, а я медленно открыл дверь в комнату Дэнни.

Как и все остальное, что я успел повидать в этом доме, комната выглядела девственно чистой. Как в музее. От этой чистоты мне и страшно было до чего-то дотронуться, и в то же время подмывало разнести тут все вдребезги. Было очевидно, что никто, кроме горничной – а у Тейтов наверняка была горничная, – сюда давным-давно не заходил. Все казалось каким-то выцветшим и затхлым, будто осколок какого-то уже не существующего мира. Видимо, дизайнер именно так представлял себе комнату мечты для мальчика: синие стены, старые бейсбольные постеры в рамках, со вкусом подобранная мебель. На доске над маленьким письменным столом висели фотографии: рыбалка, пляж, реклама отбора в Малую лигу, корешки билетов на спортивные матчи. Я смотрел на все это, и внутри у меня что-то начало надламываться. Я выдвинул средний ящик комода и увидел там детскую одежду, слежавшуюся за годы так, что складки на ткани было уже не разгладить.

Это была не спальня. Это была гробница. Мавзолей для тела, которое так и не нашли.

Я выскочил в коридор и стал распахивать все двери, пока не нашел ванную. Заперся там и уставился на себя в зеркало. Что я здесь делаю? Какого хрена, спрашивается, я здесь делаю?

* * *

Может быть, вы мне не поверите, но я честно не собирался присваивать жизнь Дэниела Тейта. Он должен был только помочь мне выиграть время, дать передышку, чтобы подготовить побег из приемника № 8. Я и представить себе не мог, как быстро все закрутится, когда стану им.

Я выбрал Дэниела, потому что он первым подвернулся под руку из всех пропавших мальчиков подходящего возраста и внешности. Должно быть, это был самый неудачный выбор, какой я только мог сделать, потому что, как я скоро понял, семья Тейтов оказалась слишком непростой. Я-то рассчитывал на много дней, а то и недель бюрократической волокиты, на то, что за это время как-нибудь подвернется случай сбежать, и тут сверху ястребом падает Патрик Макконнелл. Они с Лекс сели в самолет на следующее же утро. Смазали шестеренки в американском посольстве, пустили в ход деньги и связи, чтобы мне сделали паспорт за считанные часы, после одной лишь беглой проверки моих слов. Даже Алисия высказалась по этому поводу.

– Никогда не видела, чтобы такие дела делались так быстро, – сказала она, когда мы ехали в приемник временного содержания № 8, где мне предстояло провести последнюю ночь. – Следователь Барсон сказал – с американской стороны было большое давление, чтобы уладить это дело поскорее. Повезло тебе, что твои родные такие влиятельные и так тебя любят.

Не то слово. Мистер Везунчик.

События развивались слишком быстро, а притормозить я уже не мог: это означало бы выдать себя как мошенника. Я был вынужден подыгрывать. И вот я в Калифорнии, в семье, которая почему-то купилась на мою лажу, и когда они меня раскроют, мне хана. Я не знал толком, какой именно закон нарушил, но то самое влияние, которое употребили Тейты, чтобы вытащить меня из Канады, наверняка всей своей тяжестью обрушится на мошенника, выдавшего себя за их пропавшего сына.

Я поглаживал пальцами фальшивую родинку на руке, размышляя о том, что же делать дальше. Эта штука и была-то у меня всего пару дней, а нервная привычка уже успела закрепиться. Родинка упоминалась в объявлении о пропаже Дэниела Тейта, поэтому в ночь перед приездом Патрика и Лекс в Ванкувер я сделал себе такую же. На мысль меня натолкнула любительская татуировка Такера. Я стянул коричневый маркер и английскую булавку из ящика с принадлежностями для рукоделия в комнате отдыха и целый час проторчал в туалетной кабинке, втирая чернила в кожу, а потом почти всю ночь прижимал к руке лед, тоже стянутый из настенной аптечки в кухне, чтобы сошла краснота и припухлость. Получилось на удивление натурально, если не слишком приглядываться, а никто пока что и не приглядывался, даже Патрик.

Мне ни за что не выдержать эту роль до конца.

Выход быть только один: сделать то, что и намеревался делать с самого начала. Бежать. Пока эмоциональное потрясение у Тейтов не схлынуло, и они не догадались, что я самозванец. Правда, теперь я в чужой стране, где все незнакомое, зато хотя бы тепло. Денег у меня при себе ни цента, и искать меня будут, но ничего, бывало хуже.

Я вернулся в комнату Дэниела и стал рыться в своем рюкзаке. Достал бейсбольную карточку, которую хранил в потайном отделении, и сунул в карман. Больше ничего стоящего в рюкзаке все равно не было, так что, можно считать, собрался.

При первой же возможности сбегу.

* * *

Я подумывал, не уйти ли прямо сейчас, но быстро отмел эту идею. Я в огромном закрытом пригороде за воротами – можно сказать, в шикарной тюрьме. До ближайшего выхода пара километров, и Тейты наверняка заметят, что я исчез, раньше, чем я до этого выхода доберусь. До сих пор я изображал Дэниела достаточно убедительно – продержусь еще несколько часов, а может быть, и дней. На миг мне захотелось просто запереться в комнате до тех пор, пока не настанет подходящее время для побега, но это выглядело бы слишком подозрительно. Поэтому я глубоко вздохнул и пошел искать остальных. Спустился в прихожую и дальше уже шел на голоса, доносившиеся из глубины дома. Подойдя совсем близко, по привычке остановился и заглянул в комнату из-за угла, украдкой, чтобы выяснить сначала, что там происходит. Мельком разглядел силуэт Патрика, стоявшего у кухонного стола.

– …Иметь терпение, – говорил он. – Он не тот, каким ты его помнишь. Он уже другой человек, и в памяти у него многое не сохранилось. Он даже нас почти не помнит. Доктор сказал не вынуждать его вспоминать или рассказывать о том, что случилось, пока он сам не дозреет. С ним нужно вести себя как обычно, хорошо?

– А почему он нас не помнит? – послышался голосок Миа.

– Это трудно объяснить, детка, – сказала Лекс. – Пока его не было, с ним случилось много плохого, и теперь его мозг… ну… защищает его, что ли. Скрывает от него воспоминания.

– А что случилось с Дэнни? – спросила Миа.

Послышался скрип стула, и Патрик сказал:

– Мама, подожди…

– Я не буду это слушать…

Джессика стремительно свернула за угол. Налетела на меня и отшатнулась. На лице у нее был ужас.

Она знает. Я вдруг четко это понял.

Но она не закричала и не стала набрасываться на меня с обвинениями.

– Прости, – сказала она. – Я… Прости.

Она побежала наверх, Патрик – за ней, а Лекс – за Патриком.

– Мама! – кричал Патрик ей вслед. – Мама!

– Я сама, – сказала Лекс и убежала по лестнице за Джессикой, прыгая через ступеньку.

Патрик повернулся ко мне, и, когда он увидел мое лицо, недовольное выражение сменилось озабоченным. Должно быть, по мне было видно, что я готов броситься наутек.

– Эй, все хорошо?

Где-то наверху хлопнула дверь. В кухне зазвонил телефон.

– Я… – Загони панику поглубже. Играй свою роль. – Она не рада, что я вернулся, – проговорил я. Кажется, я подпустил достаточно жалобную нотку в голосе, чтобы он растрогался и в порыве чувств не заметил, что я не его брат.

– Нет-нет, – проговорил он с совершенно убитым видом – на такой эффект я даже не рассчитывал. – Дело не в этом, Дэнни. Просто… – Телефон все звонил. Патрик бросил взгляд за спину, на кухню – Николас и Миа все еще сидели там. – Николас, ты не мог бы взять трубку, пожалуйста?

Он положил мне руку на плечо и повел по коридору в гостиную. Там опустился на диван, выглядевший так, как будто на нем уже много лет никто не сидел, и я сел рядом с ним.

– Послушай, тебе нужно кое-что знать о маме. Она уже не та, какой ты ее помнишь. Это началось после самоубийства моего отца, но ты еще маленький тогда был, вряд ли запомнил.

Я постарался скрыть удивление. Я и не знал, что отец Лекс и Патрика покончил с собой. Вообще не знал, что он умер.

– Они уже несколько лет были в разводе, но все равно близко общались, поэтому для нее это был тяжелый удар, – продолжал Патрик. – Потом, не прошло и года, как ты пропал, и она совсем расклеилась. Несколько месяцев почти не вставала с постели. Наконец обратилась в реабилитационную клинику, и какое-то время дела шли получше, но потом твой отец попал в тюрьму, они развелись, и опять все стало плохо.

Я кивал и мысленно записывал все детали. Патрик избавил меня от долгих поисков информации.

– Я не хочу тебя расстраивать всеми этими рассказами, – продолжал он, – но нужно, чтобы ты понял, почему она так реагирует. Она очень тяжело переносит любые перемены, даже хорошие. А теперь, когда ты вернулся, она не знает, как быть со всем пережитым горем и виной. Для нее это непосильно.

Тем хуже для Джессики, но тем лучше для меня. Может быть, она меня и не подозревает вовсе, а если и подозревает, ее психическая неустойчивость мне на руку. Похоже, по-настоящему главные в этой семье – Патрик и Лекс, а они оба мне верят.

– Она придет в себя, – сказал Патрик. – Ей просто нужно немного времени и покоя. Просто не надо ее трогать, пока все это не уложится у нее в голове. Понял?

– Понял, – сказал я. Меня это более чем устраивало.

Кто-то кашлянул. Мы с Патриком обернулись и увидели в дверях Николаса. Никто из нас не видел, как он подошел.

– Кто звонил? – спросил Патрик.

Николас быстро перевел взгляд на меня, а затем снова на Патрика. Вместо ответа он сам спросил:

– Мама наверху?

Патрик кивнул.

– Лекс с ней разговаривает.

Николас хмыкнул:

– Супер. Так она никогда не выйдет.

Патрик строго посмотрел на него.

– Я разберусь, – сказал он и двинулся к лестнице. Оглянулся через плечо и добавил: – Миа, кстати, голодная, как волк, а в доме ничего нет.

* * *

Николас сменил Лекс, и она занялась ужином: сделала заказ в местном ресторане, и через час оттуда привезли немыслимое количество еды. Патрик скорчил ей недовольную мину, протягивая доставщику пару хрустящих сотенных из своего бумажника, но Лекс только плечами пожала.

– Мы же не знаем, что любит Дэнни, – сказала она.

Николас уговаривал Джессику через дверь минут двадцать, но она так и не вышла из комнаты, что было немного тревожно. Я-то думал, что любой матери хотелось бы поужинать с сыном, которого она не видела шесть лет, но, видимо, Патрик был прав – для нее это чересчур. Или она подозревает, что я не ее сын.

Ничего, пусть поверит еще только пару часов, а дальше уже неважно, все равно меня тут не будет.

Все остальные уселись за элегантный резной обеденный стол, стоивший, вероятно, больше, чем дом, где я вырос, и стали есть из пластиковых контейнеров филигранными серебряными приборами. Редко когда мне приходилось есть в такой неловкой обстановке, а при моем опыте это о чем-то говорит. На одну только Миа натянутая атмосфера в комнате никак не действовала. Она весело болтала, рассказывала мне о своей учительнице, о своей лучшей подружке, об уроках верховой езды, о щенке, которого страстно мечтала завести. Ей хотелось за время ужина успеть рассказать Дэнни обо всем, что происходило в их жизни без него.

– Я хотела бросить верховую езду, потому что мою подружку Дейзи лошадь сбросила, и она сломала руку, но мама сказала, если я буду ходить на занятия, то, когда мне будет двенадцать лет, у меня будет своя лошадка, потому что ей как раз столько было, когда дедушка купил ей лошадь…

– Бабушка с дедушкой сейчас в Европе, – сказала Лекс, – иначе они пришли бы повидаться с тобой.

– Ничего, – сказал я. Чем меньше родственничков, тем лучше.

– Придется немного подождать, пока тебя внесут в список посетителей, которым разрешают свидания с твоим папой, – добавил Патрик, – но он уже знает, что ты дома, так что наверняка скоро позвонит.

Когда Миа наконец выговорилась, за столом воцарилось молчание. Я прямо видел, как Патрик, Лекс и Николас стараются придумать тему для разговора, не касающуюся того, чего я не помню, или того, что со мной случилось.

– Как тебе сибас? – спросила наконец Лекс. Она уже задавала мне десятки вопросов о еде: что я люблю, не передать ли мне соль, не хочу ли я еще чего-нибудь. Еда – самая безопасная тема для разговора.

Я посмотрел в свой контейнер. Даже не знал, что эта штука, оказывается, сибас.

– Вкусно, – сказал я.

– Хорошо, – сказала она и слабо улыбнулась мне.

Я взглянул на большие часы на стене. Скоро уже можно будет сослаться на усталость и идти спать. Зазвонил телефон, Патрик вскочил и вышел в другую комнату, чтобы взять трубку. Вернулся почти сразу же.

– Кто звонил? – спросила Миа.

– Никто, – ответил Патрик одновременно с вопросом Лекс:

– Кто хочет десерт?

После ужина Патрик объявил, что теперь поедет к себе домой, в Лос-Анджелес. Он уже пропустил пару дней на работе, так что завтра нужно вставать рано и сразу за дела. Он обнял Лекс и Миа, а затем повернулся ко мне. Потянулся, чтобы обнять, остановился, затем рассмеялся сам над собой и снова протянул руки. Объятие было коротким и неловким.

– Мы так рады, что ты дома, Дэнни, – сказал он.

– Я тоже, – сказал я, остро чувствуя, что на нас смотрят во все глаза.

Патрик выпустил меня из объятий.

– Завтра вечером приеду. Нам нужно о многом поговорить.

– Конечно, – сказал я. Торчать тут до завтрашнего вечера я не собирался.

– Я тебя провожу, – сказала Лекс брату. Выходя с ним из комнаты, бросила через плечо:

– Ники, Миа?

Они покивали и немедленно принялись убирать со стола: пластиковые контейнеры и бумажные салфетки – в мусор, столовые приборы в посудомойку. Меня, видимо, как жертву похищения, освободили от этой обязанности, и мне оставалось только стоять столбом, не зная, куда себя девать. Я постоял немного перед одним из огромных окон от пола до потолка, делая вид, что любуюсь лужайкой в сумерках и горами вдали. Затем решил найти Лекс и сказать ей, что я иду спать.

Я пошел по полутемному коридору к прихожей. Лекс с Патриком стояли в дверях, их профили были подсвечены иллюминацией фонтана за окном. Они тихо разговаривали. Я остановился в тени и стал смотреть на них. Слов я не слышал, но по тому, как они смотрели друг на друга, можно было понять, что разговор серьезный. Лекс покачала головой, и по ее крепко сжатым губам я понял, что она опять плачет. Патрик положил руки ей на плечи и что-то сказал, она глубоко вздохнула и кивнула. Они обменялись еще несколькими словами, и Лекс повернулась, чтобы уйти, но Патрик схватил ее за руку и снова притянул к себе. Наклонил голову набок, спрашивая о чем-то. Она долго смотрела на него, потом снова кивнула и мягко высвободила руку из его пальцев. Он поцеловал ее в щеку и ушел, а она закрыла за ним дверь и еще долго стояла, прислонившись к ней всем телом.

В воздухе ощущалось напряжение и неловкость, и я потихоньку ушел, ничего ей не сказав.

* * *

Я вернулся в нетронутую комнату Дэнни и заперся там. Я не знал, что делать. Нужно было чем-то заняться до того времени, когда можно будет смыться, но, честно говоря, глаза уже слипались. Прошлую ночь я почти не спал, а эта игра в Дэнни совсем меня вымотала. Усталость одолела такая, что даже кости ломило. Я заметил на тумбочке будильник и взял его в руки. Можно поспать несколько часов, а потом уж смываться, сказал я себе. Так, пожалуй, даже лучше будет. От усталости легко наделать ошибок. Я завел будильник на три часа и убавил громкость, насколько возможно. Не хотел рисковать разбудить кого-нибудь еще, а сам я сплю чутко.

Ничего своего для сна у меня не было, а жуткие, мумифицированные вещи Дэнни я бы не надел, даже если бы они были мне по размеру. Я уже решил просто скинуть джинсы и рубашку и спать в одних трусах, и тут в дверь постучали. Я открыл и увидел в коридоре Николаса.

– Я подумал, тебе понадобится, – сказал он, протягивая мне футболку и спортивные штаны. – Вряд ли ты сейчас влезешь в то, что лежит у тебя в комоде.

Я взял одежду.

– Спасибо.

Николас все смотрел на меня. В первый раз за все время мы смотрели друг другу в глаза дольше пары секунд, и, если не считать объятий в аэропорту, в первый раз стояли так близко. Между бровей у него появилась тонкая морщинка.

– Не за что, – сказал он. – Э-э-э… может, тебе еще что-нибудь нужно? Лекс наверняка может…

– Кто там говорит обо мне? – весело спросила Лекс, появляясь в коридоре за спиной Николаса. Она казалась совсем другим человеком – не той хрупкой девушкой, что после ухода Патрика стояла, прислонясь к двери, как будто ее ноги не держали. Она расслабленно улыбалась, глаза были теплые и сонные. Я бы решил, что она слегка под градусом, если бы не знал наверняка, что за ужином она выпила только один бокал вина.

– Ага, ты принес ему одежду, вот молодец, – сказала она. – Дэнни, я тут подумала – давай завтра поедем в магазин и купим тебе все необходимое. Идет? А пока вот тебе запасная зубная щетка и паста. – Она сунула все это мне в руку. – Что-нибудь еще тебе сегодня понадобится?

Вот если бы другую комнату, не такую жуткую – наверняка же в таком огромном доме найдется хоть парочка комнат для гостей. Но об этом лучше не заикаться. Да ладно, недолго осталось.

– Нет, у меня все есть.

– Ну хорошо. Если что, моя комната – пятая от лестницы, – сказала она. Николас когда-то успел исчезнуть, и мы были только вдвоем. – Не переживай, если разбудишь, ладно? Я не против.

Я кивнул.

– Спасибо, Лекс.

– Пожалуйста. – Она посмотрела на меня, улыбнулась, и тут… что-то стало по-другому. Не знаю, как это поточнее описать. Словно мы теперь как-то иначе смотрели друг другу в глаза. Как будто теперь она не просто смотрела на меня, а видела. Дыхание у меня перехватило так, что стало больно в груди.

Она потянулась ко мне, обняла, и на этот раз руки у нее были крепкие, не то что в прошлый раз – слабые и дрожащие.

– Я скучала по тебе, Дэнни, – тихо сказала она, и ее слова тепло защекотали мне шею. – Я так рада, что все страшное для тебя позади.

* * *

Я лежал в постели и не мог заснуть. Слишком уж свежие простыни, слишком уж тихо в доме. Я таращился в потолок, где еще можно было разглядеть силуэты пластиковых звезд-наклеек, хотя они давным-давно уже не светились.

Я никак не мог отделаться от мыслей. Во-первых, я решил остаться здесь на ночь. Говорил себе, что так будет разумнее – сбежать завтра ночью, после того как Лекс купит мне одежду и другие вещи. На самом же деле, как я, наверное, уже тогда понимал, дело было в другом. Я почувствовал… что-то, когда она обняла меня и сказала, что рада мне. Что все страшное позади. Я ей поверил, и мне не хотелось так быстро с этим расставаться.

Да и разве плохо было бы остаться здесь? Насовсем? Тейты купились на мою историю, и в каком-то смысле я для них подарок. Дэнни уже давно нет, скорее всего, он мертв и наверняка уже не вернется. Мое появление сделало их счастливыми. А сам я нечаянно втянулся в крупнейшую в своей жизни аферу. Самую рискованную из всех делишек, какие я до сих пор проворачивал, но зато и самую выгодную. Если я сумею стать Дэниелом Тейтом, здесь у меня будет настоящая жизнь, такая, о какой мальчишка из Саскачевана никогда и мечтать не мог. Неужели я и правда готов вот так просто отказаться от этого? Разве не глупо – снова жить на улице и в приютах, когда вот она, замечательная постель, и замечательный дом, и замечательная любящая семья?

Наконец мне стало уже невмоготу так лежать, проигрывать в голове разные сценарии и сочинять одну ложь за другой. Время позднее, все, должно быть, уже спят. Я встал с кровати. Если я завтра не ухожу, значит, неплохо бы осмотреть особняк. У Тейтов будет меньше подозрений, если я буду ориентироваться здесь как дома.

Я вышел босиком в коридор и приступил к делу. В самой дальней комнате был кабинет – вдоль стен встроенные стеллажи, а в глаза бросался прежде всего массивный письменный стол. Дальше – ванная, где я прятался, потом бельевой шкаф, потом комната Дэнни. Комната Николаса, как я уже знал, была рядом с моей. Я с удивлением увидел, что из-под двери пробивается полоска света, и прокрался мимо с удвоенной осторожностью. Комната Миа была рядом, возле нее в розетке торчал ночник. Еще одна, последняя комната с этой стороны от лестницы – гостевая, а раньше, наверное, там жила няня. Джессика, как мне показалось, сама не из тех, кто будет вскакивать среди ночи менять памперсы.

Я добрался до лестницы и поднялся на третий этаж, но там была только одна запертая на ключ двойная дверь. Должно быть, когда-то весь этаж занимала главная спальня. Я снова спустился на второй этаж и повернул налево, чтобы обследовать второе крыло. Там обнаружились две гостевых комнаты, еще одна ванная, спальня – бывшая комната Патрика, судя по постерам рок-групп на стене, а за ней – комната Лекс. Там горел свет. Похоже, в эту ночь никому не спится.

Еще минут двадцать я осматривал первый этаж и подвал, обошел все комнаты, пока не освоился с расположением. Проверил панель сигнализации на входной двери – отключена – и отважился выбраться через застекленную дверь во внутренний дворик. Над ним нависала деревянная решетка, увитая плющом и какими-то белыми цветами, а дальше был бассейн, светившийся в темноте, словно бледно-зеленая луна. Я потрогал воду ступней. Вода была приятная, чуть теплая – в самый раз для прохладной ночи. Должно быть, бассейн с подогревом.

Я оглянулся на дом. Там было темно: должно быть, Николас и Лекс наконец заснули. Да гори все огнем, подумал я. Может, мне всего-то одну ночь и быть богатым, так надо хоть пользоваться этим, пока есть возможность. Я разделся до трусов и скользнул в бассейн, с той стороны, где было помельче: пловец из меня не очень. Под водой все звуки сразу смолкли. Я оттолкнулся ногами, сжался в пружину, распрямился и, смеясь, выскочил на поверхность. Потом я лежал, невесомый, на воде и глядел вверх, в звездное небо.

Наконец я вернулся в комнату Дэнни и сразу же заснул.

* * *

Где-то среди ночи я проснулся. Открыл глаза и заморгал: в дверях стояла какая-то темная фигура. Сначала глаза различали только силуэт на фоне слабо освещенного коридора. Не сразу сообразив, где нахожусь, я подумал сначала, что это Джейсон возвращается после ночного налета на кладовую приемника № 8. Но тут же вспомнил.

– Николас? – пробормотал я.

Он молча развернулся и вышел, закрыв за собой дверь, и холодок, пробежавший у меня по спине, нельзя было списать на калифорнийскую привычку запускать на бешеную мощность кондиционеры.

* * *

Проснувшись утром, я уже не мог сказать с уверенностью, было это на самом деле или нет. Воспоминание было похоже на сон: по краям рябь, внутри пустота.

А вот что было совершенно реальным, так это просевшая у меня под боком под чьей-то тяжестью кровать. Я отпрянул назад и откинул одеяло. Под ним свернулась в клубочек Миа, державшая во рту кончик большого пальца. Я вздохнул пару раз поглубже, чтобы сердце так не колотилось, и легонько толкнул ее локтем:

– Эй!

Хорошо еще, что я ее не ударил, когда она лезла ко мне в постель. Должно быть, так устал, что даже не проснулся.

Миа проснулась, нахмурила брови и заморгала.

– Доброе утро, – сонно проговорила она.

– Давно ты здесь? – спросил я. Она пожала плечами и села. – И почему ты здесь?

– Я и раньше иногда сюда приходила спать, – ответила она, – когда тебя не было. Лекс застала меня один раз и ужасно рассердилась. Ты ей не говори, ладно? Она хотела, чтобы я легла с ней, но она брыкается во сне.

Я сглотнул.

– А почему она хотела, чтобы ты спала с ней?

– Сказала, что я могу разбудить тебя нечаянно, если встану ночью, – сказала она. – Я иногда просыпаюсь по ночам. Раньше Магда меня укладывала, и я снова засыпала, но она несколько дней назад уехала домой, в Украину.

– Магда – это твоя няня? – спросил я.

Она кивнула.

– Лекс сказала, что разрешит мне спать у себя в комнате, только если я закрою дверь на ключ и не буду открывать, чтобы никого не разбудить. Не хочу, чтобы она знала, что я нарушила обещание.

– Я ей не скажу, – пообещал я. Уж не опасалась ли Лекс, как бы ее проблемный, потенциально опасный младший брат не сделал что-нибудь с Миа? Мысль сама по себе резонная, но она как-то не вязалась с тем, как Лекс обращалась со мной до сих пор.

– Спасибо, Дэнни, – сказала Миа. – Ты хорошо спал?

– Да как-то… не очень, – сказал я. Я не очень-то умел разговаривать с такими маленькими детьми. Она была для меня каким-то инопланетным существом.

– В новой кровати всегда непривычно, – сказала она. – Поэтому, когда мы едем путешествовать, я всегда беру с собой свою подушку, чтобы не вся кровать была новая.

Я улыбнулся.

– Ловко придумано.

– Ну, завтра эта кровать будет для тебя уже не новой, – сказала она, – тогда, наверное, и спать будешь лучше.

Она неловко сползла с кровати. Я снова подумал – что это все-таки за скобы у нее на ноге? Они врезались какими-то шипами прямо в кожу. Что это – травма или какое-нибудь врожденное увечье? Если Дэнни знал, что у нее с ногой, спрашивать нельзя – подозрительно, а если не знал, то подозрительно будет как раз не спросить.

– Пойду-ка я к себе, пока Лекс не проснулась, – сказала Миа, а затем наклонилась ко мне, обхватила тонкими ручонками за шею и так стиснула в объятиях, что я чуть не задохнулся.

– Я очень скучала по тебе, Дэнни, – сказала она. И это звучало искренне, хотя она, конечно, не могла даже помнить брата, который пропал, когда она была еще почти младенцем.

Я неловко похлопал ее по спине.

– Я тоже по тебе скучал.

* * *

Миа вернулась к себе в комнату, а я почистил зубы, переоделся в свою единственную чистую одежду и спустился вниз. Николас был на кухне. Его мокрые волосы казались почти черными, с них текло на воротник рубашки. Он разливал по стаканам апельсиновый сок, а на столе в уголке для завтрака уже стояло блюдо с тостами.

– Доброе утро, – сказал он, когда я вошел.

Я постарался улыбнуться: решил, что так нужно.

– Доброе утро.

– Как спалось? – спросил он.

Я пристально посмотрел на него. Вопрос прозвучал совершенно невинно, пожалуй, даже слишком – как будто он ждал, что я спрошу, какого хрена, когда я проснулся ночью, он стоял над моей кроватью, как какое-то жуткое видение.

Но, может быть, это была просто паранойя.

– Хорошо, – ответил я.

– Отлично, – отозвался он и снова принялся резать фрукты. – Садись. Завтрак почти готов.

Не успел я сесть за стол, как прискакала Миа и уселась напротив. Я потягивал свой апельсиновый сок, а она намазывала на тост малиновое варенье. На кухонном столе рядом с Николасом лежала трубка беспроводного телефона. Когда он зазвонил, Николас нажал кнопку, и телефон умолк.

– Ну что, Мими, какие планы на сегодня? – спросил он.

– Не знаю. Я собиралась к Элеоноре, – сказала Миа, – но меня же Магда должна была отвезти.

– Я сам тебя отвезу, – сказал Николас. – А что вы там будете делать?

– Репетировать спектакль, – ответила она с полным ртом.

– У вас готовится спектакль? – переспросил я, думая о том, с чего это Магде пришлось так срочно уехать.

Миа кивнула и слизнула с пальца капельку варенья.

– Мы уже давно репетируем. Это пьеса про русалочку-волшебницу. Я играю русалочку, потому что хочу стать актрисой.

– Играть на сцене – это здорово, – сказал я. – Это надо уметь – изображать другого человека.

– Да, и у меня очень даже хорошо получается. А Элеонора заведует костюмами.

– А она что, модельером хочет стать? – спросил я. Оказывается, с этой девочкой не так уж трудно разговаривать.

– Не то чтобы хочет, – ответила она. – Просто актриса из нее не очень, а что-то же делать надо.

Я рассмеялся, но тут же умолк, когда к нам подошел Николас, держа в руках сразу несколько тарелок. Поставил перед Миа рогалик с изюмом, сливочным сыром и медом, а передо мной – чашку хлопьев с только что нарезанной клубникой.

– Я решил сегодня каждому приготовить на завтрак самое любимое, – сказал он с улыбкой, – в честь возвращения Дэнни.

– Спасибо, Ники! – сказала Миа, отодвинула тост и взялась за рогалик. – А маме?

Николас с тарелкой омлета уселся рядом с сестрой, и взял ее недоеденную половинку тоста с вареньем.

– Она, наверное, еще не скоро спустится. Ешь давай, пока не остыло.

Что-то в нем неуловимо изменилось. Я нахмурился, пытаясь сообразить, что происходит, и он это заметил.

– Что-то не так? – спросил он.

Я покачал головой. В дверь за его спиной, потирая голову, вошла Лекс и направилась прямиком к кофеварке.

– Доброе утро, ребята, – пробормотала она.

– Доброе утро, – отозвались мы все.

Я поднес ко рту ложку с хлопьями, и тут вдруг Лекс бросилась ко мне из другого конца кухни и выбила ее из моей руки.

– Дэнни! – рявкнула она. – Не вздумай! Кто дал ему клубнику?

– Я, – ответил Николас.

– У него же аллергия! О чем ты думал?

Николас уставился широко открытыми глазами на нее, потом на меня.

– Прости, Дэнни. Я совсем забыл.

Напряжение повисло в воздухе. Николас смотрел на меня, я на него, а боковым зрением видел, как Лекс сжала кулаки.

Потом она перевела дыхание, и вся комната как будто выдохнула вместе с ней.

– Ну, ничего страшного не случилось, – сказала она. – Я тебе что-нибудь другое приготовлю, Дэнни. Чего бы ты хотел?

Она забрала чашку с хлопьями, вылила в раковину, а я все смотрел на Николаса, и он, так же молча, на меня. Подозревает?

– Ты что, тоже забыл?

Я медленно кивнул и начал выдавливать из глаз слезу. Я всегда умел плакать по заказу, когда захочу. Полезная штука.

– Наверное… – проговорил я. – Я уже так давно не пробовал свежих ягод, что…

Каменное лицо Николаса дрогнуло.

– Ох, милый ты мой… – проговорила Лекс.

– Извините. – Я поднялся из-за стола. – Извините, мне надо…

Я выскочил из кухни. За спиной слышно было, как Лекс отчитывает Николаса и как он просит прощения. Я улыбнулся.

* * *

Я проторчал в комнате Дэнни минут десять, а потом кто-то тихонько забарабанил в дверь – значит, Лекс пришла меня искать.

Я сжался в комочек на кровати, стараясь, чтобы это выглядело пожалобнее.

– Входи.

– Эй, – тихо проговорила она, лишь чуть-чуть приоткрыв дверь. – Все хорошо?

– Вроде бы, – отозвался я. Сел, потер глаза. – Извини. Извини, что я так распсиховался. Я просто хочу быть как все, понимаешь? А у меня ничего не получается, и иногда это так бесит…

– Ну-ну. – Она села рядом и положила мне руку на плечо. – Ты ничего плохого не сделал.

– Расстроил всех.

Лекс погладила меня по плечу.

– Да нет, не расстроил. Мы просто… притираемся пока друг к другу. На это уйдет какое-то время, и без осечек не обойдется. Но ты никогда себя в этом не вини, понял?

Я сглотнул комок и кивнул.

– Ты же знаешь, что можешь всегда поговорить со мной о чем угодно, да? – спросила она. – Не хочу давить, но я всегда рядом.

– Я знаю, – ответил я.

Она улыбнулась и легонько ткнула меня в ногу.

– И не обращай внимания на Николаса, ладно? Я его конечно, люблю до ужаса, но иногда он просто идиот.

Я чуть заметно улыбнулся.

– Ага, вот теперь узнаю своего братишку! – Она взлохматила мне волосы. – Ну что, может, проедемся по магазинам? Будет весело.

Мы сели в машину Лекс и отправились в город, покупать мне все необходимое. Оказалось, что наши с Лекс понятия о «необходимом» сильно отличаются. Несколько часов мы ходили из одного магазина в другой, скупая одежду, туалетные принадлежности, обувь, мобильный телефон, ноутбук, – и за все платила блестящая платиновая кредитка, которую Лекс извлекала из бумажника. Если мне что-то нравилось, она покупала в двух экземплярах, даже не глядя на ценники. Удивляться было нечему – после их дома и роскошного BMW Лекс, – и все же в этом было что-то почти сказочное: взмахнула кусочком пластика – и вот тебе все, чего душа пожелает.

– В понедельник поедем в банк и заведем тебе собственную карту, – сказала она, когда мы уселись за поздний обед. – У нас у всех есть карты, привязанные к семейному счету. На случай, если срочно понадобятся деньги.

Похоже, «срочно понадобятся» мы тоже понимали по-разному. Для меня это означало, что денег не хватает на автобус, когда позарез нужно смыться из города. А для нее – что она увидела на витрине какую-нибудь блестящую штучку, и ей захотелось ее купить.

Ее определение мне нравилось больше.

– Всегда обожала этот цвет на тебе, – сказала Лекс и провела ладонью по рукаву новенькой голубой рубашки, что была на мне надета. Я поглядел на рубашку. Я всегда понимал, каково жить без денег: когда растешь в бедности, это въедается в тебя до мозга костей. А по этим вещам, которые Лекс совала мне для примерки, по этой рубашке из тонкого хлопка я начинал смутно представлять, какой бывает жизнь, когда деньги есть. Оказывается, легко держаться прямо и уверенно занимать место в пространстве, когда на тебе все чистое, мягкое и дорогое. – От него у тебя глаза делаются почти зелеными.

Ее лицо, когда она мне улыбалась, сияло такой теплотой и лаской, что я почувствовал, как что-то шевельнулось в груди. Это спящее мертвым сном сердце дрогнуло, пытаясь проснуться.

– Я сейчас, – сказал я и вышел в туалет. Что-то я без конца в туалетах прячусь. Я вымыл руки и долго смотрел на себя в зеркало, пока лицо не утратило знакомые очертания и не распалось на отдельные формы и линии. Я поморгал и несколько раз глубоко вздохнул. Формы и линии опять соединились в лицо.

Когда я вернулся за столик, Лекс запивала таблетки бокалом вина, которое заказала к обеду. Заметив меня, она чуть повела плечом.

– Голова болит, – сказала она и сунула пузырек обратно в сумочку. – Ты готов?

Я кивнул. Еще один взмах волшебной карточки – и обед оплачен, и мы вышли из ресторана.

– Ну вот, – сказала Лекс, когда мы снова садились в машину, – кажется, все купили, что нужно? Должна сказать, шопинг мне нравится куда больше лекций.

– А ты должна быть на лекциях? – спросил я.

– Да! Я неудачница, которая к двадцати четырем годам до сих пор не окончила колледж. – Она улыбнулась, но в уголках ее рта таилась горечь. – Я никогда не была примерной студенткой.

– Это, наверное, из-за меня, да? – спросил я и повернул кондиционер, чтобы не дуло прямо на меня.

– Ну что ты, – сказала она. – Только из-за меня самой. Но я уже исправляюсь и в следующем семестре получу диплом. И свое жилье у меня уже есть, в Сенчури-Сити. Конура, зато своя.

– А-а, – сказал я. – А я думал, ты живешь…

Она покачала головой.

– Нет, я только временно переселилась в свою прежнюю комнату. Мы с Патриком решили, что будет лучше для всех, если я побуду там, пока ты не обживешься.

Я вдруг занервничал. Что значит – «пока не обживешься»? Если Лекс уедет, я останусь в этом доме, можно сказать, один на один с Джессикой и Николасом – с теми, с кем я в этой семье чувствовал себя особенно неуверенно.

Если, конечно, решу остаться.

– А это надолго? – спросил я.

Она бросила на меня быстрый взгляд и улыбнулась.

– Не волнуйся, ты от меня еще не скоро избавишься. Мы даже няню Миа отпустили, раз я все равно дома.

Я не сразу, но улыбнулся ей в ответ.

* * *

По пути обратно в Хидден-Хиллз Лекс остановилась у «Старбакса». Заднее сиденье ее машины, в остальном содержавшейся в относительном порядке, было завалено использованными картонными стаканчиками, и, припарковавшись, она сняла еще один пустой стаканчик с подставки и бросила в общую кучу.

Я вошел за ней в кафе и в который уже раз удивленно поежился под струей холодного воздуха, ударившей в меня с порога. Похоже, в Южной Калифорнии зиму делают вручную. Лекс встала в очередь, достала из сумочки телефон и тут же начала набирать сообщение. Я с изумлением смотрел, как быстро мелькают ее большие пальцы. До сих пор у меня никогда не было смартфона, только дрянные «раскладушки» без абонентской платы, и те долго не тянули, потому что я не мог долго платить.

Пока Лекс была занята, я стал разглядывать кафе. Вот где не ощущалось никакой разницы с моей прежней жизнью. «Старбакс» – он и есть «Старбакс», будь ты хоть бездомным в Канаде, хоть богатым тинейджером в Калифорнии. Как ни странно, это несколько успокаивало. Но и раздражало одновременно. Как будто мне хотят напомнить, кто я есть на самом деле.

Я полюбовался на ряд пирожных в витрине у кассы и стал разглядывать посетителей за столиками. Пожилой латиноамериканец с газетой, скорее всего, вдовец, просто зашел убить время. Скучающего вида белая женщина в штанах для йоги и дорогих темных очках – мамаша, вынужденно сидящая дома с ребенком, – разговаривала по телефону, пока ее двухлетка обкусывал маффин. Девушка-азиатка, чуть помладше меня, что-то печатала в ноутбуке, сидя в кожаном кресле у стены и подогнув ноги под себя каким-то ужасно неудобным с виду способом. Я задержался на ней взглядом чуть дольше, чем на других, стараясь вычислить, кто она такая, – я это механически проделываю со всеми подряд, – и, конечно же, она подняла голову и заметила, что я смотрю. Я тут же отвел взгляд.

– Хочешь чего-нибудь, Дэнни? – спросила Лекс.

Я покачал головой. Лекс сделала заказ и протянула кредитку. Я перебирал музыкальные диски у кассы, пока Лекс ждала свой кофе, но невольно мой взгляд снова упал на девушку в кресле.

И снова она подняла глаза и снова заметила. Вот гадство. Я отвернулся. Но, когда мои глаза сами собой повернулись к ней в третий раз, девушка все еще смотрела на меня.

Она скосила глаза к носу.

Я рассмеялся.

Только через секунду до меня дошло, что это за звук. Рот сам собой захлопнулся. Девушка усмехалась.

– Что тут такого смешного? – спросила Лекс, когда бариста протянул ей латте.

– Ничего, – ответил я.

Выходя из кафе, я оглянулся, но девушка уже снова ушла в свой ноутбук.

* * *

В этот вечер Патрик приехал к ужину. Джессики дома не было. Никто, кроме Миа, не выказывал ни беспокойства, ни любопытства по поводу ее отсутствия, и, когда Лекс уговорила Патрика остаться ночевать и все разошлись по спальням, ее все еще не было. Если бы я ожидал, что, став Дэниелом Тейтом, обрету более любящую и заботливую мать, чем та, что вырастила меня, то был бы разочарован, но теперь чувствовал только облегчение. На Лекс-то я мог играть, как на скрипке, а вот Джессика меня беспокоила. Я ее не понимал. Я вообще не очень-то хорошо умею ладить с матерями.

Когда все легли спать, я сидел на полу в комнате Дэнни, разложив перед собой все, что Лекс мне накупила утром. Тут было все, что нужно, чтобы с хорошими шансами попытаться смыться отсюда. Одежда, в том числе и новая куртка, достаточно теплая даже для Ванкувера, несколько пар хорошей обуви на выбор. Ноутбук и смартфон – за них отстегнут толстую пачку наличных в любом ломбарде. Паспорт на имя Дэниела Тейта с моей фотографией. Если поворачиваться пошустрей, чтобы успеть долететь до Канады, пока Тейты меня хватятся и поднимут тревогу, с этим паспортом вполне можно пересечь границу.

У меня было все необходимое для побега.

Но я так и сидел больше часа над этой кучей вещей, а затем поднялся и начал ее разбирать. Одежду повесил в шкаф, ноутбук поставил на стол и включил в розетку, новенькую зубную щетку бросил в стаканчик на раковине в ванной Дэнни. Я остаюсь. Не стоит обманывать себя – я принял решение еще вчера ночью, когда лежал на воде в бассейне и смотрел в небо. Я доведу эту аферу до конца, использую свой шанс на настоящую жизнь.

Я стану Дэниелом Тейтом.

У меня был миллион отговорок. Остаться – это, как ни странно, самый безопасный ход. Сейчас они все, кроме, может быть, Николаса, верят, что я Дэнни. Если я убегу, они все поймут. Деньги и связи Тейтов размазали государственную бюрократическую машину, как масло по бутерброду, чтобы вытащить меня из Канады, и то же самое они могут сделать снова, чтобы разыскать меня и упечь в тюрьму. Много лет я полагался на свое умение разбираться в людях и был уверен, что замечу, если они начнут меня подозревать. Еще успею вовремя смыться, если что. А пока хоть поживу по-царски.

Я умел врать себе ничуть не хуже, чем другим, и поэтому даже сам поверил, что это и есть настоящая причина.

Сон не шел, и я решил еще раз пройтись по дому, пока все спят. Походил по коридорам второго этажа, проверяя, запомнил ли, где какая дверь, а затем спустился вниз. Осмотрел все шкафчики и ящички в кухне, выяснил, где Тейты держат вилки и противни, какие хлопья едят на завтрак. Побывал в парадной гостиной – до сих пор в нее, кажется, никто не заходил. Я как раз рылся в ящиках приставного столика, когда за окнами вспыхнули фары.

Джессика приехала.

Через секунду я подпрыгнул от внезапного шума за окном. Треск, похожий на звук прогибающегося пластика, и вой автомобильного гудка.

Холера! Со всей быстротой, на какую только были способны затекшие ноги, я кинулся к лестнице. Но было поздно. Я услышал, как хлопнула дверь, как загрохотали над головой шаги, и снова попятился в гостиную. Лекс с Патриком вдвоем бежали по лестнице.

– А, чтоб тебя, – выругал кого-то Патрик по пути к входной двери.

– Она должна это прекратить, иначе… – Ответ Лекс потонул в ночи: она уже выбежала из дома вслед за Патриком. Я тихо двинулся за ними и, стоя в тени приоткрытой двери, выглянул наружу. Джессика вылетела на своем внедорожнике на лужайку и врезалась в бетонное основание, на котором стояла огромная декоративная кадка с цветами. Перед машины был смят и дымился.

– Мама? – позвал Патрик.

Джессика на нетвердых ногах вышла из внедорожника.

– Все нормально, – сказала она.

– Какое там нормально! – взорвался Патрик. Она была явно пьяна в хлам.

– Господи, мама, – проговорила Лекс. – Ты же могла погибнуть!

Патрик шагнул к матери и подхватил ее под руку, когда она споткнулась. Она шаталась на высоких каблуках, путавшихся в траве, и пыталась оттолкнуть его от себя.

– Что случилось?

Я обернулся. За спиной у меня стоял Николас. Подкрадываться он умел еще похлеще меня.

– Я… – Я не придумал заранее, что бы соврать. – Я не…

Он выглянул через мое плечо в открытую дверь и вздохнул.

– Супер.

– Не пойду я… – говорила Джессика, когда Патрик повел ее в дом, а Лекс забралась в разбитую машину, чтобы заглушить двигатель. – Не пойду туда.

– Ты бы лучше шел наверх, – сказал мне Николас. Он вышел, чтобы помочь Патрику увести мать. Она уже плакала и что-то бормотала – я не мог разобрать.

Я смотрел на это, застыв, и видел на красивом лице Джессики тени своего собственного прошлого.

И тут я расслышал ее слова.

– Это не мой сын, – проговорила она – невнятно, но ошибиться было невозможно.

* * *

Сердце у меня упало, как якорь на дно моря. Все кончено.

* * *

– Мама! – рявкнул Патрик. – Прекрати!

– Это не мой сын! – сказала Джессика, обращаясь к Лекс.

Не успело последнее слово затихнуть в теплом апрельском воздухе, как раздался звук пощечины – ладонь Патрика отпечаталась на щеке Джессики. Она покачнулась. Он не так уж сильно ее ударил – я видел, – но она рухнула на лужайку как подкошенная. Лекс закричала на Патрика, изо всех сил толкнула его обеими руками в грудь и склонилась над матерью, стонавшей на траве. Николас обернулся и посмотрел прямо на меня.

– Закрой рот! – сказал Патрик, нависая над упавшей матерью. Джессика подняла глаза на него, затем на Николаса. Увидела, что он смотрит на меня, что я стою в дверях. Патрик с Лекс тоже повернулись ко мне. На несколько секунд все замерло и стихло: я во все глаза глядел на Джессику, а все смотрели на меня.

Джессика опустила взгляд и вцепилась ногтями в траву, пытаясь подняться.

– Ты не мой сын, – повторила она и подняла голову, но теперь смотрела не на меня. Она смотрела на Патрика. Лекс схватила ее за руку и хотела помочь подняться, но Джессика оттолкнула ее.

– Ты не моя дочь. Вы все не мои дети! Родные дети так со своей матерью не обращаются!

По моему телу прошла мучительная дрожь облегчения.

– Вы все не мои дети! – всхлипывала Джессика.

Патрик смотрел, как она пытается встать. Его тень падала на лицо Джессики, и я не видел его выражения.

– Никогда больше так не говори, – сказал он. Затем развернулся и пошел в дом, задев меня плечом, когда проходил мимо, и я остался стоять, будто застыв на месте.

– Ники, – проговорила Лекс, когда он ушел, и жестом подозвала Николаса к себе. Вдвоем им удалось подхватить Джессику и помочь ей встать.

– Все в порядке, Дэнни, – бодро проговорила Лекс с таким видом, будто сама в это свято верила. – Иди спать.

Я вернулся в свою комнату, закрыл дверь и загородил кондиционер стопкой книг, чтобы попытаться хоть немного согреться.

* * *

Лежа в постели, я слышал, как Лекс с Николасом отвели Джессику наверх, и где-то над головой зажурчала вода. Где-то через час я уже начал наконец засыпать, и тут в дверь легонько постучали. Так тихо, что я подумал, не показалось ли, но тут дверь чуть-чуть приотворилась, и я смутно разглядел, как блестят шелково-пшеничные волосы Лекс в свете ночника Миа.

– Спишь? – прошептала она.

– Нет.

– Можно войти?

Я кивнул, и она вошла, закрыла за собой дверь, и мы оказались вдвоем в полной темноте. Она присела на край кровати, а я приподнялся и оперся спиной на подушки.

– Мне жаль, что ты это видел, – тихо сказала она.

– Ничего страшного, – ответил я.

– Да нет, страшно. – Она положила мне руку на колено, правда, я этого почти не почувствовал сквозь толстое одеяло. – Надеюсь, она тебя не напугала. Она это не всерьез. Она всегда так говорит, когда напьется: вы не мои дети, это не мой дом, это не моя жизнь. Она… иногда она очень несчастная.

Я вспомнил свою мать – свою настоящую мать – и кивнул.

– Видимо, все это слегка выбило ее из колеи, – продолжала Лекс, с похвальной сдержанностью подобрав наиболее мягкое выражение. – Но это пройдет. Мы об этом позаботимся. Тебе не о чем волноваться.

Я постарался поярче припомнить, как страшно бывало в детстве, когда мать пропадала на несколько дней. Постарался, чтобы все эти давно уже затянувшиеся коркой переживания отразились на лице, и кивнул.

– А Патрик… – Лекс неловко поерзала на кровати. – Он не… В общем, я не хочу, чтобы ты думал, что он какой-то… агрессивный. Он никогда не обидит никого из нас, и ты его не бойся. Хорошо?

Я нахмурился: до сих пор мне и в голову не приходило бояться Патрика, если, конечно, он не узнает, кто я на самом деле. Тут уж в любом случае хорошего не жди.

– Я все понимаю, – сказал я. – Он просто хотел меня защитить.

– Да! – Лекс ухватилась за мои слова, как неопытный пловец за спасательный круг. – Да, вот именно. Он не плохой человек.

– Нет, конечно, – смущенно проговорил я.

– Вот и хорошо. – Лекс улыбнулась и протянула руку к моему лицу. Но в последний момент остановилась. То ли я что-то сделал не так, то ли она просто передумала, но она лишь провела ладонью возле моей щеки. Меня коснулись только молекулы воздуха, вобравшие тепло ее кожи.

Лекс убрала руку, встала, посмотрела на меня.

– Спокойной ночи, Дэнни, – сказала она и вышла.

* * *

Когда Лекс ушла, я встал с постели и подошел к письменному столу у окна, где оставил свой ноутбук. Я чувствовал, что все равно не засну, а время было вполне подходящее для того, чем я собирался заняться уже несколько дней.

Я открыл браузер и ввел в поисковик имя Дэниела Тейта.

Первая ссылка вела на сайт Центра помощи пропавшим и пострадавшим детям, из которого я и узнал о Дэниеле. Вторая – на новостную заметку, опубликованную через два дня после его исчезновения, которую я распечатал в ту же ночь и прочитал, прокравшись обратно в постель. Ничего нового.

Третья ссылка вела на заметку «Associated Press» о моем возвращении, с фотографиями из аэропорта, на которых, к счастью, меня было почти не видно: только бейсболка и уголок челюсти. «Дэниел Тейт, пропавший ребенок, герой недавней статьи в «LA Magazine», вновь пробудившей интерес публики к этому делу, встретился со своей семьей…»

Я задал новый поиск:

«Дэниел Тейт LA Magazine».

Статья нашлась. «Две тысячи дней спустя: исчезновение Дэниела Тейта» – детальное изложение подробностей дела ровно через шесть лет после того, как Дэниела видели в последний раз. Опубликована чуть больше трех недель назад.

Дверь комнаты приоткрылась, и я захлопнул крышку ноутбука.

– Дэнни? – Миа просунула голову в комнату.

– Привет, – шепнул я. – Все в порядке?

– Пить хочу.

– А у тебя разве стаканчика в ванной нет?

– Там вода невкусная, – ответила она. – Магда всегда мне оставляла стакан воды из кухни, а Лекс забыла. Сходишь со мной вниз? А то там темно.

Я от души пожалел, что забыл запереть дверь. Но тут вспомнил, как сам в детстве боялся темноты, не зная, какие опасности могут там подстерегать, и насколько было бы легче, если бы кто-то держал меня за руку. Я вдруг увидел перед собой вместо Миа мальчика со щербинкой во рту, в детской бейсбольной форме, и улыбнулся ему.

– Ну конечно, – сказал я. – Идем.

* * *

Следующий день, а за ним еще один, и еще, прошли однообразно. Завтрак, душ, новая дорогая одежда, которая была слишком хороша, чтобы торчать в ней весь день дома. Все расходились по школам, а я оставался с Лекс, целыми днями не отходившей от меня ни на шаг. Я ждал, когда придет время допроса в полиции, и каждое утро, спускаясь к завтраку, мысленно готовился к нему, но, видно, Патрик и правда сказал или сделал что-то убедительное, чтобы меня оставили в покое. В результате делать мне было абсолютно нечего, оставалось только убивать время с Лекс. Мы часами смотрели вместе телевизор, сидя на диване в непарадной гостиной. Лекс вводила меня в курс дела по ходу просмотра любимых сериалов: Харрисон тайно влюблен в Саванну, Люсинда изменяет Джеку с Матео, а тормоза в машине Сабины испортил не кто иной как Кларк, – и я начал понимать, почему она до сих пор не доучилась в колледже. Правда, я не мог ее всерьез винить. Сериалы вызывали странную зависимость, и я даже полюбил смотреть их вместе с ней, передавая друг другу миску с попкорном, который Лекс щедро поливала растопленным маслом.

Я прочитал статью в «LA Magazine» об исчезновении Дэнни. Она была похожа на плохой бульварный роман: история бессмысленной трагедии, от которой пошли трещины по идиллически-гламурному фасаду Хидден-Хиллз. Во всех подробностях описывалось, в каких туфлях Джессика была на пресс-конференции, а вот фактов было маловато. Однако, судя по сотням комментариев под статьей, публику она зацепила. Неудивительно, что папарацци слетелись в аэропорт.

Дважды я поговорил по телефону с Робертом Тейтом, звонившим из тюрьмы общего режима на севере штата, где ему предстояло провести еще полтора года. В первый раз он почти все время проплакал. Во второй мы уже поговорили по-человечески, и он проглотил мою историю так же легко, как и все прочие. Я пообещал, что скоро приеду к нему на свидание.

Джессику я почти не видел. Она очень редко выходила из комнаты, и то только затем, чтобы тут же сесть в арендованную машину и уехать. Куда она ездит, я понятия не имел, да и никто другой, кажется, тоже. Что еще более странно – никого это, кажется, не интересовало.

Однажды утром, когда все разъехались, Лекс спустилась в подвал и принесла альбомы с семейными фотографиями и несколько дисков с домашними видео.

– Не хочу на тебя давить, – сказала она, – но вот подумала – может, это поможет тебе кое-что вспомнить. Хочешь посмотреть?

Я кивнул. Симуляцией амнезии можно усыпить подозрения только на время. Пора начинать изучать такие вещи, если я хочу заставить всех поверить, что я Дэниел Тейт.

Лекс переворачивала страницы, называла всех по именам и рассказывала, что за события происходят на фотографиях. Иногда поднимала глаза на меня и спрашивала: «Ну как, что-то вспоминается?» Я отвечал уклончиво, и она не настаивала. Этого мне и надо было. Чем больше имен кузин и кузенов я заучу наизусть, чем больше вечеринок в честь дней рождений просмотрю на DVD с подписанными наклейками, тем легче пойдет превращение в Дэниела Тейта. На обед Лекс сделала мне хрустящий сэндвич с арахисовым маслом и повидлом, и я с довольным видом его уплел, хотя к арахисовому маслу был равнодушен. Дэнни его любил, а значит, теперь и я буду. Чтобы хорошо врать, нужно самому в какой-то мере поверить в свою ложь. С каждым новым кусочком его прошлого, с каждым днем, прожитым в его доме, в его семье, я все больше чувствовал, как Дэнни прорастает во мне. Он был паразитом, а я – всего лишь питательной средой. В конце концов он пожрет меня, и от меня останется только кожа, в которой будет жить он.

Это было то, чего я всегда хотел. Похоронить наконец никому не нужного мальчишку из Саскачевана и стать кем-нибудь другим. Кем-нибудь получше.

Но это был длительный процесс, а дни в этом доме тянулись медленно. Я не привык к тому, чтобы кто-то следил за каждым моим шагом, не привык взвешивать каждое слово и все время помнить об осторожности. Когда я жил в приютах, там достаточно было держать язык за зубами, и никто на тебя не обратит внимания. А тут – совсем другое дело. Лекс весь день не отходила от меня, Миа тут же прилипала ко мне, придя из школы, а при Николасе я все время боялся совершить хоть малейший промах: он держался со мной отчужденно, а то и откровенно подозрительно.

– Адам Шерман прислал мне сообщение в фейсбуке, спрашивает про тебя, – сказал он однажды за обедом. – Могу дать тебе его имейл, если хочешь.

Я моргнул.

– Может, Эндрю? – Эндрю Шерман, как я узнал от Патрика и Лекс, был лучшим другом Дэнни. Он уехал отсюда несколько лет назад.

– Ах да, точно, – рассеянно пробормотал Николас. – Так дать тебе его имейл?

Может быть, он просто оговорился, но это вряд ли. Во всяком случае, если это была проверка, то я ее прошел.

Наедине с собой я оставался только в постели, и ложился все раньше, чтобы хоть ненадолго скрыться от всех глаз. Это было совсем не по мне. Я привык быть невидимкой, хотя только сейчас по-настоящему понял, какую свободу это дает.

На двенадцатый день в доме Тейтов я наконец сорвался. Лекс все утро ходила за мной из комнаты в комнату, не отпуская от себя больше чем на пять шагов, и каждые десять минут спрашивала, не принести ли мне чего-нибудь. Николас тут же поднимал на меня глаза от своего компьютера, стоило мне только шевельнуться или вздохнуть. Последней каплей стала Миа. Обычно я довольно легко мирился с ее присутствием: она-то меня хотя бы совершенно точно не подозревала. Но у нее вошло в привычку тут же подсаживаться ко мне, куда бы я ни сел, и обхватывать меня липкими горячими ладошками, как будто она хотела сквозь кожу вобрать в себя все те минуты, которые раньше не могла провести с Дэнни. От этого я начинал задыхаться. Стены словно надвигались на меня со всех сторон, большие светлые комнаты делались все меньше и темнее, и я оказывался заперт в маленькой комнатушке, в кладовке, в гробу.

Я высвободился из ее сплетенных рук и встал – хотел пойти в туалет и перевести дух. Но ноги сами собой понесли меня дальше, за дверь, по подъездной дорожке и, наконец, на улицу. Я шагал и шагал в каком-то исступлении, пот струился по лбу и щипал глаза. Мускулы так и стонали от подъемов с холма на холм, но хоть дышать стало можно. Стены, что давили на меня, рухнули. Никто на меня не смотрел. Никто ничего от меня не ждал.

Охранник у ворот спросил, не я ли буду Дэниел Тейт. Сказал, что моя сестра звонила и просила проследить за мной. Я сказал «нет» и пошел дальше.

Я довольно быстро заметил, что в Калифорнии пешком не ходят. Мне хотелось исчезнуть, но куда там – все так и таращились на меня из машин.

«Почему он идет пешком?»

«Что с ним такое?»

«Не может быть, как это так – человек идет пешком? В ЖИЗНИ ТАКОГО НЕ ВИДЕЛ!»

Нужно было убраться куда-нибудь с улицы.

Я перешел оживленную дорогу и оказался в каком-то молле на открытом воздухе. В дальнем конце заметил кинотеатр. Отлично. Вот где можно посидеть пару часов в темноте, и никто на тебя смотреть не будет. Один взмах моей новенькой волшебной пластиковой карты – и я купил билет на ближайший сеанс, в надежде, что на экране будет что-нибудь тупое и шумное, чтобы хоть ненадолго заглушить голоса в голове.

Я встал в очередь за кока-колой и тут увидел ее. Сначала это была только вуаль черных волос через два человека от меня, но тут она обернулась, я увидел ее в профиль и узнал – та самая девушка из «Старбакса».

Не знаю, почему я вдруг почувствовал себя таким беззащитным. Как будто она могла тоже узнать меня и испортить мне все дело, хотя это смешно. Нормальные люди не узнают тех, кого видели пять секунд в кафе две недели назад, да если и узнает, что такого? Не было никакой причины нервничать из-за нее.

Я видел, как она заказала попкорн, содовую и коробку карамели. Держать все это разом в руках было неудобно. Она взяла стаканчик в одну руку, попкорн в другую, а карамель прижала к себе согнутым локтем. Я поначалу записал ее в тихони-одиночки, раз уж она ходит в кафе и в кино сама по себе, но тут она что-то сказала кассиру, он захохотал во все горло, и мне пришлось скорректировать свои выводы – редкий случай.

Она вышла из очереди и подошла туда, где лежали соломинки, салфетки и масло для попкорна, а я все смотрел на нее, стараясь вычислить, кто она такая, пока кассир нес мою колу. Когда я ее получил, девушка уже закончила свои дела, подошла к билетерше, прямо передо мной, и стала доставать билет из кармана, а руки у нее были заняты. Я так засмотрелся на ее борьбу с билетом, что не заметил дырку в ковровом покрытии прямо перед собой. Запнулся и врезался ей в спину. Попкорн рассыпался, коробка с карамелью упала на пол, отскочила и улетела под билетершин стул.

– Ой, извини, – сказал я. Побыл невидимкой, называется. Народу в фойе было не так уж много, но все так и уставились прямо на нас.

Девушка расхохоталась. Не такой реакции я ожидал.

– А стаканчик я удержала! – сказала она.

– Извини, – повторил я. – Давай, я тебе новый попкорн куплю.

Она улыбнулась:

– Спасибо.

Мы вернулись к киоску, и парнишка за прилавком предложил ей попкорн бесплатно. Пока он наполнял новый пакет, девушка все глядела на меня, а я глядел в пол. На ней были коричневые сандалии, а ногти на ногах выкрашены в радиоактивно-зеленый цвет.

Я вел себя странно, сам это чувствовал. Мне не хотелось больше быть странным. Я призвал на помощь свое новое «я» – Дэнни, дружелюбного, уверенного, невозмутимого, – и вскинул голову.

– Ты на какой фильм идешь? – спросил я.

– Как его там – «Кто поступит в колледж?» Наверняка ерунда какая-нибудь, но мне просто хотелось выбраться из дома и поесть попкорна. А ты на какой?

– На тот же, – сказал я. На самом деле у меня был билет на вторую часть чего-то остросюжетного. Не знаю, зачем я соврал, может быть, просто привык врать почти в любой ситуации. Кассир протянул ей наполненный попкорном пакет, и мы вместе подошли к билетерше.

– Кажется, нас всего двое в зале и будет, – сказала она. – Кстати, спасибо за попкорн.

– Надеюсь, придется тебе по вкусу, – сказал я.

Она кивнула и вошла впереди меня. В зале было еще несколько человек, и реклама уже началась. Она выбрала место в одном из средних рядов, прямо по центру. Я сел на пару рядов позади и чуть левее. Вскоре поймал себя на том, что смотрю не столько на экран, сколько на нее. Она громко смеялась, и я старался смеяться вместе с ней.

Это было довольно приятно.

* * *

Когда фильм закончился, я зашагал обратно к дому Тейтов и на ходу придумывал план, как мне выбираться из дома время от времени, чтобы не спятить там. У ворот в Хидден-Хиллз сидел все тот же охранник. Я показал ему кредитку с именем Дэниела Тейта в качестве удостоверения личности, чтобы получить пропуск в этот тщательно охраняемый район. Он нахмурился:

– Вы же говорили, что вы не Дэниел Тейт.

Я пожал плечами.

– Соврал.

Когда я вернулся в дом, уже начинало темнеть. (Домой, а не в дом, мысленно поправился я.) Машины Джессики на обычном месте на дорожке не было. Машина Лекс стояла в открытом гараже. Машин Патрика и Николаса нигде не было видно.

Я вошел в дом и порадовался струе холодного воздуха, хлынувшей в разгоряченное лицо.

– Кто там? – окликнула Лекс откуда-то из кухни. – Дэнни?

– Это я, – отозвался я.

Лекс выбежала в прихожую, шлепая розовыми тапочками по мрамору, и сгребла меня в объятия. Я отшатнулся, но она только крепче вцепилась.

– Ох, слава богу, – проговорила она. – С тобой все в порядке?

Отстранилась, взглянула мне в лицо, оглядела с головы до ног, как будто проверяя, цел ли я.

– Все нормально, – сказал я.

Она поднесла к уху мобильный телефон.

– Он здесь, – сказала она. – Да… я знаю… спасибо.

Она сунула телефон обратно в карман, еще раз обняла меня, а потом крепко стукнула по руке.

– Ай!

– Дэниел Артур Тейт, никогда больше не смей так делать! – воскликнула она и расплакалась.

– Я… извини, – сказал я, растерявшись от такого взрыва эмоций.

Лекс смахнула слезы со щек.

– Тебе нельзя уходить, не предупредив никого, понял? Нельзя, и все.

Только тут до меня дошло. Теперь-то, задним числом, это было очевидно. Ну конечно, как же ей не психовать, когда ее несчастный, уже раз похищенный братишка исчезает на несколько часов. И я бы догадался об этом, если бы хоть на секунду задумался, прежде чем смыться из дома, но я не задумывался. Захотелось перевести дух, я и ушел. Я не привык к тому, что мои действия могут как-то отражаться на других.

– Где твой телефон? – спросила Лекс. – Я тебе раз сто звонила.

Я вытащил из кармана мобильный телефон. Он был даже не включен. Может, она уже и в полицию звонила? Может, это с ними сейчас разговаривала? Только этого мне не хватало – чтобы власти взялись за меня сейчас, когда я еще только пытаюсь наладить отношения с Тейтами.

Дело было плохо, требовались радикальные меры. Я закусил нижнюю губу и выдавил притворные слезы.

– Прости, Лекс, я не хотел тебя пугать. Блин, ну прости!

– Дэнни…

– Я, наверное, просто не выдержал, – заговорил я, стараясь, чтобы моя торопливая речь звучала обезоруживающе. – Я не привык к этому всему, мне вдруг стало трудно дышать, и я очнулся только когда уже шел по улице…

Она без слов смотрела на меня. Я поддал еще слез и стал дышать тяжело, как будто мне воздуха не хватало.

– Поднял голову и понял, что не знаю, где я, – продолжал я. – Перепугался, растерялся, ну и… в общем…

Она вздохнула, прикрыла на секунду глаза, как будто собиралась с духом, а потом обняла меня.

– Ничего, Дэнни. Все будет хорошо. Мы просто очень переволновались, понимаешь? Патрик с Николасом битый час колесили по всему району. Я уже в полицию собиралась звонить.

Я с облегчением расправил плечи. Значит, еще не звонила.

– Это больше не повторится. Обещаю.

– Это уж точно, не повторится, – сказала она с ласковой улыбкой. – Я с тебя больше глаз не спущу.

Супер.

– Есть хочешь? – спросила она. – Могу сделать тебе бутерброд.

Я не хотел, но кивнул. Лекс нравилось обо мне заботиться.

Я сидел за «кухонным островком», пока Лекс делала мне очередной бутерброд с арахисовым маслом и повидлом, и на миг задумался о Дэниеле Тейте. О настоящем. О том мальчике, что когда-то вышел из этого дома и не вернулся. Может, это прозвучит странно, но, не считая первого вечера здесь, когда я увидел его сложенные много лет назад вещи в комоде, я почти не думал о нем как об отдельном человеке, без связи с собой. Я стал размышлять о том, что же с ним случилось. Его почти наверняка уже нет в живых, и, скорее всего, нет с того самого дня, как он пропал. Если бы я был нормальным человеком, то почувствовал бы себя виноватым – я ведь украл его имя, обманываю его родных. Хоть кого спросите, и любой вам скажет, что я чудовище.

Но когда Лекс с улыбкой придвинула мне бутерброд и стакан молока, – как будто я для нее все тот же маленький мальчик, – я не понимал, почему надо чувствовать себя виноватым за то, что сделало ее такой счастливой.

* * *

– Говорю тебе, ему надо к психотерапевту, – говорил Николас – тихо, но не совсем шепотом. – Как минимум.

Я замер в коридоре. Это было на следующее утро, когда я шел завтракать. Они говорили обо мне.

– Мы это уже обсуждали. Мы считаем, что он еще не готов, – отвечал Патрик. Когда Алекс позвонила ему и сказала, что я жив-здоров и дома, он решил остаться ночевать. Почти весь вечер учил меня играть в нарды за столиком, инкрустированным слоновой костью и ониксом, в подвале, в игровой комнате. Лекс на это время исчезла, и у меня было чувство, что Патрик сменил ее на посту, чтобы дать ей передохнуть.

– Ты что, шутишь? – сказал Николас. – Не можешь же ты держать его в этом доме безвылазно. Он опять психанет. Ему нужна…

– С ним все в порядке, – сказала Лекс.

– Ничего с ним не в порядке! О чем тут говорить – после всего, что он пережил? Ему нужна помощь. Вы в своем уме оба?

На несколько секунд повисло молчание. Я весь напрягся в ожидании ответа Патрика и Лекс. Я давно ждал, что Тейты отправят меня на терапию – почти две недели, с первого дня приезда, и все это время обмирал от страха. Я, правда, уже не раз имел дело со специалистами по психическому здоровью, но все равно это риск – я ведь понятия не имел, как ведут себя дети после настоящего похищения. У меня, конечно, тоже все в голове расколбашено, но все-таки далеко не так, как было бы у настоящего Дэниела Тейта, если бы его похитили и мучили несколько лет подряд.

– Когда он будет готов принять эту помощь, мы ее ему обеспечим, – сказал Патрик. – Пока он не готов говорить о том, что ему пришлось пережить.

– Нам сказали не давить на него, – прибавила Лекс. – Сначала нужно дать ему привыкнуть. Вернуться в нормальную колею.

– Вы оба сумасшедшие, – сказал Николас. – А мама что говорит? А полиция? Почему вы его ото всех прячете?

– Мы не прячем. Мы даем ему время прийти в себя, – сказал Патрик.

– И Моралес не возражала? – с сомнением в голосе спросил Николас.

– Я обо всем договорился, понятно? – сказал Патрик. – Если это тебя успокоит, я спрошу у Дэнни насчет терапии. В конце концов, ему самому лучше знать, к чему он готов и что ему нужно. Тогда ты уймешься, Ники?

– Может быть.

Скрипнул стул. Я торопливо отступил на несколько шагов назад, чтобы Патрик, когда выйдет из кухни, подумал, будто я только что спустился в коридор.

– Привет, Дэн! – сказал он. – Как спалось?

– Нормально, – сказал я.

– Хочешь, еще сыграем в нарды после завтрака? – спросил он.

– Конечно.

Лекс сделала мне рогалик и налила стакан апельсинового сока, а потом я пошел с Патриком в подвал, за нардовый столик. Расставив нарды, он спросил, не хочу ли я посмотреть с ним вечером бейсбольный матч, и стал рассказывать о тех командах, что должны были играть. Советовал, как лучше ходить, рассказал историю об их ужасном отпуске, когда машина, которую мой отец взял напрокат, загорелась, и, сыграв несколько партий, я совсем забыл о том разговоре на кухне.

* * *

Довольно скоро настал день, когда Николас, придя домой, завел еще один разговор, которого я давно ждал.

– Все меня спрашивают, когда Дэнни вернется в школу, – сказал он.

– Дэнни еще не готов, – тут же возразила Лекс.

Лекс сдержала обещание, данное после моей маленькой прогулки на прошлой неделе: она почти не спускала с меня глаз, разве что когда я был в ванной или спал, да и то насчет второго я не был до конца уверен. Еще по пути домой из кино я решил, что Дэнни нужно вернуться в школу: там я не буду под постоянным наблюдением Лекс и смогу перевести дух. Мне не хотелось всю жизнь просидеть в стенах этого дома. Дом был большой, но с каждым днем казался все меньше, а если я собираюсь быть Дэниелом Тейтом, так надо именно быть. Снова начинать жить настоящей жизнью.

– Вообще-то, – сказал я, – мне кажется, что готов.

Николас уставился на меня.

– Серьезно?

– Да, – ответил я. Я всю неделю готовил почву: расспрашивал Николаса о школе и постарался, чтобы Лекс заметила, что я читаю учебники по истории и естествознанию, найденные в библиотеке Роберта. Я допоздна сидел на сайте средней школы Калабасаса и на страничках моих будущих одноклассников в Фейсбуке: готовился. Я понимал, что какое-то время буду объектом жадного любопытства, и это будет нелегко. Но это пройдет, и тогда можно будет раствориться в толчее и гвалте, как всегда. – Мне же надо возвращаться к нормальной жизни, как вы думаете?

– Дэнни, милый, ты уверен? – сказала Лекс. – Ты же только что вернулся домой. Ни к чему торопиться.

– Я даже не знаю, примут ли тебя, – сказал Николас. – Ты же давно в школу не ходил.

– Я знаю, – ответил я. – Я сильно отстал и мало что буду понимать, но я просто хочу в школу. Мне нужно снова начать жить как нормальный человек, иначе я с ума сойду.

– Ну, не знаю… – проговорила Лекс.

Я видел, что она не поддается, и взял ее за руку.

– Я хочу жить своей жизнью и… хочу, чтобы ты тоже жила своей. Хватит сидеть здесь целыми днями и смотреть за мной. Мы оба и так уже много пропустили.

Она нахмурилась, но я видел, что она начинает колебаться.

– Пожалуйста? – сказал я. – Мне это нужно.

Она вздохнула. Уломал.

– Я поговорю с Патриком.

* * *

Убедить Патрика оказалось труднее, чем Лекс. Когда он пришел вечером, я поймал его одного на кухне после ужина, чтобы поговорить. Лекс, правда, уже пыталась и ничего не добилась, но я был настроен решительно. Он стоял насмерть, как стена. Сколько я ни твердил, что готов вернуться в общество и истосковался по нормальной жизни, на него это не действовало так, как на Лекс.

– Дэнни, нет, – говорил он. – Мне это не нравится. Пока рано.

Я пристально посмотрел на него. Я уже знал, что он умный, амбициозный, много работает в престижной фирме в Лос-Анджелесе. С тех пор, как я появился здесь, много времени проводит с семьей, но непохоже, чтобы это было для него в порядке вещей. С матерью почти не разговаривает, с Николасом и Миа тоже не особенно близок. Сантименты хороши для Лекс, с Патриком они не сработают. Тут нужна совсем другая стратегия.

Я шагнул ближе к нему и заговорил тише.

– Пожалуйста, Патрик. Мне нужно иногда выбираться из этого дома.

Он поднял на меня взгляд, и по спине у меня пробежал легкий холодок. Кажется, действует.

– Я рад, что вернулся домой, – ты даже представить себе не можешь, как рад, – но торчать тут взаперти целыми днями? – продолжал я. – Я как будто снова в тюрьме, я так больше не могу.

В лице у него что-то дрогнуло, и оно стало чуть помягче.

– Я потому и сбежал тогда. Мне здесь слишком тесно. Как в клетке. Помоги мне, пожалуйста.

Так я уломал и Патрика.

* * *

– Он хочет вернуться в школу, – услышал я голос Лекс. Его было слышно внизу, хотя Лекс стояла у дверей в комнату Джессики, а я прятался в тени на лестничной площадке.

– Ну и?..

– Ну и ты должна его туда записать, – сказала Лекс. – Я ему все-таки не родитель, если ты помнишь.

Долго ничего не было слышно – тишина. Потом дверь захлопнулась.

* * *

Через десять дней я начал учиться в старшей школе Калабасаса. Поначалу меня удивило, что Николас ходит в государственную школу, но оказалось, что школа хоть и государственная, но непростая. Даже если бы я не навел справки и ни о чем не догадался по самому факту, что там учится Николас, то сообразил бы, когда увидел, сколько роскошных машин стоит на парковке.

Но знаете, что было самым большим потрясением? Записываться меня повезла Джессика. Утром я спустился вниз, ожидая увидеть Лекс, готовую после сотни тревожных взглядов и расспросов, точно ли я этого хочу, отвезти меня в Калабасас. И я действительно увидел ее… и в придачу Джессику – при полном макияже и укладке, в нарядной шелковой блузке – в общем, при всем, что заменяет богатой белой леди боевые доспехи. Кажется, она была даже трезвая.

Когда мы с Лекс и Миа сели завтракать, Джессика взглянула на меня со слабой улыбкой и спросила:

– Как спалось?

Я проглотил всухомятку кусок тоста.

– Хорошо, спасибо.

– Нервничаешь?

– Немного.

– Знаешь, можно ведь и не ехать, – сказала Лекс. – Можем отложить еще на неделю или совсем отменить, если ты не чувствуешь себя…

– Все будет в порядке, – сказал я.

– С ним все хорошо, Алексис. Волнение – это естественно. – Джессика повернулась ко мне. – Я уверена, все пройдет хорошо.

Лекс поджала губы, а потом молча вернулась к своему завтраку. Джессика пила кофе маленькими глоточками. Это был один из наших с ней самых долгих разговоров.

Миа потянулась ко мне через стол и протянула одноцентовую монетку.

– Вчера на площадке нашла, – сказала она. – Это тебе на счастье, в честь первого дня.

Приехала мама Элеоноры, чтобы отвезти Миа в школу, и Лекс позвала Николаса. Он спустился вниз, и мы все четверо отправились в Калабасас. В кабинет директора меня сопровождала целая свита: Лекс по одну руку, Джессика по другую, Николас сзади. Я практически не сомневался, что ему велено держаться ко мне поближе, позаботиться о том, чтобы все было в порядке, и звонить Лекс, если у меня сорвет крышу. Мой личный, хоть и не особенно довольный этой ролью, сторожевой пес. А Лекс, разумеется, пошла с нами для того, чтобы проследить за Джессикой.

Когда мы вошли, над головой у Джессики звякнул колокольчик, и секретарши в кабинете подняли головы. По их широко распахнутым глазам я понял: они отлично знают, кто мы.

– Доброе утро, – сказала Джессика. – Меня зовут Джессика Кэлвин-Тейт. Насколько мне известно, моя дочь звонила вам по поводу моего сына?

– Э-э-э… да-да, – проговорила одна из секретарш. У нее была фигура грушей и слишком уж броский наряд: домохозяйка, вынужденная впервые в жизни выйти на работу, когда осталась без мужа. Она смотрела Лекс не прямо в глаза, а чуть в сторону. Обернулась к другой женщине, сидевшей за столом и откровенно разглядывавшей меня. – Не могли бы вы позвать доктора Сингх?

Снова звякнул колокольчик: в кабинет вошел какой-то подросток.

– Миссис Дэй, у меня записка от мамы… – Он поднял глаза, увидел меня и осекся. – Знаете… я лучше потом.

Он торопливо убрался из кабинета, и Николас, уже плюхнувшийся в кресло у стены, хмыкнул себе под нос. Я вдруг встревожился. После случая с фотографами в аэропорту прошло несколько недель, и я уже решил, что интерес к Дэнни Тейту поутих, но, может быть, из охраняемого анклава Хидден-Хиллз просто не видно, какие страсти кипят вокруг этого дела.

Я перевел дыхание и сглотнул, чтобы успокоить нервы. Ну ничего, потаращатся немного – переживу. Сегодня ты диковинка, а завтра уже мебель. Подростки всегда слишком заняты собой, чтобы долго думать о ком-то еще.

Секретарша принесла Джессике на подпись какую-то бумагу, и, пока она читала, какая-то женщина – доктор Сингх, как я догадался – вышла из коридора, начинавшегося за секретарским столом и ведущего в служебные кабинеты. Это была индианка лет пятидесяти-шестидесяти, в строгом сером костюме, который очень шел к ее седым волосам и строгим глазам. Она взглянула на меня – без смущения, но и без откровенного разглядывания, – и представилась школьным консультантом.

– Миссис Тейт, Дэниел – пройдемте, пожалуйста, со мной, и мы все обсудим, – сказала она.

Она провела нас с Джессикой в свой кабинет, а Лекс с Николасом остались ждать в приемной. По пути я сунул руки в карманы и нащупал счастливую монетку Миа. Сжал ее в пальцах.

Доктор Сингх закрыла за нами дверь в свой маленький кабинет, и мы уселись за большим столом, занимавшим большую часть комнаты.

– Итак, Дэниел, – сказала доктор Сингх, сплетя пальцы на папке с какими-то бумагами, – это серьезный шаг для тебя.

– Да, – сказал я.

Она долго молча смотрела на меня, потом наконец кивнула и продолжила:

– Миссис Тейт, очень приятно познакомиться. Я уже подробно поговорила с вашим сыном и дочерью о том, как лучше всего помочь Дэниелу заново вписаться в школьную обстановку, и мы с директором Клеммонсом обсуждали эту ситуацию с учителями. Я хочу быть твердо уверенной, что ты понимаешь, Дэниел: мы здесь для того, чтобы тебя поддержать. Мы знаем, что такая смена обстановки, возможно, дастся тебе нелегко, поэтому мы все должны быть открыты для диалога, договорились?

Мне хотелось только одного – убраться к чертям из этой комнаты. Тут было тесно и душно, и еще я ясно видел, что миссис Сингх далеко не дура. Чем меньше я буду иметь с ней дело, тем лучше.

– Договорились.

Она пододвинула ко мне лист бумаги.

– Вот твое расписание. По предметам я определила тебя в девятый класс, пока предварительно. Никто сейчас не требует, чтобы ты выполнял какие-то задания. Просто слушай и, самое главное, осваивайся. У Николаса в этом семестре факультативов нет, поэтому я смогла записать вас вместе только на один предмет: обязательные для всех занятия по ОБЖ, но вы будете встречаться за обедом. Если тебе захочется что-то изменить в этом расписании – обращайся в любое время, мы все уладим. Николас будет провожать тебя из класса в класс, пока ты не привыкнешь ориентироваться самостоятельно, а если станет слишком тяжело, ты, конечно, можешь позвонить маме… – доктор Сингх взглянула на Джессику, – или сестре, они приедут и заберут тебя. Нет никакой необходимости сразу бросаться в омут без подготовки.

– Думаю, все будет нормально, – сказал я.

– Великолепный настрой, – сказала доктор Сингх. – Кроме того, мне бы хотелось, чтобы ты регулярно заходил ко мне – я хочу быть в курсе, как у тебя дела. В ближайшие несколько недель тебе будет лучше проводить время для самостоятельной работы здесь, а не в классе. Потом, если все пойдет хорошо, мы станем встречаться, скажем, раз в неделю.

– Нет, – сказал я. Мне никак нельзя было проводить столько времени с Сингх. Ее трудно будет провести, я уже понимал. Если я буду держаться слишком непринужденно, ей это покажется подозрительным, а если начну разыгрывать свою обычную роль травмированного, она заставит Тейтов отправить меня на терапию или еще куда-нибудь, и в конце концов меня расколют. От нее нужно держаться подальше. Я повернулся к Джессике.

– Пожалуйста. Я хочу, чтобы со мной обращались как со всеми.

– Дэниел…

– Доктор, – перебила Джессика, – я поддерживаю решение сына. Мы всесторонне обсудили этот вопрос дома, и для Дэнни очень важно вернуться к нормальной жизни. Никакого особого обращения – незачем выделять его среди других.

– Я этого настоятельно не рекомендую, миссис Тейт, – сказала Сингх. – Обстоятельства чрезвычайные, и Дэниелу нужно…

Джессика и глазом не моргнула.

– К сожалению, я вынуждена настаивать.

Я уставился на нее. Кто бы мог подумать, что за этой внешней распущенностью скрывалась такая стальная женщина?

Доктор Сингх открыла рот, чтобы возразить, но Джессика твердо выдержала ее взгляд, и доктор, хоть и с явной неохотой, кивнула.

– Хорошо, давайте посмотрим, как пойдут дела. При необходимости внесем коррективы. И, Дэниел, я хочу, чтобы ты знал: если захочешь поговорить, ты можешь в любой момент совершенно свободно прийти ко мне. Понял?

– Понял, – сказал я.

* * *

Все бумаги были подписаны, и мы вышли из кабинета. Лекс крепко, нервно обняла меня и спросила, уверен ли я, что хочу этого.

– Мы можем хоть сейчас поехать домой, – сказала она. – Кейн сегодня наверняка сделает Брук предложение.

Я улыбнулся.

– Все хорошо. Правда.

Она вздохнула.

– Ну ладно. Если передумаешь, позвони. Я сразу же приеду и заберу тебя.

Она стала суетиться вокруг меня. Поправила воротник на рубашке, пригладила волосы. Я вздрогнул, и она отстранилась.

Джессика молча стояла рядом.

– Спасибо, – сказал я. И, видя, какой встревоженный вид у Лекс, прибавил: – Все будет хорошо. – И тут же сам удивился, зачем я ее успокаиваю.

– Мама? – сказала Лекс. – Ты ничего не хочешь сказать Дэнни?

Джессика подняла голову, взглянула на меня. Та решительная женщина, которую я видел в кабинете, уже увядала на глазах.

– Удачи, – тихо сказала она. – Нам пора, Алексис.

Лекс в последний раз сжала мне руку, они обе вышли под ослепительно-яркое солнце, пробивавшееся сквозь школьную дверь, и исчезли.

* * *

Первым уроком был английский. Николас повел меня в другой конец здания, и я гадал про себя, что же такое Лекс сказала ему, что он согласился взять на себя обязанности сторожевого пса. Судя по виду, он был бы рад убраться куда угодно, лишь бы от меня подальше.

Мы пришли за несколько минут до звонка, и Николас представил меня учителю, мистеру Вону. По тому было сразу видно, что ему до смерти хочется быть Крутым Учителем: твидовый пиджак с кожаными нашлепками на локтях, перекинутый через спинку стула, длинные волосы почти до воротника. Рукава рубашки он закатал – ровно настолько, чтобы заметен был краешек татуировки на руке, и все ученики видели, какой он стильный чувак. Кажется, он всерьез верил, что сможет изменить их жизнь с помощью великого Шекспира.

Он пожал мне руку и указал на свободную парту в заднем ряду. Николас сказал, что зайдет за мной после урока, и исчез. Я сел за парту, а мистер Вон – на парту, на самый краешек.

– Я хочу, чтобы ты не волновался, Дэнни, – сказал он. – Тебя же лучше называть Дэнни, верно?

– Угу.

– Все будет зашибись, – сказал он. – Ты тут пока просто потусуйся и понаблюдай, а мы тебе поможем втянуться. Если станет слишком тяжело – фигня война, захочешь – уйдешь.

– Зашибись, – сказал я. Вот придурок-то.

Вскоре зазвенел звонок, и ребята стали просачиваться в класс. Я не поднимал глаз от книжки «Джейн Эйр», которую мне дал мистер Вон, и ощущал все взгляды кожей, будто непрошенные прикосновения. Может быть, они знали, кто я, – может быть, даже когда-то знали Дэнни, – а может, просто таращились на новенького. Так или иначе, это пройдет, напомнил я себе.

Когда прозвенел звонок с урока, я небрежно вышел, делая вид, что не замечаю ни взглядов, ни поднятых вверх больших пальцев мистера Вона. Николас, как и обещал, уже ждал меня в коридоре.

– Все нормально? – спросил он.

Я кивнул и закинул рюкзак на плечо.

Мимо прошла какая-то девочка с облаком темных кудрей на голове.

– С возвращением, Дэнни, – сказала она. Какой-то громадный парень в пиджаке, проходя мимо вслед за ней, хлопнул меня по плечу и сказал:

– Рад, что ты вернулся, друг.

Улыбка у меня, кажется, получилась больше похожей на гримасу.

– Спасибо. – Я повернулся к Николасу. – Как по-твоему, тут все знают, кто я такой?

– В общем, да, – сказал он. – Директор вчера сделал объявление и в твой класс заходил – предупредить всех, чтобы вели себя как обычно.

– Отлично. – Это была, пожалуй, самая большая глупость, какую только можно придумать. От всех этих взглядов у меня уже мурашки по коже бегали, и это было куда хуже, чем я воображал, когда прикидывал, к чему готовиться. Мне хотелось просто исчезнуть, и я знал, что это вполне возможно. Лекс мигом примчится за мной, стоит только позвонить, и можно будет никогда больше здесь не появляться. Но.

Но если я хочу по-настоящему воспользоваться этой свалившейся на меня возможностью – жить настоящей жизнью, жизнью Дэниела Тейта, жизнью, которая мне самому никогда не светила бы, – нужно держаться. Я сумею. Нужно просто перестать быть собой и стать им – тем Дэнни, которого я собрал для себя по кусочкам из фотографий в альбомах, семейных историй и собственного воображения. Тем Дэнни, что всегда был невозмутимым, уверенным и смотрел на все немного свысока.

– Все нормально? – спросил Николас.

Я набрал в грудь воздуха, вздернул подбородок и надел на себя маску Дэнни.

– Да, порядок. Куда теперь?

Я не обращал внимания на взгляды и перешептывания, хотя они так и ползли следом, пока Николас вел меня по коридору, и кожа от них уже не так зудела. Следующие два урока прошли так же, как первый. Перед началом занятий короткая беседа с учителями – они все говорили со мной тихими, успокаивающими голосами, будто с кроликом, которого легко спугнуть. Парта в последнем ряду, где я сидел, смотрел и делал вид, что не замечаю ни быстрых взглядов украдкой, ни откровенного разглядывания. Несколько ободряющих слов от самых храбрых одноклассников – и Николас, ждущий за дверью, готовый тащиться со мной в следующий кабинет.

– Ну вот. – Николас заглянул в мое расписание, когда я вышел из кабинета биологии. Хорошо еще, что мне пока ничего не задавали: на этом уроке я вообще ни слова не понял. – Дальше у тебя основы изобразительного искусства у мисс Скофилд.

Ага, хоть тут я, может быть, на что-то и сгожусь. Рисовать я всегда любил.

Николас молча отвел меня в кабинет изо через все здание. По пути он на меня не смотрел и не заговаривал, что, надо сказать, не особенно отличалось от нашего обычного общения. С Николасом у меня пока никакого контакта не установилось, и поэтому он оставался одной из главных опасностей на пути к моей цели – стать Дэниелом Тейтом навсегда.

– Извини, что тебе приходится всюду со мной таскаться, – сказал я. – Но зато, по крайней мере, с уроков раньше отпускают, да?

Он попытался улыбнуться, но у него не очень-то получилось.

– Ну да, вроде.

Я стал разглядывать собственные ботинки и постарался сделать беспомощное и виноватое лицо, которое так безотказно действовало на Лекс.

– В общем, извини. Я тебе столько хлопот доставляю.

Он вздохнул и на секунду даже посмотрел мне в глаза.

– Ничего. Не извиняйся.

Я приподнял один уголок рта.

– Ты замечательный старший брат.

Я всегда хотел иметь старшего брата.

Он не знал, как на это реагировать. На его лице сменилось с полдюжины разных выражений, и наконец появилась улыбка. Еле заметная, но, кажется, искренняя.

– Спасибо, – тихо сказал он. Затем откашлялся. – Ну вот, пришли. Буду ждать тебя здесь перед обедом.

Он быстро ушел. Я смотрел ему вслед. Кажется, что-то между нами наконец сдвинулось.

Мисс Скофилд обращалась со мной так же, как все остальные учителя. Указала мне на мольберт возле ее стола и объяснила, что сейчас они рисуют натюрморты. У стены стаяла табуретка, а на ней – ваза с пластиковыми фруктами. На других мольбертах, расставленных перед табуреткой полукругом, стояли неоконченные рисунки.

– Попробуй, как получится, – сказала она.

Я взял с мольберта кусок угля и стал набрасывать контуры персика. Приятно было отвлечься от этого вечного притворства и заняться чем-то, к чему меня искренне тянуло. Когда-то я всюду таскал с собой блокнот и рисовал при любой возможности. Не считая бейсбольной карточки, это была единственная моя вещь, на которую мне было не плевать. Потом кто-то спер его у меня в эдмонтонском приюте.

Теперь, когда я сосредоточился на рисунке, стало легче отключиться от любопытных взглядов и тихих перешептываний. Но когда в класс вошла та самая девушка из кинотеатра, часть моего мозга, привыкшая постоянно следить за тем, что происходит вокруг, просигналила о чем-то необычном, и я поднял глаза. Она меня не заметила. Я отвернулся к вазе с фруктами и постарался думать только о рисунке. Но когда мисс Скофилд делала перекличку, я запомнил ее фамилию: Химура.

Класс принялся за работу, а мисс Скофилд стала ходить от мольберта к мольберту, делать замечания и давать советы. Девушка из кинотеатра сидела на другом конце полукруга, и стоило мне оторвать взгляд от мольберта, чтобы посмотреть на вазу с фруктами, как он натыкался на нее. Взмах чего-то темного и блестящего – это она откинула волосы назад. Ярко-розовый свитер, похожий на развевающийся плащ матадора – она наклонилась вперед, чтобы лучше разглядеть вазу. Я все бросал на нее эти короткие взгляды и никак не мог перестать. Но ведь это же нормально – не для меня, а для Дэнни? Обратить внимание на девушку?

Она подняла глаза и заметила, что я на нее смотрю. Показала два пальца вверх в знак приветствия и вернулась к своему рисунку.

Она меня узнала. Обычно меня не узнают. За много лет я научился сливаться с окружением и не запоминаться никому, а она вот узнала.

После урока Николас ждал меня, чтобы проводить на обед. Калифорнийские ребята не ходят обедать в большой кафетерий, как в той школе, в которой я учился в Канаде. Тут неизменно стоит такая прекрасная погода, что все едят за столиками, расставленными на заросшем травой дворе. Мы с Николасом купили по куску пиццы и по содовой, и я пошел за ним к одному из столиков – явно его привычному месту. Плечи у него были напряжены, кажется, еще сильнее, чем обычно, и я подумал – наверное, дело в том, что на нас опять все смотрят. То есть на меня.

– Ну что? – спросил он после минутного молчания. – Как прошел урок?

– Кажется, хорошо, – сказал я. – А у тебя?

– Ничего.

Мы снова стали молча есть. Кажется, не так-то далеко мы с ним и продвинулись, как я думал. Не в первый уже раз я пытался угадать – это на меня у него такая реакция или на Дэнни? На всех домашних видео и фотографиях, которые я смотрел с Лекс, Николас всегда держался как-то в стороне от остальных. Дэнни гораздо больше тянулся к самому старшему брату, который ему и брат-то только по отцу, чем к тому, с которым они были погодками. Может быть, они с Николасом никогда не ладили. Может быть, Николас до сих пор не может отделаться от чувства вины из-за этого.

Я прошелся глазами по всем столикам, ища ту девушку из кинотеатра. Но вместо нее увидел доктора Сингх: она стояла под тентом, скрестив руки на груди, и наблюдала за мной. Улыбнулась, кивнула издалека головой, и я улыбнулся ей в ответ, чтобы показать, как у меня здорово идут дела и как ей совсем не обязательно со мной разговаривать. Она отвернулась и заговорила со стоявшей рядом учительницей. Наконец я разглядел и девушку из кинотеатра: она сидела за столиком одна, ближе к восточному крылу школы. Интересно, подумал я, где же ее подружки и есть ли они у нее вообще. Она читала книжку, ела картошку фри со стоявшего перед ней подноса и даже не выглядела одинокой, хоть и сидела совсем одна. Довольно впечатляющий трюк, у меня когда-то не один год ушел на его отработку.

Боковым зрением я уловил какое-то движение неподалеку и обернулся. Здоровенный светловолосый парень с улыбкой на лице, такой же широкой, как его плечищи, подкрадывался сзади к Николасу. Наши взгляды встретились, он ухмыльнулся и поднес палец к губам. Николас глотнул содовой из бутылки, и как раз в этот момент парень подскочил и ткнул его пальцами под ребра. Захихикал, когда Николас конвульсивно дернулся всем телом.

– Засранец! – сказал Николас и дал ему по рукам.

– Ну извини! – сказал парень без малейшего раскаяния в голосе. Уселся рядом с Николасом, провел пальцами по его шее, притянул к себе и коротко поцеловал в губы. – Не удержался. Сам виноват, что так щекотки боишься.

– Чуть не захлебнулся из-за тебя, – сказал Николас, и трудно было понять, в шутку он сердится или всерьез. – В другой раз хоть выбирай момент, когда я не пью, идиотина.

– Привет, ты, наверное, Дэнни? – невозмутимо сказал парень. Протянул мне руку. – Я Ашер.

– Мой бойфренд, – прибавил Николас.

Такой знаток человеческой натуры, как я, и без него догадался бы. Я без большой охоты протянул руку Ашеру, слегка опасаясь, как бы он мне ее не раздавил.

– Приятно познакомиться.

– И мне тоже, – сказал он. – Ники меня никогда со своими родственниками не знакомит. Стыдится меня.

– Стыжусь, но не тебя, – ответил Николас.

– Очень милые разговорчики в присутствии брата, – сказал Ашер, разминая ладонью напряженные плечи Николаса. Странная это была пара. Николас – темноволосый, худой, с тонкими чертами лица, на котором прежде всего бросались в глаза очки в черной оправе. Он был красив странной красотой, такой же странной, как он сам, и был полной противоположностью Ашеру – светловолосому, загорелому, огромному, как грузовик, с быстрой, легкой улыбкой.

Николас взглянул на меня.

– Не обижайся, Дэнни. Но я не всегда лажу с родственниками.

Ашер начал было:

– Ну, теперь уже каких-то несколько месяцев… – Николас прошил его взглядом. – Э-э-э… я хотел сказать – как прошел первый день, Дэнни?

Так-так. Интересные дела. Я сделал себе пометку на будущее.

– Неплохо прошел, – сказал я.

– Трудновато, должно быть, – продолжал Ашер. – Тем более что ты ведь ничего не помнишь, да?

Николас резко встал.

– Я пойду куплю мороженое. Кто-нибудь еще чего-нибудь хочет?

Мы с Ашером покачали головами, и Николас пошел к школьному зданию.

– Не обращай на него внимания, – сказал Ашер, когда он отошел. – Он в последнее время еще мрачнее, чем обычно. Наверное, еще не вошел в новую колею, но он очень рад, что ты дома.

– Он неплохо это скрывает.

– Это он умеет, – сказал Ашер. – Но, честно, он плакал, как дитя, когда тебя нашли. Ты же знаешь Ники. Чем больше у него всякого на душе, тем он больше молчит и дергается.

– Тогда он просто вне себя от радости, что я вернулся.

Ашер рассмеялся.

– Это комплимент, можешь мне поверить. – Он оглянулся вокруг и сказал: – Слушай-ка, на тебя все пялятся. Не по себе, наверное?

Я потер лоб ладонью.

– Не без этого.

– Хочешь, чтобы перестали? – спросил он.

– Было бы замечательно, но…

Ашер встал. Ростом он был далеко за шесть футов, и в ширину чуть не три. Поэтому, когда он проревел: «Займитесь своими делами, мать вашу!», это не осталось незамеченным. Все головы, повернутые в нашу сторону, в тот же миг развернулись в другом направлении.

Действенный метод, хотя и не сказать, чтобы слишком тонкий.

– Э-э-э… спасибо, – сказал я.

Он улыбнулся.

– Не вопрос.

* * *

Лекс сразу же насела на меня, как только я вернулся домой. Уволокла на кухню, где, к моему удивлению, уже сидел Патрик с чашкой кофе.

– Ну, как прошло? – спросила она. – Слишком тяжело, да? Я так и знала, что еще рано.

– Да дай ты ему хоть слово вставить, Лекс, – сказал Патрик.

– Все хорошо, – сказал я. Патрик снял свой портфель с табуретки, и я сел с ним рядом. Лекс начала убирать со стола. – В основном просто сидел и слушал.

– А как с тобой обращались? – спросила Лекс.

– Пялились без конца, но никто не…

– Пялились? – Она бросила в раковину декоративное полотенце, которым пыталась вытереть кухонный стол. – Ты туда больше не пойдешь.

– Да все нормально, – сказал я. – Будет нормально.

Но Лекс качала головой.

– Нет. Нет. Мне это не нравится.

– Лекс… – начал было Патрик.

– Нет, Патрик! Это слишком! Я не могу!

Патрик встал и схватил ее за руки, а она пыталась отбиваться.

– Посмотри, с ним все в порядке! Ты слишком бурно реагируешь!

Лекс вырвала руки и оттолкнула его:

– Не указывай мне, как реагировать! Ты понятия не имеешь…

– Лекс!

Рот у нее захлопнулся, и, к моему изумлению, она расплакалась. Правда, Лекс вообще плакала по любому поводу, но тут-то уж, кажется, и повода не было. Неужели она и правда уже так переживает за меня, что одно упоминание о том, как какие-то подростки на меня посмотрели, настолько выбивает ее из колеи?

Она упала Патрику на грудь, уткнулась в нее лицом, а он, обнимая ее, повернулся ко мне:

– Дай нам минутку, ладно?

С удовольствием. Я вышел из комнаты, и уже через полчаса Патрик пришел меня искать. Я сидел с Миа за ее столиком для рисования в игровой и рисовал ей слона фиолетовым карандашом, а она делала уроки – раскрашивала карту мира.

– А ты можешь нарисовать ему большие-пребольшие уши? – спросила Миа. – Как у Дамбо, только еще больше?

– Не вопрос, – сказал я, вырисовывая ухо. Краем глаза заметил вошедшего Патрика. Я поднял глаза, и он поманил меня рукой.

– Я сейчас.

– Слушай, – тихо проговорил Патрик. – Я просто хотел убедиться, что ты в норме после того, что сейчас было наверху.

– Я-то нормально, – сказал я. – А Лекс тоже?

Он кивнул.

– Да-да, она просто… Понимаешь, ей сейчас трудно. Ей хочется от всего тебя оградить, и вообще мы сейчас все на эмоциях. В основном ей теперь неловко за то, что она так расклеилась.

– Ну и зря, – сказал я. Это было даже мило, правда. Не без сумасшедшинки, но мило.

– В общем, она пошла к себе в комнату отдохнуть, – сказал Патрик. – Наверное, сегодня уже не спустится, так что я останусь ночевать. Завтра будет как новенькая.

Я кивнул. Было только пять часов, но проторчать полдня дня в своей комнате было, пожалуй, нормально для Лекс, учитывая, что ее мать из своей практически не выходила. Патрик сжал мне плечо и вышел, а я вернулся к Миа и слону.

* * *

Когда я снова увидел Лекс – наутро, за завтраком, – она была уже такой, как всегда. Улыбалась, немного чересчур энергично командовала и делала вид, что вчера ничего не было.

– Омлет? – спросила она, когда я вошел в кухню.

– Конечно, – сказал я, и она снова повернулась к сковороде, в которой уже что-то помешивала. На самом деле мне и завтракать-то не очень хотелось – обычно мой желудок просыпается на пару часов позже меня самого, – но если я не поем, она будет суетиться. Да и приятно, в конце концов, когда о тебе заботятся.

Инстинктивно я обнял ее – обхватил за талию сзади. Она замерла. Она-то меня много раз обнимала, а я ее – в первый раз. Не знаю даже, зачем я это сделал. Хотел уже отстраниться, но тут ее ладонь легла на мою руку.

– Спасибо, – сказал я. Выпустил ее, убрал руки, но ее рука задержалась на моей.

Она прокашлялась.

– Пожалуйста, – ответила, не оборачиваясь.

Я сел за стол, удивляясь сам себе и стараясь подавить теплое, тревожное посасывание под ложечкой.

* * *

Когда мы с Николасом ехали в школу, у него зазвонил телефон. На сенсорном экране автомобиля высветилось: «Ашер». Николас нажал кнопку и сбросил звонок.

– Что? – сказал он, заметив, как я на него смотрю. – Все равно через час увидимся.

Телефон тут же зазвонил снова. Ашер. Николас нахмурился и нажал другую кнопку.

– Эй, хорош меня сбрасывать, – донесся сквозь потрескивание голос Ашера. – Дело важное.

– Что за дело? – спросил Николас.

– Мне только что пришло смс от Ванессы Рейс, ну, помнишь – чирлидерша, она еще с Беном Пезником встречалась разок и теперь думает, что она королева вселенной?

– Ну и что?

– Да тут… у тебя там громкая связь? – спросил Ашер.

– Да.

– Тогда отключи, ладно?

Николас взял сотовый телефон с подставки для кофе, нажал пару кнопок и поднес к уху.

– Готово, что там у тебя?.. Блин. И что там?.. Ладно, ладно. До встречи.

– Что такое? – спросил я, когда Николас повесил трубку. Наверняка речь шла обо мне.

– Кто-то снял тебя на видео вчера за обедом и выложил на YouTube. Наверняка видео уже разошлось повсюду, разговоры пошли всякие. Может, на тебя сегодня немного больше обычного будут пялиться.

Отлично.

– Могу отвезти тебя домой, если хочешь, – сказал Николас.

Я покачал головой. Значит, теперь вся школа знает, кто я такой. Невелика разница, большинство и вчера уже знало.

– Все нормально, – сказал я.

– Точно?

Я кивнул.

Чего ни он, ни я не ожидал – это увидеть на парковке возле школы с полдюжины телевизионных фургонов.

– Ничего себе, – сказал Николас, съехал с дороги и встал на обочине, так, чтобы нам было видно место действия.

– Что им здесь надо? – спросил я. Дикую панику в голосе не пришлось даже симулировать. Я уже считал в уме, сколько человек сможет опознать меня на фото или видео и свидетельствовать, что я ни фига не калифорнийский парень по имени Дэниел Тейт. Насчитал немногих, но мысленно уже видел, как эта жизнь у меня на глазах выскальзывает из рук, уже чувствовал холодные наручники на запястьях.

Николас пожал плечами.

– Нам много раз звонили из прессы, хотели договориться насчет интервью и все такое. Все началось с этой дурацкой статьи в прошлом месяце, а потом, когда ты вернулся, они все вообще с ума посходили. Лекс в конце концов отключила дома городской телефон, но, если они увидели эту штуку на YouTube и пронюхали, что ты вернулся в школу…

– Черт побери, – сказал я. – Почему Лекс или Патрик мне ничего не сказали?

– Оберегали тебя.

– Ну замечательно, – сказал я. – И что теперь делать?

– Надо бы отвезти тебя домой. Лекс бы так и сказала.

Я уже хотел согласиться. Пусть увезет меня обратно в Хидден-Хиллз – там я буду невидим и неуязвим за охраняемыми воротами.

Но тогда к этому и сведется моя жизнь. К сидению взаперти в этом доме. Как в чулане в моей детской спальне, где я столько часов прятался в темноте, зажав уши руками, пытаясь отгородиться от того, что происходило снаружи. Больше я так не могу. И не буду.

– Нет, – сказал я. – Пойду в школу.

В школу попасть было нетрудно. Для школьников была еще отдельная парковка и вход, вдалеке от главного, возле которого расположились репортеры. Мы с Николасом посидели в машине, дождались Ашера, и в школу меня сопровождал с одной стороны Ашер со своей горой мышц, а с другой – Николас со своим убийственным взглядом. Головы к нам поворачивались, шепотки из прикрытых ладошками ртов вырывались, но близко никто не подходил. От этих взглядов мне по-прежнему хотелось чесаться, но, по крайней мере, теперь во многих глазах вместо неприкрытого любопытства читалось сочувствие. В кино, когда с героями случается что-то плохое, они всегда говорят, что им не нужна жалость, но я вам скажу – ерунда все это. Жалость – это иногда совсем неплохо. Она очень похожа на заботу, даже на симпатию. Жалость я вполне мог пережить.

Но долго это не продлилось. Как только начался первый урок, директор Клеммонс по общешкольному радио заговорил о том, о чем уже гудела вся школа.

– Личные границы одного из наших учеников были недопустимо грубо нарушены, – объявил он. – До следующего распоряжения все ученики должны сдавать свои телефоны и другие устройства учителю на первом уроке и забирать их у него после последнего звонка. В школу Калабасаса вы приходите учиться, а не отвлекаться на смс и соцсети.

У мистера Вона уже была наготове коробка. Он прошел по рядам, собирая телефоны и планшеты. Я смотрел в парту. Я чувствовал, что все смотрят на меня, понимают, что это все из-за меня, и злятся на меня за это. Молчаливое недовольство перешло в открытый ропот, когда я тоже хотел отдать мистеру Вону свой телефон, а он сказал, что мне не надо.

– Спокуха, – сказал мистер Вон. – Поговорим лучше о «Джейн Эйр».

* * *

Всю неделю репортеры так каждый день и торчали у школы. Кое-кто даже пытался прорваться в здание. Но школа усилила охрану, и они потеряли интерес. Никто из них так и не сумел меня сфотографировать, а видео, выложенное на YouTube, было снято издалека, изображение смазано, и я решил, что мне ничто не угрожает.

Увидеть журналистов возле школы Калабасаса было неприятно, но отрезвляюще – как звонок будильника. Я уж слишком расслабился. Как бы там Патрик ни старался оттянуть тот момент, когда мне придется рассказывать свою историю в полиции, это не может продолжаться вечно, и нужно быть во всеоружии. Я начал прокручивать эту историю в голове каждый раз, как только выдавалась спокойная минута, дополнял и оттачивал все детали, основываясь на том, что мне удалось узнать, и старался подготовиться к допросу.

«Тот день, когда это случилось, был солнечный облачный. Я шел и катил рядом велосипед: цепь соскочила, а я не умел ставить ее на место. Шел домой к отцу старшему брату: уж он-то точно знает, что делать. Папа Патрик знал все на свете.

Из-за угла вывернул белый фургон и остановился возле меня. Я по наивности даже не испугался. Дверца отъехала, и из тени высунулись руки. Десять секунд – и я исчез, и никто ничего не заметил. Так быстро и незаметно можно похитить человека, даже на солнечной улице в безопасном пригороде за закрытыми воротами».

Надеюсь, я буду готов.

* * *

Во вторник на уроке рисования кто-то принес мне записку. Пока я ее читал, все таращились на меня. Записка была от Николаса: он писал, что опоздает на обед. К счастью, я прожил на улице не один год и был вполне уверен, что сумею найти кафетерий без его помощи. Вот в том, что буду делать дальше, я уже не был так уверен.

После урока я направился в кафетерий и заметил в другом конце коридора доктора Сингх – она шла прямо на меня.

– Дэнни, – сказала она и кивнула, проходя мимо. Я почувствовал облегчение от того, что она не попыталась со мной заговорить, но обернулся и увидел, что она входит в класс мисс Скофилд.

Будет расспрашивать про меня.

Черт бы ее побрал.

Обо мне не забыли так быстро, как я рассчитывал. Наверное, следовало проститься с этой наивной надеждой, когда из-за меня все остались без мобильных телефонов на неопределенный срок. А теперь вот Сингх расспрашивает обо мне учителей, и всюду, куда бы я ни пошел, меня преследуют взгляды, перешептывания и резко обрывающиеся разговоры. Я никак не мог смешаться с толпой, а это было единственное, что я всегда умел, единственная способность, на которую я полагался как ни на какую другую.

Я купил бутерброд и кусок пиццы («потому что могу, черт возьми!») и поспешно вышел во двор. Столик, за которым мы обычно сидели с Николасом, был пуст. Я-то надеялся, что Ашер уже будет там. Заметил девушку из кино за ее обычным столиком – она опять обедала одна. Я снова удивился, как, черт возьми, ей удается делать вид, что ей все равно, и правда ли ей все равно, или это только притворство, настолько убедительное, что даже я не мог его разоблачить. Я уже чувствовал, что все взгляды прилипли ко мне, представил, что сейчас начнется, когда я сяду за свой обычный столик и начну есть в одиночестве, и тут вдруг нахлынули воспоминания о том, сколько раз мне в детстве приходилось есть, сидя на полу с ужином из микроволновки, перед телевизором со «Снеговичком Фрости», а потом – жадно уплетать из пакета чипсы или конфеты на автобусной остановке. Я прошел мимо пустого столика, вышел со двора и свернул за угол одного из школьных корпусов. Сел, прислонившись спиной к кирпичам, и стал смотреть на пустые спортивные площадки.

Неожиданно мне стало легче. И одновременно тяжелее. Весь смысл того, чтобы быть Дэниелом Тейтом, – в том, чтобы использовать свой шанс на новую жизнь, настоящую жизнь, а не копию той, прежней, дерьмовой.

Нужно было что-то менять.

* * *

На следующий день я сказал Николасу, что не нужно меня больше провожать из класса в класс. Я же вижу, что ему это поперек горла, а ко мне только привлекает лишнее внимание. Он согласился.

На обед я снова пришел раньше его и Ашера и на этот раз подошел к столику, за которым сидела девушка из кино. Я все утро об этом думал. Именно так я собирался все изменить.

– Не возражаешь, если я присяду? – спросил я, когда она подняла глаза от книги. Я был новым Дэнни. Невозмутимым, уверенным, тем, кто выше всего этого.

– Конечно, если место найдешь, – сказала она, показывая на пустой стол. – Я Рен.

– Дэнни.

– Да, – сказала она с полуулыбкой. – Я уже в курсе.

– Ну да.

Мы долго молчали. Может быть, это была ужасная ошибка.

– Позволь узнать, если ты не против, – сказала она наконец, – почему ты сел со мной?

Это был хороший вопрос. Потому что так я хотел все изменить. Но почему выбрал именно ее? Она всегда сидела одна, что делало ее довольно безопасной мишенью, и я с ней уже однажды разговаривал, но дело было не только в этом. Большинство людей я мог вычислить с одного взгляда, а вот ее было трудно прочитать. Или она актриса, вроде меня, или что-то совсем другое, чего я не понимаю. Она была мне интересна.

Я чуть-чуть пожал одним плечом.

– Мой брат еще не пришел. Я думал, мы составим друг другу компанию.

Она улыбнулась, но я не мог понять, что за этой улыбкой – благодарность, насмешка или смущение.

– Ясно, – сказала она. Заложила уголком страницу в книге и отложила ее в сторону. – Как тебе уроки Скофилд?

– Ничего, – сказал я. – А тебе?

– Кошмар. Я совсем не умею рисовать, – сказала она. – В жизни бы не выбрала этот предмет, но, когда я перешла в эту школу, больше уже нигде свободных мест не осталось.

– А когда ты перешла? – спросил я.

– В прошлом месяце, – ответила она. – Чем и объясняется моя безумная популярность. Я бы могла уже, наверное, отвоевать себе место за столиком где-нибудь в низшей лиге, но предпочитаю, чтобы люди сами подходили ко мне.

– И как, получается?

– Еще бы. Вот только что подцепила главную школьную знаменитость. – Я поморщился, и она улыбнулась. – Извини, кажется, получилось не смешно.

– Да нет, – сказал я. – Довольно смешно вообще-то.

Она наклонилась ко мне.

– Серьезно, у тебя же сейчас, наверное, не жизнь, а сплошной сюр?

В этом вопросе была и теплота, и сочувствие, но и нерешительность чувствовалась. Я правильно выбрал. Может быть, она единственный человек в школе Калабасаса, кто в прошлом не был никак связан с Дэнни, и ее, кажется, не волнует моя известность.

И при этом все ее внимание было обращено на меня. У меня возникло странное и неожиданное чувство, что она видит меня, а не ореол Дэниела Тейта вокруг меня. Она смотрела так прямо, что взгляд ее мягких карих глаз вызывал почти тревожное ощущение.

– Я… хм. – Я откашлялся. – В общем, да, сюр. Я как будто какая-то диковинка…

– А не живой человек?

Я моргнул.

– Ну да.

Она заметила мое удивление и объяснила:

– Я слышу, как о тебе говорят. Как будто ты какой-нибудь телевизионный персонаж или что-то в этом роде. Это психоз какой-то.

– А что обо мне говорят? – спросил я.

Она покачала головой:

– Тебе лучше не знать.

– И все-таки, – сказал я. Теперь я уже понимал, что очень многие из этих ребят когда-то знали Дэнни. Может, этот мирок и не такой крошечный, как тот, где я вырос и где все ходят в одну школу с первого класса до последнего, но почти такой же замкнутый. Если моя игра их не убедила, я должен знать об этом.

– Ну ладно, только имей в виду, приятного тут мало, – сказала она. Я кивнул, и она продолжала: – В основном разговоры о том, что тебя похитили еще маленьким и вроде как промыли тебе мозги, что ли, продавали в рабство или что-то в этом роде, а потом ты разработал план отчаянного побега в духе Джейсона Борна. И вот теперь ты весь такой ранимый, и в любой момент можешь сорваться и всех нас поубивать или сбежать в лес и жить там в шалаше, как Унабомбер[1]. Всякая такая чушь.

Но ни слова о том, что я самозванец. Если уж эта девушка сравнивает меня с Унабомбером через десять секунд после знакомства, то, надо думать, она не страдает излишней тактичностью, и, если бы такие разговоры тоже ходили, не постеснялась бы об этом упомянуть.

– В общем, все довольно точно, – сказал я. – Кроме шалаша в лесу.

– А-а. Понятно. – Она состроила гримасу: отчасти испуганную, отчасти комическую. – Вот блин.

Я рассмеялся, и это меня удивило. А я нечасто удивляюсь.

– Мне было десять лет, когда это случилось, – сказал я. Сказал себе, что неплохо будет проверить эту историю на ком-то без большого риска – для подготовки к допросу в полиции, но, думаю, на самом деле мне просто хотелось подольше с ней поговорить. Постараться получше разобраться, кто она такая и чем дышит. – Это было как раз примерно в это же время года, я катался на велосипеде. Мама меня не пускала – похоже было, что дождь собирается, но я все равно поехал.

Между ее бровей начали собираться едва заметные складки.

– Я шел и катил рядом велосипед: цепь соскочила, а я не умел ставить ее на место. Вот и пошел домой, к старшему брату: он-то точно знает, что делать. Переживал – вдруг, пока мы цепь починим, уже дождь пойдет, и тогда мама уже не разрешит мне ехать к моему другу Эндрю, как я собирался. – Ложь вылетала из моих губ, набираясь жизненных сил и подробностей, пока история раскручивалась у меня в голове. Как будто настоящее воспоминание. Пара ребят за соседним столиком уже прислушивалась. Но я не сжался от их любопытных взглядов – вместо этого по моему телу прошла какая-то странная дрожь. Я понял – они не на меня смотрят. Они смотрят на Дэниела Тейта. Ну и пусть себе пялятся сколько хотят – пока снаружи я Дэниел, внутри я невидим и неуязвим.

– Я бежал к дому вверх по крутому холму и уже еле переставлял ноги. Потому, наверное, и не заметил, как подъехал этот фургон, – продолжал я. – Да и вообще, разве дети здесь обращают внимание на какие-то незнакомые фургоны?

Рен тоже заметила, что нас подслушивают.

– Зря мы об этом заговорили, – сказала она.

Но я уже не мог остановиться: история раскручивалась сама собой. За соседним столиком вслушивались уже открыто, и это вызывало у меня чувство, которое я не умел назвать, но оно мне нравилось.

– Я смутно помню, как фургон остановился возле меня, и я услышал, как открывается дверь. А потом меня схватили чьи-то руки и втащили внутрь. Я хотел закричать, но мне заткнули рот. В фургоне было темно, и точно я видел только то, что, кроме меня, там было три человека. Я различал только силуэты, а их самих разглядеть не мог. Они говорили друг с другом на каком-то непонятном языке. А на меня почти и не смотрели после того как связали и засунули кляп в рот. Как будто меня и не было.

Толпа, собиравшаяся вокруг, начинала привлекать внимание, и моя аудитория все росла. Сначала десяток учеников, потом двадцать, потом двадцать пять ловили каждое мое слово, пока я рассказывал историю похищения Дэниела Тейта. О дороге до границы вместе с еще одним мальчиком, которого похитили через день после меня. О том, как нас обоих провезли в Канаду в потайном отсеке восемнадцатиколесного трейлера вместе с еще тремя ребятами. Рен все сильнее хмурилась, и я не знал, отчего: от того, что моя история становилась все мрачнее, или оттого, что толпа слушателей все росла.

И тут я понял, что происходит.

Всю жизнь я старался сделаться невидимкой, и получалось, что все время зависел от других. Стоило им меня заметить, и я лишился бы последней защиты. Но у меня ничего нельзя отнять, если я отдаю это сам, добровольно. Власть перешла в мои руки. Вот отчего по моей спине пробегали электрические разряды. Власть – заставить их смотреть и слушать на моих условиях.

Впервые в жизни мне было хорошо от того, что на меня устремлено столько глаз. Эти ребята не собирались набрасываться на меня и рвать на части. В их глазах было сочувствие и жадное внимание, почти восхищение. А может быть, даже симпатия. Все тянулись ко мне, все хотели быть ближе. Вот чего они, оказывается, хотели с первого дня моего появления, когда поглядывали украдкой и фотографировали исподтишка. Стать ближе ко мне. Теперь я это понимал и чувствовал себя неуязвимым.

– Вы что, охренели? – От голоса Николаса мне словно холодной водой за шиворот плеснули. Он пробился ко мне сквозь толпу. – Дэнни, пойдем.

Николас схватил меня за руку, рывком поднял из-за стола и потащил к школьному корпусу. Я по-прежнему чувствовал, что все смотрят на меня.

– Вы все больные, – услышал я за спиной голос Ашера. – Извращенцы!

– Ты что, с ума сошел? – спросил Николас, втащив меня в здание.

– Я… они стали спрашивать, что со мной случилось, – сказал я. – Я подумал, что стоит попробовать с кем-нибудь познакомиться. Подружиться.

– Это не друзья, Дэнни, это просто зеваки, – сказал он. – Им хочется поглазеть на чужую трагедию, вот и все. А до тебя самого им дела нет.

Я чувствовал, как в нем кипит злость и обида, но не разделял его чувств. Ну и пусть их интересует только моя история, что тут такого? Они хотят послушать, а я хочу рассказать.

Но я не мог рисковать оттолкнуть от себя Николаса, тем более, что между нами и так все шатко и ненадежно. Я провел рукой по волосам и, когда заговорил, голос у меня был слабый и тихий.

– Извини, – сказал я. – Я не подумал. Я просто хотел… хотел им понравиться и…

Николас вздохнул, но это не был тихий звук, который обычно называют вздохом. Он звучал резко, словно Николас вместе с воздухом хотел выпустить часть злости.

– Все в порядке. Ты ничего плохого не сделал. – Он повернулся и посмотрел через окно во двор. – Знаешь что, пошло оно все в задницу. Идем отсюда.

* * *

Николас отвез меня в какую-то закусочную в паре километров от школы, и мы заказали по бургеру и по молочному коктейлю.

– А почему ты так хотел в школу? – спросил он. – Ты же мог совершенно законно от нее избавиться.

Это была отличная возможность наладить отношения, и я собирался использовать ее на всю катушку – все свои трюки разыграть. Я пожал плечами и тут же съежил их – совсем как сам Николас, и постарался скопировать его резкий, циничный тон.

– Все лучше, чем дома целый день торчать.

У него чуть дрогнул в улыбке один уголок рта.

– Лекс на психику давит, да?

Я тоже улыбнулся.

– Есть немного.

– Она это из лучших побуждений, но…

– Но иногда она сущая заноза в заднице, вот что, – сказал я. – К тому же в школе мне пока можно ничего не делать, только на уроки ходить, так что особо не надорвешься.

Николас фыркнул.

– Жизнь, как у футболиста. Ашер говорит, ему достаточно вид делать, что учится, остальное никого не волнует. Не школа, а смех один. Но тебя это разве не раздражает? – спросил он. – Когда все перешептываются и таращатся?

– Немного, – сказал я. – Но бывало и похуже.

– Блин, – сказал он и уронил кусочек жареной картошки, обмакнутый в кетчуп, обратно на тарелку. – Это правда. Извини.

– Да ничего, – сказал я. – Знаешь, не стоит со мной так уж деликатничать. Не сломаюсь. Ты поэтому меня сторонишься?

– Я не сторонюсь.

Я выразительно посмотрел на него.

– Ники. Брось.

Тень… чего-то… пробежала по его лицу. Что это – сомнение? Если он и правда подозревает, что я не его брат, значит, он или тянет время, чтобы собрать доказательства, или убедил себя, что у него паранойя. Тогда он, наверное, чувствует себя виноватым за то, что нутром никак не может поверить, хотя и собственный мозг и все кругом твердят, что Дэнни вернулся.

Это мне на руку.

– Мне трудно чувствовать себя по-настоящему дома, – сказал я, – потому что… мне тебя не хватает. В одном доме живем, а кажется, так далеко друг от друга.

Николас опустил взгляд в стол и вздохнул – долгим медленным вздохом.

– Ну да, – сказал он. – Может быть, я и правда тебя немного сторонился. Но это, наверное, просто потому, что сейчас я вообще от всей семьи в стороне.

– И? – переспросил я. Может быть, он сейчас признается, что все-таки мне не верит.

– И… иногда я не знаю, как себя с тобой вести, – сказал он. Сцепил руки в замок на столе. – Так странно. Все изменилось. И ты изменился.

Еще бы.

Я подавил улыбку и сложил руки в точности как он.

– Ты тоже изменился.

– Ну да, с этим не поспоришь.

– Может быть, попробуем просто… узнать друг друга такими, какие мы сейчас, – сказал я.

Он кивнул, и на этот раз, когда он посмотрел на меня, я видел, что он действительно на меня смотрит.

– Да. Это было бы хорошо.

– Хорошо, – сказал я. Очень хорошо. Теперь, когда Николас начнет сомневаться во мне, он вспомнит этот разговор, и ему станет так неловко, что он сам себя переубедит. – Так приятно снова с тобой разговаривать.

Он сдвинул брови.

– Да?

– Да, – сказал я. – Я по тебе очень скучал.

Он вдруг стал смотреть в окно – не потому, что увидел что-то интересное, а чтобы не смотреть на меня.

– Правда?

– Ну конечно, – сказал я. Линия рта у Николаса стала как будто мягче, и мне, как ни дико это было, показалось, что он еле сдерживает слезы. Он с самого начала был, кажется, не очень-то рад моему возвращению, а мне вдруг так захотелось, чтобы он радовался. Захотелось, чтобы он сказал, что счастлив видеть меня дома. – Ты мне больше чем брат, Николас. Я знаю, мы в детстве не всегда ладили, но в глубине души я считал тебя своим лучшим другом.

Брови у него сошлись теснее над переносицей – чуть-чуть, другой и не заметил бы. У меня екнуло в животе. Он взглянул на часы и сказал:

– Нам пора.

Выскользнул из-за стола, не глядя на меня, и пошел к выходу.

* * *

На другой день в школе меня вызвала со второго урока секретарша. На этом уроке Николас сидел вместе со мной, и мы переглянулись с ним, когда я выходил из класса. Секретарша отвела меня приемную и предложила сесть.

– Доктор Сингх сейчас освободится и поговорит с вами, подождите минутку, – сказала она.

Меньше всего мне хотелось говорить с Сингх, но не упираться же и не устраивать скандал. Это может вызвать подозрения. Вместо этого я достал из заднего кармана телефон и торопливо набрал короткое смс для Лекс.

– Уберите, пожалуйста, телефон, мистер Тейт, – сказала секретарша. – У вас его вообще быть не должно.

Я скорчил гримасу, но телефон бросил в рюкзак.

Ждать пришлось минут десять, не меньше. Наконец доктор Сингх вышла из кабинета, на ходу продолжая разговор с какой-то ученицей. Отправила ее из кабинета и тогда сделала мне знак рукой.

– Входи, Дэнни, – сказала она.

Я прошел за ней в ее кабинет, где она уселась за стол, а мне указала на одно из кресел напротив. Я тоже сел, и она молча смотрела на меня, ожидая, что я заговорю первым.

Долго же ей ждать придется.

– Насколько я понимаю, вчера ты ушел из школы до конца уроков, – проговорила она наконец. – Я просто хотела навести справки и выяснить, как у тебя дела.

– Все в порядке, – сказал я.

– Мне рассказывали, что за обедом произошел какой-то инцидент. Ты не мог бы объяснить, что случилось?

– Ничего особенного, – сказал я. – Один человек стал спрашивать о том дне, когда меня похитили, и кое-кто подошел послушать. Моему брату это не понравилось.

– Это не похоже на «ничего особенного», – сказала она. – И что же ты рассказал этим ученикам?

– А моя мама знает, что вы меня вызвали? – спросил я. – Она сказала, что меня никто не будет допрашивать.

– Извини, если это похоже на допрос, Дэнни. – Она откинулась на спинку кресла. Острый взгляд не вязался с этой расслабленной позой. Он пронизывал меня до костей. – Я пытаюсь убедиться, что ты привыкаешь к школьной жизни. Это моя работа.

– Мне нужно на занятия, – сказал я.

– Я уже говорила с миссис Уилан, – сказала она. – Тебя сегодня отпустили до конца урока.

У меня зачастил пульс. С первого взгляда на эту женщину я понял, что она не так проста, как те, с кем я имел дело до сих пор. И вот теперь мне еще полчаса торчать с ней в этой комнате, которая словно делалась меньше с каждой секундой.

– Ты не мог бы и мне рассказать о том, о чем рассказывал другим ученикам вчера за обедом? – спросила она.

Она психолог. Она ожидала увидеть у меня больше признаков травмы, чем я обычно считал нужным изображать. Я оглянулся на дверь, затем уставился в пол, а ладони засунул под себя.

– Я хочу позвонить сестре, – тихо сказал я.

– Конечно, – ответила доктор Сингх, – но, может быть, сначала поговорим минутку? Мы не будем говорить о том, о чем ты еще не готов. Я просто хочу убедиться, что ты снова привыкаешь к школе. Может быть, расскажешь, как идут дела?

– Все нормально, – сказал я.

– А уроки?

– Хорошо. – Я закусил губу. – Мне нравится рисование.

– А с другими ребятами ладишь?

– Вроде бы, – сказал я. – Большинство меня просто не замечает.

– И поэтому ты вчера за обедом рассказал им свою историю? – спросила она. – Тебе хотелось, чтобы тебя наконец заметили?

– Дэнни? – донесся из коридора приглушенный голос. Кто-то резко сказал: «Извините!», и дверь в кабинет доктора Сингх распахнулась. За ней стояла Лекс, прекрасная и грозная, как ангел мщения.

– Что вы творите, черт возьми? – сказала она доктору Сингх.

– Входите, мисс Макконнелл, – сказала доктор Сингх, поднимаясь с кресла. – Я просто…

– Вы не должны разговаривать с моим братом, – сказала Лекс. Сдернула меня с кресла и оттащила от доктора Сингх. Руки у нее дрожали. – Он пережил насилие и травму, не хватало еще, чтобы его допрашивали всякие…

– Мне жаль, что вы так расстроены, мисс Макконнелл, – произнесла доктор Сингх с невозмутимым спокойствием, – но я просто пыталась сделать свою работу, то есть убедиться, что Дэнни снова вписывается в школьную обстановку. Уверяю вас, это был единственный предмет нашего разговора.

– Наша мать высказалась по этому вопросу предельно ясно, – сказала Лекс. – Дэнни хочет, чтобы с ним обращались так же, как со всеми…

– И он вчера прогулял уроки, – сказала Сингх. – То же самое ждало бы любого ученика после такого поступка.

У Лекс поникли плечи. Она и вообще-то была плохо приспособлена к конфликтам, и под напором холодной логики доктора Сингх ее праведный гнев сразу увял.

– Я должна иметь возможность делать свою работу, мисс Макконнелл, – продолжала та. – Вы согласны?

– Да, – сказала Лекс, – но…

– Прошу вас, мисс Макконнелл. – Доктор Сингх шагнула к нам, и, хотя она была на несколько дюймов ниже Лекс, казалось, что она нависла над ней. – Присядьте, и поговорим немного с глазу на глаз. Дэнни, ты не мог бы подождать в приемной с миссис Дэй?

Я бросил взгляд на Лекс, она кивнула.

– Я сейчас приду, Дэнни.

Я хотел было заспорить, но не знал, что сказать, чтобы это не выглядело подозрительно, а когда доктор Сингх закрыла за мной дверь, было уже поздно. О чем они будут говорить? Миссис Дэй ждала меня в другом конце коридора – интересно, много ли она слышала. Я пошел к ней и тут заметил туалет как раз напротив кабинета доктора Сингх.

– Мне нужно по маленькому, – сказал я.

Миссис Дэй нахмурилась, но кивнула. Я постоял в туалете, прикрыв дверь и прислушиваясь. Не прошло и минуты, как я услышал «дзинь» – кто-то вошел в приемную, значит, миссис Дэй волей-неволей придется отвлечься. Я вышел из туалета, шагнул через коридор и приложил ухо к двери кабинета доктора Сингх. Риск попасться был велик, но мне непременно нужно было знать, о чем там говорят.

– …Понимаю, что это тяжело слышать, – негромко говорила доктор Сингх, – но Дэнни меня очень беспокоит. Он ведет себя не так, как я ожидала от подростка, пережившего то, что пережил он. Я считаю, что Дэнни, без преувеличения, критически необходимо встречаться с кем-то – с каким-то специалистом по психическому здоровью, – регулярно. Ежедневно.

– По-моему, он и так неплохо держится, учитывая обстоятельства, – сказала Лекс.

– Он исключительно хорошо держится. Это-то меня и тревожит. Я вижу признаки травмы, но ничего похожего на то, чего я ожидала в его ситуации. Либо он невероятными усилиями подавляет свои чувства, что может только вылиться в дополнительные проблемы в будущем, либо…

В кабинете повисло оглушительное молчание.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила Лекс.

– Я знаю, что не имею права, – сказала доктор Сингх, – но чувствую, что было бы безответственно с моей стороны не…

– Что?

Голос психолога стал еще тише – я еле-еле разобрал слова.

– Вы абсолютно уверены, что этот мальчик ваш брат?

* * *

Твою мать.

* * *

– Дэнни.

Я отскочил от двери и увидел, что секретарша строго смотрит на меня. Чувствуя, как сосет под ложечкой, я ушел в приемную и сел. Миссис Дэй время от времени поглядывала на меня, отрываясь от своих бумаг, пока не вернулась Лекс. Я не сбежал только потому, что ноги стали какими-то жидкими.

«Вы уверены, что этот мальчик ваш брат?»

Уверена или нет?

В первый раз за все время я всерьез подумал о тюрьме – как о реальной, а не абстрактной угрозе. Мысль о жизни за решеткой наполняла меня ужасом, но, может быть, это не так уж и страшно. В конце концов, она, наверное, мало отличается от бесчисленных приютов, куда я сам рвался – как только не изворачивался, чтобы туда попасть, и всегда умел себя поставить с их обитателями – правонарушителями и преступниками. В моей жизни были годы, когда трехразовое питание и крыша над головой, пусть даже за решеткой, могли показаться благом. В глубине души я всегда подозревал, что все равно этим кончу, если повезет. Так что, может быть, и не так страшно, если меня раскроют.

Но ведь, если меня раскроют, значит, и Тейты узнают, что я обманщик, и я с удивлением почувствовал, что эта мысль тревожит меня больше всего остального. Я невольно представлял себе, как это будет. Миа будет плакать. Патрик мне врежет. Николас возненавидит меня на всю жизнь, а Лекс никогда не оправится от этого удара. Я не хотел… не хотел такого для них. Они ничем этого не заслужили.

В коридоре возникла Лекс. Я стоял, чувствуя, как кровь горячо пульсирует в голове, и ждал, что она сейчас посмотрит на меня с ужасом, или закричит, или еще что-нибудь в этом роде. Но нет. Она вообще почти не смотрела на меня, и, может быть, это было еще хуже.

– Идем, – сказала она. Она всего лишь поговорила с Сингх, а вид у нее был такой, как будто ее там поколотили. Лицо бледное, в испарине, волосы взлохмачены. Она пыталась и не могла закинуть ремешок сумки на плечо. – Мы уезжаем.

Я вышел из школы вслед за Лекс, шел к ее машине и приглядывался, ловя каждое движение, ища подсказки – о чем она думает? Она ничего не говорила, только вытащила из сумочки и бросила в рот пару мятных таблеток из жестяной баночки, которую всегда носила с собой. Мы сели в машину – там было тяжело дышать от спертого воздуха и от нашего молчания. Лекс глубоко вздохнула, обмякла на сиденье, закрыв глаза, и долго сидела так. Я в напряжении застыл рядом, ожидая… чего-нибудь.

Вдруг, совершенно неожиданно, она выпрямилась, включила двигатель, надела темные очки и сказала:

– Вот сука. Мороженого хочешь?

* * *

Лекс больше ни слова не сказала о том, что произошло. Мне оставалось только предположить, что она не приняла беспокойство доктора Сингх близко к сердцу. Она отвезла меня поесть мороженого, а потом мы поехали в Хидден-Хиллз – с открытыми окнами и включенным радио, – и успели домой как раз к тому моменту, как Сабина застрелила свою сестру-близнеца за то, что та отравила ее мужа. Актриса из Лекс была неважная: все ее чувства были написаны у нее на лице. Если бы доктор Сингх заронила в ее душу сомнение во мне, я бы наверняка это заметил.

Но когда вечером заехал после работы Патрик – что было необычно для него, в конце недели он чаще всего проводил вечера в Лос-Анджелесе, – она сразу же сказала ему:

– Посмотришь мою машину? Там опять что-то постукивает.

– Конечно, – сказал он и пошел за ней в гараж.

Я что-то никакого постукивания не заметил.

У меня даже шея вспотела. Они говорят обо мне – о чем же еще. Неужели Лекс меня провела? И сейчас рассказывает Патрику о своих сомнениях? Я оглянулся и увидел, что Николас тоже смотрит им вслед. На миг наши взгляды встретились, и он снова опустил глаза в свой ноутбук. Он не спросил, почему я сегодня так рано ушел из школы. Либо его это не интересовало, либо уже узнал от кого-нибудь.

Миа с разбегу плюхнулась рядом с Николасом и положила голову ему на плечо.

– Мне скучно. Поиграешь со мной?

– Мне нужно дописать, – сказал он, осторожно высвобождая плечо из-под ее щеки.

– Я с тобой поиграю, – сказал я. Сил уже не было сидеть тут, смотреть на дверь гаража и сходить с ума, думая о том, что происходит за ней. Да и жалко стало девчушку: на нее и так никто внимания почти не обращает.

Глаза у Миа засияли:

– Правда?

Я улыбнулся. Так легко было ее осчастливить.

– Ну конечно. Хочешь, пойдем поплаваем?

– Да! – воскликнула она. – Пойду надену купальник!

– Миа, мама не разрешает… – Николас вздохнул и не договорил: Миа уже выскочила из комнаты. – Мама терпеть не может, когда она плавает со скобами. Шарниры рвут полотенца, и мокрые следы везде остаются.

– Ну, мамы все равно дома нет, – сказал я. Когда мы утром уезжали в школу, машины Джессики уже не было, и до сих пор она не вернулась. Это же просто жестоко – у ребенка в доме бассейн на заднем дворе, а ее туда не пускают. А если тут копы нарисуются с минуты на минуту и заберут меня, успеть поплавать с Миа – не худший способ провести последние минуты в этом доме.

Миа переоделась в фиолетовый купальник с рюшками, а я натянул плавки из той кучи одежды, что Лекс накупила мне сразу после приезда. Глянул в зеркало в ванной Дэнни на свою голую грудь – всю в шрамах и, пожалуй, чересчур по-взрослому развитую для шестнадцатилетнего, – и натянул еще и футболку.

По пути в бассейн Николас задержал меня.

– За ней надо очень следить, понимаешь?

– Послежу.

– Серьезно, – сказал он. – Она не очень-то хорошо плавает.

– Понял, – сказал я. Я, правда, и сам не очень-то хорошо плаваю, но бассейн ведь неглубокий.

Миа пробежала через дворик и с визгом прыгнула в бассейн. Вынырнула, отфыркиваясь, и я тут же прыгнул следом за ней, подхватил ее под мышки и, изображая рев лодочного мотора, вытащил на мелкое место, где она могла встать на цыпочки. Глаза у меня щипало: я не закрыл их, когда нырял.

– Все в порядке? – спросил я.

Миа кивнула и обхватила меня мокрыми руками за шею.

– А давай поиграем в стиральную машину?

– Давай, если ты меня научишь.

Миа научила меня играть и в стиральную машину, и в акул, и в мальков, и несколько раз с разгромным счетом обставила в соревновании – кто дольше простоит на руках под водой. Великодушно пообещала помочь мне добиться лучших результатов, за что я ее поблагодарил. Я не отходил от нее дальше чем на расстояние вытянутой руки, потому что правая нога, со скобами, у нее то и дело не поспевала за левой, и тогда она хваталась за меня. Она верила, что я буду рядом, и от одной мысли о том, что она протянет руку за помощью, а помочь будет некому, делалось нехорошо в животе. Каждый раз, когда за меня хватались ее ручонки, я чувствовал, как в горле что-то горячо сжимается, и мне не хотелось разбираться, отчего.

Я оглянулся на дом. Свет в гараже все еще горел, а Николас стоял у окна, от которого за этот час почти не отходил, и смотрел на нас.

* * *

Уже темнело, когда кожа на пальцах у Миа совсем сморщилась, и она наконец согласилась, что пора вылезать из бассейна. Я к тому времени давно уже весь покрылся пупырышками, но у меня не хватало духу настаивать.

Я бежал в свою комнату переодеваться и у лестницы налетел на Патрика. Свет в гараже погас всего пару минут назад.

– Эй, – сказал он, – если этот школьный психолог снова к тебе привяжется, звони мне, понял? То, что она сегодня сделала, недопустимо.

– Ладно, – ответил я с мгновенным облегчением. Так вот о чем они говорили. О том, что Сингх злоупотребляет своими полномочиями, а не о том, что я жулик, выдавший себя за их брата.

– Я, впрочем, думаю, что она больше не доставит нам неприятностей, – добавил он. Должно быть, уже провернул какую-то свою адвокатскую штуку, или собирался провернуть. – У тебя есть планы на выходные?

Я покачал головой.

– Хочешь сходить со мной на матч «Доджеров»? У нашей фирмы есть свои места на трибуне.

– Да, конечно, – сказал я. Это казалось мне очень подходящим для братьев делом – вместе сходить на бейсбольный матч. Я вспомнил о бейсбольных постерах и мяче с подписями в пластиковой коробке в комнате Дэнни. Дэнни любил бейсбол. И я любил бейсбол. – Было бы здорово.

– Только Лекс не говори, – сказал Патрик, наклонившись ко мне поближе, – но я подумал – может быть, мне заодно и водить тебя поучить? Как думаешь?

– Да, – сказал я. Наконец хоть в чем-то не надо было притворяться. Водить я вообще нисколько не умел. – А на «Ягуаре» можно?

Патрик рассмеялся.

– Конечно. Но только потому, что отца все равно еще только через год выпустят.

– Круто, – сказал я. Неплохо быть богатым.

– Ну ладно, беги переодевайся, – сказал Патрик. – Совсем окоченел, должно быть.

Я вспомнил, что и правда окоченел. Стал подниматься по лестнице, но остановился на площадке, услышав откуда-то слева громкие голоса. Первая мысль была о Джессике – из всех Тейтов до сих пор при мне кричала только она. Но голоса доносились из комнаты Лекс.

– … Как несмышленого ребенка, – говорил Николас, выходя оттуда спиной вперед.

– Так повзрослей уже, Николас, мать твою! – отвечала Лекс.

– Сука! – Николас развернулся, чтобы гордо уйти, и тут увидел меня.

– И не вздумай… – Лекс появилась в дверях и застыла на месте. Злое выражение немедленно исчезло с ее лица, голос стал мягким и ласковым:

– Привет, Дэнни. Есть хочешь?

Николас поглядел на нее со смесью недоверия и отвращения и ушел в свою комнату, задев меня плечом по пути. Замок громко щелкнул в тишине коридора.

* * *

Назавтра за обедом я снова сидел с Рен. Мы говорили об уроках рисования и о «Жизни любви», любимом сериале Лекс: оказалось, что Рен тоже его фанатка. Николас поглядывал на меня из-за своего столика через весь двор, а доктор Сингх – из окна. Никто из них не пытался со мной заговорить.

Настал момент, когда прежний я сорвался бы в бега.

Для нового меня это уже означало бы потерять слишком многое.

* * *

– Не хочешь зайти сегодня ко мне в гости? – спросила Рен, когда прозвенел звонок с обеда.

Я заморгал.

– Зачем?

Ляпнул, не подумав, и испугался, что Рен обидится, но она только засмеялась.

– Извини, у тебя были другие планы? – спросила она. Насмешка была беззлобная, но все-таки насмешка. Не очень-то деликатно, когда говоришь с несчастной ранимой жертвой похищения. – К тому же мне не так уж отвратительно твое присутствие.

– Я… это… – я сглотнул.

– Да ничего. Не хочешь, не надо. Или давай, я какой-нибудь предлог подходящий придумаю? Например, я совсем не умею рисовать и боюсь, что из-за такого дурацкого предмета испорчу себе средний балл, если так и не научусь рисовать вазу с фруктами, чтобы она была хоть отдаленно похожа на вазу с фруктами. Вообще-то это даже не выдумка. Это чистая правда.

Рен можно было не бояться. Рен не могла меня разоблачить. И все равно я при ней как-то нервничал, сам не понимая почему.

Не дождавшись ответа, она махнула рукой.

– Вижу, тебе неинтересно. Не стоит беспокоиться.

– Нет, нормально, – поспешно сказал я. – Я приду.

Это же то самое, ради чего стоило стать Дэниелом Тейтом, разве нет? Ради друзей, родных и возможностей, которых никогда не могло быть у меня настоящего? И, конечно же, в этот список следовало включить и симпатичную девушку.

Когда прозвенел звонок с последнего урока, Николас не ждал меня, как обычно, у дверей, ведущих на школьную парковку. Со вчерашнего дня он со мной почти не разговаривал, но все же трудно было поверить, что он бросил меня тут, не задумываясь, как я доберусь до дома. Хотя бы потому, что Лекс его за это убьет. Последним уроком у него была история, и я подошел к его учительнице – она уже собиралась уходить, когда я заглянул в класс.

– Его вызвали в кабинет директора, – сказала она. – Спроси там.

У меня екнуло в животе.

– Спрошу. Спасибо.

Я торопливо зашагал к приемной. Доктору Сингх запретили говорить со мной, так она взялась вместо этого расспрашивать моих родственников? Но не посмеет же она сказать Николасу о своих подозрениях, как сказала Лекс? Я зашагал быстрее. Дело плохо. Я здорово обозлил Николаса тогда в кафе, когда ляпнул эту глупость про лучшего друга, и он с самого начала не был во мне уверен до конца – кто знает, что он может наговорить Сингх.

Я подошел к приемной как раз в то время, как Николас вышел оттуда с доктором Сингх. Она кивнула мне («Дэнни»), и снова скрылась в кабинете.

– Готов? – как ни в чем не бывало спросил Николас.

– О чем вы с ней говорили? – спросил я.

– Ни о чем.

– Ничего себе ни о чем, – сказал я. С утра я решил как следует постараться поладить с Николасом, держаться с ним повышенно дружелюбно и постараться снова привлечь его на свою сторону, но сейчас не мог сдержать ярость в голосе. – Ты же пол-урока там проторчал. Она про меня спрашивала?

– Кроме тебя, еще другие темы есть, – сказал он. – Домой едешь?

– Нет, я хочу знать, что ты там делал. – Я понимал, что меня несет, но не мог остановиться. – Ты же помнишь, как Лекс рассердилась…

– Слушай, это вообще не твое дело, – сказал он. – Это не имеет к тебе ни малейшего отношения.

– Да мать твою, скажешь ты или нет, что она говорила! – взорвался я.

Какое-то время Николас просто смотрел на меня, остолбенев.

– Нет, – наконец медленно проговорил он. – Не скажу. А теперь едем или как?

Я сделал глубокий вдох. Загнал все чувства внутрь. Если действовать сейчас, можно только навредить. Я покачал головой:

– Меня не надо подвозить.

– Что такое? Не дури.

– Я зайду в гости кое к кому из моего класса, – сказал я.

– К кому, к той девушке, с которой сидишь за обедом? – спросил он.

– Да. – Он так растерянно смотрел на меня, что я добавил: – Нужно помочь ей с уроками.

Он засмеялся.

– Ты помогаешь кому-то с уроками? Ты же только что начал ходить в школу. Тебе самому-то еще ничего не задают.

Я не мог понять, за что он меня так ненавидит. Ну да, Дэнни с Николасом в детстве не очень ладили, но все-таки – я же его любящий брат, чудом вернувшийся домой. Неужели этого недостаточно, чтобы забыть про какие-то детские ссоры?

Если только он не подозревает, что я ему никакой не брат.

– Это задание по рисованию, – сказал я. – Рисовать я умею. К тому же она тоже здесь новенькая.

Николас пристально посмотрел на меня.

– Дэнни, ты здесь не новенький.

Я сглотнул.

– Ты же понимаешь, о чем я. В общем, скажи Лекс, что я вернусь через пару часов. – Я двинулся в сторону библиотеки, где мы с Рен договорились встретиться.

– Так ты ей еще не сказал? – окликнул меня Николас. – Ей это не понравится…

– Просто скажи ей, ладно? – сказал я и свернул за угол, и Николас пропал из вида. Повышенное дружелюбие подождет до завтра.

* * *

Через несколько минут я уже садился в машину Рен. Незаметно огляделся: любое место, где человек проводит много времени, может на удивление много о нем рассказать, если умеешь смотреть. Взять хоть BMW Николаса: серый, чистенький, в салоне всегда холодина. У Рен в машине царил хаос. Беспорядок, но не грязь. Синий «Мерседес» с откидным верхом, модель 70-х или 80-х годов – украшение на капоте вполне органично смотрелось на студенческой парковке, но угловатая, коробкообразная форма упрямо выделялась. Внутри пахло старой кожей и огуречным лосьоном для рук – он валялся на пассажирском сиденье вместе с какими-то скомканными бумажками, полупустой бутылкой воды, зарядкой для телефона, конфетной оберткой и тюбиком губной помады. Рен молча, без извинений сгребла это все и перебросила назад, где тоже громоздились на кожаных сиденьях завалы разной подростковой чепухи. Какая-то агрессивная, жизнерадостная девичья рок-группа взревела в динамиках, когда Рен завела двигатель. Она убавила звук (но не выключила полностью) и повезла меня к своему дому в Калабасасе. Я отмечал про себя все детали, чтобы проанализировать позже: за эти несколько дней внимательного изучения я пока что так и не вычислил Рен.

Дом у нее был ультрасовременный, весь из стекла и стали – не такой большой и роскошный, как у Тейтов, но с тем вообще мало что сравнится. Во всяком случае, домов вроде того, где я вырос, здесь поместилось бы не меньше дюжины. Она припарковала машину на дорожке и провела меня через боковую дверь в кухню. Достала из холодильника пару банок газировки, одну дала мне.

– Давно ты сюда переехала? – спросил я.

– Полтора месяца назад, – ответила она. – Это дом моих тети и дяди. Мои родители уехали на год в Дубаи, небоскреб строить, а я побуду здесь, пока они не вернутся.

– А с ними не захотела поехать? – спросил я.

Она скорчила гримаску.

– Ну вот еще. Нет, я, конечно, люблю родителей, но не настолько, чтобы из-за них менять всю свою жизнь. Хватит и того, что пришлось менять школу в предпоследнем классе. А с тетей и дядей неплохо. Они и дома-то почти не бывают, так что в основном я делаю, что хочу, а они мне не мешают.

– Привет, сеструха!

Мы с Рен подпрыгнули от неожиданности и обернулись. Сзади стоял какой-то парень – он только что зашел в кухню. Парень был старше меня года на четыре или пять, на нем была мятая рубашка и раздолбанные шлепанцы. Вид дополняли нечесаные волосы и малоосмысленное выражение лица. Разумеется, от него несло травкой.

Рен вздохнула.

– Это мой кузен, Кай.

Кай кивнул мне:

– Привет.

– Это Дэнни, – сказала Рен.

Кай посмотрел на меня без всякого выражения, а затем на его лице медленно – мучительно медленно – проступила догадка.

– Ёлы-палы, – сказал он.

Рен стукнула его по руке:

– Ну Кай!

– Да ничего, – сказал я. – это обычная реакция.

– Круто, – сказал Кай. – Эй, слушай, а как там твоя сестра поживает? Все такая же горячая штучка?

Я моргнул. У Рен был такой вид, как будто она хочет треснуть его снова, и на этот раз не по руке.

– Ты знаешь мою сестру? – спросил я.

– Секси Лекси? Ха, не то слово! – сказал он. – Мы с ней в школе классно дружили. И с Патриком тоже. Он мне самую классную травку толкал.

Я не знал, как тут отвечать. Не знал, что сказать о том, что Патрик продавал ему наркотики, и уж точно не собирался подтверждать, что Лекс «все такая же горячая штучка». Поэтому я просто сказал:

– Круто.

– Точняк, брателло, – сказал Кай. Открыл холодильник и начал сгребать в охапку еду: нарезанную ломтиками индейку и сыр, галлон апельсинового сока – в общем, все, что попадалось под руку.

– Тебе не разрешают устраивать налеты на этот холодильник, брателло, – сказала Рен.

– Подумаешь, – сказал Кай. – Так как там Лекс, ничего? Я всегда за нее переживал. Думал к ней подкатить в свое время, но она же… ну, в смысле, ты не подумай чего! Я с ней не чпокался, ничего такого. Хотя и не отказался бы, она же офигенно…

– Да в конце-то концов, Кай, – сказала Рен. – Она же ему сестра!

Кай захихикал.

– А, ну да! Извини! Вот такая херня, ирония судьбы, короче. – Он открыл дверь в кладовую и прибавил к своей добыче еще коробку конфет. – Я пошел.

Он выплыл из кухни, и Рен покачала головой.

– Кошмар, правда? – сказала она. Повернулась ко мне. – Пойдем наверх?

– Конечно, – сказал я и вышел за ней в коридор.

– Я понимаю, родственники есть родственники, и все такое, – говорила она, пока мы поднимались на второй этаж, – но он же полный идиот. Как будто его родители не придут и не заметят, что холодильник пустой. Я ему всегда говорю – таскай понемногу. Отрицание вины должно выглядеть правдоподобно!

Я улыбнулся. Из нее бы вышла неплохая мошенница.

– Он здесь живет? – спросил я.

– Формально он живет в домике у бассейна, – объяснила она. – Договаривались, что он будет платить за жилье, сам покупать себе продукты и все прочее, но, как видишь, не все так гладко. В основном он только и делает, что курит травку и играет целыми днями в видеоигрушки.

Большинство из тех ребят, с кем я ходил в школу в прошлой жизни, наверное, ведут сейчас подобное существование, разве что не в такой роскошной обстановке. И я был бы таким же, если бы обстоятельства повернулись иначе.

– Не такая уж плохая жизнь, – сказал я.

– Пожалуй, да, бывает хуже, – сказал она, открывая дверь в свою комнату.

Мне нечасто случалось бывать в комнатах у девушек. Шагнув через порог, я это вдруг остро почувствовал. Мне было интересно, какие еще ключи к Рен я здесь найду, но я сразу увидел, что эта комната мне мало что даст. Даже если бы она не сказала, что это дом ее тети с дядей, я бы догадался с первого взгляда: комната была слишком похожа на гостевую. Она казалась такой же стерильной, нежилой, как и комната Дэнни, и выдержана в строгих темно-синих и кремовых тонах, а одежда на ее нынешней хозяйке была желтая и цвета электрик. Но на этом спокойном и безликом фоне тут и там были разбросаны приметы той самой Рен, что развела такой хаос в своем «Мерседесе». Яркая разноцветная одежда на спинках стульев, стопки книг на комоде, потому что книжного шкафа в комнате не было, пузырек с тем самым зеленым лаком на тумбочке у кровати. Вещи девушки, которая не сидит на месте. Не слишком заботящейся о чужом мнении. Девушки, уверенной в себе, не стесняющейся впустить в комнату почти незнакомого человека, когда там такой кавардак. В этой комнате, которая, в сущности, не принадлежала Рен, было столько отпечатков ее личности, сколько я никогда не оставлю в той комнате в доме Тейтов, которая, в сущности, не принадлежит мне.

Она скинула одежду со спинки стула, чтобы я мог сесть, а сама уселась, скрестив ноги, на кровать.

– Ну что, – сказала она, – как дела?

– Ничего, – сказал я.

И смотрел на нее молча, не зная, что еще сказать, а она так же молча улыбалась мне. С ней должно было быть легко. Она – единственный человек, с которым мне не нужно все время быть настороже, с которым можно просто быть собой, потому что она никогда не знала Дэниела Тейта. Но рядом с ней я становился каким-то пустым. Туповатым, немым, неуклюжим. Что это, нервы? Может быть, так себя и чувствуют нормальные люди, когда разговаривают с хорошенькой девушкой, которая им по-настоящему нравится, а не с кем-то, от кого им что-то нужно?

– Может, еще над Каем поприкалываемся? – сказала наконец Рен. – Это неисчерпаемая тема для разговоров. Например, недавно он сделал вялую попытку податься в профессиональный серфинг – ты наверняка в это не поверишь…

– Извини, – сказал я. – Со мной нелегко говорить, я знаю.

– Дело не только в тебе, – сказала она. – У меня язык без костей, из-за этого всегда была куча неприятностей, и я не хочу ляпнуть какую-нибудь глупость, поэтому слишком много думаю.

– Ничего, – сказал я. – Я не такой нежный, как все думают.

Она вскинула голову и поглядела на меня.

– Ты и правда на удивление хорошо держишься, с учетом обстоятельств.

Я чуть-чуть кивнул, чуть-чуть пожал плечами. Зачем я сюда пришел? Я не могу разговаривать с этой девушкой, по крайней мере, так, без толпы зрителей. Я часто предпочитал не разговаривать с людьми, но не потому, что не мог. Я всегда умел подобрать себе подходящую личность в любой ситуации, это-то меня сюда и завело. Почему же я не могу говорить с ней?

И тут я понял.

Я не мог говорить с Рен, потому что не знал, каким она хочет меня видеть. Кажется, она вообще ничего не хотела, кроме меня настоящего, а меня настоящего и не существовало на самом деле. Я всю жизнь старался стать зеркалом, просто отражать того, кого хотели видеть другие, а она ничего не хотела. И я стал никем.

– Извини, – сказал я, ощущая нарастающую панику. Это было глупо. Она самая обычная девушка, тут нечего так бояться, но я вдруг почувствовал, что ступаю на опасную территорию. – Я просто… может быть, мне лучше уйти…

– А с рисованием мне не поможешь? – Она потянулась к школьной сумке и вытащила оттуда альбом. – Смотри, какая чепуха получается, и я не могу сообразить, как поправить. Что скажешь?

Она встала, положила рисунок на стол передо мной, и мы стали рассматривать его вместе. Вазу с фруктами узнать было можно, но с трудом. Как будто отражение в кривом зеркале.

– Ага, – сказал я. В рисовании я кое-что понимал. Это я знал, как исправить. Горячий, лихорадочный пульс стал замедляться. – Ясно. Все дело в пропорциях. Видишь это яблоко?

– Вижу.

– Оно слишком маленькое. Видишь, насколько мельче апельсина?

– Но оно же дальше. Я хотела передать перспективу.

– Мысль правильная, – сказал я, – но ты перестаралась. У тебя есть бумага для черновика?

Она нашла мне чистый лист бумаги и пару карандашей и придвинула кресло к столу, рядом со мной. Я быстро набросал копию ее рисунка, но с более правильными пропорциями фруктов.

– Видишь?

Она наклонилась к моему листу. Я чувствовал запах шампуня, когда волосы упали ей на плечо, – резкий, сладкий запах, не похожий ни на что, существующее в природе, – и старался думать только о рисунке.

– Вижу, но как ты это делаешь?

До сих пор мне никогда не приходилось объяснять такие вещи – оказывается, это нелегко.

– Надо просто… смотреть на очертания того, что видишь перед собой, и копировать, – сказал я.

Она рассмеялась.

– Это-то понятно, но как сделать это правильно? Не могу же я просто посмотреть и сразу перенести на бумагу то, что вижу.

– Тут надо… – Я огляделся вокруг, и мой взгляд упал на вазу с небольшой, со вкусом подобранной цветочной композицией у нее на тумбочке. – Дай мне эту штуку, можно?

Она достала вазу, и я поставил ее на дальний край стола.

– Ну вот, начнем с левого края, с лилии, – сказал я. – По крайней мере, я не могу смотреть на всю картину целиком. Слишком много всего сразу. Я разбиваю ее на части. Смотри только на один крайний лепесток, вот на этот. Понимаешь?

Рен хмурила брови, глядя на цветок.

– Понимаю.

– А теперь разбирай на части дальше, – сказал я. – Смотри только на самый кончик лепестка.

– Смотрю.

– А теперь смотри на линию, которая отделяет кончик лепестка от фона. На весь лепесток не смотри. Только на эту линию.

Вместе, линия за линией, лепесток за лепестком, мы нарисовали цветок.

– Это трудно, – сказала она за работой. – Как тебе удается сконцентрировать взгляд на таком маленьком кусочке?

Я пожал плечами.

– Тренировка, наверное. Помогай себе руками, если хочешь.

– Как это?

– Вот так… – Я обернулся к ней и приложил ладони к ее голове по бокам, как шоры.

Она смотрела прямо на меня, и ее глаза оказались ближе, чем я ожидал. Я вдруг с необычайной ясностью почувствовал, как мои пальцы касаются ее лица – кожа к коже.

Одна мысль пробилась на поверхность сознания. «Можно ее поцеловать». Все люди так делают – все нормальные люди.

Я убрал руки и вернулся к рисунку.

– Очень глупо будет выглядеть, если я стану делать это в классе, – сказала она, приставив ладони к глазам и вглядываясь в вазу. – А ты всегда любил рисовать?

– Да, пожалуй. – Я растер пальцем линию. Я думал только об этой линии, все мое внимание было сосредоточено на ней.

– А почему тебе это нравится? Может, все дело в том, что у меня не получается, но я не вижу, что тут интересного.

Я пожал плечами.

– Мне всегда нравилось изучать что-нибудь, разбираться, как это работает. А когда рисуешь, можно самому что-то из этого создать.

– Довольно глубокая мысль, – сказала она и стерла линию, которой осталась недовольна.

Я фыркнул.

– Наверное. Я всегда больше всего любил рисовать людей. Маму рисовал, когда она…

Я осекся.

– Ой, – сказала Рен. – Мы затронули болезненную тему?

– Нет, я… ничего. – Конечно, я вспомнил не о Джессике. Я вспомнил о своей матери. О том, как сидел на полу и смотрел на нее, а она сидела в своем кресле, курила сигарету за сигаретой, ругалась с кем-то на экране, а я изучал каждую линию, каждый изгиб ее лица. Как будто, если я пойму, из чего складывается эта форма, то пойму и ее саму, пойму, за что она меня так ненавидит. У меня целый блокнот был изрисован ее портретами – потом она его нашла и выбросила, а на меня накричала за то, что зря перевожу бумагу.

Я не собирался рассказывать об этом Рен. Я никогда никому не говорил правды о себе. Это было правило номер один, и у меня были для этого причины.

– Мне пора, – сказал я.

– Серьезно?

– Да. Сестра будет психовать.

Она поглядела на меня, и глаза у нее чуть сузились. Я не мог расшифровать выражение ее лица. Может, это была растерянность, может, разочарование, или раздражение, или еще десятки разных чувств. С одной стороны, она казалась открытой книгой, а с другой – иногда я в ней ни слова не мог прочитать.

– Ладно, сказала она. – Отвезу тебя домой.

* * *

Лекс и правда психовала.

– Не пойму, о чем ты думал, – сказала она, утащив меня на кухню. – Не мог мне позвонить сначала? У кого ты был?

– У одной девушки из нашей школы, – сказал я. – Она новенькая.

Лекс опустила глаза в пол, а когда снова посмотрела на меня, на лице у нее была слабая улыбка.

– Ну… я рада, что у тебя уже есть друзья.

Но я был не уверен, что смогу снова разговаривать с Рен. Мне все еще было не по себе из-за того, что случилось, из-за того, как я вышел из шкуры Дэнни в свою собственную и даже сам этого не заметил. Нельзя больше такого допускать, ни за что. Я чувствовал шаткость своего положения остро, как никогда, даже острее, чем в тот вечер, когда подумал, что Джессика меня расколола.

Я пошел искать Николаса. Нужно было исправить то, что пошло не так между нами, и сделать это прямо сейчас. Убедиться, что он верит, будто я действительно его брат, – сейчас это было единственное, что я мог придумать, чтобы отделаться от чувства опасности.

Я обыскал весь дом, но его не нашел. Я знал, что он должен быть дома – его машина стояла в гараже, а в Калифорнии, как я уже понял, люди пешком не ходят вообще.

– Привет, – сказал я, увидев Миа в игровой комнате: она смотрела фильм о говорящей лошадке. – Николаса не видела?

Она покачала головой.

– Но он иногда любит прятаться возле бассейна, в шезлонге. Только ты ему не говори, что я тебе сказала.

– Не скажу. Спасибо.

Я вышел на задний дворик и оглядел все вокруг бассейна. Я не понимал, как можно спрятаться в шезлонге, пока не заметил, что один из них, у дальнего конца бассейна, развернут так, что видно только спинку. А потом, в слабом свете подводных ламп, заметил и голубую струйку дыма, поднимающуюся над шезлонгом. Одно из двух – или там пожар, или я нашел Николаса.

Я подошел к шезлонгу, и Николас поднял на меня глаза.

– Блин, – сказал он.

– Правду сказать, не самое надежное укрытие, – сказал я.

Он затянулся дымом из зажатой в пальцах сигареты.

– До сих пор меня тут никто не находил.

– Значит, плохо искали, – сказал я. Я сдержал слово – иногда это со мной бывает – и не стал выдавать Миа.

Николас ничего не ответил, только выпустил целое облако дыма вверх, к звездам.

– Можно, я сяду? – спросил я.

Он на меня не взглянул.

– Как хочешь.

Я опустился на прохладную траву возле шезлонга. Николас снова курил и внимательно разглядывал небо.

– Извини, что я днем вел себя как свинья, – сказал я.

– Ничего, – сказал он. – Я так даже удивлялся, как это тебя еще раньше не прорвало.

– Да, наверное, я сам до конца не понимал, как мне подействовало на нервы это возвращение в школу.

Он тихо посмеялся, будто про себя, какой-то шутке «для своих», которой я не понимал. Я не обратил на это внимания и продолжал действовать по плану – проявлять повышенное дружелюбие.

– Я понимаю, тебе это, наверное, тоже далось гораздо труднее, чем я думал, – сказал я. – Знаешь, я чувствую себя виноватым. Все переживают только за меня, а это ведь нас всех касается. Я просто хочу, чтобы ты знал – мне жаль, что я снова разрушил твою жизнь, и очень благодарен за все, что ты для меня сделал. Я знаю, тебе было нелегко, но ты мне здорово помог.

Николас посмотрел на меня, и я видел по его глазам, что в душе у него идет какая-то внутренняя борьба.

– Ничего не здорово, и тебе не за что извиняться, – тихо сказал он.

– Но я хочу извиниться, – сказал я. – Я хочу быть для тебя таким же хорошим братом, как ты для меня. Не хочу, чтобы между нами стояло что-то плохое. Больше не хочу. Никогда. Прости меня за все.

Я десять раз прокручивал в голове тот разговор в кафе. Было ясно, что я хватил через край в стремлении установить с ним контакт, когда сказал, что он мой лучший друг. Разногласия между Николасом и Дэнни, должно быть, были глубже, чем я предположил по их детским перебранкам и отстраненности, заметной на домашних видео. Теперь я хотел исправить старые ошибки, но старался говорить достаточно обтекаемо, чтобы не напортить еще больше, если окажется, что я неправ.

Пока я сидел и ждал его ответа, я понял: мне трудно с Николасом потому же, почему и с Рен. Я не мог понять, каким в его глазах был Дэнни, и потому никогда не знал, как себя с ним вести. Если мне удастся в этом разобраться, я наверняка сумею усыпить его подозрения раз и навсегда.

У Николаса дернулся кадык. Он долго ничего не говорил, и я все больше и больше напрягался. Он провел свободной рукой по волосам и вздохнул.

– Звучит неплохо, – сказал он.

– Значит, мы можем постараться забыть прошлое? Начать сначала?

Он кивнул.

– Да. Можем постараться.

Я улыбнулся и лег в траву. Николас протянул мне подушку с шезлонга – подложить под голову, и мы стали смотреть на звезды в довольно уютном молчании.

– Что там Лекс, бесилась? – спросил Николас через минуту.

– Еще как. Она бы меня, наверное, на шлейке водила, дай ей волю.

У него приподнялся один уголок рта.

– Как малышей в супермаркете.

– Вот именно.

– А что там за девушка?

– Ее зовут Рен, – сказал я. – Мы вместе ходим на рисование.

Он сделал еще одну затяжку.

– А она довольно симпатичная.

– Это не то, – сказал я. – Правда. Не то.

– «По-моему, леди слишком бурно протестует».

– Я просто помогал ей закончить рисунок, – сказал я, но тут же вспомнил, как она смотрела на меня, когда я приложил ладони к ее лицу, вспомнил тепло ее кожи.

– Ясно, – сказал Николас. – Ну ладно.

Мы сидели рядом, он докурил свою сигарету и принялся за вторую. Я спросил его про уроки, он спросил про мои. Рассказал, что они с Ашером планируют летом поехать в Барселону. Не самый задушевный разговор, но все-таки самый долгий за все это время. Ночь вокруг была прохладная и тихая, и даже резкий запах дыма казался странно приятным, потому что знакомым.

– Пора в дом, – сказал наконец Николас. – У меня еще уроков часа на четыре.

– У меня уроков нет, – сказал я, – но если я буду надолго пропадать из вида, Лекс точно купит шлейку.

Он улыбнулся, и мы поднялись. Он погасил сигарету о подошву и сунул оба окурка в пакетик, а пакетик – в карман.

– Я и не знал, что ты куришь, – сказал я.

– Обычно не курю. Так, иногда. Дома все до потолка прыгали бы, если бы узнали. – Он посмотрел на меня с каким-то беззащитным выражением. – Не говори никому, ладно? Я твой должник.

– Не волнуйся, – сказал я. – Я умею хранить секреты.

– Ох, Дэнни.

– Ты что, мне не веришь?

Лицо у Николаса затвердело.

– Кончай. Не смешно.

Я похолодел. Чего-то я тут не понимаю. Чего-то важного.

– Ники, постой, – проговорил я и попытался схватить его за руку, когда он уже шагал прочь. Я успел только тронуть его за рукав, но он все-таки обернулся. Он смотрел на меня, как на чужого, а я стоял молча – стоял, пока он не попятился от меня и не скрылся в доме.

* * *

Ночью, когда все уснули, я встал с постели. Это был мой самый плохой день за все время здесь: сначала прежний я просочился в какую-то щелку во время разговора с Рен, а потом я снова допустил какой-то непонятный промах с Николасом. Решение в голову приходило только одно. Нужно узнать больше – как можно больше – о Дэниеле Тейте.

До сих пор я этим не заморачивался, потому что было ни к чему. Я и так видел, чего от меня хотят почти все Тейты. Лекс нужен маленький мальчик, чтобы было кого опекать. Патрику – чтобы было кого учить. Миа – чтобы было с кем играть. Мне оставалось только быть тем, кто им нужен, и все были довольны.

Но если я не разберусь, чего ждет от меня Николас, то так и буду лажать дальше. А это слишком большой риск.

Когда все легли спать, я пробрался с подвал, в игровую: там был проектор и экран, на котором Миа вчера смотрела фильм про свою лошадку. Лекс уже показывала мне кое-какие домашние видео, чтобы пробудить воспоминания, но я тогда смотрел в основном на других и анализировал все, что видел, чтобы разобраться, чего они от меня хотят и каким видели Дэнни. А теперь, в первый раз, я собирался смотреть только на самого Дэнни и постараться понять, каким он был на самом деле.

Домашние видео хранились в шкафу у стены. Я достал диск с наклейкой «Рождество 2008/Клостерс 2009» и вставил в DVD-плеер. Опустился на огромный кожаный диван напротив большого экрана и поставил звук на минимум, хотя на два этажа кругом не было ни одной живой души.

Видео было сначала расплывчатым, потом кто-то наводил фокус, а потом на экране появилась официальная гостиная на втором этаже, с гигантской рождественской елкой в углу, сплошь в золоте и серебре. Под елкой лежали груды подарков – они даже не умещались там и рассыпались по полу: вся комната была в ленточках, бантиках и блескучей упаковочной бумаге. Джессика, в пижаме и шелковом халате, с огромным беременным животом, сидела в кресле, а Николас уселся по-турецки у ее ног.

– Мама, улыбнись! – сказал Патрик за камерой.

Она усмехнулась и помахала рукой. Совсем другая женщина, не та, которую я (едва) знал. Николас скорчил рожицу в камеру, и Джессика взъерошила ему волосы.

Все было как на рождественской открытке – кадр из жизни идеальной семьи. Сердце у меня сжалось так, что стало больно в груди, хоть я и знал, как мало эта картинка говорит о настоящих Тейтах.

Камера сдвинулась вправо, и я увидел Дэнни. Снимали в 2008 году, значит, ему тут восемь лет. Через пару лет его не станет. Он сидел возле груды подарков – взлохмаченный, в пижаме, такой же, как у Николаса, только не зеленой, а голубой. Расковырял обертку на углу коробки и пытался рассмотреть, что под ней.

– Не подглядывай, Дэнни! – послышался голос где-то за кадром. Кажется, Лекс.

– Эй, это мой подарок! – закричал Николас.

– Я же только посмотрел! – сказал Дэнни. – Что ты как маленький.

В комнату вошел отец Дэнни с подносом заставленным чашками, от которых шел пар. Я еще не видел Роберта Тейта, только по телефону с ним говорил. Кажется, никто не спешил везти меня в Ломпок, в тюрьму штата, где он отбывал срок, – ну, и мне тоже было не к спеху.

Вся семья выпила горячего шоколада и начала распаковывать огромную кучу подарков. Николас осторожно снимал с коробок ленты и бумагу и внимательно рассматривал каждую вещь, а Дэнни торопливо срывал упаковку: ему не терпелось добраться до того, что внутри. Он только мельком взглянул на автомобильчик с дистанционным управлением – подарок Джессики, – и тут же отложил: его больше притягивала тайна следующей коробки. Вполне типичное поведение для ребенка, примечательное только по контрасту с поведением Николаса. Патрик усадил Лекс рядом с собой, и она стала распаковывать его подарки, чтобы ему самому не отрываться от съемки. На это ушло много времени, потому что Лекс то и дело куда-то выходила из комнаты. Роберт подарил Джессике бриллиантовый браслет: по его словам, он заметил, как она не сводила с него глаз, когда разглядывала витрину магазина в Нью-Йорке месяц назад. Она, запинаясь, выговорила «спасибо», а когда он наклонился, чтобы ее поцеловать, повернула голову на голос кого-то из детей, и его губы ткнулись ей в щеку.

Все было как на ладони. Все, что нужно знать об этих людях, если приглядеться как следует.

Я закрыл на минутку глаза и представил себя на месте Дэнни: ощутил в руках шуршащую упаковочную бумагу, сладость только что выпитого шоколада на языке, тепло, разливающееся по всему телу от чувства, что ты дома, где тебя любят. Я даже почти поверил, что это настоящее воспоминание.

Я просмотрел оба видео – и Рождество, и Клостерс (это оказался какой-то шикарный лыжный курорт), а потом еще одно – годовщину свадьбы дедушки с бабушкой. По большей части эти видео только подтверждали то, что я уже знал о Дэнни. Он был общительный, смешливый, жизнерадостный и не отличался особенной чуткостью к другим. Патрика он боготворил, зато с Николасом они то и дело ссорились. Это отчасти объясняло двойственное отношение Николаса ко мне, хотя такая реакция казалась несколько преувеличенной: странно держать зло на похищенного брата из-за каких-то детских стычек.

Но потом, уже начиная засыпать и подумывая, не хватит ли на сегодня, я вдруг заметил то, чего не замечал прежде. Невероятно, как это до сих пор не бросилось мне в глаза.

В одном, только в одном, Дэнни был очень похож на меня. Он был наблюдателем.

Я сообразил это, только просмотрев изрядный кусок видео с годовщины свадьбы, потому что действовал он на удивление тонко, но, отмотав видео назад, я стал замечать то, чего не заметил вначале.

Дэнни подслушивал разговоры родителей: делал вид, что наливает себе газировки в двух шагах от беседующих вполголоса Джессики с Робертом. Заглядывал через плечо Лекс, когда она набирала смс. Даже в подарок Николаса сунул нос. Вначале я списывал нечуткость Дэнни на детское недомыслие, неумение замечать, что происходит вокруг, но теперь начал понимать, что от его внимания как раз мало что ускользало.

В первый раз я ощутил с ним настоящее внутреннее родство.

Под конец видео с годовщины у меня уже глаза слипались. Придется отложить продолжение расследования до завтрашней ночи. Я выключил DVD-плеер и снова вставил тот диск, который был в нем раньше. По пути к себе в комнату завернул на кухню. После ужина прошло уже много часов, и живот у меня подвело. Я взял из холодильника бутылку воды, стал искать в кладовке, чем бы перекусить, и тут услышал, как открывается входная дверь. Я замер. Кто-то нажимал кнопки кода на панели сигнализации. Звуки эхом отдавались от мраморного пола в фойе и долетали до кухни. Я оказался в ловушке: мне уже никак было не успеть подняться на второй этаж.

Я услышал тихие шаги в коридоре и не успел придумать, что же делать, как передо мной уже стояла Джессика.

* * *

Увидев меня, она вздрогнула, и по этой мгновенной реакции я понял, что она трезва. Она механически потянулась к выключателю, но не дотронулась, опустила руку.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Пить захотелось, – ответил я.

– А-а.

Молчание.

– Ну, я пойду спать, – сказал я.

– Как дела в школе? – спросила она торопливо.

– Да ничего, – сказал я.

Она кивнула:

– Хорошо.

– Да.

Она стала теребить кольца на правой руке, крутить их на пальцах туда-сюда.

– Извини, что я в последнее время мало бываю рядом. Я неважно себя чувствовала.

При запущенном алкоголизме это бывает.

– Ничего, – сказал я. – Надеюсь, ты скоро поправишься.

– Спасибо, – сказала она. Какой-то дикий получался разговор. Пора убираться отсюда.

– Я пойду спать, – сказал я.

– Иди, – сказала она.

К лестнице я мог пройти только мимо нее. Когда я приблизился, руки у нее сжались в кулаки, словно она боялась, как бы они против ее воли не потянулись ко мне.

– Спокойной ночи, мама, – сказал я, оглянувшись. Она не повернулась и не посмотрела на меня.

– Спокойной ночи.

* * *

После первых дней в доме Тейтов я почти не думал о Джессике. Не считая того дня, когда она вдруг объявилась, чтобы отвезти меня в школу, она была настолько невидима, что я иногда забывал о ее существовании. И никто другой не вспоминал о ней, только Миа иногда спрашивала, где мама.

Может быть, из-за моей настоящей матери это до сих пор не бросалось мне в глаза и не казалось особенно странным.

До сих пор не могу поверить, как я мог быть таким слепцом.

* * *

– Она меня ненавидит, – сказал я утром Лекс. – Даже смотреть на меня не хочет.

– Я же тебе говорила, Дэнни, она больна, – сказала Лекс. Она взбивала яйца для омлета, а я следил за тостером. Было субботнее утро, и мы остались дома вдвоем. Патрик уехал на работу, Миа гостила у Элеоноры, а Николас отправился в поход с Ашером, хотя я подозревал, что это вранье: я просто не мог себе представить Николаса в походе. После того непонятного случая у бассейна он подчеркнуто не замечал меня, а сегодня, уходя из дома, даже рявкнул Лекс что-то злое – я не расслышал, что.

– Она не только тебя, она никого к себе близко не подпускает, – продолжала Лекс. – И, по-моему… сказать честно? По-моему, она тебя немного боится.

Тост выскочил из тостера, и я вздрогнул.

– Что? Чего боится?

Лекс пожала плечами.

– Если она поверит, что ты и правда вернулся, ты можешь снова исчезнуть. Я знаю, это звучит глупо, но, думаю, она так защищается. Потому что очень тебя любит.

– И у Николаса та же отговорка? – спросил я.

Лекс стояла ко мне спиной, но я видел, как она замерла.

– О чем ты?

– Он как будто все время злится на меня, – сказал я.

Она повернулась ко мне и положила омлет на тарелку. На лице у нее была принужденная улыбка.

– Ну, у вас всегда были напряженные отношения, и к тому же он не умеет быстро приспосабливаться к переменам. Я уверена, он скоро привыкнет, нужно только еще немного подождать.

– Может быть, – сказал я.

– Не волнуйся насчет мамы и Ники, – сказала она. – Все будет хорошо.

* * *

Вечером и Джессика, и Николас появились за ужином. Интересно, думал я, какими угрозами или подкупом Лекс этого добилась.

Миа рассказывала о том, что нового в ее «Волшебной русалочке», а Джессика, допивая второй бокал «Шардоне», вдруг подняла взгляд на меня и спросила:

– Как прошел день, Дэнни?

Все смолкли.

– Я… все в порядке, – сказал я.

Она кивнула и почти тут же отвела глаза.

– Это хорошо. А как тебе уроки в школе?

– Мне нравится рисование.

Николас резко встал, скрежетнув стулом по деревянному полу, и вышел из комнаты.

Патрик уронил вилку и взял стакан. От него веяло надвигающейся грозой.

– Налью еще содовой, – сказал он. – Кто-нибудь хочет еще содовой?

Мы все покачали головами, и он вышел вслед за Николасом в направлении кухни.

– Так что, Миа, – проговорила Лекс таким тоном, как будто ничего особенного не произошло, – что там было дальше, после битвы русалочки с Королем осьминогов?

Даже Миа, которая, по малолетству, обычно не замечала напряженной атмосферы в комнате, разволновалась. Она никак не могла вспомнить, на чем остановилась, и я видел, что на глаза у нее наворачиваются слезы. Я почувствовал, как меня накрыло какой-то горячей волной – похоже на злость, но не то. И я сделал то, чего никто никогда не делал для меня – взял ее за руку.

– Эй, – сказал я, сжимая в ладони ее пальцы. – Все хорошо. Помнишь, русалочка своей волшебной силой заморозила Королю осьминогов четыре щупальца, а еще четыре осталось, и он попытался схватить русалочку ими? А дальше?

Миа улыбнулась мне дрожащими губами.

– Она стала плавать вокруг него кругами, пока у него все щупальца не запутались.

– Это она здорово придумала, – сказал я, и Миа кивнула.

Из другой комнаты доносились приглушенные голоса ссорящихся Николаса и Патрика, а затем хлопнула входная дверь. Патрик вернулся через минуту, и костяшки у него были белые – так крепко он сжимал в руке стакан с содовой.

– Передай фасоль, – сказал он и сел.

* * *

Я не знал, что делать. Чем больше я старался наладить отношения с Николасом, тем больше портил. Я не понимал – то ли он мне не верит, то ли просто я ему не по душе, но в любом случае он был для меня как бельмо на глазу – единственное препятствие для моей гениальной махинации. В любой момент он мог убедить Лекс и Патрика, что я мошенник, или пойти в полицию, и мне оставалось только ждать и готовиться. Я собрал два рюкзака – один держал дома в шкафу, другой в школьной кабинке, – а бейсбольную карточку, единственную по-настоящему серьезную улику, унес из дома и тоже запер в кабинке, засунув между страницами книги. Я решил, что так будет безопаснее: все-таки под замком, а дома, в моей комнате, ее легко мог найти Николас или Лекс. Сейчас нужно быть вдвойне осторожным. Совершенно неожиданно я получил все, о чем мечтал, но стоило взглянуть на Николаса, и я чувствовал, что у меня это все вот-вот отнимут.

К счастью, это чувство мне приходилось испытывать нечасто, так как Николас всеми силами избегал меня. Он по-прежнему возил меня в школу и из школы, но дома не обращал на меня никакого внимания и больше не садился рядом на единственном уроке, куда мы ходили вместе. За обедом я сидел с Рен, а он усаживался спиной к нам, и только Ашер иногда неловко махал мне рукой с другого конца двора.

– Привет, Дэнни! – сказала девушка-чирлидер, которую я даже по имени не знал, когда я шел к своему привычному столику. Парень, шедший рядом с ней, поднял руку, и мы стукнулись кулаками. Так теперь всегда было в школе. С того дня, как я рассказал собравшимся ученикам о своем похищении и осознал, какую силу дает умение становиться видимым на своих условиях, я стал уже не печально известным, а просто известным. Пристальные взгляды и перешептывания сменились приветственными жестами. Все хотели со мной дружить, смеялись моим шуткам, звали меня с собой куда-нибудь после школы, и все это с таким видом, как будто так было всегда. Такая незамутненность была бы отвратительной, если бы не была такой забавной.

Рен-то она как раз отвратительной и казалась, но она по-прежнему не возражала, когда я подсаживался к ней за обедом. На следующий день после того, как я сбежал из ее дома, как псих какой-то, и поклялся больше к ней не приближаться, я поймал себя за тем, что снова смотрю на нее на рисовании через весь класс, и она улыбалась всякий раз, когда наши взгляды встречались. И меня перестало беспокоить, что я не знаю, как с ней себя вести, потому что дело было уже не во мне. Я хотел только одного – узнать ее, если она позволит. А она в тот же день, когда я подходил к ней во время обеда, сама окликнула меня и подвинула свой рюкзак, чтобы я мог сесть рядом. С тех пор я всегда сидел с ней, и она терпела весь этот цирк вокруг меня. Кажется, самые отчаянные попытки привлечь мое внимание ее даже забавляли.

– Как зовут эту блондинку? Тейлор? – спросила она, когда мы вместе шли после обеда к тому крылу, где располагались биологические и химические кабинеты.

– Кажется, да.

– То есть ты не помнишь, как вы были «самыми-самыми лучшими друзьями» во втором классе? – спросила она, передразнивая деланно-восторженный голос Тейлор и ее манеру отбрасывать волосы назад. – Она же тебе все время давала списывать по математике!

Я рассмеялся.

– Неужели тебя это не бесит?

Я пожал плечами.

– Мне даже нравится. Никогда раньше не был популярным.

Мы остановились возле кабинета биологии. До звонка оставалась еще пара минут. Я стал у стенки, и она тоже.

– Не обижайся, – сказала она, – но ты же сам понимаешь, что они притворяются? Пиявки. Просто хотят быть поближе к тебе, чтобы засветиться в лучах знаменитости.

– Знаю, – сказал я, – но все-таки они хотят быть ближе.

– Для тебя это мелко, – сказала она.

Я посмотрел на нее, и, когда наши глаза встретились, ощутил что-то непривычное. Я не мог понять, что. Глаза у нее были такие же, как всегда – красивые, но, в общем, ничего особенного. Только взгляд был какой-то новый, непонятный. Я ощутил в животе какую-то странную пустоту. Это то, что чувствуют нормальные люди? И она тоже? Я не знал, и это сводило меня с ума.

– Ты так думаешь? – переспросил я, наклоняясь ближе. Я не хотел, тело само потянулось к ней.

Она кивнула.

– Да, думаю.

– Интересно.

– Слушай. – На этот раз она сама придвинулась ближе ко мне. – Я понимаю, мы не так уж давно общаемся, но я хочу, чтобы ты знал: я не такая, как Тейлор.

– Я знаю, – сказал я.

Она загадочно, еле заметно улыбнулась.

– Хорошо.

– Да?

– Да. Надеюсь, это значит, что я иногда могу разглядеть человека за маской.

У меня екнуло в груди.

– Какой еще маской?

Она взглянула на меня.

– Ой, только не надо. Ты умеешь притворяться перед другими притворщиками, но я-то тебя насквозь вижу. Тебе пора, сейчас звонок будет.

Но я не двинулся с места. Я думал о том, что она видит меня насквозь, и, главное, хочет видеть, и, может быть, я и сам этого хочу. Уютный дом, любящая семья, верная подруга. Все, чего можно пожелать, разве нет?

– Дэнни, Дэнни, я Земля! – сказала она. Я тряхнул головой, чтобы отделаться от мыслей.

– Извини.

Она прищурилась.

– Похоже, учителя все еще не решаются делать замечания, когда чудесно спасенный мальчик тупит на уроках?

– Все правильно понимаешь, – сказал я.

– Совести у тебя нет, и мне это, в общем, нравится, – сказала она. – Ну, давай, катись отсюда.

– Слушай, а хочешь… – Я набрал в грудь воздуха. – Хочешь, сходим куда-нибудь? После школы?

Она улыбнулась.

– Ладно, давай.

Я кивнул, и мы разошлись каждый в свою сторону.

* * *

После уроков я дождался Николаса у стеклянных дверей, ведущих на ученическую парковку, чтобы сказать, что меня сегодня не надо подвозить, но он меня опередил.

– Лекс только что прислала смс, – сказал он. В этой фразе уже было больше слов, чем я от него слышал за целую неделю. – Она хочет, чтобы мы ехали сразу домой.

Я вздохнул. Опять разочарование, мой давний неразлучный друг.

– Ладно.

Я отправил Рен смс по дороге домой – написал, что возникли непредвиденные семейные обстоятельства. Она в ответ прислала мне картинку – фото человека с высунутым языком. Мы с Николасом приехали домой, и я пошел искать Лекс. Она была на кухне – готовила Миа что-то перекусить.

– Что случилось? – спросил я.

– Точно не знаю, – ответила она. – Патрик уже едет.

У меня сразу похолодели руки. Если Патрик ушел с работы среди дня, значит, точно что-то случилось.

– Садись, Дэнни. Я тебе пока сделаю что-нибудь поесть, – сказала Лекс. Она протянула Миа тарелку с ломтиками яблока и ложкой арахисового масла.

Николас сел рядом с Миа, и я хмуро посмотрел на него. В те редкие дни, когда оставался после школы дома, а не уезжал куда-нибудь с Ашером, он обычно сразу шел в свою комнату.

– Я тоже хочу яблоко, – сказал он. Явно решил дождаться Патрика вместе с нами.

У Лекс между бровей появилась морщинка – признак раздражения, но она безропотно начала резать второе яблоко. Я сел с другого конца стола. Миа нетерпеливо постукивала пяткой по ножке стула в том же ритме, в каком у меня колотилось сердце. Мы ждали.

Через несколько минут Патрик вошел в дом. Лицо у него было красное – должно быть, гнал сюда на полной скорости, какую можно выжать из его кабриолета. Первым делом он отыскал глазами Лекс, и они что-то сказали друг другу без слов.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего страшного, – сказал Патрик. Значит, что-то и правда страшное. – Мы этого ждали. ФБР хочет, чтобы ты приехал к ним для беседы.

Лекс закрыла глаза. Николас уперся взглядом в меня. У меня екнуло в животе.

– Я тянул время сколько мог, Дэнни, – продолжал Патрик, – но дальше они ждать не согласны. Я говорил, что ты еще не в том состоянии, чтобы рассказывать о том, что произошло, но они настаивают. Они хотят, чтобы ты подъехал в четверг.

– Ничего, – сказал я, подавив внезапно нахлынувший страх. Справлюсь. – Я готов.

– Нет! Тебе нельзя этого делать. Рано еще, – сказала Лекс. Она посмотрела на Патрика большими глазами – должно быть, эта тактика обычно помогала ей настоять на своем. – Неужели ты больше ничего не можешь сделать?

– Я сделал все, что мог, – и так немало времени выиграл, – сказал Патрик.

– А почему нельзя просто отказаться? – не отставала Лекс.

– Ты же помнишь агента Моралес. Она ничего не забывает, а злить сейчас ФБР – это гадить в колодец.

– А почему? – спросила Миа.

– Я думал, ты, наоборот, должен сам стремиться с ними поговорить, – сказал Николас. – В смысле – тебе же хочется помочь поймать тех, кто это сделал.

А, чтоб тебя…

Лекс покачала головой:

– Это не…

– Разве ты не этого хочешь? – спросил Николас. – А, Дэнни?

– А почему злить ФБР – это гадить в колодец? – спросила Миа.

– Не говори «гадить», – сказал Николас.

– Конечно, – сказал я. – Все в порядке, Патрик. Я сам хочу поехать.

– Нет! – снова сказала Лекс.

– Он должен, Лекси, – сказал Патрик. – Я завтра возьму отгул по болезни. Дэнни, мы с тобой останемся дома и подготовимся к беседе.

– А к чему тут готовиться? – спросил Николас. Взял свою тарелку и сунул в раковину по пути из кухни.

Только гораздо позже я сообразил, что на вопрос Миа никто так и не ответил.

* * *

Ночью, когда все легли спать, я снова спустился в подвал, чтобы досмотреть домашние видео. Там еще осталась парочка не просмотренных, а перед беседой в ФБР нужно было узнать о Дэнни и его семье как можно больше. Я уже провел в свое время не одного сотрудника правопорядка, и до сих пор никогда при этом не нервничал, но сейчас ставки были слишком высоки. Если они меня не признают Дэниелом Тейтом, придется сменить этот особняк на тюремную камеру.

Я отыскал DVD с наклейкой «БАРБАДОС 2009/Как ВАМ ЭТО ПОНРАВИТСЯ 2010». В следующие годы количество домашних видео заметно сократилось. Дэнни пропал весной 2010, и я был уверен, что это последние записи с его участием.

Первая часть видео представляла очередной семейный отпуск среди экзотической природы. На сей раз это был Новый год на Карибах – вся семья на фоне белых песчаных пляжей и прозрачной бирюзовой воды. Я такое видел только на экранных заставках.

Но это была уже не та семья, которую я видел на лыжном курорте в швейцарских Альпах. Голос Роберта Тейта, комментирующего съемку за объективом камеры, звучал скованно, Джессика держалась заметно в стороне и частенько оказывалась в кадре с коктейлем в руке. Дэнни с Николасом без конца ссорились, а у Лекс были темные круги под глазами, и еще в бикини было хорошо видно, какая она ужасно худая. Миа не было – ее, должно быть, оставили дома под присмотром какой-нибудь няни, и Патрика тоже не было – его отсутствие никто не комментировал. Кое-что тут было объяснимо. Первый муж Джессики, отец Лекс и Патрика, Бен Макконнелл, недавно покончил с собой – это объясняло, почему у Лекс такой вид. Роберт Тейт, должно быть, уже увяз в финансовых махинациях, на которых его через несколько лет прищучит Комиссия по ценным бумагам. Миа родилась с врожденной патологией правой ноги, и это тоже наверняка стало тяжелым стрессом для ее родителей. В семье Тейтов наступили не лучшие времена, и скоро все должно было стать еще хуже.

Я сам удивлялся, до чего мне их было жалко.

Вторая запись на DVD начиналась здесь, в доме. Роберт заставил Николаса – в костюме, с зачесанными назад волосами – рассказывать на камеру, что они идут смотреть школьный спектакль, где играет Лекс. Камера перешла на Дэнни – он сидел на полу и играл в кубики с Миа. Это было первое видео маленькой Миа, которое я увидел, и я почувствовал, что улыбаюсь. У нее были легкие, как дым, темные кудряшки, невероятно пухлые щечки, и она заливалась пронзительным смехом всякий раз, когда Дэнни обрушивал ее башню из кубиков.

Я почувствовал, как под ложечкой противно засосало от зависти.

Я хотел быть на его месте.

Не знаю, способен ли я на любовь, но если да, то мое чувство к Миа было больше всего похоже на любовь. Мне нравилось быть таким, каким я становился, когда она смотрела на меня. Я хотел, чтобы она была моей сестрой. Хотел быть ее братом, и не только ради семьи, которая живет в роскошном особняке и ездит в отпуск на Барбадос. Не потому, что Дэнни никогда не приходилось ложиться спать голодным, получать оплеухи и выслушивать, что он ни на что не годен, а потому что…

– Дэнни?

Я резко поднял голову: Патрик – в одних пижамных штанах, взлохмаченный – вошел в игровую.

– Привет, – сказал я, взял пульт и поставил видео на паузу. Как я теперь буду объясняться? Это ведь должно выглядеть чертовски подозрительно, да еще в такое время.

– Не спится? – спросил он, садясь рядом.

Я покачал головой.

– Я тебя разбудил?

– Нет, я просто хотел чего-нибудь перекусить и услышал телевизор. – Он взглянул на экран. – Что за видео?

Он, кажется, не находил ничего странного в том, что я среди ночи смотрю старые семейные записи – может, просто слишком сонный был и не вдумывался, – и сердце у меня начало понемногу возвращаться в нормальный ритм.

– Э-э-э… спектакль Лекс, – сказал я.

– А, точно. – Он улыбнулся, взял у меня пульт и запустил видео снова. На экране парковка школы Калабасаса сменилась полутемным зрительным залом, где можно было разглядеть только красный занавес, подсвеченный огнями рампы. Патрик перемотал вперед. – В первом акте ее нет. Ты про это что-нибудь помнишь?

– Скорее нет, – сказал я.

Он нажал на пуск, когда сменились декорации. Лекс стояла на сцене в белом платье, волосы локонами обрамляли лицо, смягчая острый подбородок и скулы. Она была по-прежнему болезненно худая, такая хрупкая на вид, что непонятно было, как на ногах держится, но она улыбалась, и улыбка казалась искренней. И голос у нее был чистый и звонкий, когда она говорила свой текст, бегала по сцене, смеялась и флиртовала – уверенная, дерзкая, совсем непохожая на ту Лекс, которую я знал.

– Хорошо играет, – сказал я.

Патрик промычал что-то неопределенное.

– А она когда-нибудь пыталась заниматься этим всерьез? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Давно еще. Снялась пару раз в рекламе.

А потом, значит, бросила. Может быть, из-за Дэнни. Потерять одного за другим отца и брата – это было, должно быть, очень тяжело для такой чувствительной девушки. Боже мой, до чего же я завидовал Дэнни – его ведь так любили, так скучали по нему. Воздух из кондиционера, холодивший кожу, вдруг сделался колючим ветром метели, той, что мела много лет назад, и я поежился. По тому, кем я был тогда, скучать некому.

– Эй, – тихо сказал Патрик. – Все хорошо?

У меня комок застрял в горле. Я не хотел, чтобы у меня все это забрали. Не только потому, что тогда я окажусь снова на улице, или в приюте, или в тюрьме. Не только потому, что эта жизнь была такой легкой, и не потому, что в ней мне больше никогда не пришлось бы быть самим собой. А потому что, каким бы невероятным это ни казалось, мне стало уже совсем не плевать на этих людей, и я чувствовал, что им на меня тоже не плевать. Мне не хотелось это терять.

Я больно закусил губу.

– Дэнни?

Патрик положил мне на плечо теплую ладонь, и я больше не мог сдерживаться.

– Мне страшно, – тихо сказал я.

Он обнял меня, крепко прижал к себе, и меня немного отпустило.

– Я знаю, – сказал он. Стал гладить меня по спине – вверх-вниз. Мой брат. – Я знаю.

* * *

Назавтра мы с Патриком почти весь день просидели в столовой, репетируя мой рассказ для ФБР. Патрик сказал, что не хочет никаких неожиданностей. Что мне будет легче, если я буду знать, чего ждать, и чем точнее будет мой рассказ, тем вероятнее, что ФБР сумеет поймать тех, кто это сделал.

– Я шел и катил рядом велосипед: цепь соскочила, а я не умел ставить ее на место, – говорил я. – Я повел его домой, к моему брату Патрику – он-то точно умеет. Белый фургон…

– Тут я тебя прерву, Дэнни, – сказал Патрик. – Это звучит очень похоже на то, как ты в первый раз рассказывал нам с Лекс, что случилось. Я не сомневаюсь, что ты миллион раз прокручивал эти события у себя в голове, и в этом все дело, но в ФБР тебя попросят рассказать эту историю не один раз. Если твой рассказ покажется им заученным и отрепетированным, боюсь, как бы они не сделали неверных выводов.

– Верно, – сказал я, и сердце у меня подскочило к горлу. Вот черт. И как я сам об этом не подумал? – Я… наверное, я рассказываю одними и теми же словами, потому что так легче, понимаешь? Так меньше думаешь… о том, что они со мной… делали.

– Я вполне понимаю, – торопливо заверил он.

Мы с Патриком стали снова репетировать мой рассказ, и я старался рассказывать по-другому, не так, как затвердил у себя в голове. Патрик комментировал, задавал вопросы, и, хотя наверняка не подозревал об этом, помог мне оживить рассказ деталями и заткнуть дыры в сюжете.

Незадолго до полудня Джессика показалась из своей комнаты. Я видел, как она прошла в кухню мимо столовой, где мы с Патриком как раз дошли до того момента, когда похитители тайно перевозили меня вместе с другими детьми через канадскую границу. Одна ложь наслаивалась на другую и становилась для меня все более и более правдивой. Так всегда бывало, когда я начинал врать вслух: ложь наливалась жизненными соками и обретала силу. Я уже чувствовал в своих легких спертый воздух потайного отсека в трейлере, слышал сдавленные всхлипы других детей, которых запихнули туда вместе со мной, пытался освободить связанные руки и содрать пластырь, которым мне заклеили рот.

Но какая-то часть меня по-прежнему сидела в столовой, следила за реакцией Патрика, и она же заметила Джессику, когда она появилась в дверях столовой с бутылкой какой-то особенной французской воды, которую Тейты скупали оптом. Она так и осталась стоять там с неоткрытой бутылкой в руке. Глаза Патрика остановились на ней раз, потом второй – как будто он не до конца верил, что она здесь. Можно понять.

– Извини, Дэнни, – прервал он меня. – Тебе что-нибудь нужно, мама?

Она покачала головой:

– Ничего.

Он нахмурился.

– Ну, тогда, может быть, ты…

Джессика не двинулась с места, и в конце концов Патрик снова повернулся ко мне.

– Ладно, Дэнни, – сказал он. – Что было дальше?

– Мы долго ехали. В отсеке трудно было понять, сколько, но, наверное, целый день, если не больше.

– И они держали тебя там все это время? – спросил Патрик. – А что с едой, с водой?

Я покачал головой.

– Еды нам не давали. Даже скотч со рта не отклеивали. Меня так тошнило и от страха, и от голода, и от тряски, что наконец вырвало, и мне пришлось все это опять проглотить.

Джессика резко повернулась и ушла. Вскоре мы услышали, как захлопнулась за ней входная дверь.

– Я не хотел, чтобы она это слышала, – сказал Патрик. – Для нее это слишком тяжело. Она считает, что это она во всем виновата.

– Как это? В чем? – Я выяснил все, что мог, об исчезновении Дэнни. Наружу просочилось на удивление мало сведений – видимо, сработал эффект кокона Хидден-Хиллз, хотя все равно довольно странно, – но темных мест в этой истории не было. Просто дикая случайность, непредсказуемая трагедия, из тех, что питают кошмары загородных жителей и сценарии фильмов, которые так любит Лекс.

Патрик пожал плечами.

– В том, что была плохой матерью. В том, что слишком много пила и отпускала тебя кататься на велосипеде по улицам. В том, что слишком поздно тебя хватилась. Во всем, в чем только можно.

– Она не виновата, – сказал я.

Патрик взглянул на часы, покрутил их на руке, чтобы лучше было видно циферблат.

– Нет. Не виновата.

Он так и не поднял глаз, и я окликнул:

– Патрик?

Он сказал:

– Что было дальше?

* * *

Остаток дня мы провели, повторяя мой рассказ. Все свои чувства по поводу услышанного (а многого я ему раньше не рассказывал) Патрик прятал под своей адвокатской маской. Маска была хорошая. Почти как у меня.

Лекс хуже умела скрывать свои чувства. Правда, в столовую она старалась не заходить, но весь день была взвинченная, постоянно искала, чем бы заняться, и срывалась на всех из-за любой мелочи. Наутро, когда мы собрались ехать, она была вся бледная, и руки у нее заметно дрожали.

– Как это все-таки несправедливо, – сказала она, заставив меня взять еще один блинчик из той горы, что наготовила к завтраку. – Собираются тебя допрашивать, как будто ты какой-нибудь преступник.

– Они просто думают, что я могу им помочь, – сказал я. Я сам волновался, как никогда в жизни, но по сравнению с ней был спокоен, как буддист, постигший дзен.

– Дэнни прав, – сказал Патрик. – Может быть, тебе лучше остаться дома. Ты не очень хорошо выглядишь.

– Ни за что, – сказала она. – Я поеду с вами.

Патрик выразительно посмотрел на нее, и между ними начался разговор без слов – я у них такое видел уже сто раз. Не знаю, о чем они там говорили, но Лекс одержала верх.

Отворилась входная дверь.

– Мама? – окликнула Лекс.

Джессика вошла в кухню. На ней было надето что-то бесформенное, и на лице никакой косметики – в таком виде она выглядела будто тень себя самой.

– Почему ты не готова? – спросила Лекс. – Мы уже скоро уезжаем.

– Я не поеду, – сказала Джессика таким подавленным тоном, словно у нее еле-еле хватило сил выговорить эти слова. – Я ведь вам там не нужна, правда, Патрик?

Патрик повернул к ней голову, но только чуть-чуть, почти не глядя на нее.

– Нет. Доверенность, которую ты подписала, еще в силе, так что все в порядке.

– Мама, – сказала Лекс, – мне кажется, Дэнни нужна твоя поддержка…

Джессика вдруг ожила – как будто задела провод под напряжением.

– Я не собираюсь играть с тобой в эти игры, Алексис! – резко сказала она.

Лекс ошеломленно застыла, как будто ей дали пощечину. Патрик вскочил.

– Все хорошо, мама, – сказал он. – Мы справимся. Может, пойдешь к себе наверх?

Джессика ушла, а Лекс отвернулась к раковине и начала яростно драить тарелки. Я посмотрел на Патрика.

– Хочешь еще блинчик? – спросил он.

Через десять минут мы трое уже шли к машине Патрика. По пути прошли мимо автомобиля, который взяла напрокат Джессика, как обычно, небрежно припаркованного на подъездной дорожке. До самых окон он был припорошен тонким слоем оранжевой пыли – интересно, подумал я, куда это она ездила.

Беседа мне была назначена в отделении ФБР Лос-Анджелеса. Здание как будто нависало надо мной – оно было выше, чем привычные мне дома, и я подумал – наверное, его специально так построили, чтобы страшнее было. Пульс у меня зачастил, и я стал уговаривать себя – это же просто еще один полицейский участок Коллинвуда, только побольше. Я уже не первый год вожу полицию за нос. Ничего страшного.

Пока мы шли по коридору, Патрик напоследок все подбадривал меня и напоминал, как держаться.

– Просто расскажи все так же, как рассказывал мне, – говорил он, – а если почувствуешь себя некомфортно, дай мне знать, и мы это сразу прекратим.

– Все будет нормально, – сказал я.

– Ну конечно, – сказал он. – Моралес постарается заставить тебя оправдываться, внушить тебе чувство, будто ты в чем-то виноват. Ты об этом не думай. Это ее обычный способ вытягивать информацию.

– Ненавижу эту суку, – сказала Лекс.

Я навел справки об агенте Моралес, главном следователе ФБР по этому делу с самого его начала. Она давала в прессе лишь самые формальные комментарии, поэтому о ее характере трудно было судить, но она всегда настаивала, что дело не закрыто, расследование идет, – даже через годы после происшествия. Интервью с ней открывало статью в «LA Magazine», затем упоминались слухи о натянутых отношениях между ней и семьей Тейтов, в том числе о том, что они пытались добиться ее отстранения от дела, – а дальше она заявила, что в последнее время расследование продвинулось вперед, хоть и отказалась вдаваться в подробности. Правда это, или она просто пыталась прикрыть свою задницу, раз уж за шесть лет не сумела раскрыть дело? От этих мыслей у меня пятки горели, так хотелось рвануть подальше – а вдруг у ФБР все же есть какие-то таинственные улики, и они застанут меня врасплох?

Агент Моралес встретила нас в приемной, и ее вид меня удивил. На картинке, которую я нарисовал у себя в голове, это была пожилая женщина с очень короткой стрижкой, в плохо сидящей одежде. В реальности она оказалась молодой – лет тридцати пяти – и красивой. У нее были темные кудрявые волосы, убранные сзади в полухвост, и полные розовые губы с блеском – в точности как у Лекс. Но походка у нее была слегка мужеподобная (должно быть, результат армейской службы) и вид серьезный – это было уже ближе к тому, что я ожидал от федерала.

– Мистер Макконнелл, – сказала она, пожимая руку Патрику. В выражении ее лица было что-то такое, что я не мог толком прочитать – какое-то напряжение в уголках глаз, почти незаметное. Она кивнула Лекс. – Мисс Макконнелл. Спасибо, что приехали.

Улыбка Лекс больше напоминала оскал.

– Я бы сказала, у нас не было выбора.

Моралес встала, сцепила руки за спиной. Определенно служила в армии.

– А ты, конечно, Дэнни, – сказала она. – Рада наконец-то познакомиться.

Она и мне протянула руку для пожатия, но я попятился поближе к Лекс. За последние недели я как-то отвык от своей роли травмированного ребенка, но теперь приходилось входить в нее снова. Дэнни не горел бы желанием прикасаться к посторонним людям после того, что с ним произошло, и, если я изображу такую реакцию, это придаст убедительности тому, что я буду рассказывать дальше.

Моралес убрала руку.

– Так что же, пройдем?

Она провела нас вглубь здания, мимо разных кабинок и кабинетов – все как в какой-нибудь страховой или бухгалтерской конторе, которые во всем мире одинаковы. По пути Патрик за спиной Моралес обменялся легкими кивками с каким-то молодым человеком, склонившимся над экраном компьютера. Я засунул руки в рукава вместе с пальцами. Это тоже была часть роли травмированного, плюс дополнительная предосторожность, чтобы ничего случайно не коснуться.

– Ни к чему нервничать, Дэнни, – сказала Моралес преувеличенно мягким тоном, каким обычно разговаривают с маленькими детьми и умственно отсталыми. – Мы просто хотим послушать твой рассказ, чтобы скорее найти людей, которые это сделали, понимаешь?

– Понимаю.

– Вот в этой комнате мы и проведем с тобой беседу, – сказала она, когда мы подошли к кабинету с закрытыми жалюзи на окнах. Беседу, не допрос. Моралес открыла дверь, и за ней оказался мужчина с вялым подбородком и ранней лысиной – это как-то странно не вязалось с толстыми руками и крепкой грудью, заметными под рубашкой. Вечно шпыняемый неудачник, который решил стать крутым и пошел в ФБР, чтобы наконец получить в свои руки власть. Он вертел в пальцах диктофон. – Это мой напарник, Тимоти Линч. Вы с ним, кажется, еще не знакомы.

Линч пожал всем руки и предложил кофе или содовой. Мы отказались. Все улыбались, и я не мог понять до конца, действительно ли в комнате ощущается скрытое напряжение, или мне просто на нервах мерещится.

– Ну вот, – сказала Моралес и сцепила пальцы. – Вам обоим лучше будет подождать в приемной, пока мы потолкуем с Дэнни.

Все притворное дружелюбие тут же испарилось.

– Ни хрена себе шуточки! – сказала Лекс.

Патрик предостерегающе тронул ее за руку.

– Я останусь с братом, агент Моралес.

– Мистер Макконнелл, нет никакой необходимости…

– Прошу прощения, – перебил Патрик, – но я адвокат Дэнни и его официальный опекун, так что не пора ли прекратить бессмысленный треп и перейти к делу?

Улыбка у Моралес была натянутая, но не обескураженная.

– Вы правы. Разумеется, вы можете остаться, мистер Макконнелл. Мисс Макконнелл, вы можете подождать в приемной.

– Я никуда не пойду, – сказала Лекс.

– К сожалению, я вынуждена настаивать.

– Нет!

– Лекси. – Патрик схватил Лекс за руку и оттащил ее в угол комнаты. Там они быстро и тихо обменялись парой слов. Не знаю, что он ей сказал, но это ее усмирило. Она вынула руку из его ладони, поцеловала меня в макушку и вышла из кабинета.

Остальные уселись за стол – мы с Патриком по одну сторону, Моралес с Линчем по другую, – и Линч включил диктофон. Начал он с нескольких простых вводных вопросов, чтобы меня разговорить. Вначале я удивился, почему вопросы задает он – явно же Моралес тут главная, – но быстро сообразил, что к чему. Моралес хотела оставить расспросы ему, чтобы самой сосредоточиться на наблюдении. Она откинулась на спинку кресла с тщательно отработанным расслабленным видом, но глаза ее выдавали. От них ничего не ускользало, они перебегали с Патрика на меня и обратно, пока я отвечал на вопросы агента Линча, и я все время думал о том, что она уже успела разглядеть.

– Итак, Дэнни, если ты готов, – сказал Линч, – я хотел бы перейти к тому дню, когда тебя похитили.

Я глубоко вздохнул и оглянулся на Патрика. Тот кивнул и сжал мне плечо. Моралес наблюдала за нами.

– Я готов, – сказал я.

– Отлично, – сказал Линч. – Просто расскажи все, что помнишь. Не торопись.

Я сглотнул раз, другой, затем откашлялся. Добавив немного дрожи в голосе, начал:

– Я пошел покататься на велосипеде…

Я рассказывал так, как отрепетировал вчера с Патриком, стараясь не повторять слово в слово. Рассказал о белом фургоне, возникшем непонятно откуда, о потайном отсеке в восемнадцатиколесном трейлере, о трудном пути через канадскую границу. Все слушали молча. Ложь, стоило ей вырваться изо рта, сразу же начала набирать разгон, и скоро я поймал себя на том, что наклоняюсь ближе к диктофону. Заметив это, я незаметно подался назад и сгорбил плечи.

– Ехали долго, – говорил я. – Иногда они останавливали трейлер где-нибудь в пустынном месте и вытаскивали нас, чтобы дать нам отлить или попить чего-нибудь. Потом снова засовывали нас в трейлер, и мы ехали дальше.

– Не помнишь, как долго это продолжалось? – спросил Линч.

– Точно не знаю, – сказал я. – Может, дня два-три.

Я все глубже погружался в свою ложь. Не настолько, чтобы забыть обо всем окружающем, – я следил за реакциями Линча и Моралес, чтобы подправить где-то свою историю при необходимости, – но перед глазами у меня ложь проступала поверх реальности, как на дважды отснятой пленке. Темная дорога, освещенная лишь фарами трейлера, от которых мои глаза, уже привыкшие к темноте потайного отсека, слезились и жмурились, когда кто-то с грубыми руками и с лицом, наполовину скрытым банданой, толкал меня к дереву, чтобы я отлил. Я еле держался на ногах – они ослабели и подкашивались от страха, от голода и от долгих часов неподвижности. Вонь в отсеке, куда меня после этого втолкнули снова, – я уже не сопротивлялся, понимая, что бороться бесполезно. Быстрый взгляд в глаза перепуганной девочки с веснушками и светло-рыжеватыми волосами, – тепло ее тела было моим единственным утешением, когда мы снова тронулись, и дверь с лязгом захлопнулась, отрезав нас от света.

Линч все время моргал. Патрик сидел рядом, как каменный. Моралес смотрела на Патрика.

Мне стало казаться, что эта дорога никогда не кончится. Как будто весь остальной мир исчез, и снаружи не осталось никого и ничего, только трейлер и дорога. Мы никогда не останавливались днем, поэтому дня тоже не стало. Мне начало казаться, что весь мир погрузился в темноту.

Потом мы снова остановились, и на этот раз что-то было не так. Не знаю, почему, но мы все это почувствовали. Я понял это по тому, как напряглись остальные маленькие тела в отсеке, по их изменившемуся дыханию. Снаружи слышались голоса, приглушенные разделявшей нас металлической стеной, но явно повышенные. Сердце у меня бешено заколотилось. Я был уверен, что это полиция, что нас сейчас спасут. Но, когда дверь открылась, за ней опять стоял один из тех мужчин в банданах, тот, у которого был шрам через правую бровь. Вот и все. В этот момент я понял, что главная опасность для меня – это надежда.

Линч уже отвернул голову и смотрел в стену. Я его расстроил. Он быстро пришел в себя и сделал храброе лицо, но моя история его проняла. А вот Моралес не казалась растроганной. Выражение ее лица ни разу не изменилось за все время, что я говорил.

Человек в бандане снова завязал мне глаза перед тем, как выволочь меня из трейлера. Я почувствовал что-то теплое на лице и догадался, что это солнце, но тут он снова увел меня в тень. Ноги стояли на чем-то твердом: значит, я в помещении. Мы спустились по лестнице на один пролет, и вокруг стало холоднее. Меня окружал запах сырости и гнили, как от преющих листьев – бурых, трухлявых. Я представил себе стены, по которым стекает зловонная вода, мох, пробивающийся сквозь половицы, липкую слизь, сочащуюся из трещин. Тот человек втолкнул меня в маленькую комнатку, скорее камеру, без единого окна, без света, без ничего, кроме тонкого пенного матраса на полу, скомканного одеяла поверх него и ведра в углу. Он запер меня там и больше не приходил. Я свернулся в клубок на матрасе, натянул одеяло на голову, закрыв лицо, и молил Бога, с трудом вспоминая слова, оставшиеся в памяти после редких посещений воскресной школы, о том, чтобы проснуться дома, в своей постели, со своей семьей.

Патрик шевельнулся рядом. Я повернулся к нему и сообразил, что, увлекшись визуализацией своей лжи и одновременным наблюдением за Линчем и Моралес, совсем не обращал на него внимания. Он сидел, опустив глаза вниз, в стол, и часто моргал. Я почувствовал, как внутри что-то резко до тошноты скрутило чувством вины. Я ведь совсем не подумал о том, каково ему будет слушать все это. Правда, вчера мы уже раз сто прогнали эту историю, но теперь я по ходу дела расцвечивал ее новыми деталями, и каждая была для него новым ударом.

– С вами все в порядке, мистер Макконнелл? – спросил агент Линч.

– Может быть, вам лучше выйти пока, – прибавила Моралес.

Патрик покачал головой и сделал глоток из стакана с водой, который налил ему агент Линч.

– Все в порядке. Можно продолжать.

– Вы уверены? – спросила Моралес. – Мы вполне могли бы…

Лицо Патрика было словно высечено из мрамора.

– Все в порядке.

– Хорошо, – сказала наконец Моралес. – Дэнни, продолжай, если готов.

Я стал рассказывать, как мы уговорились. Больше ничего не приукрашивал. Рассказал, как меня держали в этой комнате одного много дней, как изредка дверь отворялась, и кто-то просовывал внутрь немного еды или воды или забирал ведро, чтобы опорожнить. Иногда приходил какой-то человек и спрашивал, как меня зовут. Я отвечал: «Дэнни», – и тогда он меня бил. «Так как тебя зовут?» – спрашивал он снова. «Дэнни», – отвечал я. С вызовом. С дрожащими губами, но с поднятой головой. Тогда меня снова били и оставляли без еды на несколько дней. Так повторялось снова и снова, и в конце концов на теле у меня не осталось живого места, где не было бы затянувшихся и вновь, в пятый или шестой раз, открывшихся ран. После третьего избиения я перестал называть свое имя. После двенадцатого я уже и сам не мог его вспомнить.

И вот тогда, когда они меня сломали… Только тогда все и началось по-настоящему.

Моралес наклонилась вперед в кресле, сцепив пальцы перед собой на столе.

– Однажды тот, что всегда спрашивал, как меня зовут, привел с собой еще одного, – рассказывал я. – Этот был другой. Одет чище. По виду важный такой. Он спросил, как меня зовут, я ответил, что не знаю, и это была правда. Он сказал, что теперь меня будут звать J – Джей. Нам всем дали такие имена – просто по одной букве алфавита. Он спросил, откуда я, и я сказал – из этой комнаты. Больше я почти ничего не помнил. Наверное… наверное, слишком больно было вспоминать, понимаете? Вот я и забыл. Мне было легче думать, что я родился здесь, в этой комнате, и никогда не знал ничего другого. Я помню, что тот человек улыбнулся, когда это услышал.

Агент Линч бросил взгляд на Моралес. Она кивнула – так неуловимо, будто даже не головой, а одними глазами.

– Мы к этому еще вернемся, Дэнни, – сказал Линч. – А теперь, если можешь, расскажи, что было дальше. Или тебе сначала надо отдохнуть?

Я покачал головой.

– Я лучше сразу, – сказал я, и это была правда. Врать, заставляя себя верить в собственную ложь, чтобы она звучала убедительно для слушателей, – это тоже даром не проходит.

– Конечно. Продолжай.

– Они забрали меня из моей комнаты и дали помыться под душем, – сказал я. – Это был всего второй или третий раз за все время. Одели меня в новую одежду, и чистый мужчина посадил меня в машину и куда-то повез. Он уже не завязывал мне глаза, не связывал руки, ничего такого. Наверное, знал, что я не убегу. – Я притворился, что голос у меня сорвался, хотя особенно притворяться и не пришлось. В хорошей лжи всегда есть доля правды, а я знал, каково это – быть маленьким, запуганным и знать, что спасения нет. – Он увез меня в другой дом, в каком-то пустынном месте. Там были и другие дети. Там мы жили, когда нас… не использовали где-нибудь еще.

Я рассказывал, начиная ощущать неприятную пустоту в животе. О том, как мне рассказали, что я должен буду делать. О том, что делали со мной, если я отказывался. О том, как страшно было, когда я наконец согласился, и насколько хуже стало потом.

– Тот, другой, он все время курил. Если я его выводил из себя, он прижигал меня сигаретой. – Я оттянул ворот и показал круглые следы ожогов пониже ключицы. Я мог показать и настоящие шрамы, да и сросшиеся переломы подтвердил бы любой рентген. – Несколько раз мне ломали ребра. И руку еще.

– Тебя возили в больницу, показывали доктору? – спросил Линч.

Я покачал головой и потер руку – в ней еще жила фантомная боль от раздробленных костей.

– Нет, только шину наложили. Зачем им рисковать.

Чем больше правды я вплетал в свою ложь, тем сильнее выдуманные воспоминания переплетались с настоящими. Темная комната, где я спал на полу на матрасе, была уже не в каком-то конспиративном доме торговцев детьми, а в жилом трейлере в Саскачеване, голос, что кричал на меня, сделался знакомым, стены, обступавшие со всех сторон, стали стенами чулана, где я пытался спрятаться. Металлический привкус страха, обжигающий гортань при звуке ночных шагов в коридоре, стал таким же ярким, как тогда, и скоро слезы, которых я ни разу не пролил из-за себя самого, подступили к горлу из-за выдуманного мной Дэнни Тейта, да так, что стало трудно дышать.

Патрик протянул руку и медленно, осторожно тронул меня за плечо. Это была последняя капля. Я не выдержал. «Плач» – слишком мягкое слово для того, что со мной творилось. Патрик обнял меня одной рукой, но я резко отшатнулся: я был уже не в этой комнате, не с этим человеком, которого знал только как замечательного старшего брата. Я был там, в темноте и холоде, с ней… с ними.

– Дэнни, – сказал Патрик. – Все в порядке. С тобой все в порядке.

Я поднял на него глаза и вспомнил, где я. Вид у Патрика был растерянный и встревоженный, и я уже не сопротивлялся, когда он сжал мне плечо.

– Все хорошо? – спросил он.

Я глубоко вздохнул и кивнул. Теперь я в безопасности. Все в порядке. И эта редкая, очень редкая вспышка искренних эмоций мне сейчас определенно не повредит.

– Я понимаю, это наверняка нелегко для тебя, Дэнни, – сказала Моралес. – Мы очень благодарны за то, что у тебя хватило храбрости рассказать нам все это. Передохни минутку, если нужно.

Я покачал головой и вытер глаза.

– Я хочу с этим покончить. Хочу, чтобы вы их остановили.

Моралес кивнула Линчу, и он спросил:

– Можешь рассказать нам, как ты вырвался от них?

– Они забыли запереть дверь, – сказал я. – Я убежал.

– Когда это случилось?

– Около года назад.

– Почему же ты не стал никого разыскивать? – спросила Моралес. Это был первый ее вопрос за весь день. – Не пошел в полицию?

– Это звучит как обвинение, – сказал Патрик. – Мой брат – потерпевший. Он не обязан оправдывать свои действия.

– Извините. Я не хотела обвинять, – сказала Моралес. – Я просто хочу понять, почему ты не обратился за помощью год назад, до того, как очутился в приемнике для несовершеннолетних в Ванкувере.

– Я боялся, – сказал я, вспомнив свой первый побег и лицо матери, когда она пришла меня забирать. – Для меня эти люди, что меня похитили, были как боги. Они все могли. Я был уверен, что, если расскажу кому-нибудь, кто я, они найдут меня и увезут обратно.

– Даже полиции? – спросила она.

– Особенно полиции. Меня там годами мучили, и полиция ничего не сделала, – сказал я. Почувствовал, как к горлу подступает комок, и попытался проглотить его. – Не нашла нас, не спасла, а я так долго надеялся, что спасет. Никто ни разу не проверил ни дома, где нас держали, ни тех, кто это с нами делал. Я думал, что такое может быть, только если полиция с ними в сговоре.

Моралес вздохнула, и, когда она посмотрела на меня, взгляд у нее стал чуть помягче.

– Мне жаль, что мы не нашли тебя, Дэнни.

– Мне тоже, – сказал я.

– Так что же изменилось, когда ты попал в приемник временного содержания номер восемь? – спросила она. – Почему ты решил открыться?

– Я начал вспоминать, кто я. – Я посмотрел на Патрика. – Начал вспоминать своих родных.

Патрик полсекунды смотрел мне в глаза, затем отвел взгляд и неловко глянул на часы.

– Думаю, на сегодня достаточно.

Моралес нахмурилась.

– Вообще-то у меня остались еще кое-какие…

Патрик встал.

– Он рассказал все, что вам нужно знать о его похищении и жизни в плену. Все остальное несущественно для розыска тех, кто это сделал. Мы можем идти?

Моралес тоже встала и начала застегивать пиджак.

– Мистер Макконнелл, если вы не…

– Агент Моралес, мы и так пошли вам навстречу, – сказал он, – и провели здесь уже несколько часов. Мой брат все еще в тяжелом состоянии, и я вижу, что он уже измучен. Я не хочу перегружать его психику.

– По-моему, Дэнни ясно сказал – он сам хочет сделать все возможное, чтобы нам помочь. – Моралес перевела острый взгляд на меня. – Верно, Дэнни?

– Спасибо, агент Моралес, – сказал Патрик, не дожидаясь моего ответа. – Идем, Дэнни. Поехали домой.

Я встал и вышел из комнаты вслед за Патриком. Я еще мог держаться и с радостью остался бы, если бы это помогло раз и навсегда разделаться с этой частью процесса, но я подозревал, что самому Патрику отдых нужен больше, чем мне. Лицо у него было осунувшееся, в испарине, и я не хотел мешать ему использовать меня как предлог для ухода.

Когда мы вышли в приемную, Лекс отбросила журнал и вскочила.

– Наконец-то? Как прошло? Как ты, Дэнни?

– Нормально, – сказал я. – Устал.

– Все нормально, – сказал Патрик. – Идем отсюда.

Мы подошли к машине, и я оглянулся назад, на здание ФБР. Моралес стояла у двери, смотрела на нас, и при взгляде на нее у меня похолодело в животе, хоть я и не мог объяснить, отчего.

* * *

Лекс села рядом со мной на заднее сиденье и обнимала меня, пока Патрик вез нас домой. Я сдался и прижался к ней. На меня наконец подействовало это все. Взвинченность и усталость – это было неудивительно после того как я проговорил столько часов подряд, обдумывая каждое слово, но вот печаль, сдавившая грудь, застала меня врасплох, а Лекс оказалась неожиданно твердой, при всей своей одуванчиковой легкости. Пусть она обращается со мной как с маленьким, но сейчас мне было хорошо в ее объятиях, в ее обволакивающей мягкости и запахе лавандового лосьона для рук, что лежал у нее в сумочке. Я начинал понимать, почему нормальные люди любят все это.

– Ужасно было, да? – спросила она. – Я даже представить не могу, насколько ужасно.

– Да ничего… нормально было, – сказал я.

– Он молодчина, – сказал Патрик, поглядывая на нас в зеркало заднего вида.

– Ну, больше мы тебя это делать не заставим. Правда, Патрик? Они ведь уже услышали все, что хотели?

– Там видно будет, – сказал Патрик. – Лично я сомневаюсь.

– Ну нет, на этом все. – Лекс прижалась щекой к моей макушке. – Они не заставят тебе повторять все это заново. Все позади.

И до меня потихоньку дошло, что это правда. Того дрожащего от холода одинокого мальчишки, каким я был когда-то, больше нет. Теперь у меня есть дом, есть люди, которые меня любят. Люди, которых я уже тоже начинаю любить, каким бы невероятным это ни казалось. Может быть, я этого и не стою, зато стоил Дэнни Тейт, а теперь я – это он.

Наверное, это и есть счастье?

* * *

Через пару часов я уже лежал на солнце у бассейна и смотрел, как Патрик учит Миа плавать кролем на груди. Лекс сидела в соседнем шезлонге и допивала второй бокал вина. В кармане у меня звякнул телефон. Сначала я долго не мог к нему привыкнуть, но теперь уже носил с собой и не выключал.

– Кто это? – спросила Лекс, когда я достал телефон и посмотрел на экран.

Это была смс от Рен: «У тебя все в порядке? Я тебя сегодня не видела».

– Девочка одна из школы, – сказал я.

«Все в порядке, – написал я в ответ. – Дела были. Завтра приду».

«Хорошо, потому что пиявок очень расстроило твое отсутствие, и за обедом без тебя было скуууучно».

Я улыбнулся.

– Кажется, Дэнни нашел себе подружку, – пропела Лекс.

– Заткнись, – сказал я.

– О-о-о, и правда нашел!

– А она хорошенькая? – спросил Патрик.

– Я с вами не разговариваю, – сказал я.

– Тили-тили-тесто, у Дэнни есть невеста… – запела Миа.

– И ты туда же! – сказал я, и Патрик с Лекс рассмеялись.

«А сейчас ты занят?» – написала Рен.

«Не очень».

«Хочешь зайти в гости?»

В голову мне сразу полезло разное. Глаза Рен, глядящие мне в глаза, ее смех, тепло ее кожи под пальцами, приятная дрожь, пробегавшая по телу, когда я говорил с ней.

– Слушай, Патрик, ты не мог бы меня кое-куда подбросить? – спросил я.

– Что, прямо сейчас? – спросил он. – Похоже, и правда хорошенькая.

– А может, тебе лучше сегодня побыть дома? – спросила Лекс. – Отдохнуть пока?

– Вообще-то я бы лучше немного пожил нормальной жизнью, – сказал я.

Лекс поджала губы.

– А по-моему…

– Да все нормально, – перебил Патрик. – Как хочешь, Дэнни. Погоди, только переоденусь.

Через несколько минут мы с Патриком уже садились в его машину.

– Надо бы записать тебя летом на водительские курсы, а потом будешь сдавать на права, – сказал он. – Формально Николасу еще даже нельзя возить других несовершеннолетних, так что, чем раньше купим тебе собственную машину, тем лучше.

Я улыбнулся, представив себя за рулем собственной машины – запах новой кожи, музыку, гремящую из колонок. Пусть будет с откидным верхом, как у Патрика, чтобы солнце грело плечи, только лучше черная или, может, красная.

Только когда мы уже подъезжали к дому Рен в Калабасасе, я сообразил, что даже и не подумал о том, как полезно будет иметь машину, если я захочу сбежать. Не прикинул, далеко ли на ней уеду и за сколько ее можно продать. Что-то странно кольнуло внутри – ведь еще недавно это было бы первое, о чем я подумал.

Но теперь все было по-другому, я это знал.

Я не уйду отсюда. Никогда.

* * *

У Рен я просидел пару часов. Познакомился с ее тетей и дядей – они были милые люди и все время предлагали мне что-нибудь выпить, а потом мы смотрели фильм в их домашнем медиа-зале. Кай, обдолбанный в хлам, пришел к самому концу и заявил, что ему позарез нужен зефир, а в доме его нет, а у него права отобрали еще на неделю. Рен сказала, что это его проблемы, но, поторговавшись еще несколько минут, мы свозили Кая в магазин, и все закончилось тем, что мы вместе принялись жарить зефир на заднем дворе. Потом Кай куда-то уплелся, а мы с Рен все сидели при тусклом свете костра и разговаривали обо всем и ни о чем.

– Как это можно есть? – спросил я, когда Рен вытащила из костра обугленную зефирину.

– А мне так нравится, – сказала она, счищая с пальцев липкую массу. – О вкусах не спорят.

– Я и не собирался.

– Вот и хорошо, потому что я считаю так: способность принимать человека со всеми его странностями – основа любых хороших отношений. Я, представь себе, верю в безусловную любовь.

Безусловную? Это хорошо, если только такое вообще бывает на свете. Может, и бывает, кто знает.

– И о чем это, интересно, можно думать с таким лицом? – спросила она.

Я улыбнулся и стал смотреть на огонь.

– Загадочная ты личность, – сказала она. – Ну ничего. Когда-нибудь расскажешь.

Хорошо было – все было хорошо. И все это теперь мое. Дом, семья, красивая девушка. Все, о чем только может мечтать человек.

* * *

Тогда я этого еще не знал, но это была, пожалуй, самая счастливая ночь в моей жизни.

Рен отвезла меня домой, я подождал, пока огни ее фар скроются за углом, вошел в дом и двинулся на голоса, доносившиеся из кухни. Миа за «кухонным островком» объедала виноград с ветки, Патрик сидел за ноутбуком в уголке для завтрака, а Лекс протирала и без того безукоризненно чистые кухонные столы. Они не сразу меня заметили, и несколько секунд я просто молча смотрел. Любовался на них. И любил.

На миг я подумал о том, где же сейчас настоящий Дэнни. Может быть, он тоже понял бы, что так лучше для всех, и для них тоже.

Миа заметила меня.

– Дэнни!

Она соскочила с табуретки и бросилась мне на шею. Я поймал ее и раскрутил в воздухе так, что она завизжала.

– Осторожно! – сказала Лекс.

– Ну что, сейчас в обморок упадешь? – спросил я, когда поставил Миа на ноги.

Она улыбнулась и закачалась, как пьяная.

– Может быть.

– Значит, я свое дело сделал.

– Пора в постель, Миа, – сказала Лекс. – Иди, почисти зубы и переоденься. Я скоро приду, подтяну тебе скобы.

Миа поцеловала всех по очереди и ушла наверх. Патрик посмотрел на Лекс. Она смела со стола еще какие-то невидимые крошки.

– Что такое? – спросил я.

– Из ФБР звонили, – сказал Патрик. – Хотят назначить еще одну беседу.

Меня обдало жаром.

– Уже?

Он кивнул.

– Зачем? Я же все им рассказал.

В ФБР не поверили в мою историю. Они хотят доказать, что я обманщик. Я вдруг почувствовал тошноту. От приторной сладости зефира, еще ощущавшейся во рту, засосало в желудке. Лекс терла тарелку тряпкой, хотя рядом была посудомоечная машина.

– Только не волнуйся, хорошо? – сказал Патрик. – Наверняка ничего страшного, просто формальность. Я понимаю, тяжело будет проходить через все это заново, но ты отлично справился сегодня, и еще раз справишься. А потом от тебя надолго отстанут. Я об этом позабочусь.

Я глубоко вздохнул. Я был уверен, что Патрик прав. Мне по-прежнему было не по себе при мысли о Моралес, но ничто прямо не указывало на то, что они мне не поверили – да, черт возьми, Линч только что не плакал, – значит, скорее всего, и правда просто формальность.

Вот только теперь мне было что терять.

– Хочешь поесть? – спросила Лекс. – Я могу тебе что-нибудь приготовить.

– Я не голодный, – сказал я. – Я… я, наверное, спать уже пойду. С ног валюсь.

Она кивнула.

– Как хочешь. Если что, мы здесь.

Я и правда вымотался, но сон не шел. Я лежал в постели, смотрел на выцветшие звезды на потолке, зарывшись под одеяло, чтобы не мерзнуть от кондиционера. Наконец встал, перекрыл клапан и распахнул окно, чтобы впустить в комнату теплый ночной воздух, но и это не помогло. Холод пробирал до костей.

В животе бурчало. Вечером я ничего не ел, кроме зефира, и теперь внутри что-то посасывало – похоже на голод, но не совсем. Какая-то пустота. Жажда чего-то. Чего-то непонятного, что я даже не мог определить. Я скинул простыни и сел. Разбужу Лекс и попрошу все-таки приготовить чего-нибудь поесть. Она же сказала, чтобы я будил ее, если что-нибудь понадобится, и к тому же она всегда любила меня кормить. Заботиться обо мне. Это, наверное, поможет.

Я подошел к ее комнате и немного удивился, когда увидел тусклую полоску света, пробивающуюся из-под двери. Значит, и будить ее не придется. Я поднял руку, чтобы постучать, и тут услышал голоса – приглушенные, но взволнованные.

– Как ты можешь быть таким спокойным? – говорила Лекс. Ее голос то приближался, то удалялся, и я понял, что она ходит по комнате взад-вперед. Я опустил руку и приставил ухо поближе к двери.

– Если мы будем сходить с ума, это ничем не поможет. – Ага, Патрик тоже там. – Наверняка ничего страшного не случилось.

– Ненавижу это все. Нам не надо было вообще этого делать. Не надо было тащить его сюда!

Я нахмурился. О чем это она?..

– Возможно, ты права, но теперь уже поздно об этом говорить, – сказал Патрик. – Он уже здесь, и мы должны все устроить. До сих пор нам это удавалось.

– Господи, и о чем мы только думали?

– У нас не было выхода, сама знаешь. Она подобралась слишком близко. Все будет в порядке.

– Откуда ты знаешь!

– Если понадобится, я сделаю так, что все будет в порядке. Иди сюда. – Лекс издала какой-то тихий звук, и в комнате все смолкло.

Или, может быть, я просто ничего больше не слышал, так шумела кровь в ушах. Черные точки прыгали перед глазами, и я мог только стоять в темноте, открыв рот – онемевший, ослепший, с перехваченным дыханием. Они говорили обо мне.

Я попятился от двери на занемевших, отяжелевших ногах и чуть не грохнулся на пол, торопясь уйти.

«Не нужно было тащить его сюда».

Как она могла сказать такое обо мне? О своем родном брате?

Никак.

* * *

Она знает. Они оба знают.

И Лекс, и Патрик знают, что я не Дэнни.

* * *

Когда я снова пришел в себя, я был… в общем, я и сам не знал, где я. Я был в пижаме, босиком, и сидел на траве, на чьей-то чужой лужайке. Должно быть, всю дорогу бежал. Я понятия не имел, далеко ли я от дома, и сколько времени прошло, и мне было все равно. Потому что Лекс и Патрик все знают. Они знают, что я не их брат.

Нет. Нет, нет, нет. Я стиснул лоб кулаками, как будто хотел вдавить это «нет» прямо в мозг, чтобы заставить себя поверить. Откуда мне знать. Этот подслушанный обрывок разговора мог относиться к чему угодно. Я постарался припомнить каждое слово. Лекс психовала, Патрик говорил, что все будет в порядке…

«Не нужно было тащить его сюда».

Я будто снова услышал эти ее слова и вцепился пальцами в траву. Старался придумать, пусть хоть за уши притянуть, что-нибудь другое, о чем могла идти речь, но ничего не придумывалось. Не было другого объяснения.

Все вдруг стало кристально ясно. Разрозненные осколки начали сами собой складываться в цельную картину. Все это время я думал, что они обманывают сами себя, нарочно стараются не замечать подсказок, потому что очень хотят верить, но все было как раз наоборот. Обманывался я сам.

Они сразу приняли меня как родного – незнакомого парня с канадским акцентом, живущего за тысячу километров от них, на несколько лет старше их брата, – без всяких доказательств, что я Дэнни. Отказались проводить тест ДНК. Ни разу не усомнились в том, что я не помню свою жизнь до похищения, ни разу не пытались выведать ничего о том, что со мной случилось.

Какой же я был идиот.

Я вызвал в памяти нашу первую встречу в полицейском участке Коллинвуда, стараясь припомнить в точности, как они смотрели на меня, когда увидели впервые, что именно говорили при этом. Лекс нужно было идти в актрисы, как она когда-то мечтала – сыграла она здорово. Как она улыбалась мне, когда…

– О, господи, – прошептал я. Еще один фрагмент картины встал на место.

Когда мы были одни, когда Лекс с Патриком показывали мне фотографии родных в телефоне – это было не для того, чтобы сблизиться, не для того, чтобы меня успокоить, показав любящую семью, которая ждет дома. Меня готовили к проверке – они же знали, что иммиграционная чиновница, которую вызвал Патрик, будет меня проверять. Вот и сделали все, чтобы я эту проверку прошел.

А как Лекс не спускала с меня глаз в первые недели. Не потому, что беспокоилась за меня, а потому что я был чужак, которому она не доверяла. Как Лекс велела Миа запирать дверь на ночь. Как Патрик и глазом не моргнул, когда застал меня в подвале за просмотром видео с настоящим Дэнни, как он учил меня, что говорить в ФБР, чтобы мой рассказ не звучал заученно. Доказательства приходили в голову одно за другим.

Меня замутило, я лег на спину в траву и почувствовал, как холодная роса просачивается сквозь тонкую футболку. Каждое случайно сорвавшееся слово, каждый разговор шепотом, которые я до сих пропускал мимо ушей или подбирал удобное объяснение, вдруг стали предельно ясными. И каждый ласковый взгляд или прикосновение, каждое слово ободрения – все это была ложь.

Кому еще известно, кто я на самом деле? Миа точно не знает – я изо всех сил хватался за эту соломинку, за этот островок твердой земли среди зыбкого мира, вдруг закачавшегося подо мной. Она еще маленькая, еще не умеет так изощренно врать, и ей неоткуда догадаться, что я не ее брат: она ведь его почти и не знала.

Николас – тот всегда держался со мной подозрительно или откровенно враждебно. С ним было сложнее. Почему он злился – потому что знал, что я не его брат, или только подозревал, хотя все говорили, что я – это он?

По поводу Джессики сомнений было меньше. Она-то должна знать. Я с самого начала сомневался, что мать может принять чужого человека за собственного ребенка, но решил, что алкоголизм и отчуждение от семьи помешали ей разоблачить мой обман. А теперь это отчуждение уже не казалось таким эгоистичным (и, правду сказать, удобным для меня), зато стало куда более зловещим. Может быть, она не просто ушедшая в себя алкоголичка, которой вообще не стоило иметь детей. Может быть, она вынуждена скрывать по-настоящему страшную тайну, и ей ничего другого не остается, как скрываться самой. Если бы я не старался так отчаянно поверить, что нашел свой дом, то сразу понял бы, что на самом деле произошло в ту ночь, когда она разбила машину и кричала, что я не ее сын. Но я так хотел верить, что готов был проглотить любое на скорую руку придуманное оправдание.

Эта семья, этот дом, которые я уже начал считать своими, – все это была ложь. Ничего настоящего тут не было с самого начала.

Никогда я еще не чувствовал себя таким одиноким, как в эту минуту. Ни в детстве, когда прятался в чулане от разъяренного чудовища, ни потом, когда, голодный и холодный, бродил всю ночь до утра по улицам, чтобы не замерзнуть насмерть. Одно дело – когда тебя просто никто не любит, и совсем другое – поверить, что любят, а потом вдруг узнать, что это неправда. В груди не хватало воздуха.

Я долго лежал так, с трудом переводя дыхание. Искал в памяти новые упущенные доказательства и хотя бы намек на то, что хоть что-то было правдой. Я весь покрылся гусиной кожей, но не поднимался с травы и не пытался как-то согреться.

Я смутно чувствовал, как какая-то мысль пытается пробиться сквозь шум в голове, будто змея сквозь высокую траву. Билась она долго, но в конце концов дошла до меня.

Зачем?

Вначале этот вопрос звучал тихо, но настойчиво. Зачем?

Зачем им было врать? Зачем они впустили в дом, в семью чужого парня, если знали, что он самозванец? Зачем играть в такую рискованную игру?

Потому что у них не было выхода. Так сказал Патрик.

Объяснение могло быть только одно, и я старался не видеть его. Думать только о своей трагедии, о своем гневе, о том, что оказался пешкой в чужой игре, которую считал своей, о своих рухнувших надеждах. Но деваться от этого объяснения было некуда. Только что я был весь в гусиной коже от холода, а теперь мне стало жарко, на лбу выступили капли пота, внутри жгло все сильнее, и наконец я перевернулся на живот, и меня вырвало желчью из пустого желудка прямо на роскошный соседский газон.

Могло быть только одно объяснение, почему Тейты позволили мне выдать себя за Дэнни, хотя точно знали, что я не он. Только одно объяснение, почему они вынуждены были это сделать.

Потому что я был нужен для прикрытия.

Потому что кто-то из них его убил.

* * *

Гори оно огнем. Гори они все и это всё. Я ухожу.

Я поднялся и на нетвердых ногах направился туда, где, по моим предположениям, должен был быть дом. Я бы прямо так удрал, но ведь на мне даже обуви никакой не было. Придется вернуться в дом Тейтов в последний раз, но потом я исчезну навсегда.

Минут пятнадцать ушло у меня на то, чтобы разобраться, где я, и найти дорогу обратно. Машина Патрика все еще стояла на дорожке, а во всех окнах уже погас свет, значит он, по всей видимости, остался ночевать. Я проскользнул сквозь входную дверь и остановился в прихожей, прислушиваясь, не раздадутся ли шаги, но в доме царили тишина и покой. Я поднялся на второй этаж, шагая через две ступеньки. Открыл дверь в свою комнату – в комнату Дэнни, – и увидел ее новыми глазами. Это была комната мертвого мальчика. Я с самого начала понимал, что Дэнни почти наверняка мертв, но тут вдруг по-настоящему почувствовал это. Я весь похолодел – не только от кондиционера. Дэнни Тейт – мальчик, который любил бейсбол и синий цвет, – мертв, и кто-то из живущих под этой крышей убил его.

Я раскопал в углу шкафа свой старый рюкзак. Там уже лежала кое-какая одежда на смену. Я взял еще ноутбук, который купила мне Лекс, свой тайный запас наличных, которые понемногу копил уже несколько недель, на всякий пожарный, и кредитную карту на имя Дэнни. Сегодня в последний раз сниму с нее деньги, а потом выброшу.

Я оглядел комнату. Ничего моего тут не было, нечего брать с собой. Единственное, что было моим собственным – бейсбольная карточка с улыбающимся мальчишкой, – но она осталась в школьной кабинке. Я всегда хотел отделаться от этого мальчишки, но теперь, когда приходилось его бросать, это было как удар ножом в живот. Но сейчас я ничего не мог для него сделать.

Я вышел из комнаты, затем из дома. Только один раз задержался – у двери Миа. Прижал к ней ладонь. Миа была моим утешением, единственным не отравленным воспоминанием, которое я унесу с собой отсюда.

После этого я ушел из дома Тейтов и приказал себе не оглядываться.

* * *

Выйдя за ворота Хидден-Хиллз, я сразу же сел в автобус да Калабасаса, а там прошел пару километров пешком до дома Рен. Пока дошел, луна поднялась так высоко в небе, что теней от нее не стало видно.

Я сам толком не понимал, зачем мне так надо было туда. До сих пор я никогда ни с кем не прощался, когда наступало время уходить. Что-что, а уходить я умел и знал, что лучше ничего за собой не оставлять.

Но из-за Рен на душе было мутно.

Я стоял у ворот, закрывавших проход к дому ее дяди и тети, и смотрел на ее окна, пока набирал номер. Рен взяла телефон после седьмого гудка.

– Алло? – пробормотала она.

– Извини, что разбудил, – сказал я.

– Ничего. Что случилось?

– Я возле твоего дома стою.

– Ух ты, – сказала она. – Как-то даже жутковато.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал я. – Можешь выйти? Это важно.

Теперь она, кажется, по-настоящему проснулась.

– С тобой все в порядке?

– Я все объясню, – сказал я, хотя это была ложь. Ничего я не объясню. Не хотелось уходить, зная, что она меня ненавидит. Это еще успеется.

– Я сейчас спущусь, – сказала она.

Через пару минут ворота приоткрылись, и вышла Рен – в халате, натянутом поверх пижамы с рисунком из рожков мороженого. Волосы у нее были кое-как завязаны в хвост, на носу очки, лицо растерянное, и все равно в этот момент она была для меня невероятно красивой. Люди всегда кажутся красивее всего, когда знаешь, что никогда больше их не увидишь.

– Что случилось? – спросила она.

– Просто… хотел тебя увидеть, – сказал я. В каком-то смысле, как ни странно, это была даже правда. Ее никогда не волновало, что я – Дэниел Тейт, поэтому наши отношения были почти единственным, что не сделалось для меня теперь навсегда запятнанным. Может быть, поэтому мне так нужно было сюда прийти.

Она увидела рюкзак у меня на плече.

– Что случилось? Ты куда-то уезжаешь?

– Нет, – сказал я.

– Тогда, может, зайдешь? Ты, кажется, немного не в себе – ничего страшного, со всеми бывает, – но, по-моему, тебе лучше позвонить сестре.

– Нет.

– Ну тогда давай я ей позвоню и…

– Нет!

Она вздрогнула от моего резкого тона, и я увидел, что она смотрит на меня так, как до нее смотрели многие, но она – никогда. Как будто я не совсем человек. Животное или вещь – в общем, явление совсем другой природы, чем она сама. Только этого мне не хватало – лучше бы ударила. Я опустился на бордюр и закрыл голову руками. Почти сразу она села рядом. Мы оба молчали.

– Ты говорила, что хочешь узнать меня настоящего, – сказал я наконец. – Ты правда так думала?

– Да, – тихо ответила она, и, когда я поднял на нее глаза, тот взгляд исчез: я снова был человеком.

– Мне это трудно дается, – сказал я. – Быть честным с людьми.

– Неудивительно, – сказала она. Это и правда было неудивительно, но не по той причине, которую имела в виду она, не потому, что я травмирован похищением, а потому что приучился мошенничать еще с матерью и со всеми этими ублюдками, которых она без конца таскала в дом. Говорить то, что нужно, чтобы на меня не повышали голос и не поднимали руку. Быть тем, кем меня хотели видеть в этот момент. И все чаще – ничего не говорить, никем не быть, потому что им все было не так. Рен стукнулась коленом о мое колено. – Но ты не торопись. Время есть.

Не было у нас времени.

– У меня… – Я проглотил комок и начал снова: – Там была… летучая мышь.

Она непонимающе вскинула голову.

– Когда я был в Канаде, – продолжал я. – Раньше у меня никогда не было никаких животных, и друзей по-настоящему не было, даже какой-нибудь плюшевой игрушки, но в ставне на окне в той комнате, где я спал, была дырка, и маленькая летучая мышка с серебристыми крыльями пролезала в нее и спала днем между окошком и ставнем. И я…

– Что?

– Черт, я даже не знаю, зачем тебе это рассказываю. Глупость какая-то.

– Ничего не глупость.

– Ну, в общем, я… Вроде как стал считать эту мышку своим другом, – сказал я. – Назвал ее Серое Крыло – я такой комикс когда-то читал, приучился каждое утро просыпаться до рассвета и ждал, когда она опять прилетит с ночной охоты. Иногда мне казалось, что… пока она прилетает, я еще могу держаться, понимаешь?

Она кивнула.

– Я очень боялся, что однажды она не прилетит, и каждый день ждал, – продолжал я. Слова лились уже сами по себе, и я будто со стороны слушал свой рассказ. Смешной, глупый, но совершенно правдивый. Это было только про меня, ни про кого другого, и я никогда не рассказывал об этом ни одной живой душе. Я сам не понимал, зачем начал, может быть, просто хотел сказать ей хоть слово правды перед тем, как уеду отсюда, и она узнает, сколько во мне было всякого вранья. – Я с ней разговаривал. Спрашивал, как прошла ночь, придумывал истории, которые она будто бы мне рассказывала – как она всю ночь летала, охотилась за мошками и пряталась от сов. А потом я ей рассказывал про свой день. Рассказывал про все, что было плохого, то, что больше никому не рассказывал. Эта мышка… она про меня знала столько, сколько за всю жизнь больше никто не знал. Может быть, и не узнает.

– А что с ней дальше было?

Я попытался пожать плечами.

– Однажды утром она не прилетела.

– Дэнни…

Я не мог слышать от нее это имя. После того, как рассказал правду. Я встал.

– Мне пора идти, – сказал я.

Она тоже встала.

– Точно? Хочешь, я отвезу тебя домой?

Я покачал головой:

– Я сам.

Она нахмурилась:

– Хорошо.

Секунду я смотрел на нее – думал, что сказать, что сделать, что другой сказал бы или сделал бы на моем месте.

А потом подумал – да гори оно все… Я ведь уже ушел. Почему бы не сделать то, что хочется.

Я притянул ее к себе и поцеловал. Два моих пальца попали на резинку ее пижамных штанов – прохладных, мягких и пушистых, а два других касались кожи, сонно-теплой и гладкой. Она вздрогнула, но не отстранилась – медленно подняла руку и коснулась моей щеки кончиками пальцев.

Никогда еще я никого так не целовал.

Она отстранила меня – не совсем оттолкнула, но я разглядел тревогу в ее глазах.

– Что с тобой? – спросила она.

– Не хочу уходить, – сказал я.

– Ну так не уходи. Ты меня что-то уже совсем пугаешь.

– Извини, – сказал я и отступил назад. – Мне надо идти.

– Дэнни, погоди, – сказала она.

Но я не мог сказать ей то, что хотел, и не мог слышать, как она снова называет меня этим именем. Я пошел прочь.

– Извини, – бросил я через плечо, а потом свернул за угол, и она пропала.

* * *

На этом все должно было закончиться. После этого я должен был исчезнуть. Но не исчез. Иначе бы я сейчас не рассказывал вам эту историю, правда?

* * *

Я вызвал такси в аэропорт. На те деньги, что копил несколько недель, купил билет на первый же рейс до Торонто, уселся в кресло под мерцающей флуоресцентной лампой и стал ждать.

Долго я тупо смотрел на огоньки, набегающие и исчезающие за окном. Потом постепенно оцепенение стало слетать. Я начал думать. Все громче и громче в голове звучал вопрос, и наконец я уже не мог от него отделаться. А так ли мне нужно уезжать?

Разве что-нибудь изменилось от того, что я теперь знаю правду?

При всей бредовости ситуации, у нас с Тейтами сложился идеальный симбиоз. Я им нужен, чтобы отвести от них подозрения, а они мне нужны, чтобы пожить более или менее настоящей жизнью. Уйти – значит, снова в бега, значит, снова одиночество и ни минуты покоя. Остаться здесь, зная все, что я узнал теперь, – даже безопаснее, чем раньше. Лекс с Патриком знают, что я не Дэнни, значит, можно не бояться выдать себя. Я обретаю не только крышу над головой (да еще какую крышу), но и невиданную прежде свободу. А еще у меня будут Миа и Рен, а это уже гораздо больше, чем у меня было когда-нибудь.

Голос в динамике объявил, что начинается посадка на мой рейс до Торонто.

Какой бы бессовестной фальшивкой ни была жизнь под именем Дэвида Тейта, если быть честным с собой, – а я это иногда умел, – все равно она лучше, чем любая другая, на какую я мог рассчитывать. И мне, и Тейтам только лучше будет, если мы все будем врать дальше.

Я встал, посмотрел на свой билет. Слева от меня уже выстроилась очередь на посадку. Справа был выход из аэропорта. Я глубоко вздохнул раз, другой, а затем выбросил билет в урну, вышел из терминала и поймал такси в Хидден-Хиллз.

* * *

Когда я снова нырнул в постель Дэнни, прокравшись в дом на рассвете, я чувствовал себя так, будто залез в чужую могилу, и заснуть было нелегко.

Но когда, проснувшись, я почувствовал запах блинчиков, когда вошел в кухню, и Лекс улыбнулась мне и протянула тарелку, – мне уже казалось, что ничего особенно не изменилось.

* * *

Николас, как обычно, отвез меня в школу, и, как обычно, мы не разговаривали. От входа тут же разошлись каждый своей дорогой. Он – в библиотеку, где, как я знал, встречался с Ашером перед началом занятий. Я – к классу миссис Декар, где у Рен был первый урок – французский.

Она появилась за минуту или две до звонка. Я видел, как она замедлила шаги, когда увидела, что я жду ее в конце коридора, но на лице все же появилась неуверенная улыбка.

– Привет, – сказал я, когда она подошла.

– Привет. Ты здесь, – сказала она. – А я думала, может, и не увижу тебя сегодня.

Мы встали у стены, чтобы не торчать на пути у тех, кто торопился на первый урок.

– Да, я ночью что-то с катушек сошел, – сказал я. – Все как-то… достало, навалилось со всех сторон, ну, я и психанул немного. Извини.

– А сейчас тебе лучше? – спросила она.

Я кивнул, хотя это была и не совсем правда.

Она нахмурилась.

– Тебе есть кому помочь, Дэнни? Мне кажется, тебе надо с кем-то поговорить. Я хочу сказать – со специалистом.

Я не шелохнулся, хотя сердце как будто провалилось куда-то к самому желудку. Я ее напугал. Она думает, что я сумасшедший. Она больше не хочет со мной разговаривать.

– Я… Может, ты и права, – сказал я.

– То, что с тобой случилось, слишком тяжело для любого, чтобы переживать это в одиночку. Я хочу тебя поддержать, но вчера ночью… Ты знаешь, что всегда можешь со мной поговорить, но…

«Ты меня напугал. Я так не могу. И не хочу».

– Я понял, – сказал я и отодвинулся от нее.

Она ухватила меня за край рубашки, притянула ближе к себе и заговорила тише:

– Погоди. Ты мне нравишься, и, кажется, я тебе тоже нравлюсь. Но… – Она вздохнула. – Мне просто кажется, ты еще не готов…

Над нами загремел звонок.

– Мне надо на урок, – сказал я, высвобождаясь из ее пальцев. Дальше можно было не слушать. Я слышал это уже столько раз и от стольких людей, что давно уловил суть.

«Ты мне не нужен».

Она хотела схватить меня за руку:

– Дэнни…

– Увидимся, – сказал я и двинулся в потоке учеников по коридору.

Обычно в такой момент я сразу исчезал. Становился одним из лиц в толпе, настолько непримечательным, что его было не разглядеть среди других.

Но теперь я был Дэнни Тейтом, и толпа расступалась передо мной, как Красное море перед Моисеем. Ко мне оборачивались, окликали по имени, поднимали руки, чтобы стукнуться кулаками, куда-то звали – еще вчера я радостно купался в этом внимании. Теперь, когда я знал, что Дэнни умер от рук кого-то из тех, кто должен был любить его больше всех на свете, что от него уже, должно быть, одни кости остались, все это вдруг показалось отвратительным и мерзким. Я заметил впереди туалет, метнулся туда, захлопнул за собой дверь кабинки и заперся. Сел, скрестив ноги, на крышку унитаза, сжал голову руками и сделал несколько глубоких вдохов.

Я не обратил внимания на скрипнувшую дверь, пока не услышал голос:

– Дэнни?

Холера.

В дверь кабинки постучали.

– Эй, это я. Ашер.

Я неохотно поднялся и открыл щеколду.

– Привет.

Дверь в туалет опять приоткрылась.

– Закрыто, зайдите в следующий! – сказал Ашер и вытолкал какого-то обалдевшего новичка обратно в коридор. Закрыл дверь и вставил внизу заглушку, чтобы никто не мог войти. Затем повернулся ко мне.

– Ты что, не слышал, как я тебя звал в коридоре?

– Нет, извини.

– Должно быть, с тобой слишком многие разом пытались заговорить, – сказал он понимающе.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросил я. С тех пор, как Николас стал играть в молчанку, Ашер со мной тоже почти не разговаривал, и я не понимал, с чего бы ему ко мне подходить теперь, если не по поручению своего бойфренда, которое меня не интересовало ни в малейшей степени.

– Видок у тебя не очень-то, – сказал он. – Ты нормально себя чувствуешь? Может, Николаса позвать?

Я рассмеялся.

– Николасу плевать, как я себя чувствую.

– Я понимаю, почему тебе так кажется, но ты неправ. У него сейчас трудные времена, но это не значит, что он…

Не знаю, что у Ашера на уме, но меня он не проведет.

– Слушай, спасибо тебе за заботу, но со мной все в порядке, – сказал я. – Мне надо идти.

Я выбил ногой заглушку из двери и вышел.

* * *

Через несколько минут после начала второго урока меня вызвала из класса секретарша. Сказала взять вещи с собой. Я оглянулся на Николаса. Он хмурился точно так же непонимающе, как и я.

Подходя к кабинету, я увидел Лекс – она ждала меня в коридоре. Я замедлил шаги. В утренней суете, когда все собирались в школу или на работу, я сумел почти ни словом не обменяться ни с ней, ни с Патриком. Не знал, как с ними говорить теперь, когда я знаю правду.

Она подняла глаза от телефона, увидела меня и помахала рукой.

– Идем, – сказала она. – Мы уезжаем.

Взяла меня под руку и повела к выходу. Деваться было некуда.

– Почему? – спросил я. Яркий солнечный свет резал глаза. Лекс вела себя как обычно, но я теперь знал, что это ни о чем не говорит, и в уме всплывали самые страшные сценарии. ФБР хочет видеть меня сейчас же. Лекс с Патриком надоела эта игра, и они решили меня сдать. Они знают, что я знаю, и собираются сделать так, чтобы я тоже исчез, как Дэнни.

– Ты мне скажи, – ответила она, усаживаясь на водительское сиденье своей машины, которую оставила у обочины, не заглушив двигатель.

Если сейчас броситься бежать, далеко ли я уйду, пока она меня догонит?

Окно с пассажирской стороны опустилось – Лекс смотрела на меня из-за руля.

– Что ты там делаешь? – спросила она. – Садись в машину.

А если я и убегу от нее, все равно, далеко ли я уйду?

– Дэнни! – рассмеялась она. – Да садись ты в машину!

Выбора у меня особенного не было. Я открыл пассажирскую дверцу и сел. Лекс тронулась с места.

– Мне позвонил загадочный бойфренд Николаса, – сказала она, когда мы выехали с парковки. – Славный парень, кажется. Сказал – похоже, тебе не повредит внеплановый выходной.

Я почувствовал и облегчение, и раздражение одновременно.

– Я же ему сказал, что со мной все в порядке.

– Значит, я зря ехала тебя вызволять, – пожала она плечами. – Ну, хоть компанию мне сегодня составишь. Такая скука, когда вы все в школе. Повеселимся.

– Ладно, – сказал я. Все равно когда-то придется решать, как держаться дальше с Лекс. Зато, по крайней мере, не надо думать о том, где сегодня сидеть за обедом.

Лекс повернулась, улыбнулась мне, и, очевидно, она умела врать в десять раз лучше меня, потому что, если бы я не знал правду, то поклялся бы, что это искренняя улыбка.

* * *

Она повезла меня обедать, мы говорили о моих делах в школе, о предстоящей операции Миа, когда ей снимут скобы, и о сотне повседневных мелочей. Правду сказать, когда я немного пришел в себя, все стало почти как раньше. Мы оба как врали, так и продолжали врать. Единственная разница – теперь я тоже это знал, как она знала с самого начала. Ну, и еще это едкое, тошнотворное ощущение внутри, когда она ласково улыбалась или с видимым интересом расспрашивала о моих делах, – не потому, что ей на самом деле было на меня не плевать, а потому что это была ее работа – обхаживать самозванца и следить, чтобы ничто не нарушило их план. Я не понимал, как мог быть таким идиотом и не заметить этого раньше. Это я-то.

Мы вернулись домой и увидели, что машина Джессики – уже починенный внедорожник, который она разбила в ту ночь, когда я должен был обо всем догадаться, – стоит на дорожке, и в углубления покрышек набилась та самая загадочная оранжевая пыль. Самой Джессики, однако, было не видно, и мы с Лекс засели в игровой – развалились на диване и стали смотреть ее сериалы на большом экране.

– Погоди, а Саванна что, уже с Кейджем? – спросил я при виде страстно целующихся персонажей.

Лекс кивнула и проглотила пару кофейных бобов в шоколаде из пакета, который по пути захватила на кухне. Протянула пакет мне.

– Да, потому что его девушка…

– Корделия?

– Точно. Она погибла в той же авиакатастрофе, что и жених Саванны, и это их сблизило.

– Корделия погибла? – воскликнул я с полным ртом кофейных бобов. – А мне она нравилась!

– Ну, это все так думают, что она погибла, но не станут же они убивать одну из главных героинь. Я думаю, она выжила.

После очередной рекламной паузы на экране появилось лицо Корделии, очнувшейся в доме какого-то незнакомого горца, который спас ее из обломков самолета. Я рассмеялся, а Лекс издала победный клич и вскинула руку, чтобы я хлопнул по ее ладони.

На секунду я даже забыл. И когда вспомнил, стало больно, как в первый раз.

Должно быть, это отразилось у меня на лице, потому что Лекс спросила:

– Эй, все в порядке?

– Да, я просто… – Я сглотнул. – Так хорошо с тобой.

– Ох, милый ты мой, – сказала она. Придвинулась ближе, так, что мы теперь сидели совсем рядом, и обняла меня. Я не стал вырываться из этих объятий. Какой-то частью души я ее ненавидел, но все равно было хорошо. Почему-то становилось легче, хоть я и знал, что это все вранье.

Конечно, вранье. Лекс просто очень хорошая актриса. Не позволять же себе верить, что она действительно привязалась ко мне, без связи с этой аферой, так же, как я успел привязаться к ней.

Это было бы невероятно глупо.

– Лекс… – проговорил я.

– М-м-м? – Я не столько услышал ее ответ, сколько почувствовал.

– Может, посмотрим какие-нибудь домашние записи? Из тех времен, когда все еще не пошло наперекосяк?

Мне хотелось снова увидеть ее с Дэнни. Может быть, с ним она была не такая, как со мной. Может быть, я тогда увижу, что хоть что-то между нами – настоящее.

Она отстранилась и взглянула на меня.

– Да. Конечно, давай посмотрим.

– Спасибо, – сказал я.

Она встала и пошла к шкафчику, где лежали DVD. Почитала наклейки на коробках, выбрала один, вставила в плеер и снова села рядом со мной. Видео началось. Внизу экрана стоял год – 2009. На экране Роберт Тейт снимал жену, а та держала на руках маленькую Миа в розовом купальнике с голубыми дельфинчиками. Джессика старалась спрятать лицо от камеры, говорила Роберту, чтобы снимал лучше детей. Но он все прибавлял и прибавлял зум, пока ее лицо – синие, как океан, глаза, розовые от солнца щеки – лицо эталонной американской красавицы, – не заняло весь кадр. Джессика отмахнулась от него, Миа заплакала. Джессика сердито посмотрела на Роберта и ушла вместе с ребенком в кабину яхты.

Роберт повернул камеру к себе и скорчил гримасу. Вроде: «ну я и попал». Затем перевел камеру на детей: они купались, прыгая в море с кормы.

– О, это я помню. Это четвертое июля, – сказала Лекс. – Такая жара стояла – казалось, если мы хоть на секунду вылезем из воды, то все сваримся.

Дэнни снова забрался в лодку. Побежал, рассыпая брызги, к рулевой рубке, залез на ограждение и встал на тонкую перекладину, не падая только потому, что ухватился за металлические перила. Лекс, сама еще подросток, крикнула ему, чтобы был осторожнее. Он ухмыльнулся, выпустил перила и, как ядро, плюхнулся в воду. Я переводил глаза с экрана на Лекс и обратно.

– Ты всегда был бесстрашным, – сказала Лекс с грустной улыбкой.

На экране внезапно стало темно, и вместо дурачащихся детей появилась вся семья, сбившаяся в кучку под одеялами: солнце уже зашло.

– Помнишь фейерверк? – спросила Лекс.

– Нет, – сказал я.

– Ох, Дэнни. – Она положила ладонь мне на ногу. – Прости.

На экране начался фейерверк. Роберт переводил камеру то на разноцветные искры, то на жену с детьми. Джессика обнимала Николаса, Лекс с Патриком забрались вдвоем под одно одеяло, а Дэнни лежал на палубе и смотрел прямо в небо.

– Сиди спокойно, – услышал я голос Джессики. Роберт в это время снимал фейерверк над ними.

Николас сказал:

– Это Дэнни меня ущипнул…

– Ничего я не щипал, – сказал Дэнни. – Что ты как девчонка.

– Заткнись!

– Мальчики! – рявкнул Роберт.

Лекс взяла пульт.

– Ты знаешь, я люблю твоего отца, но он был помешан на своей камере. Кому интересно смотреть фейерверки на видео?

Она быстро перемотала запись, пока картинка не сменилась: вместо темного неба с фейерверками на экране снова был солнечный день где-то на пляже. На этот раз снимал Николас. Сначала он заснял, как Роберт, Патрик и Дэнни перебрасываются футбольным мячом, затем перевел камеру на Джессику, говорившую по телефону где-то в стороне, затем на Лекс – она держала Миа на коленях, а та зарывалась пухлыми ручонками в песок.

Легко было забыть, какой юной была Лекс, когда Дэнни пропал – ей было всего семнадцать. Младше, чем я сейчас, и всего на год старше, чем был бы сейчас Дэнни. Она хорошая сестра, она пела Миа песенку в тот день, когда они вместе играли в песке, и теперь обо всех нас заботится.

Но она может оказаться убийцей.

Это единственная причина, почему я здесь. Потому что преступление никто не будет расследовать, и виновника не посадят в тюрьму, если никакого преступления не было. Кто-то из этой семьи убил Дэнни и использует меня, чтобы замести следы.

Лекс с Патриком были моими главными подозреваемыми: ведь только они совершенно точно знали, что я не Дэнни. Но сейчас, даже зная, какая она талантливая актриса, было просто невозможно представить, что Лекс имеет какое-то отношение к смерти Дэнни. У нее явно были какие-то проблемы (я вспомнил последнее домашнее видео, где она была такой худой, и намеки на загадочные неприятности, которые не дали ей вовремя окончить колледж), но ее любовь к братьям и сестре ощущалась просто физически. Она была «мамочка Лекс» – та, что заполнила вакуум, образовавшийся, когда Джессика стала прятаться от всех за дверью своей комнаты, та, что каждое утро готовила нам всем завтраки, и подтягивала Миа скобы по четыре раза в день, и меня вот теперь утешала, хоть и не должна, тем более зная, что я обманщик. Я не мог поверить, что она могла поднять руку на Дэнни.

А вот во что мог поверить – что из любви к родным она согласилась играть в эту игру, чтобы защитить кого-то другого.

Остаток видео я просмотрел внимательно, отмечая каждую деталь, и то и дело переводил взгляд на Лекс: не отразится ли что-нибудь у нее на ее лице, когда она смотрит на свою прежнюю семью на экране. Не знаю, чего именно я ждал – вряд ведь ли кто-то из Тейтов, среди смеха и шуток на экзотическом пляже или на каком-нибудь семейном празднике, прямо на камеру стал бы угрожать убить Дэнни. Но если я что-то усвоил в жизни, так это то, что люди плохо умеют хранить секреты: рано или поздно все обнаруживается. Все можно узнать, надо только смотреть повнимательнее и подольше.

Понемногу, пока мы смотрели видео, до меня стало доходить, что я делаю.

Я расследую обстоятельства гибели Дэниела Тейта.

* * *

Несколько недель я прожил в шкуре Дэнни. Спал в его кровати, сидел на его месте за столом, отзывался на его имя. Я смешал его боль со своей на допросе в ФБР, я заставлял себя стать таким, чтобы он мог жить во мне. Я стал Дэнни Тейтом, а он стал мной. Я чувствовал по отношению к нему какое-то странное родство, может быть, даже привязанность, и не мог допустить, чтобы правда о нем осталась похороненной. Тот, кто поднял руку на ребенка, должен за это ответить. Я обманщик, мошенник и, наверное, ужасный человек, но в это я верю.

Я выясню правду, потому что Дэнни этого заслуживает. И потому что Миа, единственная, о ком я точно знал, что она ни в чем не виновата, тоже этого заслуживает. Я могу добиться справедливости для них.

…Или – я же ужасный человек – могу использовать эту правду в своих целях, как средство воздействия, если понадобится.

Я еще не решил.

* * *

В выходные я создал запароленную папку на рабочем столе своего ноутбука – чтобы хранить там всю информацию, какую найду, об исчезновении Дэнни. Вместо сна я часами рыскал в интернете и пополнял папку. В сети оказалось гораздо меньше информации, чем я рассчитывал. Фотогеничный белый мальчик пропал в одном из самых богатых и благополучных районов Америки. Не история, а мечта телепродюсера. О ней должны были трубить на всех углах, а она прошла мимо радаров почти незамеченной.

Видимо, сама рафинированность Хидден-Хиллз, та самая закрытость, из-за которой история с похищением Дэнни вызывала такой шок, не дала ей стать широко известной. Ворота Хидден-Хиллз после исчезновения Дэнни захлопнулись намертво, пригород отгородился от внешнего мира, защищая своих жителей и свой образ жизни. Семья Тейтов сделала то же самое. Помимо единственного телевизионного обращения, где говорил Роберт, а вся семья стояла на заднем плане, и скупых комментариев представляющего семью адвоката, Тейты никогда не высказывались публично по поводу Дэнни. Сначала, когда я узнал об этом, я списал все на непонятные мне причуды богатых. Может быть, публичная демонстрация личной трагедии казалась им чем-то низкопробным и вульгарным. Но все стало понятнее, когда я догадался, что кому-то в этой семье есть что скрывать.

И все-таки еще кое-какая информация отыскалась, когда я взялся копать по-настоящему. Основные детали были точно изложены и в недавней статье в «LA Magazine», и везде. В восемь часов вечера, в субботу, Джессика позвонила в полицию и сообщила, что Дэнни пропал. В последний раз его видели утром за завтраком, когда он сказал, что поедет на велосипеде к своему другу Эндрю. Когда в шесть часов Джессика пришла домой, Дэнни еще не было, и тогда она вместе с детьми (Роберт был в отъезде по делам) стала звонить его друзьям, а потом объехала на машине всю округу в поисках. Когда Джессика дозвонилась до родителей Эндрю и узнала, что Дэнни у них в тот день не появлялся, она позвонила в полицию.

Полицейские сразу же задействовали «Амбер алерт». В Хидден-Хиллз обыскали все дома, отсмотрели все пленки камер безопасности и проверили записи охраны у ворот. Ничего подозрительного не обнаружилось. Дэнни словно растворился в воздухе. Более вероятно, конечно, что его вывезли из пригорода в багажнике автомобиля или в кузове одного из дюжин служебных фургонов, въезжавших и выезжавших из ворот в тот день.

СМИ, которые все же следили за этим делом – в основном местные газеты и новостные каналы, – в основном склонялись к идее внешней угрозы. В Хидден-Хиллз жили богатые директора компаний и кинозвезды. Где, как не там, легче всего прихватить ребенка, за которого можно запросить миллионный выкуп?

Но правоохранительные органы, очевидно, с самого начала придерживались другого мнения. Судя по тому, сколько раз его вызывали на допросы, было ясно, кто был главным подозреваемым для ФБР.

Патрик.

* * *

Патрик отыскал меня у бассейна – я приглядывал за Миа, пока она плавала.

– Привет, – сказал он и сел в шезлонг рядом со мной.

– Патрик! – сказала Миа. – Смотри, как я быстро могу!

Она стала грести по-собачьи к мелкому краю бассейна – не то чтобы очень ловко, но очень энергично. Как только потеплело, она, можно сказать, поселилась в бассейне – выныривала только к школе и к обеду, и кожа на пальцах у нее была все время сморщенная.

– Замечательно, Миа, – проговорил Патрик с широкой белозубой улыбкой. На секунду я представил его с лицом, забрызганным кровью, и даже головой потряс, чтобы прогнать это видение. Когда он повернулся ко мне, улыбка пропала.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Конечно, – сказал я. У меня с собой была горсть монет – я бросал их Миа по одной, а она ныряла за ними. Я сгреб их все и кинул в бассейн разом. Миа завизжала и нырнула.

– Что случилось?

– ФБР, – ответил Патрик. – Я сдерживал их сколько мог. Завтра нам опять надо туда ехать.

Я сглотнул.

– Ну ладно. Хоть какую-то передышку дали, и то хорошо, правда?

Он положил мне руку на плечо, а я думал о том, почему ФБР заподозрило именно его. Только из-за статистики, из-за того, что большинство убийц – молодые мужчины, а в эту категорию попадал только Патрик? Или против него были какие-то улики, о которых я не знаю?

– Извини, Дэн, – сказал он, – но после этого мы оба сможем о них забыть.

Миа подплыла к тому концу бассейна, что был ближе к нам, и уронила еще одну монетку в мокрую кучку на бетоне.

– Я богатая! – сказала она.

* * *

Лекс это известие не обрадовало.

– Ни за что! – сказала она, захлопнула дверцу шкафчика и достала горку тарелок, чтобы разложить заказанную на дом еду. – Он не поедет!

– Лекси, ты же знала, что от этого никуда не деться, – сказал Патрик.

– Это для него слишком, – сказала Лекс с полными слез глазами. Я уже знал, что она боится только за себя и за того, кого защищает, но на секунду мне снова показалось, что она защищает меня. – Он всего пару месяцев дома. Ему нужно дать время залечить раны, а не по допросам его таскать.

– Если бы от меня тут что-то зависело, я бы…

– Так постарайся как следует! – огрызнулась Лекс.

Она выбежала из комнаты, оттолкнув руку Патрика, который пытался ее остановить, и весь вечер не выходила больше из своей комнаты.

* * *

На этот раз мы поехали в отделение ФБР Лос-Анджелеса вдвоем с Патриком. Лекс, по примеру Джессики, исчезла с утра, а накануне весь вечер просидела в своей комнате. Может быть, если бы я сам побольше сидел в своей комнате, это усыпило бы подозрения Моралес по поводу того, что я не Дэниел Тейт.

Когда мы появились в приемной, Моралес встретила нас холодно. Теперь я понимал, почему Патрик и Лекс при одном взгляде на нее начинали дергаться и злиться. Ее холодный профессионализм, энергичные шаги и безупречно отглаженные брюки и на меня стали действовать как пощечина – ведь она изо всех сил старалась разрушить мою жизнь. Хотелось схватить ее и трясти, пока она не станет такой же растрепанной внутри и снаружи, как мы все.

– Как дела в школе, Дэнни? – спросила Моралес, когда мы шли в ее кабинет.

– Хорошо, – сказал я.

– Догоняешь программу?

Я чувствовал на себе взгляд Патрика. Пожал плечами:

– Много придется догонять.

– Ну что ж, я уверена, ты справишься, – ответила она.

Она снова отвела нас в ту же комнату для допросов, что и в прошлый раз. Через минуту пришел Линч с ноутбуком под мышкой и парой бутылок воды в другой руке. Поставил воду на стол перед нами и включил ноутбук. Ни Патрик, ни я к воде не прикоснулись.

Моралес с Линчем показывали мне десятки и десятки фотографий, спрашивали, не узнаю ли я кого-нибудь. Я сто раз говорил им – нет, у меня на глазах почти все время была повязка, но все-таки показал пару человек, которые якобы чем-то напоминали тех, кто несколько лет держал меня в плену. Я выбрал их из моря лиц наугад. Надеялся, что это займет их на какое-то время.

– Спасибо, Дэнни. Ты нам помог, – сказала Моралес. – А теперь сюда придет моя коллега, Маргарет Гамильтон, и поговорит с тобой. Я бы хотела, чтобы ты рассказал ей свою историю, а с вами, мистер Макконнелл, я хотела бы пока поговорить наедине, если у вас нет возражений.

Руки Патрика, лежавшие на столе, слегка сжались в кулаки.

– Вообще-то есть. Я не знал, что меня здесь собираются допрашивать. Я приехал как адвокат Дэнни, и я должен присутствовать во время его допроса.

– Это не допрос, мистер Макконнелл, – сказала Моралес. – Дэнни ни в чем не обвиняют. Мы просто хотим узнать, нет ли у него еще какой-то информации, которая могла бы нам помочь поймать тех, кто это сделал.

– Как бы то ни было, я…

– Да ладно, – перебил я.

– Нет, Дэнни, так не пойдет, – сказал Патрик.

– Нет, правда. – Я надеялся, что готовность сотрудничать с Моралес поможет мне завоевать ее расположение, а врать я мог с такой же легкостью – а то и легче – и без Патрика за плечом.

К тому же был шанс, что допрос Моралес в какой-то мере выведет Патрика из равновесия, и тогда, может быть, удастся что-то у него выведать.

– Я сам справлюсь, – ответил я на новые возражения Патрика. – Давай уже с этим покончим.

Челюсти у Патрика сжались так, что кожа натянулась, но он наверняка понимал, что, если будет дальше упираться, то рискует вызвать новые подозрения у этой женщины, которая и так уже в нем сомневается. Он посмотрел на меня, а я в упор на него, и между нами проскользнуло что-то похожее на честность. Перед ним был не травмированный братишка, а опытный мошенник, и он это знал. Я справлюсь, и это он тоже знал.

– Хорошо, – сказал он. – Но если тебе станет некомфортно, скажи им, что хочешь, чтобы я пришел, и без меня больше не говори ни слова, понял?

Я кивнул, и Патрик вышел из комнаты вместе с Моралес, а к нам вошла Маргарет Гамильтон и уселась в освободившееся кресло. Она была старше Моралес и не такая подтянутая – светлые волнистые волосы были седыми у корней, как будто она давно не находила времени их подкрасить, одна пуговица на костюме расстегнулась, вместо контактных линз очки, – а на руке у нее было обручальное кольцо, и еще одно, с тремя маленькими камешками: такие мужья покупают женам, по камешку в честь каждого ребенка.

Я не волновался.

Агент Гамильтон расположилась в кабинете и предложила мне содовую. Я вежливо отказался. Ни к чему легкомысленно разбрасываться своей ДНК в отделении ФБР.

– Вот и молодец, – сказала Гамильтон. – Я своим детям всегда говорю – от этой дряни у вас все зубы сгниют.

Она пыталась установить со мной эмоциональный контакт, чтобы я расслабился. Прием был настолько прозрачный, что я почувствовал необходимость взять дело в свои руки.

– Для меня это слишком сладко, – сказал я, застенчиво пожав плечами. – Наверное, я просто… не привык.

Улыбка у нее на лице увяла, и я понял, что она купилась.

Агент Гамильтон заставила меня пересказать всю историю с начала. Похищение, недели пыток, места, куда меня возили, и все, что меня заставляли делать с разными мужчинами. Она очень старалась сохранять профессиональное отношение к делу, но я видел, как затуманились у нее глаза, когда я дошел до самых мерзких подробностей, и это меня подхлестнуло. Большая часть истории была заранее проработана с Патриком, но по ходу дела я приукрасил ее кое-какими деталями: настоящий мошенник должен иногда доверять своей интуиции. Я нажимал на то, что должно было, по моим представлениям, по-настоящему пронять такого человека, как она: рассказывал, как утешал сам себя ночью, напевая вполголоса колыбельную, которую пела мне когда-то мама, хотя давно забыл слова. На этом месте она и правда чуть не расплакалась.

Гамильтон возилась со мной больше часа, а потом меня передали другому сотруднику. Я уже понимал, зачем все это: проверяют, не изменится ли что-то в моей истории, когда я буду рассказывать ее снова и снова. Должно быть, то же самое проделывали и с Патриком – проверяли, не расходятся ли наши версии друг с другом.

Агент Уиллз увел меня для беседы к себе в кабинет. Ему было за шестьдесят – хмурый седеющий мужчина, который вошел в комнату, хромая, – я готов был поспорить, что это у него после ранения, может, в ФБР, а может, в армии. Я окинул беглым взглядом две фотографии в рамках у него на столе: они были повернуты так, что я мог разглядеть. Семейное фото в студии с парой детей и парой внуков и трое мужчин в камуфляже в охотничьем лабазе. Разыгрывать ранимость и эмоциональность с Уиллзом не имело смысла, это не Гамильтон. Ему станет неловко, и он начнет искать дыры в моей истории, чтобы дистанцироваться от нее. Поэтому с Уиллзом я изображал из себя крутого парня. Дэнни Тейта не сломало то, что с ним случилось, он злился и стыдился, когда из него делали жертву.

Когда Уиллз спросил: «Что мы можем для тебя сделать, Дэнни?», я посмотрел ему в глаза и ответил: «Можете поймать этих ублюдков и убить». И Уиллз кивнул.

Когда мы закончили, Уиллз хлопнул меня двумя руками по плечам и сказал, что я храбрый парень, черт побери, а тем сукиным детям это с рук не сойдет. Потом он передал меня следующему.

Сотрудник номер три представился как Шон Грейвз, и я догадался еще раньше, чем он сказал мне, – по тому, как он пожал мне руку, и по умиротворяющему тону, когда он предложил называть его Шоном, – что он психолог.

Этот орешек будет покрепче.

Шон отвел меня в другую комнату – с кожаной кушеткой, креслом и фикусом, с которого не мешало бы стереть пыль.

– Итак, Дэнни… не возражаешь, если я буду называть тебя Дэнни? – спросил он.

– Меня все так называют, – сказал я.

Улыбка у него была какая-то колючая.

– Я ведь не об этом спросил.

Вот зараза.

– Пусть будет Дэнни, – сказал я.

– Ну ладно, значит, так и буду тебя называть. Прежде всего хочу, чтобы ты знал – я здесь не как представитель правоохранительных органов. Сотрудники просто попросили меня с тобой поговорить и узнать, как у тебя дела.

– Так вы не из ФБР? – спросил я.

– Я консультант, – сказал он. – Не хочешь рассказать мне немного, как идут дела с тех пор, как ты вернулся домой?

Шона я не мог с ходу расколоть. Это был молодой парень, может, лет тридцати с небольшим. Обручального кольца на руке не было. Костюм у него был получше, чем у большинства ФБРовцев – ему-то не приходилось тянуть на федеральную зарплату, – но тоже ничего особенного. Выражение лица приятное, но безучастное, и все время одно и то же. Это была маска, такая же неподвижная, как те пластиковые маски, что ребятишки надевают на Хеллоуин, и почти такая же безжизненная. Он был умен, наблюдателен, но во всем остальном оставался загадкой. Не зная, кто он, я не мог определить, кем мне с ним нужно быть, и от этого делалось тревожно.

– Все нормально, – сказал я. Я не знал, какую роль играть, и решил не играть никакой. Что-то подсказывало мне, что мое актерство Шон все равно разоблачит. – Поначалу было нелегко, но хорошо снова быть дома.

Шон только кивнул.

– А что было нелегко?

– Ну, ко многому пришлось привыкать. Даже самые обычные вещи кажутся совсем новыми, понимаете?

– А какие у тебя отношения с родными? – спросил он.

Я вспомнил Миа – как она бросается ко мне в объятия без малейших сомнений, что я ее подхвачу. Николаса – как он смотрит на меня с другого конца многолюдного школьного двора. Лекс – как она старается впихнуть в меня вторую порцию еды и ерошит мне волосы, проходя мимо моего стула. Джессику – как она, запинаясь, расспрашивает меня о школе, Патрика – как он смеется над моими жалкими попытками переключить скорость у «Ягура», когда учит водить на какой-то заброшенной парковке. Это была лучшая семья в моей жизни – и все это полная, полная лажа.

– Они хорошие, – сказал я. – Все так стараются меня поддержать, и…

– Тут я тебя прерву, Дэнни, – сказал Шон. – Давай попробуем сначала, только теперь скажи мне, что ты по-настоящему чувствуешь, а не то, что ты, как тебе кажется, должен чувствовать.

А, чтоб тебя.

Этот парень свое дело знает. У меня нет выбора – придется отвечать честно, насколько возможно, если я не хочу вызвать новые подозрения.

– Я… это тяжело, – сказал я. – Они стараются поддержать, это правда, но я знаю, что я уже не тот, каким был в детстве. Как будто… иногда мы как будто почти чужие.

– Это и правда трудно, – сказал Шон.

– Да…

– Но? – подтолкнул он. – Мне показалось, ты еще что-то хотел сказать.

Я проглотил настоящий комок, внезапно застрявший в горле.

– Но… я люблю их. И хочу, чтобы они любили меня, а не хотели, чтобы я стал тем мальчиком, который пропал шесть лет назад. Я хочу, чтобы они узнали меня настоящего, такого, какой я сейчас.

– Ты изменился, – сказал Шон.

– Да. – Я потер лоб ладонью. – Да, изменился.

Это был лучший спектакль в моей жизни, потому что я в кои-то веки сказал правду.

* * *

Моралес пришла за мной после беседы с доктором Шоном. Сказала, что они закончили. Патрик ждет меня в приемной, мы можем ехать домой. Она проводила меня до дверей.

– Извини, что пришлось тебя снова вызывать, – сказала она. – Я знаю, тебе наверняка нелегко заново переживать все это.

– Я думал, ради этого все и затеяли.

Она как будто слегка растерялась, и меня это порадовало.

– Прошу прощения?

– Ну, меня же сюда опять привезли, потому что вы хотели посмотреть, как я буду реагировать на стресс, да? – сказал я. – Изменится ли что-то в моей истории?

Она медленно улыбнулась.

– Ну, никогда не знаешь, какой прием или новый подход поможет продвинуться вперед, а мы именно этого и добиваемся.

– Я понимаю, – сказал я.

– Я так и думала, что ты поймешь. Ты очень умный молодой человек. Очень проницательный.

Моралес открыла передо мной дверь в приемную. Патрик ждал.

– Жизнь научила, – сказал я, и мы с Патриком ушли.

* * *

Патрик повез меня домой. Когда я спросил, о чем Моралес его расспрашивала, он ответил уклончиво:

– Ни о чем особенном. Ты есть хочешь?

* * *

Я сказал, что не хочу, и Патрик высадил меня у дома. Сказал, что рано утром у него допрос свидетеля, к которому он хочет подготовиться, и попросил передать всем привет. Его фары скрылись вдалеке, не успел я еще до двери дойти.

Оставшись один, я глубоко вздохнул и наконец позволил себе улыбнуться. Я справился. Может, у Моралес и остались какие-то подозрения, но я прошел четыре допроса в ФБР, и у них на меня ничего нет. Может быть, теперь они от меня отстанут, а значит, я здесь в безопасности, насколько для меня это вообще возможно.

Я вошел с дом и увидел Николаса с Миа в игровой – он работал за ноутбуком, а она смотрела кино. Я сел рядом с Миа, она положила мне на колени подушку и улеглась на нее головой.

– А где все? – спросил я.

– Уехали, – сказал Николас, не поднимая головы от экрана.

– Куда? – То, что Джессики нет, неудивительно, но Лекс – это было странно. Я-то думал, она меня прямо в дверях встретит, и скорее всего с едой наготове.

Николас пожал плечами. Ему это явно не казалось таким странным, как мне. Он закрыл свой ноутбук и вышел из комнаты.

Еще пару часов я просидел с Миа, работая живой подушкой, пока она досматривала свой фильм, а потом играя с ней партию за партией в спит – это была ее новая страсть.

– Я есть хочу, – сказала она наконец, и я взглянул на часы на экране. Был восьмой час, а ни Джессики, ни Лекс все еще не было дома.

– Я тоже, – сказал я. – Пойдем, посмотрим, что у нас есть из еды.

Мы пошли на кухню и заглянули в холодильник.

– Ух ты, – сказал я. – Пусто.

– А можно заказать пиццу? – спросила Миа.

– Конечно, – сказал я. – Иди, спроси Николаса, какую он хочет.

Миа побежала наверх и вернулась вместе с Николасом.

– Лекс еще не вернулась? – спросил он, входя в кухню.

Я покачал головой.

– Я сейчас ей позвоню.

Пока Николас заказывал две большие пиццы («И сырные палочки из моцареллы!» – сказала Миа), я набрал номер Лекс. Включилась голосовая почта, и тогда я попытался отправить смс. «Ты где? Все в порядке?»

Через полчаса раздался звонок у ворот.

– Я открою, – сказал я. Миа выбежала за мной в прихожую, распевая:

– Сырные палочки, сырные палочки!

Я нажал кнопку, автоматически открывавшую ворота, отпер входную дверь и стал ждать, когда подъедет доставщик пиццы. Но оказалось, что он уже здесь, вылезает из машины. Следом за ним подъехала Джессика.

– Добрый вечер, – сказал доставщик.

– Привет, как дела? – сказал я, но рассеянно – мне было не до него. Я смотрел, как Джессика выбирается из машины. Кажется, она была более или менее трезва – это хорошо. Не раскачивалась на высоких каблуках, когда прошла мимо доставщика и быстро двинулась по коридору.

– Будешь пиццу, мама? – спросил я в удаляющуюся спину.

– Или сырные палочки? – прибавила Миа.

Джессика ничего не сказала – молча исчезла на втором этаже. Наверное, это все мои фантазии, но, клянусь, я слышал щелчок замка, когда она скрылась за дверью своей комнаты.

– Она теперь никогда с нами не ест, – сказала Миа.

Я подписал доставщику квитанцию, а Миа взяла протянутые коробки.

– А раньше она с вами ела? – спросил я. – Пока я не вернулся?

Миа пожала плечами.

– Обычно я ела с Магдой, но иногда и мама ела с нами. Чаще, чем сейчас.

Значит, это правда – Джессика меня избегает. Мы с Миа отнесли пиццу на кухню, где Николас уже расставлял на столе холодную содовую и рулон бумажных полотенец.

– Мама дома, – сказала Миа, когда мы вошли.

– Она ушла наверх, – сказал я. – Она… не хочет есть.

Николас хмуро улыбнулся.

– Ну конечно.

– А почему она больше с нами не ест? – спросила Миа.

Николас на секунду поднял глаза на меня и снова отвел взгляд.

– Не знаю, Мими. Наверное, она просто устала.

Мы поели втроем, убрали со стола и сели смотреть еще один фильм, потом Миа ушла спать, а Лекс все не было. Я послал ей еще одно смс и оставил еще одно голосовое сообщение. Николас позвонил Патрику, но тот тоже не отвечал – неудивительно, если он работает, как сказал. Он часто отключал телефон, когда сидел в юридической библиотеке.

– Странно, – сказал Николас. – Что-то случилось.

Если он настолько обеспокоен, что сам, по доброй воле сказал мне больше чем два слова подряд, значит, и правда случилось.

– Что делать будем? – спросил я.

Николас выудил ключи из своего школьного рюкзака.

– Я ее найду.

– Я с тобой.

Он покачал головой:

– Кто-то должен остаться с Миа.

– Мама наверху.

– Как хочешь, – сказал он и не стал спорить, когда я вышел следом за ним в гараж и уселся на пассажирское сиденье его автомобиля.

– Как ты думаешь, где она? – спросил я, когда мы выехали за ворота Хидден-Хиллз.

– У себя дома, – сказал Николас. – Может, у кого-нибудь из подруг. Понятия не имею. Попробуй еще раз позвонить.

Я набрал номер в четвертый раз, и на этот раз даже гудков не было – сразу включилась голосовая почта.

– Телефон отключен, – сказал я.

Николас подъехал к дому Лекс, которого я раньше не видел. Это был маленький «крафтсман» в Сенчури-Сити, на улице, сплошь застроенной маленькими симпатичными домиками. В свете уличного фонаря я разглядел, что дом Лекс, в противоположность всем прочим, выглядит запущенным. На газоне темнели пятна высохшей рыжей травы, да и краска уже местами облупилась. Может быть, дело в том, что Лекс тут нечасто бывает, а может, просто не задумывалась о том, что нужно заботиться о доме, и без того далеко не таком роскошном, как тот, в котором она выросла. Ее машина стояла у обочины, но на лице Николаса не отразилось облегчения, поэтому я тоже облегчения не почувствовал.

Николас постучал в дверь и тут же дернул дверную ручку – дверь оказалась незапертой. Не дожидаясь ответа, он вошел, и я следом за ним.

– Лекс? – позвал он. Я заметил выключатель на стене и включил свет. В доме был кавардак. Нераспечатанные письма кучей валялись у двери. Одежда разбросана по всему полу. Все столешницы заставлены пустыми бутылками. Трудно было поверить, что этот дом принадлежит той самой Лекс, которая вечно следит за чистотой.

– Лекс? – снова позвал Николас. Ответа не было, и он стал заглядывать во все комнаты. Я вместе с ним.

– Черт, – сказал он, когда дошел до открытой двери. Я вошел следом и увидел Лекс в спальне – она лежала на застеленной кровати, а на тумбочке стояла бутылка вина.

Я подумал, что она просто выпила лишнего и уснула – не такое уж чрезвычайное происшествие, – но Николас бросился к ней и начал ее трясти.

– Лекс, проснись!

Она чуть-чуть приподнялась и застонала, но глаз не открыла. Николас склонился над ней и пальцами отодвинул ей веко. Глаз был пронзительно-голубой, зрачок величиной с булавочную головку почти неразличим. Знакомое зрелище.

Сердце сжалось у меня в груди.

– Блин, – сказал Николас. Он тоже знал, что это значит. – Иди в ванную. Собери все пузырьки, какие найдешь в аптечке, и тащи сюда.

Ванная была рядом, и за зеркалом я нашел с полдюжины пузырьков с лекарствами. Дрожащими руками сгреб их все и рассовал по карманам джинсов. Узнать, чего именно она наглоталась, было неоткуда. Я слышал, как за стенкой Николас зовет Лекс по имени, пытаясь разбудить.

Когда я вернулся, он ее уже посадил на кровати, и она всем весом навалилась на него.

– Я не могу ее разбудить.

– Понесем, – сказал я.

Вдвоем мы поставили Лекс на ноги. Она была не совсем без сознания, но и не проснулась до конца и безжизненно висла на нас, когда мы тащили ее к ее машине. Я сел с ней сзади, а Николас за руль.

– Может, скорую вызвать? – сказал я.

Он покачал головой и завел двигатель.

– Так быстрее. Скажи мне, если она перестанет дышать.

Как только Лекс отключалась, я тряс ее:

– Не спи!

Николас гудел слишком медленно проезжающим машинам и ругался, когда перед нами загорался красный свет.

– Лекс, посмотри на меня, – сказал я и похлопал ее по щеке – чуть-чуть, только чтобы привлечь внимание. – Открой глаза, чтоб тебя!

Когда мы добрались до приемного покоя, Николас вбежал внутрь и вернулся с санитаром и медсестрой, и они увезли Лекс на каталке. Я отдал другой медсестре лекарства, которые нашел в ванной, и сказал, что не знаю, что она пила. Затем мы с Николасом пошли в приемную и уселись на пластиковые стулья у стены. Николас позвонил Джессике и рассказал, что случилось, а я тем временем позвонил Патрику и оставил голосовое сообщение. Потом мы просто долго сидели молча, пока испарялся остаток адреналина.

– Знаешь, это ведь не первый раз, – сказал наконец Николас. Мог бы и не говорить – по его реакции было понятно, что ситуация ему не в новинку. – Тебе, скорее всего, никто не рассказывал, но у Лекс с таблетками давняя история.

– Да?

Он кивнул, глядя куда-то в пространство.

– Кажется, это началось, когда ее отец умер. Но совсем плохо стало позже, из-за…

– Из-за меня, – сказал я. – Я вообще все испортил, да?

– Не ты, – сказал он. – Те животные, которые тебя похитили.

С минуту мы оба молчали. Передо мной все стояли глаза Лекс – расфокусированные, невидящие. Я ощущал дрожь и пустоту внутри. Что я буду делать, если она умрет? Что мы все будем делать?

– Она попала в больницу с передозировкой, когда училась в колледже, – продолжал Николас после долгой паузы. – Патрик нашел ее еле живой, и два дня ее не могли привести в сознание. Она лечилась в реабилитационном центре, потом раза два срывалась, но после этого вот уже почти два года ничего не пила. По крайней мере, мы так думали.

Почему же сейчас? Этот вопрос висел в воздухе между нами, как запах медицинского спирта – тяжелый и острый. Нас с Патриком весь день допрашивали в ФБР, и Лекс проглотила горсть таблеток и полбутылки вина. Хотел бы я знать, видит ли Николас эту связь так же ясно, как я.

По его оцепенелому, безучастному лицу пробежала дрожь. Губы вытянулись в две тонкие линии, лоб нахмурился – он пытался сдержаться, но не смог. Закрыл лицо руками и заплакал.

– Эй… – Я наклонился к нему. – Эй, все в порядке…

– Просто сначала мама слетела с катушек, потом папу посадили, а Патрик стал совсем чужим, – глухо проговорил он, – и теперь, если что-нибудь случится с Лекс…

– С ней все будет в порядке. – Я не знал, что делать. Обнять его, что ли? Я плохо разбираюсь в таких вещах.

– Долбаная семейка, – сказал он. – Кто будет заботиться о Миа? Придется мне торчать здесь с этими долбаными людишками, а я-то уже думал, что вот-вот вырвусь.

Я все-таки положил ему руку на спину. Он сначала напрягся, но потом я почувствовал, как мускулы у него начали расслабляться.

– Все будет в порядке. Лекс поправится. – Она должна поправиться. – И у Миа все будет в порядке, и у всех нас.

Сначала медленно, а потом рывком Николас повернулся ко мне и обнял. Его руки сжались в кулаки, прихватив мою рубашку на спине.

– Мы это переживем, – сказал я, подбирая слова, которые сам хотел бы хоть раз услышать от кого-нибудь. – Ты не один, ясно тебе?

– Спасибо, Дэнни, – сказал он, и это прозвучало так непривычно, что я подумал – кажется, это он впервые назвал меня по имени.

* * *

Я добрался до телефона Николаса, пока он ходил умываться, и отправил смс Ашеру – попросил его приехать. Часа не прошло, как он появился – должно быть, гнал с превышением скорости. Он сразу бросился к нам, сдернул Николаса со стула и сгреб в объятия.

– Господи, зай, ну как она там? – спросил он. – А ты-то как?

После первоначальной растерянности на лице Николаса отразилась смесь боли и облегчения.

– Нам сказали, что состояние стабильное, но больше ничего не известно, – сказал он. – А ты как здесь оказался?

– Дэнни мне прислал смс, раз уж ты сам не догадался, идиотина, – сказал Ашер, не выпуская его из объятий.

Николас повернул голову и посмотрел на меня. Потом кивнул, что я понял как «спасибо».

Мы стали ждать вместе, втроем. Ашер принес нам закуски из автомата и докапывался до Николаса, пока тот не начал есть. Я снова пытался дозвониться до Патрика. В ожидании мы без всякого интереса смотрели новости по телевизору.

Патрик – запыхавшийся и перепуганный, с объяснениями, что был в библиотеке, – появился как раз в тот момент, когда к нам вышел доктор – сообщить, что Лекс можно выписывать. После пары часов под кислородом и активированного угля ее можно было спокойно отправить домой отдыхать. Когда медсестра вывела ее, она только взглянула на нас и сразу расплакалась.

– Простите меня, – проговорила она почти неслышно, когда Патрик обнял ее, почти скрыв собой ее маленькую фигурку.

Она протянула руки к Николасу, но тот отшатнулся от нее, и она заплакала еще сильнее. Патрик, придерживая за талию, повел ее к двери, сказав нам, что встретимся дома. Ашер неловко стоял у стенки, поодаль, пока они не ушли. Затем поцеловал Николаса, сказал, что позвонит ему утром, и тоже ушел.

Мы с Николасом ехали домой молча. Патрик уложил Лекс в постель, и мы все легли спать.

* * *

Наутро Лекс уже делала французские тосты, улыбалась и расспрашивала Миа об уроках, как будто ничего не произошло.

* * *

Случай с передозировкой Лекс вновь напомнил мне, как хорошо в этой семье умеют хранить секреты и как мало я на самом деле о них знаю. Пора было переходить от событий того дня, когда Дэнни пропал, к подозреваемым. Может быть, на меня так подействовало это сидение в приемной, когда я не знал, выживет Лекс или умрет, но у меня было такое чувство, будто надвигается что-то плохое, прямо за пятки уже хватает. Как будто времени у меня почти не осталось.

Когда все остальные были заняты, я пробрался в кабинет Роберта – он был в конце коридора, на том же этаже, что и комната Дэнни. Там в чулане стоял шкафчик для документов, который я приметил еще в тот день, когда осматривал дом сразу после приезда. Я попытался его открыть, но он оказался заперт. Может быть, кое-какие тайны семейства Тейтов прячутся там, внутри.

Зайдя в кабинет, я закрыл за собой дверь и начал искать ключи от шкафчика. Если не найду, то, наверное, сумею взломать эту штуку отверткой или ломиком, но мне не хотелось оставлять следы, если без этого можно обойтись. К тому же обычно в таких случаях люди прячут ключи не так уж тщательно.

Я уселся в кожаное кресло у письменного стола и стал обшаривать ящики один за другим. Вы не поверите, как часто люди оставляют ключи от шкафчика с документами в верхнем ящике письменного стола. Но Роберт Тейт был не такой дурак. Я обыскал все ящики в столе и в шкафу за столом, но не нашел ничего, кроме пыльных канцелярских принадлежностей и, к своему удивлению, треугольного футляра, в котором могло храниться только одно – маленький револьвер. Еще один пункт к списку причин внести Роберта в число подозреваемых.

Я встал и выглянул в окно, на задний двор. Лекс была с Миа в бассейне, а Патрик работал за ноутбуком, сидя в шезлонге. Николаса дома не было, а Джессика сидела наверху. Времени у меня было навалом.

Я еще раз осмотрел шкафчик. Может быть, Роберт Тейт из тех редких людей, кто действительно серьезно относится к хранению семейных документов? Даже за двойными воротами – от дома и от пригорода? Револьвер, похоже, намекал именно на это, а дом был большой. Мало ли где Роберт мог спрятать ключи. Я посветил на шкафчик телефонным фонариком, пытаясь обнаружить просвет между ящиками и стенками и прикидывая, каким инструментом его можно вскрыть.

И тут я заметил царапины.

Они шли по твердому полу от углов шкафчика, начинаясь где-то в сантиметре от них. И это были не глубокие царапины, а целый узор из нескольких небольших, проходивших рядом.

Я улыбнулся, взялся за шкафчик и потянул его на себя. Он скрежетнул по полу. Придерживая шкафчик одной рукой, другой я пошарил по задней стенке и нашел ключ, приклеенный скотчем.

Неплохо, Роберт. Но можно бы и получше.

Бумаги в шкафчике обнаружились самые обычные. Квитанции об уплате налогов, финансовые отчеты, куча деловых и юридических бумаг, в которых я ничего не понимал. Я перебирал это все, пока не нашел то, что искал. В нижнем ящике хранились досье на каждого члена семьи.

Сверху лежала папка Миа. Там было ее свидетельство о рождении, письма из частного детского сада Монтессори, куда она ходила до школы, пара карандашных рисунков, должно быть, сделанных в подарок папе. Дальше шла вторая папка, с наклейкой «МИА – ЛЕЧЕНИЕ», где лежали больничные счета, страховые свидетельства и другие документы, касающиеся проблем с ее укороченной ногой. Ничего особенного, да я, конечно, и не рассчитывал что-то там найти. Вот уж кто совершенно точно ни в чем не виноват, так это Миа.

Следом шло досье на Дэнни. По большей части там было все то же, что у Миа, только вместо папки с медицинскими документами была другая, с этикеткой «ДЭНИЕЛ – ИСЧЕЗНОВЕНИЕ». Похоже, Роберт фиксировал все контакты семьи с местной полицией, а потом – с федералами, когда дело передали в ФБР. Я вытащил толстую папку из шкафчика – потом просмотрю как следует.

Следующим был Николас. Его папка оказалась пока что самой тонкой. Свидетельство о рождении, несколько табелей, выписка из больницы (в 2009 году он сломал руку) и сказка, написанная карандашом, нетвердым почерком. Я вытащил ее из папки и прочитал. Сказка была о рыцаре, который спас бедного дракона от жестокой принцессы.

Николасу было одиннадцать, когда Дэнни пропал. Трудно представить, чтобы любой одиннадцатилетний ребенок, а тем более тихий, сдержанный Николас, был способен на убийство, но отношения с Дэнни у него не ладились, и он был единственным из всей семьи, кого, по всей видимости, раздражало мое присутствие. Может быть, однажды вся та злость, что копилась у Николаса против брата за его насмешки и мелкие издевательские выходки, наконец вырвалась наружу. Если уж Лекс с Патриком и, скорее всего, Джессика решились затеять такую рискованную и душевно изматывающую махинацию, то наверняка ради того, кто им по-настоящему дорог и кого они хотели спасти от расплаты за гибель Дэнни. А кто подходит под это описание лучше, чем Николас? В тихом омуте черти водятся, а я еще не видел лица, больше похожего тихий омут, чем у этого серьезного, замкнутого паренька. Правда, он совсем не похож на убийцу, но с убийцами это как раз часто бывает.

Следующим было досье на Лекс, и к нему тоже имелось приложение: «ЛЕКС – ЗАВИСИМОСТЬ».

Николас не шутил. Дело было худо.

Началось это еще в старшей школе. Кое-какие проблемы возникали и в первые два года – отстранение от занятий за драку, случай, когда она сидела пассажиркой в машине, водитель которой попался за курением травки, – но все покатилось по наклонной после того как Бен Макконнелл покончил самоубийством. Несколько раз Лекс арестовывали за хранение, и дважды она оказывалась в больнице. Роберту пришлось пустить в ход какие-то большие связи, чтобы ее не исключили из школы. В третий раз она попала в больницу после того как пропал Дэнни, и врачи определили это не как случайную передозировку, а как попытку самоубийства. Она пропустила полгода занятий, пока лечилась в закрытом реабилитационном центре. Потом еще пару лет повторялся цикл: срыв, катастрофа, опять реабилитационный центр. Почти два года назад ее выписали из центра «Надежда» в Малибу, и после этого в папке ничего не было. На сторонний взгляд ничего особенного – просто трудная девочка из привилегированной семьи вот так тяжело переживала смерть отца. Может быть, так оно и было.

А может быть, и нет.

Я встал и снова выглянул в окно – убедиться, что остальные все еще на заднем дворе. Лекс крутила Миа в воде. Трудно было представить, что она способна поднять на кого-то руку, тем более на кого-то из младших, в которых души не чаяла совсем по-матерински. Но пришлось напомнить себе, как всего лишь пару недель назад я не мог поверить, что Лекс только притворяется, будто считает меня своим братом. Она талантливая актриса, и она кого-то покрывает – возможно, себя саму.

Я постарался представить, как это могло произойти. Лекс, под кайфом от своих таблеток, села за руль, хотя у нее и права уже отобрали. Была настолько не в себе, что не заметила Дэнни, когда он выскочил перед машиной на своем велосипеде. Может быть, в панике она спрятала тело вместо того чтобы признаться. Может быть, это и есть их с Патриком тайна. Дэнни они все равно уже ничем не могли помочь, так хоть Лекс спасти от тюрьмы. В шоке от случившегося она пыталась бросить наркотики, но, когда ФБР снова стало шнырять вокруг и вынюхивать, не выдержала и сорвалась. Возможно.

Я взялся за следующую папку – Патрика.

Она была пуста. Должно быть, Патрик тоже знал, где спрятан ключ от шкафчика. А может быть, он, как адвокат, просто предпочитал хранить свои документы у себя, и Роберт сам отдал их ему. Возможно, это и не повод для подозрений.

С другой стороны – никого другого Лекс не стала бы защищать так отчаянно, как родного брата. Между ними чувствовалась такая близость, какой я никогда еще не видел между братом и сестрой, – должно быть, так на них подействовало общее горе после смерти отца. И Патрику, многообещающему молодому адвокату, до краев переполненному амбициями, уж точно будет что терять, если правда о смерти Дэнни выйдет наружу. Агент Моралес уже несколько лет не выпускает его из виду – наверное, у нее есть для этого основания.

В папке Джессики лежали удостоверения личности, свидетельство о браке с Робертом, пачка финансовых документов, протоколы о двух автомобильных авариях и двух арестах за вождение в нетрезвом виде и выписки из реабилитационных центров. Почему Джессика так сильно пьет? Может, просто стереотипная богатая домохозяйка-алкоголичка, а может, у нее есть какие-то свои демоны, которых она пытается утопить в вине? Если бы я убил своего младшего сына, я бы тоже предпочел жить в вечном забытьи. А если бы стал пить еще раньше, то спьяну вполне мог не сдержаться, когда неугомонный мальчишка, любящий наступать людям на больные мозоли, вывел меня из себя, и нечаянно переступить черту.

Последней в шкафчике стояла папка Роберта. Бумаг в ней было немного: свидетельство о рождении и какие-то страховые свидетельства. Либо он не считал нужным собирать досье на самого себя, либо, скорее всего, большую часть документов изъяли в качестве вещественных доказательств, когда ему предъявили обвинения. Роберта Тейта я почти не знал. Мы несколько раз говорили по телефону, но никто больше не заводил речи о том, что я мог бы съездить к нему на свидание в тюрьму. Может быть, именно потому, что его я знал меньше всех, он стоял у меня первым в списке подозреваемых. Легче было думать, что убийство Дэнни на совести этого чужого человека, а не тех, к кому я успел привязаться. Роберт уже доказал, что способен на преступление, хотя, конечно, от финансовых махинаций до убийства далеко, а алиби его в тот день, когда Дэнни пропал, было шаткое. Он ехал домой с деловой встречи в Пало-Альто, то есть никто не мог подтвердить, где он находился большую часть дня. И мотив для него подыскать не так уж трудно. Все деньги в дом пришли от Джессики: ее семья, Кэлвины, владела упаковочной империей. Происхождение Роберта было куда скромнее, и к тому времени, как Дэнни пропал, его бизнес уже шел ко дну. Роберт уже уходил от налогов, проматывал деньги инвесторов, чтобы заткнуть дыры, и Комиссия по ценным бумагам уже вот-вот должна была выйти на него. Может быть, он планировал разыграть похищение Дэнни, чтобы вытянуть деньги у Кэлвинов, решить свои финансовые проблемы и прикрыться от обвинений, но по какой-то ужасной случайности Дэнни погиб.

Эта теория мне нравилась, но реальных доказательств в ее пользу у меня не было, и еще у нее было два крупных недостатка: трудно было представить, что Лекс с Патриком взялись разыгрывать этот фарс ради отчима, который и так уже сидит в тюрьме, и еще труднее поверить, что человек, хранящий рисунки и сказки своих детей в потайном шкафчике, мог намеренно подвергнуть кого-то из них опасности.

Но как бы я ни старался обелить каждого из Тейтов, сколько бы доводов в пользу их невиновности ни приводил, факт есть факт, и от него никуда не уйти. Кто-то из этой семьи убил Дэнни. Насчет кого-то одного я ошибаюсь. И я пока что ни на шаг не приблизился к разгадке, кто это.

* * *

Я снова стал обедать в школе с Николасом и Ашером. То, что мы вместе пережили из-за Лекс, все-таки немного разбило лед между мной и Николасом, а вот Рен я всеми силами старался избегать с тех пор, как она меня отшила. Она часто подходила к моему мольберту в классе – поболтать минуту-другую до начала урока, здоровалась, когда мы встречались в коридоре, но я не мог сейчас, в придачу ко всему прочему, разбираться с ней и с теми противоречивыми чувствами, которые она у меня вызывала. Лучше держаться на расстоянии.

Наши взгляды с разных концов двора встретились, и она улыбнулась мне – как-то так, что в животе странно защекотало. Я и сам не замечал, что смотрю на нее.

– Что это за женщина? – спросил Ашер, прервав Николаса, который жаловался на свою историчку. – Она все время на нас таращится.

Мы с Николасом обернулись. Не знаю уж, кого я ожидал увидеть, но точно не агента Моралес, непринужденно беседовавшую с доктором Сингх под навесом у корпуса естественных наук.

Я похолодел, несмотря на солнце.

– А, чтоб тебя, – сказал Николас. – Лекс на стену полезет.

– Почему? – спросил Ашер. – Кто это?

– Из ФБР, – ответил Николас, уже встав из-за стола. Он зашагал к обеим женщинам, и я торопливо двинулся за ним.

– Вам помочь? – требовательно спросил Николас, подойдя к агенту Моралес.

– Николас, – сказала она. – Рада тебя видеть…

– Что вы здесь делаете? – спросил он. – Надеюсь, вы не рассчитываете на разговор с моим братом.

– Николас, прошу тебя… – сказала доктор Сингх.

– И вы тоже не имеете права с ним разговаривать. Дэнни, пошли за стол.

В других обстоятельствах я бы обрадовался и даже был бы тронут тем, что Николас меня защищает. Но сейчас мне было не до того: я пытался сообразить, что здесь нужно агенту Моралес. Я смотрел на нее, надеясь что-то угадать по ее лицу, но она только холодно смотрела на меня в ответ.

– Ты совершенно прав, Николас, – сказала Моралес, почти не отводя взгляда от меня. – Я не должна была сюда приходить. Я просто хотела проверить, все ли с тобой в порядке, Дэнни, и поблагодарить тебя за помощь. Я знаю, что для тебя это было нелегко.

– Не за что, – сказал я.

– Ну что ж, тогда я ухожу, – сказала Моралес. – Извините, что оторвала вас от обеда.

Моралес и Сингх ушли в здание корпуса, а мы остались стоять – Николас в растерянности, а я в тревоге. У меня осталось смутное чувство, что это был какой-то предупредительный сигнал.

Перед тем как уйти из школы в этот день, я достал свою бейсбольную карточку из кабинки, где прятал ее до сих пор. Я-то думал, здесь она будет в большей безопасности, но, очевидно, ошибся. Придется подыскать для мальчишки с фотографии укрытие понадежнее.

* * *

Я сидел в комнате Дэнни, занимался своим расследованием, и тут случилось то, что все изменило.

Лекс уехала заказывать ужин, Джессики не было дома, но я все же запер дверь в свою комнату – на случай, если Николас или Миа решат зайти, когда я просматриваю документы. Я фотографировал все медицинские выписки из папок, которые нашел в кабинете Роберта, и отправлял сам себе по электронной почте, чтобы вернуть их в кабинет, пока никто не заметил пропажи. Я не знал пока, что мне пригодится, а что нет, поэтому сохранял все подряд. В голове у меня уже начал потихоньку формулироваться один важный вопрос, и тут вдруг раздался крик Миа.

– Дэнни! – Ее голос насквозь прорезал тонкие стены и расстояние между нами. – Ники! Кто-нибудь!

Все мысли разом вылетели у меня из головы. В следующий миг я уже выскочил из комнаты и мчался, спотыкаясь, по лестнице. Миа стояла в дверях, ведущих на задний дворик.

– Дэнни, помоги! – крикнула она.

– Что такое? – Подбежав, я оглядел ее с головы до ног – вроде бы крови нет, и ничего не сломано.

– Мышка в бассейне! – ответила она.

Я физически ощутил, как гора свалилась с плеч – будто, шагнув мимо ступеньки, нащупал наконец ногой твердую землю.

– Ох, я думал, за тобой убийца с топором гонится, или еще что-нибудь.

Но из глаз Миа катились крупные-крупные слезы.

– Она же утонет!

– Ничего. Мы ее спасем, – сказал я. Я готов был на что угодно, лишь бы не видеть этого ужаса в ее глазах.

Она взяла меня за руку и повела к бассейну – и правда, в него откуда-то свалилась маленькая мышка-полевка. Она пыталась выбраться, но облицованные плиткой борта были крутые и скользкие. Мышь поплыла к центру бассейна, еле-еле держа голову над водой.

– Беги за черпаком, – сказал я.

– Я его найти не могу! – Миа была вне себя от страха. Она стояла на коленях у бассейна и твердила: – Держись, мышенька, держись! Мы тебя спасем!

На миг я вспомнил летучую мышку, что когда-то спала у меня за окном.

– Нужно ее чем-то подцепить, – сказал я, озираясь вокруг.

– Дэнни! – взвизгнула Миа.

Мышь уже скрылась под водой.

– Дэнни, она тонет!

Не раздумывая, я прыгнул в бассейн, поймал мышку в ладони и высадил на край бассейна, на теплый бетон. Миа, плача, склонилась над ней и задыхающимся от слез голосом стала уговаривать очнуться. Я подтянулся на руках, выбрался из бассейна и подтолкнул мышку пальцем. Она медленно приподнялась, встряхнулась и метнулась в траву.

Миа бросилась мне на шею, и я похлопал ее по спине.

– Ну-ну, уже все в порядке. Ты ее спасла, Мими.

– Спасибо, Дэнни, – сказала она и выпустила меня. Я вытер ей слезы со щек. Она вся вымокла, пока со мной обнималась. – А если она опять прибежит и упадет?

– Вряд ли, она теперь и близко не подойдет к бассейну, – сказал я, – но давай его все-таки закроем на всякий случай, ладно?

Она улыбнулась:

– Давай.

Я повернул рычажок, чтобы развернуть автоматическую крышу, а Миа зорко следила за тем, чтобы никакая полевая мышка в последнюю секунду не булькнулась в бассейн.

– Идем, – сказал я. – Надо переодеться.

Миа принесла мне полотенце из какой-то спальни на первом этаже и побежала наверх, снимать с себя промокшую одежду. Я, как мог, промокнул насквозь мокрые джинсы и футболку и вошел в дом. Запрыгал наверх через две ступеньки: от кондиционера руки сразу покрылись гусиной кожей. Шагнул в свою комнату, и сердце у меня остановилось.

Николас сидел на полу, заваленном бумагами Роберта, а перед ним стоял мой раскрытый ноутбук. Он поднял на меня глаза, и они пылали, как бензин, в который попала искра.

* * *

Теперь, вспоминая это, я сам удивляюсь, как все не рухнуло гораздо раньше.

* * *

– И как это понимать? – спросил он.

– Что ты здесь делаешь?

– Шел в папин кабинет, взять бумаги для принтера, а у тебя дверь была открыта, и я увидел это, – он показал на пачки бумаги, разбросанные по полу. – Вообще-то я как раз не обязан отвечать на твои вопросы – это тебе не мешало бы объяснить, какого хрена ты в этом копаешься.

Я закрыл за собой дверь и начал собирать бумаги с пола и засовывать обратно в папку. Николас выхватил их у меня.

– Прекрати! – сказал он. – Что это значит?

– Я просто… – Я сглотнул. – Просто подумал – вдруг это поможет мне что-то вспомнить, понимаешь? Столько всего из моей прошлой жизни до сих пор как в тумане, вот я и решил узнать кое-что…

Николас вскочил на ноги.

– Лажа.

– Это правда! – Я шагнул к нему. – Я хотел разобраться, что тут происходило, пока меня не было, мне же никто ничего не рассказывает…

– Прекрати! – Он толкнул меня с такой силой, что я с глухим стуком врезался в дверь. – Врешь ты все!

Мы молча стояли и смотрели друг на друга.

– Ты все врешь, – медленно проговорил он. – И ты не мой брат.

– Николас…

– Я ведь знал, – сказал он – не столько мне, сколько себе. – Знал с того самого момента, как увидел тебя, но все… я старался поверить, очень старался, но ты не он. Ты не Дэниел.

Во мне кипела внутренняя борьба. Он знал. В глубине души он это знал с самого начала. И я понимал: что бы я ни сказал сейчас, я уже не заставлю его об этом забыть.

– Нет, – сказал я. – Я не он.

Николас оттолкнул меня и вышел из комнаты. Зашагал по коридору, потом вниз по лестнице, и я бросился за ним.

– Николас, подожди! – окликнул я, когда он открыл входную дверь и выбежал на подъездную дорожку.

– Не подходи, убью! – крикнул он через плечо. – Убью!

Я догнал его в самом конце дорожки.

– Дай мне объяснить.

Он не дал объяснить. Врезал мне кулаком.

Я механически уклонился от удара, и он только слегка задел меня по голове. Николас вскрикнул от ярости и бросился на меня, подмяв под себя, когда я свалился на землю. Мы катались по траве – он старался меня ударить, а я старался защититься. Я был крупнее, но он злее, и через несколько минут борьбы и барахтанья он все-таки достал меня крепким ударом в челюсть. У меня все поплыло перед глазами, а он рухнул рядом, держась за руку. Долго не слышно было ничего, кроме нашего тяжелого дыхания.

Ну что ж, по крайней мере, одно я теперь знаю точно. Николас был не в курсе плана Лекс и Патрика.

– Кто ты? – наконец тихо спросил Николас.

– Никто.

– Это ты что-то сделал с моим братом?

– Нет. Я никогда не слышал о твоем брате, пока это все не началось.

– Зачем ты это сделал?

Я сел, ощупал пальцами челюсть. Еще и колено было оцарапано до крови.

– Я не хотел, – сказал я. – Это как-то… само собой получилось.

– Лажа. – Николас тоже сел, поправил очки и футболку. Горловина растянулась – должно быть, когда я его схватил. – Нельзя случайно выдать себя за мертвого ребенка, сучий ты выродок.

– Я не думал, что это так далеко зайдет. Но мне…

– Что? Что тебе?

– Мне понравилась твоя семья, понимаешь? – Эти слова вырвались у меня сами собой. – У меня такого никогда не было.

Он сморщился, будто от какого-то отвратительного запаха. Встал на ноги.

– О боже, только не надо мне тут душещипательных историй. Я добьюсь, чтобы ты сгнил за решеткой за все, что сделал с моими родными.

У меня все болело, а что не болело, то стонало.

– А как быть с тем, что твои родные со мной сделали?

Николас шагнул ко мне, сжав кулаки.

– Что? Приняли тебя в свой дом? Кормили?

Он должен был узнать правду. Пусть ударит меня снова, пусть звонит в полицию, но он должен знать.

– Ты же не думаешь всерьез, будто они верят, что я Дэнни? – спросил я.

Несколько секунд он молча смотрел на меня.

– Конечно, верят, – сказал он наконец. Но голос у него был нерешительный.

– Миа верит. Может быть, твоя мать, хотя я в этом сомневаюсь. Но Лекс и Патрик? Брось.

Николас покачал головой.

– Не может быть. Зачем бы им притворяться?

– Ты один из самых умных людей, каких я знаю, Николас. Ты наверняка уже догадываешься. Хотя бы подсознательно.

– Заткнись!

– Они притворяются, потому что я очень удобное прикрытие.

– Заткнись!

– Потому что пока я здесь, никто не станет расследовать гибель Дэнни.

Будто марионетка, которой разом подрезали все ниточки, Николас снова рухнул на траву.

* * *

Мы долго сидели под индийской сиренью, одной из тех, что обрамляли подъездную дорожку, на растоптанных лепестках, от которых вокруг стоял приторно-сладкий, гнилостный аромат. Пару раз я пытался что-то сказать, но Николас обрывал меня – помолчи, дай подумать. Так и сидели молча.

Я думал о многом. О том, что скажу, если Лекс приедет с ужином и увидит нас тут, обоих в синяках и в крови. О том, как успеть удрать, если Николас сейчас достанет телефон и вызовет копов. Об улыбке Рен и ее теплом дыхании на коже.

– Откуда ты знаешь, что Лекс с Патриком знают? – спросил наконец Николас. Голос у него был усталый. Измученный.

– Подслушал, как они об этом говорили, – сказал я. – Ну, и ты же сам в глубине души всегда знал, что я не Дэнни. Думаешь, они бы не догадались?

– Верно, – прошептал он, выдергивая из земли травинки.

– А кто тебя убедил, что ты ошибаешься?

– Лекс и Патрик, – проговорил он еще тише. – Я то верил, то не верил, а они все время говорили, что это правда ты, что я просто боюсь поверить. Я хотел верить, но в глубине души все равно знал.

– Прости, – сказал я.

Он вскинул голову.

– Не смей об этом даже заикаться после всего. И не думай, что, если я не убил тебя на месте и не вызвал копов, то я тебя простил. Этого ты от меня не дождешься.

– Да, – быстро согласился я. – Пусть так.

Он крепко закрыл глаза руками.

– Боже мой. Дэнни… – Он долго молчал, затем сказал: – Это же кто-то из них, да?

– Что? – переспросил я. Прежде чем отвечать, нужно было до конца убедиться, что я правильно понял его вопрос.

– Кто-то из них… Это они виноваты, да? Поэтому и использовали тебя, чтобы все думали, что он жив. Больше им незачем было тащить тебя сюда.

Да, Николас был умный парень.

– Скорее всего, – сказал я.

– Так какого черта ты до сих пор тут торчишь? – спросил он. – Твоя маскировка провалилась, точнее, ее у тебя и не было никогда. Откуда ты знаешь, может, они хотят это дело на тебя свалить.

Я заморгал.

– Что?

– А что, вполне разумно же? Ты здесь чужой. Бродяга, к тому же, если я правильно догадываюсь, с криминальным прошлым. И лет тебе наверняка не меньше восемнадцати-девятнадцати. Ты убавил себе возраст и втерся в богатую семью. Может быть, Дэнни убежал из дома, а может, его правда похитили, а потом он спасся, как ты рассказывал. Вы с ним сошлись в каком-нибудь приюте для бездомных, а потом ты узнал, где и как он жил раньше. И убил его, чтобы занять его место.

– Все было не так, – сказал я.

– Могу поспорить, присяжным эта версия не покажется такой уж неправдоподобной. Особенно если Лекс или Патрик подкинут тебе что-нибудь из вещей Дэнни. Ты и прикрытие, ты и пешка для подставы, если надо будет.

Вот же блин. Ведь он прав – непонятно, как же я сам об этом не подумал. Версия, конечно, идиотская, но присяжные-то наверняка поверят убитой горем семье из своего же круга, а не жалкому мошеннику вроде меня.

– Так почему ты еще здесь? – спросил Николас. – И зачем ты собирал о нас все эти сведения?

– Я хочу узнать, что на самом деле случилось с Дэнни.

– Ну да, как же. Что ты задумал? Шантаж?

– Нет, – сказал я. – Я понимаю, у тебя нет никаких причин мне верить, но это правда. Я просто хочу узнать, кто это сделал с Дэнни.

Целую долгую минуту он смотрел на меня с недоверием. И был прав – я и сам-то себе не до конца верил. Он отвернулся, и внутри у него шла какая-то борьба, а потом, по тому, как он распрямил плечи, я понял, что он принял решение.

– Вот и хорошо, – сказал он, – потому что это твой единственный шанс доказать, что ты тут ни при чем. – Он встал, навис надо мной сверху. – Ты психопат, бездушный выродок, жалкая пародия на человека, и только одно ты можешь сделать, чтобы не сгнить за решеткой за то, что выдал себя за моего брата.

– Что? – спросил я.

– Помоги мне узнать, кто его убил.

Он развернулся и пошел к дому.

* * *

Наутро я вылез из постели, поплелся в ванную и увидел в зеркале здоровенный фингал. Николас, правда, и себе чуть руку не сломал, и все-таки хук слева у него что надо. В таком виде внизу лучше не показываться.

Я прокрался в комнату Лекс. Обычно, когда я просыпался по утрам, она уже готовила завтрак, но на всякий случай я постучал. Ответа не было, и я прошмыгнул внутрь. Как я и надеялся, вся полочка в ванной оказалась заставлена косметикой. Я осторожно перебрал тюбики, стараясь не слишком нарушать порядок. За флаконом мужского одеколона обнаружились золотисто-кремовые тени для век, а возле горячего крана стоял тональный крем. Я сунул то и другое в карман и вернулся к себе в комнату. У Лекс этих тюбиков и флакончиков столько, что она вряд ли заметит пропажу, по крайней мере, до моего возвращения из школы, а потом я сочиню какую-нибудь историю – например, на физкультуре мячом в лицо попали.

Приведя себя в приличный вид, я спустился вниз, где Николас уже ел омлет. На щеке у него был пластырь. Должно быть, это я его поцарапал, когда мы дрались.

– Что с тобой? – спросил я.

– Порезался, когда брился.

– Хочешь омлет, Дэнни? – спросила Лекс, стоявшая у плиты. Краем глаза я заметил, как Николас вздрогнул.

– Нет, спасибо, – сказал я. – Не хочется есть.

– Нам уже в школу пора, – сказал Николас. – У него консультация с мистером Воном, а мне надо лабораторную доделать.

– А-а, – сказала Лекс, глядя на полную сковороду омлета. – Ну хорошо.

Когда мы сели в машину, я спросил у Николаса, в чем дело. У меня не было никакой консультации мистером Воном, да и никакой лабораторной у него, скорее всего, тоже.

– Молчи, – ответил он, не глядя на меня. – Не зли меня, а то еще врежусь в кого-нибудь.

Я ждал, пока мы в молчании ехали к школе. Каждые пять минут его руки нервно стискивали руль, так, что сбитые костяшки белели, и нетрудно было представить, что мысленно он сжимает эти руки у меня на горле.

В такую рань машин на школьной парковке было всего ничего, но Николас встал в самом дальнем углу. Оставил двигатель включенным, чтобы кондиционер работал, но ремень расстегнул. Обернулся ко мне. Придвинул лицо так близко, что стало не по себе.

– А теперь, – сказал он, – рассказывай все.

Всего я ему не рассказал. Но многое – столько я никому еще не рассказывал. Про все свои махинации – как прикидывался травмированным подростком, убавляя себе возраст, чтобы получить койку в детском приюте, как выдал себя за его брата, только чтобы выиграть время. Как в конце концов влип в это дело с головой.

Он горько улыбнулся и покачал головой.

– Думаешь, я поверю, что тебе случайно пришло в голову выдать себя за ребенка из такой богатой семьи?

– Да, – сказал я.

Вы мне верите? Николас не поверил.

– Лажа. У тебя так выходит, как будто это все само собой получилось, – сказал он. – Как будто ты не делал для этого все, сознательно, изо дня в день. Ты же в любую минуту мог это прекратить.

– Ты прав, – сказал я. – Я не хотел прекращать. И сейчас не хочу.

Он покачал головой.

– Ты социопат.

Я подумал о той пустоте в груди, которую ощущал почти всю жизнь, – у других людей она, кажется, заполнена чем-то таким, чего у меня нет. В последнее время там было уже не так пусто, но что такое пара месяцев против всей прошлой жизни?

– Может быть, ты и прав, – сказал я.

Николас закрыл глаза и отвернулся, как будто ни секунды не хотел больше смотреть на меня, боясь не сдержаться.

– Я знал, – сказал он. – Знал с первой секунды, как только ты вышел из самолета. Каждый раз, как ты со мной заговаривал, я это чувствовал, но изо всех сил старался поверить, что мне говорят правду.

– Так уж человеческая натура устроена, – сказал я. – Ты не виноват.

– Зато ты виноват. – Лицо у него пылало ненавистью. Я прямо чувствовал, как от него жаром пышет. – И ты, и все, кто еще знал об этом. Черт, жду не дождусь, когда уеду от этих людей подальше.

Он мечтал уехать и не мог. А я хотел остаться и знал, что он мне этого ни за что не позволит.

– А моя мать? – спросил он. – Она тоже знала?

– Не знаю, – сказал я. – Но если да, то понятно, почему она меня так избегает.

– Это как раз ни о чем не говорит. При тебе стало хуже, но вообще-то она нас всех избегает уже несколько лет.

Я вспомнил ту Джессику, которую видел на домашних видео тех времен, когда Дэнни еще не пропал. Она была не самой заботливой родительницей, но все-таки она была рядом.

– Что изменилось? – спросил я.

– Знать бы. Когда я был маленьким, все было прекрасно. А потом…

– Дэнни пропал?

– Нет, это еще раньше началось, – сказал Николас. Он смотрел на руль перед собой, но глаза были где-то далеко и видели что-то такое, чего я не видел. – Когда отец Лекс и Патрика покончил с собой, для нее это был тяжелый удар. Они уже несколько лет как развелись, но все равно близко общались. Он часто заходил, присматривал за нами, когда папа с мамой были заняты – возили Миа по врачам и все такое. Когда Бен умер, Лекс начала глотать таблетки, а Патрик без конца влипал в какие-то истории, и мама со всем этим просто не справлялась. Они с папой все время ссорились, и пить она стала сильно, а потом Дэнни пропал, и она совсем с катушек слетела. С тех пор все и пошло уже примерно вот так, как сейчас.

– Можно, я кое-что спрошу?

Он посмотрел на меня.

– Почему ты мне поверил?

– Насчет того, что случилось с Дэнни?

– Да.

– Потому что только так можно все объяснить, разве нет? Они не стали бы разыгрывать этот спектакль, если бы им нечего было скрывать. Значит, кто-то из них его убил.

Я вдруг похолодел.

– Убил? – повторил я. Я никогда не произносил при нем этого слова и даже мысленно старался его избегать.

Он кивнул.

– Если бы это был какой-нибудь несчастный случай, разве они не заявили бы об этом сразу? Зачем бы им тогда все это устраивать? Нет, тут явно было что-то посерьезнее.

Ход мысли у Николаса был тот же, что и у меня в ту ночь, когда я понял, что Лекс и Патрик знают, кто я, но слышать это от него было гораздо страшнее.

– Ты правда думаешь, что кто-то из твоих родных на это способен?

Он повернулся ко мне. Лицо у него было каменное.

– Они далеко не такая идеальная семья, какой стараются казаться. Ты их не знаешь так, как я, а какими они были тогда, тем более не знаешь.

– Ты серьезно тогда сказал, что не сдашь меня, если я тебе помогу?

Он тяжело вздохнул.

– Если кто-то из моей семьи убил Дэнни, они сейчас думают, что им ничто не угрожает, и я не хочу их разубеждать. Если я тебя раскрою, они насторожатся. Мало ли, вдруг за границу сбегут или еще что-нибудь придумают, и тогда я уже никогда не узнаю, что случилось с моим братом.

– Понял, – сказал я. Пожалуй, я ему даже поверил. К тому же – сбежать-то можно, но далеко ли я уйду? Если против меня будут Тейты, с их деньгами и ресурсами, не говоря уже о ФБР, – скорее всего, недалеко, а попытка побега к тому же будет свидетельствовать против меня, если Лекс с Патриком постараются повесить на меня убийство Дэнни. А если я помогу Николасу, есть шанс, пусть небольшой, что он даст мне уйти без шума, когда все закончится. – Так что мы теперь будем делать?

– Я хочу свозить тебя на свидание к отцу, – сказал Николас. – Думаю, я пойму по его реакции, знает ли он, что на самом деле случилось с Дэнни. С мамой сложнее. Мне она точно ни слова не скажет, но, если ты подберешься к ней поближе, может быть, нам удастся хоть приблизительно выяснить, что она знает, а что нет.

– Попробую, – сказал я. Но подобраться к Джессике будет трудно – разве что я научусь чудесным образом превращаться в бутылку бурбона.

– Ты не пробуй, а делай, – огрызнулся Николас с неожиданной злостью, хотя до сих пор держался относительно мирно. Он начал выбираться из машины.

– Эй, погоди, – сказал я.

Он задержался у полуоткрытой двери, сидя спиной ко мне.

– Ты сказал, что каждый раз, когда я заговаривал с тобой, понимал, что я не Дэнни, – сказал я. – Почему?

Он долго не отвечал. Наконец сказал:

– Ты слишком хорошо со мной обращался.

Он вышел из машины и хлопнул дверцей.

* * *

Вечером, с тарелкой еды в руках, я поднялся к большой спальне. Постучал, и через минуту Джессика отворила дверь. Увидев меня, она вздрогнула. За ее спиной я увидел, что простыни на кровати смяты, а на тумбочке валяются пузырьки с таблетками и стоит бокал с чем-то коричневым. Там же, совершенно неуместная на этом фоне, стояла маленькая хрустальная фигурка дельфина. Это был самый безобидный предмет на столе, но именно на нем я задержал взгляд дольше всего – уж очень он странно здесь смотрелся.

– Ты ведь, кажется, еще не ела, – сказал я, протягивая ей тарелку. – Мы заказали ужин в «Mangia». Я знаю, ты любишь их баклажаны под пармезаном, вот мы для тебя и взяли.

– Я что-то не хочу есть, – сказала она и начала закрывать дверь.

Я придержал ее.

– Тогда, может быть, спустишься вниз и просто посидишь с нами за ужином? Миа покажет нам диораму – это ее проект по естествознанию, наверное, очень…

– У меня болит голова, – сказала она. – Я уже спать ложусь.

Мне хотелось схватить ее и встряхнуть хорошенько. За то, что у нее ребенок… дети, которые ее любят, а она отталкивает их от себя. За то, что она такая эгоистка. За то, что вообще непонятно зачем родила детей, если не собиралась о них заботиться.

Но нужно было думать о деле, и я подавил гнев.

– Ладно, – сказал я с улыбкой. – Я тебя люблю, мама.

Она принужденно улыбнулась в ответ и закрыла дверь.

Это будет еще труднее, чем я думал.

* * *

Я пошел обратно в столовую, но Николас перехватил меня на лестнице. С тех пор, как мы вернулись из школы, он сидел у себя, запершись, и просматривал документы и записи, которые я достал. Он схватил меня за руку и потащил к себе в комнату.

– Ты что?

В руке у него была зажата стопка бумаг.

– Они настоящие?

– Что это?

– Ты ничего там не подправил, случайно?

– Да я даже не знаю, что это, – сказал я, – и вообще я там ничего не трогал. В чем дело-то?

Он выругался вполголоса и опустился на пол. Я взял у него бумаги и разложил на ковре. Больничные выписки Миа, полицейское досье на Дэниела, еще какая-то выписка – на самого Николаса, когда он сломал руку, и еще одна – из реабилитационной клиники, где лежала Лекс. Я поднял глаза на Николаса: он смотрел в потолок, зажав рот рукой.

– Что не так? – спросил я.

– Посмотри на группы крови, – сказал он.

Я нахмурился и начал искать эту графу в документах. У Миа и Лекс – третья положительная, у Николаса и Дэнни – первая отрицательная.

– Ну и что? – спросил я. В отличие от Николаса, я не был примерным учеником и не проходил все предметы по углубленной программе. Даже если бы я и окончил школу, вряд ли догадался бы, к чему он клонит.

– Это невозможно с биологической точки зрения, – сказал он. – У меня первая отрицательная, потому что у обоих моих родителей она же. Если у родителей первая группа крови и резус отрицательный, то у всех детей тоже может быть только первая отрицательная.

Я снова посмотрел в бумаги, и до меня наконец дошло.

– Но Миа…

– У нее третья положительная, а значит, у одного из ее родителей тоже. Миа не дочь моего отца.

– Вот это да, – сказал я. – Это точно?

Он кивнул.

– Думаю, она дочь Бена Макконнелла.

* * *

После объяснений Николаса все стало ясно. Если у Миа третья положительная группа крови, значит, у кого-то из ее родителей тоже. У Бена Макконнелла, судя по группе крови Лекс, именно она и была. И, как Николас уже сказал, Джессика с Беном продолжали близко общаться после развода – тем тяжелее на нее подействовала его смерть.

– У них был роман, – сказал Николас. – Наверняка был. Поэтому-то он и торчал в доме все время. Он не просто так помогал маме с детьми. Он хотел быть ближе к ней и к Миа.

– Как думаешь, твой отец знал?

– Не знаю. Кажется, мне пора привыкнуть к мысли, что я далеко не все знаю все о своей семье. – Он взъерошил пальцами волосы. – Разобраться бы, имеет ли это какое-то отношение к Дэнни.

– Не понимаю, при чем он тут.

– Ну да, наверное, ты прав. Только…

– Что?

Николас вздохнул.

– Ну, Дэнни любил всюду совать нос. Это была его любимая игра – выведать о тебе что-то, о чем ты не хочешь никому рассказывать, и держать тебя в страхе. В последние годы перед тем, как он исчез, у нас в жизни как-то все разладилось, и, мне кажется, ему хотелось чувствовать, что он хоть на что-то способен повлиять, понимаешь?

Еще бы мне не понять.

– А может, я просто придумываю ему оправдания – все-таки он был еще маленький, а теперь… его уже нет, – продолжал Николас. – Вообще-то, хоть я его и любил, Дэнни был порядочным паршивцем, если честно. Когда мне было десять лет, он подобрал пароль к моему компьютеру и залез в мой дневник. – Николас поправил очки на носу – нервная привычка. – Я много писал про то, как начал догадываться, что я гей, про то, как мне с этим быть, – в общем, очень личное. Я понимаю, всем остальным чуть ли не с самого моего рождения было ясно, что я гей, но я не готов был всем рассказывать и вообще это обсуждать, вот и писал обо всем в дневнике. Дэнни его распечатал целиком, от начала до конца.

– Блин, – сказал я.

Николас кивнул.

– Он потом несколько месяцев меня шантажировал, до самого своего исчезновения. Так, по-детски – заставлял делать за него уроки по математике или отдавать ему свои конфеты на Хеллоуин, – но этот меч все время висел у меня над головой. И я его за это ненавидел. – Руки Николаса были сжаты в кулаки, но на лице злости не было, только печаль. – А когда он пропал, стал ненавидеть себя за то, что ненавидел его. Как будто это я был виноват, что его не стало.

После домашних видео Тейтов образ невинного малыша Дэнни, нарисованный после его исчезновения, для меня уже слегка поблек, но теперь он стал таким реалистичным, что даже немного чересчур. Конечно, братья и сестры в детстве часто делают друг другу гадости. Дэнни просто не дали вырасти из этого. Наверное, он стал бы со временем хорошим человеком, но не успел – так и умер поросенком. Я сразу подумал о том, чем меня вспомнят – и вспомнят ли вообще, – если я завтра умру. И о том, есть ли у меня еще хоть какой-то шанс это изменить.

– То есть, если Дэнни как-то узнал про Миа или про то, что твоя мать изменяет отцу…

– Я понимаю, это звучит дико, но, может быть, он пытался проделать с мамой ту же штуку, что и со мной, – сказал Николас. – Может быть, она была пьяной и вышла из себя. Или сказала папе, а папа… – Он вдруг стукнул кулаком по ковру. – Ненавижу это! Ненавижу подозревать всех своих родных черт знает в чем. Лучше бы я ничего этого не знал.

– Что ты собираешься делать? – спросил я.

– Уехать на край света и никогда не возвращаться.

– Ясно. – Этому порыву я вполне сочувствовал. – Но что ты собираешься делать сегодня?

Он вздохнул.

– То же, что и раньше. Буду пытаться подобраться к маме. Выяснить, что ей известно.

– А твой отец?

– Этим я тоже занимаюсь. Хочу еще попробовать найти досье, которое папа вел на Патрика. Я помню, что он много раз влипал в неприятности, когда я был маленьким, но подробностей я никогда не знал. Это может оказаться важным, и я уверен, что вся информация у него в той папке.

– Наверняка, – сказал я.

Пусть делает что хочет – пока он этим занят, он меня не заложит.

* * *

Но теперь нужно было подобраться к Джессике, а это дело нелегкое. Мне нужна была помощь.

В тот же вечер я зашел к Лекс. Увидев меня в дверях, она улыбнулась, и я готов был поклясться, что искренне.

– Привет, Дэнни, – сказала она. – Что такое?

– Можно с тобой поговорить?

– Ну конечно. – Она открыла дверь пошире. – Заходи.

Я сел на низенькую, обтянутую шелком софу в ногах ее кровати, и она села рядом.

– Вообще-то я рада, что ты здесь, – сказала она, теребя в пальцах подол рубашки. – Я хотела поговорить с тобой о том вечере.

– Это необязательно, – сказал я.

– Обязательно, – возразила она. – Мне так жаль, что я доставила столько волнений тебе и Ники. Ты не должен был видеть меня такой и вообще не должен был сталкиваться с такой ситуацией. Надеюсь, ты сможешь меня простить.

– Конечно, – тихо сказал я.

Она взяла меня за руку и сжала ее.

– Я чувствую себя такой дурой. Я напилась и потеряла счет таблеткам, а потом очнулась в больнице, и… Это просто дурацкая случайность. К тебе это не имеет никакого отношения. Ты же понимаешь, правда?

Хотел бы я знать, действительно ли она в это верит. Может быть, Лекс и самой себе умеет врать так же хорошо, как другим.

– Понимаю, – сказал я.

– Вот и хорошо. – Она притянула меня к себе и обняла. – И еще я должна сказать тебе спасибо. Вы с Николасом, скорее всего, спасли мне жизнь. Вы самые лучшие братья на свете.

Я нерешительно похлопал ее по спине.

– А ты самая лучшая сестра.

Лекс судорожно вздохнула, и я понял, что она опять плачет. Она крепко прижимала меня к себе, уткнувшись лицом мне в шею, и я чувствовал, как на кожу капают горячие слезы. Ничего себе, что-то она уже пересаливает.

– Я скучала по тебе, Дэнни, – сказала она, и я понял, что она, может быть, даже и не притворяется. Может быть, тут все правда, кроме прошедшего времени.

Объятия все длились и в конце концов стали вызывать уже какое-то другое чувство. В какой-то момент в них стало ощущаться нечто большее, чем соприкосновение тел, теплые руки Лекс, сладкий запах ее шампуня и холодный расчет, который наверняка стоял за этим. Я вдруг почувствовал себя маленьким, хрупким, и что-то окружало меня со всех сторон – что-то хорошее, теплое, вызывающее чувство безопасности. Даже если это и было сплошное притворство – пускай, не все ли равно. Разницы я не чувствовал.

Я вдруг вспомнил свою мать, настоящую. Как она даже не дрогнула, когда услышала, что я умер. Я спросил себя, плакала ли она обо мне хоть раз вот так, и подумал, что наверняка знаю ответ.

Лекс отстранилась от меня и рассмеялась, вытирая ладонями глаза и мою шею.

– Извини! Извини, что сырость тут развела. Я такая плакса стала в последнее время. О чем ты хотел со мной поговорить?

– Вообще-то я хотел узнать, не можешь ли ты мне помочь, – сказал я.

– Конечно. В чем?

– Я хочу сделать кое-что для мамы. Я подумал про ужин – только для нас двоих. Скоро ведь День матери.

– А-а. – Лекс отодвинулась. – Не знаю, Дэнни. Ты же видишь, в каком она состоянии.

– Да, но мне кажется, это было бы хорошо, – сказал я. – Мы ведь совсем не были вместе с тех пор, как я вернулся.

Лекс долго не отвечала, и это яснее ясного говорило о том, что она изо всех сил старается скрыть тревогу.

– Было бы хорошо, – сказала она, – но я не уверена…

– Она ведь тоже, наверное, хочет побыть со мной, – сказал я. – Она же моя мама все-таки, правда?

Лекс улыбнулась, и я в первый раз заметил, что улыбка дается ей с трудом. Она кивнула.

– Ну хорошо.

– Ты мне поможешь? – спросил я. – Хочу сделать сюрприз.

– Конечно, – сказала она. – Сюрприз так сюрприз.

* * *

К выходным все было улажено.

Одна из главных трудностей состояла в том, как сделать, чтобы Джессика осталась со мной наедине (и не сбежала сразу). Пока что мне никак не удавалось поговорить с ней и добраться до того, что она знает, а чего не знает: она все время или уезжала куда-то, или сидела, запершись, в своей комнате. Но она не любила терять лицо. Выходила из дома всегда при свежем макияже и безукоризненно одетой. Если удастся как-то затащить ее в ресторан, может быть, она останется, чтобы не устраивать сцену.

Хотя вряд ли из этого выйдет какой-то толк. Джессика никогда не откроется мне, а если и откроется, то не настолько же, чтобы признаться в убийстве своего младшего сына. Это я понимал. Но Николас настаивал, а поскольку он в любой момент мог засадить меня за решетку, его слово было решающим.

В воскресенье утром Миа разбудила нас с Николасом чуть ли не на рассвете и утащила на кухню – помогать ей готовить завтрак. Лекс с Патриком зашли позже и направились прямиком к кофеварке, пока мы с Николасом помогали Миа резать фрукты и переворачивать блинчики. Когда все было готово, расставлено на подносе и дополнено маленькой вазочкой с одним цветком, который Миа выдернула из свежей цветочной композиции в прихожей, мы все вместе поднялись на третий этаж, чтобы сделать Джессике сюрприз – завтрак в постель.

Миа влетела в дверь первой и сразу же кинулась к гигантской кровати, где лежала Джессика, так плотно закопавшаяся под подушки и простыни, что ее почти и не видно было. Миа разгребла эти завалы, и Джессика заморгала, выныривая из сна, как пловец из приливной волны.

– Что это? – пробормотала она.

– С Днем матери тебя! – сказала Миа. Николас шагнул вперед с завтраком на подносе.

Вид у Джессики был ошарашенный. Она взяла поднос так осторожно, словно боялась, что он рассыплется у нее в руках.

– Ох, – сказала она. – Я не… – Она не договорила.

– С Днем матери, мама, – сказал Патрик и наклонился поцеловать ее в щеку. Николас и Лекс последовали его примеру – ну, и я за ними.

Джессика расплакалась.

– Ой, мама, ну что ты! – сказала Лекс.

– Не плачь, – сказал Патрик.

– Да я просто… – Она взяла с подноса салфетку и вытерла глаза. Под ними остались следы размазанной вчерашней туши. – Просто… вы все такие милые.

– Мы любим тебя, мама, – сказал Николас.

– Все твои дети, – сказал Патрик, – снова вместе.

Все посмотрели на меня. Даже Джессика, хотя она тут же торопливо опустила глаза и заплакала еще сильнее. Миа горячо обняла маму, к ней присоединились Патрик и Лекс, а потом и мы с Николасом. Вся семья обнимается, все Тейты снова вместе. И почти все знали, что все это лажа.

* * *

Лекс вместе с Миа распланировали весь предстоящий день. Это был ключ к моему плану. Сначала они повезли Джессику на всякие там маникюры-педикюры, а потом мы все встретились в Санта-Монике. Это была идея Миа – снять яхту и отправиться смотреть на дельфинов. Джессика, оказывается, обожала дельфинов.

День был расписан так, чтобы у нее не было ни одной свободной минутки и ни одного шанса напиться. Я надеялся, что к тому времени, как я доберусь до нее, она будет готова развязать.

Когда Джессика подходила к яхте, она выглядела безупречно. Доспехи были в полном порядке. И еще кое-что было. Улыбка. Настоящая. На короткий миг улыбка пропала – когда я протянул Джессике руку, чтобы помочь подняться на палубу, но она тут же снова надела ее на лицо – так быстро, что никто ничего не заметил.

Стайку тихоокеанских белобоких дельфинов (так объявил нам капитан Рон) мы увидели сразу же, едва успев выйти из гавани. Джессика подхватила на руки Миа, чтобы та могла перегнуться через перила и рассмотреть, как они мчатся в кильватере яхты. Когда я смотрел на это, что-то больно сжалось в груди, и, встретившись глазами с Николасом, я понял, что он чувствует то же самое.

Но, может быть, все дело было просто в подступающей морской болезни. До сих пор я никогда не плавал на лодке. Остаток прогулки я провалялся под палубой, скорчившись в позе эмбриона, потому что внутренности просились наружу. Лекс пришла, села рядом и убрала мне волосы с горячего лба, приложив к нему влажное полотенце.

– Бедный Дэнни, – сказала она. – Ты никогда не любил лодочные прогулки.

Надо же так бессовестно врать. Как будто я мало видел записей, где Дэнни беззаботно дурачился на лодке Роберта. Но сейчас мне было на это глубочайше наплевать. Я взял Лекс за руку – пусть она утешает меня, пусть говорит что-то своим тихим голосом, – и закрыл глаза, потому что их отчего-то вдруг защипало.

– Спасибо вам всем, – сказала Джессика, когда мы вернулись на сушу и шли к машине. – Это был замечательный день.

– Он еще не закончился. У нас есть для тебя сюрприз, – сказала Лекс.

– Еще один?

На парковке нас ждал лимузин.

– Это для тебя, – сказала Лекс. – На твое имя заказан столик в «Melisse».

– О! Мой любимый ресторан, – сказала Джессика.

– Вы с Дэнни там поужинаете, – продолжала Лекс, – а мы все будем ждать вас дома.

Ясно было видно, что Джессику охватила паника.

– Так вы не едете?

– Нет, – сказала Лекс. – Это сюрприз специально для тебя и для Дэнни.

– Мы подумали, что вам приятно будет провести время вдвоем, – добавил Николас.

Я видел, как Джессика проглотила комок. Видел по глазам, как мечутся мысли и планы у нее в голове, – она пыталась придумать, как вывернуться, не устраивая скандал. Я даже чуть не пожалел ее немного.

Но вскоре маска уже снова была на месте, и, понимая, что выхода нет, Джессика улыбнулась:

– Отлично.

Мы попрощались со всеми. Лекс обняла мать, и я расслышал, как она шепнула:

– Будь милой. Он твой сын.

Мы с Николасом переглянулись, а потом мы с Джессикой – вдвоем – уселись в лимузин.

* * *

В «Melisse» был полумрак и утонченная атмосфера с тихим звоном хрусталя и серебра: парадный вид Джессики был здесь более чем уместен. Как только мы сели за столик, она подозвала сомелье и заказала бокал вина.

– Я рад, что проведу это время с тобой, – сказал я после того как Джессика осушила залпом почти полбокала. – Мне бы хотелось, чтобы мы почаще бывали вместе.

– М-м-м, – только и ответила она.

Я боролся с искушением встряхнуть ее.

– Когда ты в последний раз здесь была?

– Ох, – вздохнула она. – Точно не помню. Несколько лет назад.

Долгий будет вечер. С той минуты, как сели в машину, мы едва обменялись несколькими принужденными фразами. О чем я ни пытался заговорить, Джессика отвечала так коротко, как только возможно. Это я предвидел, а вот другого не ожидал – что мне так трудно окажется играть роль любящего сына. Во-первых, для такой роли у меня не хватало опыта. А кроме того, до сих пор Джессике почти не было места в моих размышлениях о семье Тейтов: в этом доме она была чем-то вроде призрака. Но теперь, когда мы оказались так близко друг к другу, я понял, как сильно злюсь на нее – за то, что совсем забросила собственных детей, а с одним из них, возможно, обошлась и того хуже. Так и хотелось сделать ей больно в ответ.

– Я совсем не помню это место, – сказал я. Изображать любящего сыночка было страшно утомительно, а пронять ее все равно не получалось. Может быть, проймет хотя бы намек на тот фарс, что мы оба с ней разыгрываем. – Ты меня сюда водила когда-нибудь?

Она внимательно изучала меню.

– Раз или два, кажется.

– А я не помню, – сказал я. – У меня остались только обрывочные воспоминания. Наверное, можно считать, что я ужинаю здесь с тобой в первый раз.

Она не подняла глаз, но стиснула зубы.

– Да, наверное.

Свой бокал вина она допила, не успели мы еще заказать еду. Официант спросил, не принести ли ей еще, но она отказалась. Должно быть, не хотела терять голову, – но у меня на этот счет были совершенно другие планы. Когда она извинилась и вышла освежиться, я подозвал официанта и сказал, что она передумала – пусть приносит еще вина. Если она и удивилась, когда, вернувшись, увидела ожидающий ее полный бокал, то ничего не сказала.

Она едва прикасалась к еде и умудрялась почти не разговаривать со мной, не считая редких комментариев по поводу блюд и односложных ответов на вопросы. Вечер уже подходил к концу, а я так ничего и не добился. Николас будет недоволен, а недовольства Николаса мне следовало избегать любой ценой.

Хорошо хоть, что она не переставала пить.

– Так где ты бываешь? – спросил я после особенно длинной паузы в разговоре. Пора к делу.

– Извини?

– Когда уезжаешь из дома, – сказал я. – Я только сейчас понял, что понятия не имею, чем ты занята, пока я в школе. Куда ты ездишь?

– У меня дела, – сказала она, тыча вилкой в тарелку в попытках подцепить листик салата. – Я состою в правлении нескольких организаций.

– Ты иногда совсем поздно приезжаешь, – заметил я.

– Я… я люблю долгие автомобильные прогулки, – сказала она. – Это успокаивает нервы.

Ну да, спокойные нервы – это первое, что приходит на ум, когда думаешь о Джессике.

– А где ты катаешься?

Она заморгала немного учащенно, и я понял: что бы она сейчас ни сказала, это будет ложью.

– Чаще всего по берегу.

На берегу оранжевой пыли взяться неоткуда.

Я старался есть как можно медленнее, а Джессика все пьянела и пьянела. Я надеялся, что от вина у нее развяжется язык, но она стала только молчаливее и медленнее в движениях. Когда мы доели главное блюдо, я настоял на том, чтобы заказать десерт. Вместе с меню официант принес карту коктейлей. Про мандариновое суфле было сказано, что оно готовится двадцать пять минут, поэтому я именно его и заказал.

– А вы, мадам? – спросил официант Джессику.

Она колебалась.

– Ну что ты, мама, – сказал я. – Сегодня ведь особенный день.

Этого ей хватило.

– Не надо бы, но… двойной бурбон, неразбавленный.

Когда официант отошел, я наклонился к ней через стол.

– Не волнуйся. Я не скажу Лекс.

Ее губы изогнулись в горькой улыбке.

– Да, ей было бы очень стыдно за меня.

– Чья бы корова мычала, – сказал я. Я ненавидел себя за одни эти слова, но…

Джессика по-настоящему рассмеялась. Смех был тихий и недобрый – но настоящий.

Вот этот подход я еще не пробовал. Стратегию общего врага.

– Иногда мне кажется, что Лекс рада бы засадить меня в коробочку, – сказал я, – чтобы контролировать каждый шаг.

– Мне знакомо это чувство.

– Знала бы ты, сколько раз за день она пытается меня накормить, – продолжал я. – Как будто думает, что я не могу сам о себе позаботиться – с голоду умру, если она силой не впихнет в меня бутерброд с арахисовым маслом.

Джессика покрутила бокал за ножку.

– Она всегда была такая, с детства.

– Да?

Она кивнула.

– У нас была собака. Очаровательное создание, но глупое донельзя. Она думала, что сумеет ее выдрессировать, и ты бы видел, как она…

Джессика замерла. Она проболталась и сама это поняла.

– Как она что? – переспросил я.

Джессика отодвинула стул и хотела встать, но задела локтем стакан воды со льдом. Он покатился по столу и со звоном упал на пол, залив и скатерть, и ковер. Весь ресторан оглянулся на нас. К нам подбежал официант.

– Прошу прощения, – пробормотала Джессика, когда он стал промокать все это салфеткой. – Это с-с-случайно…

– Ничего страшного, мадам, – сказал официант.

Люди все глазели на нас. Джессика пошатнулась.

– Извините, – пробормотала она, развернулась и выбежала из ресторана.

Я бросился за ней и догнал уже на улице.

– Мама, погоди, – проговорил я, хватая ее за руку.

Она повернулась ко мне, высвободила руку, и ее мутные глаза наполнились слезами. Я вдруг понял, что она в ужасе.

– Эй, ничего же не случилось, – сказал я. Зачем мне дальше врать? Мы оба знаем, что это фарс, так зачем притворяться? Может быть, раз в жизни я добьюсь своего, сказав правду. – Мне кажется, нам надо поговорить.

Я оплатил счет в «Melisse» своей кредитной картой для срочных расходов и повел Джессику в «Старбакс» через дорогу. Заказал ей черный кофе, и мы сели за столик у окна.

– Прости, что тебе так трудно пришлось, – сказал я. – Из-за того, что я здесь, и вообще.

Она подняла на меня неуверенный взгляд.

– Я не хотел портить тебе жизнь. Правда. – Я вспомнил ту женщину, что сидела в кресле и переключала каналы в телевизоре, пока в отдалении зазвонил телефон, и не смог удержаться от горькой нотки в голосе. – Я вижу, что Лекс и Патрик изо всех сил давят на тебя, чтобы ты вела себя со мной, как будто ничего не случилось, но я хочу, чтобы ты знала – я все понимаю. Со мной тебе не нужно притворяться.

Лицо у Джессики стало совсем неподвижным, а потом я разглядел на нем какое-то едва заметное движение мускулов вокруг глаз и рта, как будто она старалась не выдать какого-то внутреннего смятения.

Я наклонился к ней.

– Лекс с Патриком здесь нет. Можно не притворяться, что все по-прежнему.

В глазах у нее собрались капли и повисли на ресницах.

– Не говори им, пожалуйста, – прошептала она.

– Обещаю, – сказал я.

Я убедился: Джессика не могла быть убийцей Дэнни. Сколько раз только при мне Лекс с Патриком напоминали ей, чтобы она не забывала делать вид? Им не пришлось бы ее одергивать, если бы это ей было что скрывать. Она бы не боялась их так, если бы это они прикрывали ее задницу. Нет. Какие бы чувства я к ним ни питал, скорее всего, виноваты тут именно Лекс или Патрик, а Джессика их выгораживает, потому что не хочет потерять еще одного ребенка.

– Не могу даже представить, каково это, – сказал я, – когда твой сын пропадает столько лет.

Она опустила взгляд и сморгнула слезы с глаз.

– Я… я не всегда была такой плохой матерью, но после… того, что случилось…

Я хотел сказать ей – пусть Дэнни нет, но другие-то дети тоже заслуживают любящую мать. Но это означало бы уже перегнуть палку с честностью. Если я хочу когда-нибудь еще что-то полезное у нее выведать, нужно, чтобы она чувствовала себя со мной в безопасности.

– Знаешь, ты всегда можешь со мной поговорить, – сказал я. – Знаю, это звучит странно, но если тебе нужно будет с кем-нибудь поговорить обо всем этом, никто не поймет тебя лучше, чем я.

Голос у нее был такой тихий, что я едва расслышал.

– Я просто хочу их всех защитить.

– Я тоже этого хочу, – сказал я и тронул ее холодную руку. – Поэтому я здесь.

Она подняла на меня глаза и медленно, очень медленно кивнула.

* * *

Это еще не признание, но уже прогресс. Со временем я наверняка сумею вытянуть из нее все, что она знает.

Вопрос только в том, сколько времени Николас мне даст.

* * *

Николас остался недоволен.

– Значит, она тебе так ничего и не сказала? – спросил он, когда мы сидели с ним вдвоем за обедом. Ашера он отправил за другой стол, к спортсменам, чтобы можно было поговорить спокойно.

– А ты чего ожидал? – сказал я. – Все, что мог, я сделал. Надеюсь, это только начало, и со временем она мне еще в чем-то признается, но сейчас я точно знаю одно: она знает, что я не Дэнни.

Он вздохнул.

– И, значит, она должна знать, что с ним случилось на самом деле.

Я кивнул.

– Она кого-то покрывает.

– Мы должны поехать к Патрику домой и найти эту папку, – сказал Николас. – Он не хочет, чтобы кто-то из нас там бывал, а потому мне как раз очень хочется побывать. Ты спрашивал маму, куда она все время уезжает?

– Да, она навешала мне лапши на уши про долгие автомобильные прогулки вдоль берега. Если хотим узнать, мы должны за ней проследить.

У Николаса зазвонил телефон. Запрет на телефоны школьная администрация недавно отменила, и пока что никто больше не пытался меня фотографировать. Взглянув на экран, Николас нахмурился, но все же ответил.

– Алло?.. Угу, ладно… Да, спасибо. – Он отключился и стал собирать свои вещи. – Это из тюрьмы звонили. Тебя внесли в список посетителей. Можем навестить моего отца.

– Как, прямо сейчас? – спросил я. Он перекинул сумку через плечо.

– Да, прямо сейчас. Я не собираюсь оттягивать это дольше, чем необходимо, – сказал он. – Если поедем сейчас, успеем вернуться, пока нас не хватятся.

* * *

Мы с Николасом ехали на север, в федеральное исправительное учреждение Ломпока, в тюрьму с минимальной охраной и курортными условиями – для преступников из числа генеральных директоров и других влиятельных лиц, с которыми приходилось церемониться.

Всю дорогу от Николаса так и веяло нетерпением. Пора готовить план побега. Он не выдержит еще несколько недель или месяцев, а то и лет, пока выяснится, что же на самом деле случилось с Дэнни. В любой момент он может решить, что с него хватит и что лучше сдать меня властям как мошенника. А если мы так и не узнаем, кто убил Дэнни, щелка для побега у меня останется совсем уж узенькая. В последнее время между мной и Николасом установилось шаткое перемирие, и я все-таки немного надеялся, что он даст мне уйти, если я помогу узнать, кто убил его брата, но особенно рассчитывать на это не стоило. Никакими приготовлениями, не считая собранного рюкзака, спрятанного в шкафу Дэнни, чтобы, если что, сразу схватить и бежать, я пока не озаботился. Пора начинать, иначе ждет меня тюрьма, и далеко не такая уютная, как та, к которой мы уже подъезжаем.

– Так что мы будем делать? – спросил я, когда мы припарковались на стоянке напротив тюрьмы. Ее окружала только невысокая сетчатая ограда, а за ней был виден густой зеленый газон и современное здание, которое легко было принять за хорошую государственную школу.

Николас пожал плечами – кажется, это далось ему не без труда, настолько он был напряжен и скован.

– Посмотрим, как он отреагирует на тебя. По этому можно будет судить, что он знает, а что нет.

– А насчет Миа? – спросил я.

– Вот тут не знаю. Оставь это мне, я сам разберусь.

– Ладно. А что ты надеешься здесь выяснить?

Лично я всей душой надеялся, хоть и сильно сомневался, что это Роберт Тейт убил Дэнни. Это означало бы, что никто из тех, кого я знаю, его не убивал. Но для Николаса это явно было не так просто. В отличие от остальных членов семьи, он, кажется, был по-настоящему близок с Робертом. Они разговаривали по телефону, и, как я подозревал, некоторые «походы» с Ашером тоже на самом деле были поездками в Ломпок.

Он вздохнул.

– Честно – не знаю.

Мы отметились у охранника на входе, прошли металлодетектор и досмотр рюкзаков, и нас провели в комнату для свиданий.

– А он знает, что мы здесь? – спросил я, вдруг занервничав. Я несколько раз говорил с Робертом по телефону, но совсем другое дело – встретиться с ним лицом к лицу.

Николас покачал головой.

– Ему сказали, что к нему посетители, но не сказали, кто.

Мы вошли в комнату, очень похожую на кафетерий в моей старой школе, что меня не удивило. Даже пахло здесь примерно так же: затхлостью и сырой хлоркой. Комната была заставлена стульями и столиками, за столиками сидели мужчины в синем и их родственники, а скучающие охранники наблюдали за ними в отдалении. Николас окинул комнату взглядом и направился к столику в самом дальнем углу. Я двинулся за ним.

– Николас!

Один из мужчин поднялся со стула и обнял Николаса.

– Привет, папа, – сказал тот.

Роберт Тейт был почти таким же, каким я запомнил его по видео. Высокий, красивый, с тонкими чертами лица, которые унаследовал от него Николас. Только в волосах цвета перца с солью прибавилось соли на висках, а еще он отрастил бороду, которая старила его лет на десять.

Все еще обнимая Николаса, Роберт перевел взгляд на меня.

Сначала в его лице ничего не изменилось. Кажется, он меня даже толком не заметил. Но когда я встретился с ним глазами, он понял, что я не просто сын кого-то из здешних заключенных, и выражение лица у него стало меняться, как в замедленной съемке. Брови недоуменно нахмурились, затем поползли вверх, и глаза широко распахнулись. Догадка, потрясение. Затем по лицу пробежала какая-то тень. Сомнение.

Он уронил руки, выпустив Николаса, и стал переводить взгляд с него на меня и обратно.

– Это… это…

Николас кивнул. Роберт по-прежнему выглядел ошеломленным. Он неуверенно шагнул ко мне.

– Дэниел? – выдохнул он.

– Привет, папа, – сказал я.

Неотрывно глядя на меня, он покачал головой и сделал еще шаг вперед. Морщины у него на лице стали глубже. Он протянул руки и прижал меня к себе, стиснув в крепком объятии, а из груди у него вырвался какой-то звук – сразу и смех, и плач, и вскрик, как от удара под ложечку. Он раскачивал меня из стороны в сторону и снова и снова вполголоса повторял:

– Дэнни… мой Дэнни.

Если это была игра, то он чертовски хороший актер.

Объятия были долгими, пожалуй, самыми долгими за всю мою жизнь, и выпустил Роберт меня не сразу, а постепенно. Чуть отстранился, чтобы видеть мое лицо, но руки не убрал. Потом отодвинулся чуть дальше, но все еще держал меня за плечи. Все это время он смотрел на меня, как на какое-то непонятное, но чудесное существо.

– Я так рад, что ты здесь, – сказал он. Глаза у него покраснели и блестели. – Твоя сестра сказала, что ты пока еще не готов приехать, и я старался набраться терпения, но ждать было невыносимо. Мальчик мой. – Он взял меня ладонями за щеки, долго молча смотрел мне в глаза, а потом опустил голову и погладил свою бороду. Когда он снова заговорил, голос у него был хриплый от сдерживаемых слез. – Я никогда не терял надежды, и вот… – Он вдруг заплакал.

Мы с Николасом переглянулись, пока Роберт стоял, прикрыв глаза ладонью, а другой все еще крепко держа меня за руку. Нет, Роберт явно не был посвящен в план по сокрытию обстоятельств смерти Дэниела. Его радость и горе ощущались физически – так остро и пронзительно, что я внутренне дрогнул. То, что я делаю, – жестокость по отношению к этой семье. Это не игра – Роберт и правда не подозревает, что его сын мертв.

Я был разочарован. Николас, кажется, почувствовал облегчение.

– Ничего, папа, – сказал он. – Все будет хорошо, правда?

Роберт глубоко вздохнул, стараясь овладеть собой. Смущенно улыбнулся и пробормотал что-то извиняющееся. Затем спросил:

– Как там ваша младшая сестренка? И почему вы мне не сказали, что приедете?

– Мы прогуляли школу, – сказал Николас. – Дэнни так хотел поехать, что ждать не согласился.

Роберт потянулся рукой к моему лицу.

– Дай-ка, я еще на тебя посмотрю.

Он взял мое лицо в ладони и стал разглядывать его – сантиметр за сантиметром. Он смотрел на меня, Николас – на него, а я старался не отводить взгляда и не опускать его вниз. Кажется, мне это удалось, потому что я уловил момент, когда он начал видеть. Разглядел во мне что-то, что было не так. Не как у Дэнни.

Николас тоже заметил.

– Так что, папа, – сказал он, – как с тобой тут обращаются?

Это несколько отвлекло Роберта. Он опустил руки и повернулся к Николасу.

– Да вроде ничего, – сказал он. Ткнул Николаса пальцем в бок. – Перо в бочину пока не схлопотал.

Николас закатил глаза, но губы у него чуть изогнулись кверху. Роберт снова повернулся ко мне и снова взял меня за руку, лежавшую на столе.

– Так ты, значит, уже опять ходишь в школу? – спросил он с легкой ноткой недоверия в голосе.

– Да, но я там ничего не делаю, – сказал я. – Просто сижу в классе.

Он кивнул и тут же нахмурился.

– А ты, Ники? Ждешь не дождешься будущего года?

Я хмыкнул. Я каждый день удивлялся, как это Николасу удается дотерпеть до конца уроков в школе Калабасаса и не сжечь ее.

Николас заерзал.

– Пап, я…

– Когда будет известно, куда ты едешь? – продолжал Роберт.

Я нахмурился:

– А?..

– Давай об этом потом поговорим, папа, – сказал Николас. – Я тебе рассказывал, что Миа пишет пьесу?

Роберт, кажется, не заметил этой неловкой перемены темы. При упоминании Миа лицо у него сразу стало печальным и задумчивым. Не знаю, всегда ли он так открыто выражал свои чувства, или это тюрьма так на него действовала. Как будто он хотел вместить как можно больше чувств в эти короткие и редкие свидания.

– Нет. У нее все хорошо?

Николас кивнул.

– Да, отлично. В последнее время она, можно сказать, живет в бассейне, и через пару недель ей снимают скобы.

– Знаешь, я никогда не спрашивал, потому что вроде как сам должен знать, – сказал я, – но это у Миа какая-нибудь генетическая болезнь?

Николас резко повернул голову ко мне. Я понимал, что рискую его обозлить, но мне нужно было знать, что известно Роберту. Знать, был ли у него мотив для убийства Дэнни. А сам Николас слишком верил отцу и не стал бы на него давить.

– Нет-нет, – сказал Роберт. – Просто случается иногда такое.

– То есть по твоей линии ни у кого ничего такого не было? – спросил я.

У Роберта еле заметно сжались губы.

– Нет. Это тут ни при чем.

Николас снова перевел разговор на другое, а когда Роберт на минуту отвлекся, оглянувшись на соседний столик, где вдруг вспыхнула какая-то ссора, бросил на меня сердитый взгляд. Мне было все равно. Я узнал то, что хотел.

Когда время свидания вышло, Роберт снова обнял меня и еще раз сказал, как рад меня видеть. Сказал, что любит меня. Потом попросил дать им с Николасом минутку наедине. Я кивнул и вышел, оставив их вдвоем. Вернулся в тюремный вестибюль один. Через пару минут появился Николас.

– Ну что? – спросил я по дороге к машине.

– Он хочет верить, что это ты, но сомневается. Он точно не в курсе всего этого.

Я кивнул. Я так и предполагал с самого начала, но, боже мой, насколько легче было бы, если бы это Роберт убил Дэнни.

– Думаю, ты прав.

– Да. Я так и знал. – От явного облегчения Николаса меня кольнуло раздражение. – И, кстати, я же тебе говорил, что насчет Миа сам разберусь.

– Но ты ведь даже и не думал разбираться, – сказал я. – Видел, как он разозлился? Он знает, что он ей не настоящий отец. Может быть, это имеет какое-то отношение…

– Он ей настоящий отец, – сказал Николас, – а все остальное неважно. Ты здесь только для того, чтобы помочь мне узнать, что случилось с Дэнни. И все. Миа не впутывай.

– А ты не допускаешь, что одно с другим связано, – сказал я. – Две такие тайны.

– Тайны у всех есть, – ответил он. – Мои родители не стали бы из-за этого убивать родного сына. В этом нет никакого смысла.

Я подумал, что Николас неправ – люди еще и не на то способны, если загнать их в угол, – но я был согласен, что Джессика и Роберт тут, скорее всего, ни при чем, и не хотел его больше раздражать, поэтому промолчал.

Мы сели в машину – она совсем раскалилась, простояв под палящим солнцем целый час. Николас открыл окна и включил кондиционер, как только мы выехали на шоссе, ведущее на юг, в Хидден-Хиллз. По пути я все прокручивал в голове это свидание, ища зацепки, которые мог упустить. Мы уже подъезжали к дому, когда я вспомнил одну странность. Повернулся к Николасу, который почти все это время молча смотрел вперед, на дорогу.

– Слушай, а что такое твой отец говорил насчет будущего года? – спросил я.

Николас не посмотрел на меня.

– Ничего.

– Да ладно тебе, – сказал я. – Так я и поверил.

Он вздохнул.

– Ну ладно. Только никому не говори.

Я выразительно посмотрел на него.

– Я умею хранить секреты.

– Я уезжаю в колледж, – сказал он.

Я нахмурился.

– Ну да, но это же еще только через…

– Будущей осенью, – сказал он. – Окончу школу на год раньше. К концу семестра меня аттестуют по всем предметам, и меня уже приняли в Нью-Йоркский университет.

– А я и не знал.

– Никто еще не знает. Только папа. Я и ему сказал только потому, что за учебу нужно платить, и он должен дать распоряжение бухгалтеру, чтобы снять деньги из моего трастового фонда раньше срока.

– Зачем? – спросил я.

– Потому что меня тошнит от этой школы, и от моей семьи, и от этого города, – сказал он, – и я ни перед кем оправдываться не собираюсь. Это моя жизнь. Мне и решать.

– А когда ты им скажешь? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Когда уже никак нельзя будет скрывать.

Я представил, какая это будет бомба для всех. Тейты – во многих отношениях никудышная семья, но они все-таки крепко держатся друг за друга. Если они вот так внезапно потеряют еще одного брата – пусть временно, пусть он и уедет всего только на другой конец страны, – это может их подкосить.

– А тебе… не кажется, что это немного эгоистично? – спросил я. Я понимал, что глупо его восстанавливать против себя, когда у него в руках моя жизнь, но мне было уже все равно.

Он повернул голову и уставился на меня.

– Конечно, это твоя жизнь, делай что хочешь, – продолжал я, – но я не понимаю, зачем специально делать больно своим родным.

– Не думаю, что ты вправе на голубом глазу предъявлять мне претензии за то, что я делаю больно своим родным. И вообще, какое твое собачье дело?

– Я за них переживаю. – На короткий миг перед глазами встала мать – какой она была в последний раз, когда я видел ее, с прижатой к уху телефонной трубкой, с сухими глазами и каменным лицом. – Ты понятия не имеешь, как тебе повезло с семьей.

Николас рассмеялся, и его пальцы так и впились в руль.

– Это мне-то повезло с семьей? Если мы с тобой правы, кто-то из них убил моего брата. Маленького мальчика – да, он был занозой в заднице, но все равно он был еще маленький. А другие врут, чтобы выгородить убийцу, и их не волнует, какую боль они причиняют остальным. Каково будет моему отцу, когда он узнает правду? А Миа? Им же придется потерять Дэнни во второй раз. Эта семья отравляет все вокруг себя, я просто пытаюсь спастись, пока еще не поздно.

– Но ты же еще не знал про это, когда решил уехать тайком от них.

– Мне и так хватило. Они еще много чего натворили.

– Но они любят тебя, – сказал я.

– Этого мало. – Он озадаченно посмотрел на меня. – И откуда ты такой? Неужели ты думаешь, что какой-то врожденный инстинкт, какая-то биологически обусловленная «любовь» может оправдать то, что они сделали?

– Биология – это еще не все. – Что-то внутри у меня надломилось и хрустнуло, будто айсберг откололся от ледника. – Может, тебе это странно, но не все любят своих родных.

Он помолчал с минуту. Потом спросил:

– Твои тебя не любили?

– У меня только мать, – сказал я. – Нет.

– Я, в общем-то, догадывался, – сказал он. – Иначе бы ты не оказался здесь, так?

Я вспомнил, как в первый раз убежал из дома, как меня отправили в приют до тех пор, пока не найдут моих родных. Взрослые там кормили меня, гладили по плечу и говорили ласковыми голосами. Один из ребят научил меня играть в карты, а другой одолжил запасные носки, когда у меня озябли ноги. Когда мать наконец приехала меня забирать, я орал до хрипоты и так двинул кулаком в стену, что сломал два пальца. В тот день я понял: нельзя никому называть свое имя, тогда им некуда будет звонить, и меня не заберут.

– Пожалуй, – сказал я.

– Очень плохо было? – спросил он.

Я поерзал на сиденье. Непривычно было говорить о себе.

– Плохо.

Николас склонил голову набок.

– Кажется, в первый раз я до конца верю твоим словам, – сказал он.

* * *

Вечером, за ужином, снова заказанным на дом из вьетнамского ресторана, Лекс спросила нас, как дела в школе.

Николас пожал плечами:

– Нормально.

– Дэнни?

– Да, – сказал я, – все в порядке.

– Значит, ничего не случилось?

Николас вздохнул и отложил палочки.

– Тебе звонили.

– Звонили, – подтвердила она. – И где вас черти носили?

– Да так, нигде, – сказал Николас. – Просто не было настроения идти в школу. Засадишь нас под домашний арест, мамочка?

– Просто не срывайтесь больше так, никому не сказав, понятно? Я волновалась.

– Ну, с нами же ничего не случилось, – сказал Николас.

– А почему мне нельзя прогулять школу, когда нет настроения? – спросила Миа. Краем уха я уловил звук открывающейся входной двери.

– Что ты на это скажешь? – спросила Лекс Николаса.

– Это потому, Мими, что в твоей школе еще есть хоть что-то, кроме бессмысленного мучительства и сизифова труда.

– Привет, – сказал Патрик, входя в столовую.

– Привет, – отозвалась Лекс, не скрывая удивления. Был понедельник. Патрик никогда не приезжал по понедельникам.

– Лекси, можно тебя на секунду? – Голос у Патрика был странный. Слишком уж небрежный.

– Да, конечно, сейчас только…

– А что такое «сизифов труд»? – спросила Миа.

– Старшая школа. Ешь давай. – Николас обернулся к Патрику. – Что случилось?

– Ничего, – сказал Патрик. У Николаса зазвонил телефон.

– А мне обязательно это есть? – спросила Миа у Лекс. – Я хочу хлопьев.

– Эй, я потом перезвоню, хорошо? – сказал Николас в телефон.

– Попробуй три ложечки, – сказала Лекс.

– Лекси, – сказал Патрик, – мне правда очень нужно…

– Что? – сказал Николас. Его голос прозвучал так резко, что перекрыл общий гвалт, и мы все обернулись к нему. Он отодвинул стул и выскочил из комнаты, держа телефон у уха. Лекс побежала за ним, хоть Патрик и пытался удержать ее за руку. Миа побежала за Лекс, я за ней, а Патрик за нами.

Николаса мы нашли в игровой. Он уже включил телевизор и переключал каналы, пока не нашел местную программу новостей.

– Я тебе перезвоню, – сказал он в телефон и повесил трубку.

Репортер на экране стоял возле Лос-Анджелесского отделения ФБР – это здание я узнал бы из тысячи. Внизу висел баннер: «Новая улика в деле пропавшего мальчика».

– …Рассказали, что туристы нашли необычный велосипед, изготовленный по специальному заказу, еще три месяца назад, но тогда ФБР решило не обнародовать эту информацию. – На экране вместо лица репортера появилось фото красного горного велосипеда с широкими колесами и золотыми узорами на раме. – Это второе важное событие за последние недели в ходе шестилетнего расследования происшествия с десятилетним Дэниелом Тейтом, пропавшим из роскошного пригорода Хидден-Хиллз, когда он ехал на велосипеде к другу. Недавняя статья в «Los Angeles Magazine» вновь пробудила интерес публики к этому делу, а менее чем через месяц Тейт был обнаружен живым в Ванкувере, в Канаде. ФБР надеется, что находка велосипеда Тейта станет долгожданным ключом, который поможет выйти на его похитителей.

– Боже, – прошептал Николас.

Я оглянулся на Лекс. Она смотрела на Патрика. Удивления на их лицах было не заметно.

Так вот зачем они притащили меня сюда.

Я резко обернулся – слева раздался звон стекла. Джессика стояла в дверях, у ее ног валялись осколки разбитого бокала, и она неотрывно глядела на велосипед на экране.

* * *

Джессика опустилась на пол, прямо на осколки, и тут же затряслась в рыданиях, и Миа тоже расплакалась, увидев, как расстроена мама. Лекс обняла Миа и прижала к себе, а мы с Патриком помогли Джессике встать. Она хватала ртом воздух, несколько осколков стекла вонзились ей под кожу, и из порезов сочилась кровь. Мы с двух сторон обняли ее за плечи и помогли подняться наверх, в свою комнату.

– Они нашли в-велосипед? – сказала она.

– Я понимаю, это шок, но это хорошая новость, мама, – сказал Патрик. – Это поможет им найти тех, кто тебя похитил, Дэнни, верно ведь?

– Верно, – сказал я. Отличное прикрытие, Патрик. Очень ловко.

Мы уложили Джессику на кровать. Когда Патрик вышел в ванную за аптечкой, я хотел пойти за ним, но Джессика держала меня за руку мертвой хваткой.

– Эй, все в порядке, – мягко сказал я. Я совсем не умел утешать, тем более в такой дикой ситуации, поэтому просто погладил ее по руке – кажется, так полагается. – Все будет хорошо.

– Мне страшно, – прошептала она.

Я проглотил комок.

– Я знаю. Но все будет хорошо. Я здесь.

– Дэнни…

Патрик вошел в комнату, и Джессика смолкла. Он протянул ей пару таблеток и стакан с водой.

– Выпей.

– Патрик, – сказал я. – Ты уверен?..

– Она в истерике, – ответил он. – Ей нужен покой.

Мы вытащили из Джессики осколки, обработали порезы, и к тому времени, как мы закончили, она уже спала.

* * *

Я рухнул на кровать. Тело было обессилено, но мозг работал лихорадочно. Они нашли велосипед Дэнни, тот, что пропал вместе с ним, – нашли еще три месяца назад. Об этой находке не сообщили публике, но Патрик и Лекс откуда-то знали – в этом я был уверен. Статья в «LA Magazine», после которой все снова вспомнили об этом деле, и эта зловещая улика – вот что заставило их привезти меня сюда. Я появился в самое подходящее время для них, когда они были вне себя от тревоги и отчаяния.

Откуда они знали про велосипед?

Мой телефон завибрировал в заднем кармане. Я был так вымотан, что лень было даже за ним тянуться. Да и не с кем мне говорить. Но он все вибрировал, и наконец я сдался и выудил его из кармана.

«Рен», – высветилось на экране.

Я поколебался, борясь сам с собой, а потом ответил.

– Привет, – сказал я.

– Привет. Я просто увидела новости и хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Хочешь поговорить?

– Я думал, тебе это ни к чему, а мне лучше поговорить со специалистом, – сказал я.

Она вздохнула.

– Я не хотела обрывать нашу дружбу, Дэнни.

Я перевернулся на другой бок, лицом к стене, и стал разглядывать ее. В одном месте сквозь крошечные трещинки на голубом фоне проступала старая краска. Рен хочет быть моим другом. Кому-то я хоть зачем-то нужен, кто-то хочет узнать меня. И почему я так старался держать ее на расстоянии?

– Ты права, – сказал я. – Извини. Я вел себя по-свински.

– Нормально ты себя вел, – сказала она. – Я знаю, что тебе нелегко. Я просто… скучаю по тебе.

Я прерывисто вздохнул.

– Я тоже по тебе скучаю.

Я представил, как она улыбается этим словам. Представил, что она сидит рядом.

– Так что, – снова спросила она, – хочешь об этом поговорить?

– Вот об этом как раз совсем не хочу.

– В таком случае – ты видел, как Изабелла целовалась с братом Кейджа в последней серии?

– Нет, расскажи.

Рен пересказала мне все, что я пропустил в «Жизни любви», а мне просто приятно было слушать ее голос. Когда я был уже в курсе всего происходящего в Бриджпорте, мы стали говорить о контрольных проектах по рисованию, о фантастических фильмах, о том, какой колледж выбрать, и все было так… просто. Хорошо.

– Дядя все покупает мне путеводители по разным колледжам и молча оставляет в моей комнате: думает, если он ничего не говорит вслух, то действует очень дипломатично, – говорила она. Голос у нее был тихий, теплый и почти сонный. Я посмотрел на часы: время позднее. – Но я еще даже не знаю, хочу ли вообще поступать в колледж, понимаешь? Кажется, это нужно только затем, чтобы как-то оттянуть настоящую жизнь. Наверняка ведь за этот год я еще не успею выбрать себе дело на всю жизнь, так какой тогда смысл?

– Может быть, ты слишком серьезно на это смотришь, – сказал я. – Необязательно выбирать себе дело на всю жизнь. Можно пока на ближайшие десять лет, или на пять, или на десять минут. Передумать никогда не поздно.

– Да, наверное, – она зевнула. – Я просто хочу быть счастливой.

У меня тоже глаза начали слипаться.

– Так в этом-то и штука – понять, что тебе нужно.

– Хм… – отозвалась она.

Мы оба молчали, и я вслушивался в ее тихое дыхание в телефоне. Потом глаза у меня закрылись, и я уснул.

* * *

Когда я проснулся, на подушке рядом лежал телефон, а в нем меня дожидалось смс от Рен: «Доброе утро, солнышко! Ты храпишь!:P»

Я улыбнулся и постарался сохранить в себе кусочек этого чувства на весь день.

Лекс предложила нам не ходить сегодня в школу (Николас приподнял бровь, услышав, что она способна на такое) из-за новостей с велосипедом, но Николас хотел вернуться к занятиям, чтобы успеть сдать все предметы до выпуска, а я хотел увидеть Рен, так что мы отказались.

– Черт, – сказал Николас, когда мы подъехали к школе Калабасаса. Там повсюду кишели журналисты – столько их я не видел, пожалуй, даже в тот раз, когда только вернулся в школу. – Что делать будешь?

– Переживу, – сказал я твердо, хотя в душе такой твердости не ощущал. – В класс же они за нами не пойдут.

– Позвоню Ашеру, спрошу, где он, – сказал Николас.

Мы остановились на ученической парковке, и Ашер вышел нас встречать. Так, на всякий случай.

– Привет, – сказал он мне, когда я вылез из машины Николаса. – Все нормально?

Я кивнул:

– Порядок.

– Это же хорошо, что они его нашли, да? Это поможет поймать тех гадов?

– Надеюсь, – сказал я, быстро переглянувшись с Николасом.

На полпути к школе нас перехватили репортер и оператор, выскочившие из-за какого-то пикапа.

– Дэниел Тейт? – спросил репортер, направляя на меня цифровой диктофон.

– Оставьте нас в покое, – сказал Николас.

– Дэниел, как вы оцениваете вероятность того, что ваши похитители будут найдены? – спросил репортер, делая еще шаг ко мне. Внезапно между нами вырос Ашер, его ладонь величиной с сервировочную тарелку уперлась репортеру в грудь и оттолкнула его от меня.

– Без комментариев, мудила.

Краем глаза я уловил какое-то движение в стороне. Обернулся и увидел целый строй камер у входа в школу, где стояли съемочные фургоны. Этот идиот-репортер привлек их внимание. Я сразу же отвернулся и закрыл лицо.

– Николас. Погляди.

Николас увидел ряды камер с телеобъективами и моментально принял решение.

– В задницу это все, – сказал он. – Уезжаем.

Мы пошли обратно к машине, и я прикрывал лицо руками, пока мы не отъехали от школы.

* * *

Мы вернулись домой, и, поскольку возле дома стояла только машина Джессики, не пришлось даже никому объяснять, почему мы не в школе. Рен прислала смс – узнать, как я, и я отправил ей код ворот и пригласил в гости вечером. А пока мы с Николасом заперлись у него в комнате и стали обсуждать все, что нам удалось разузнать, поскольку с расследованием теперь следовало поторопиться. Рассуждали мы недолго. Улик было всего ничего. Дэнни исчез внезапно, был – и нет.

Утром в субботу, когда Дэнни пропал, он завтракал со всей семьей, исключая Роберта, который уехал по делам в Пало-Альто еще в четверг, и Николаса, который остался ночевать у друга и там же провел почти весь день. Дэнни сказал Джессике, что поедет на велосипеде к своему другу Эндрю. Няня взяла выходной, поэтому Джессика сама повезла Миа к врачу и еще заехала кое по каким делам, что ФБР потом проверило и подтвердило. Патрик и Лекс были с друзьями, и их алиби тоже подтвердило несколько человек. Все их передвижения до того момента, пока Джессика позвонила в полицию и сообщила, что Дэнни пропал, были отслежены.

Какая-то часть из этой истории явно выпадала, но через столько лет ее уже трудно было восстановить.

– Это невозможно, – сказал Николас. – Если уж ФБР не может в этом разобраться, с чего мы взяли, что мы сможем?

– Гордыня? – сказал я – Хюбрис, как говорили греки.

Николас рассмеялся по-своему – не по-настоящему, а так, фыркнул. Это можно было принять и за насмешку, и за веселое удивление.

– Нахватался от мистера Вона.

– Он умеет вдохновлять, – серьезно подтвердил я, и Николас улыбнулся, на этот раз по-настоящему.

Вдруг внизу послышались сердитые крики. Мы переглянулись, вскочили, Николас запихал бумаги под кровать, и мы выскочили из комнаты. Остановились на лестничной площадке и выглянули сверху в прихожую. Должно быть, пока мы работали, Лекс успела вернуться домой. Теперь они с Джессикой стояли где-то внизу и ругались.

– …мне, что делать. Я все-таки мать, Алексис!

– Ну так веди себя как мать хоть раз в жизни! Ты нам нужна. Подумай о Миа, она же еще маленькая совсем. А если кто-нибудь заметит, что ты без конца туда ездишь, что тогда будет с нами со всеми?

Голос Джессики стал тише – не настолько, чтобы его нельзя было расслышать, но слов мы не разбирали. Ответ Лекс тоже был неразборчивым. Потом Джессика прошла по коридору к двери.

– Нужно ехать за ней, – сказал Николас.

– Прямо сейчас? – Это было в наших планах, но что-то они стали реализоваться слишком быстро на мой вкус.

– Конечно, сейчас, – ответил он. – Ты же слышал, что сказала Лекс. Может быть, это что-то важное.

Николас сбегал к себе, взял ключи, и мы спустились вниз. Выскользнули за дверь так, чтобы Лекс не услышала, потом, пригибаясь под окнами, откуда нас могли увидеть, пробежали вдоль всего дома до гаража, где Николас оставил машину. Отъехав от дома, Николас сразу дал газ, и, когда мы подъехали к воротам, отделявшим Хидден-Хиллз от остального мира, то увидели впереди внедорожник Джессики. На безопасном расстоянии Николас двинулся за ней до автострады, где она свернула в восточном направлении.

Так мы ехали целый час, и в зеркале заднего вида уже было видно, как солнце садится.

Николас с досадой откинулся назад, стукнувшись затылком о подголовник кресла.

– Что за черт? Что она делает?

– А она не заметила, что мы за ней едем? – спросил я.

– Как она заметит? Мы от нее за сто метров, а черных BMW в Южной Калифорнии девять миллиардов. Может быть, она послушалась Лекс и не поехала туда, куда собиралась. Может, просто любит кататься, как тебе говорила.

– По автостраде?

У Николаса зазвонил телефон, и на компьютерной панели автомобиля высветилось: «Ашер». Николас нахмурился, но ответил:

– Привет, знаешь, я сейчас не могу…

Но Ашер его опередил.

– Может, заедешь? – спросил он. Его голос было слышно на весь салон. – Я тут как раз самый страшный ужастик нашел на Нетфликсе.

– Не могу, – сказал Николас.

– Свидание?

– У нас с Дэнни кое-какие дела.

– Опять? Что это за дела такие у вас завелись?

Николас оглянулся на меня.

– Аш…

– Пару недель назад вы друг с другом почти не разговаривали, а теперь на пару школу прогуливаете и вообще не разлей вода. Это здорово, я ничего не говорю, но что случилось-то?

Николас вздохнул.

– Просто решил, что пора постараться.

– Врешь! Господи, ты же врать-то совсем не умеешь!

Я усмехнулся, и Николас обжег меня сердитым взглядом.

– Я тебе перезвоню, ладно? – сказал он и уже занес палец над красной кнопкой.

– Ладно-ладно, брехун! Я тебя люблю!

Николас нажал на кнопку, и в машине стало тихо. Он снова сердито посмотрел на меня, и я постарался подавить улыбку.

– Ничего смешного, – сказал Николас. – Терпеть не могу что-то от него скрывать.

– Так зачем скрываешь?

– Просто… Ни к чему вмешивать его в семейные дела, – ответил Николас. – Он понимает.

– Давно вы встречаетесь? – спросил я.

– Два с половиной года.

Я заморгал.

– Вот это да.

Угол рта у него дрогнул в улыбке.

– Да, это обычная реакция.

– Это что же, выходит, с пятнадцати лет? И с тех пор не расставались?

Он кивнул.

– Он видел во мне все самое худшее, и это его пока не оттолкнуло.

Эти слова затронули у меня что-то глубоко в душе, и я знал, что это чувство теперь нескоро пройдет.

– Это… здорово, должно быть.

– Во всяком случае, делается не так страшно жить в этом мире.

Я отвернулся и стал смотреть в окно. Как повернулась бы моя жизнь, если бы у меня было что-то такое в мои пятнадцать? В школе я был изгоем, почти ни с кем даже не разговаривал. Чаще всего просто сидел за школой, смотрел, как листья падают с деревьев, и ждал звонка. Что изменилось бы, если бы мне было с кем ходить вместе на переменах, было к кому прибежать, когда страшно дома? Может, тогда я не бросил бы школу в шестнадцать лет, не убежал бы из дома и не очутился бы здесь – без имени и без собственного прошлого.

Я стал представлять себе лицо этого воображаемого кого-то, и это было лицо Рен.

Николас ткнул меня в плечо:

– Эй, гляди.

Я повернул голову и увидел, что он показывает вперед. Джессика свернула с автострады.

* * *

Она стала петлять по каким-то узким дорогам, за ее машиной вилась оранжевая пыль. Наконец она остановилась на парковке, где стояло несколько столиков для пикников и знак: «Смотровая площадка». Издалека мы видели, как она сидела в припаркованном автомобиле и смотрела на бескрайнюю пустыню.

В окно били горячие косые лучи заходящего солнца, а меня вдруг пробрала дрожь. Я сам не понимал, почему. Тело почувствовало, что это значит, раньше, чем это дошло до сознания.

Николас вдруг завел машину и резко развернулся в обратном направлении.

Только тут я понял, зачем Джессика совершает эти паломничества в самый пустынный уголок пустыни, зачем сидит там и смотрит неотрывно на бесконечное море бесплодного оранжевого песка.

Она знает, что лежит где-то там, под этим песком.

До самого дома мы с Николасом молчали. Даже когда по пути он остановился у обочины, и его вырвало. Мы оба понимали, что видели только что, и оба не хотели говорить об этом вслух.

Мы только что были вместе с Джессикой у могилы Дэнни.

* * *

Николас высадил меня возле дома и тут же уехал снова – к Ашеру. Наверное, если бы у меня был кто-то, рядом с кем мне делалось бы не так страшно жить в этом мире, я бы тоже хотел сейчас быть с ним. Я вошел в дом, ничего не видя перед собой, погруженный в лихорадочные мысли, и столкнулся с выходящей Лекс.

– Ой, Дэнни, а я как раз… – Она осеклась, провела мне ладонью по щеке, повернула голову, чтобы заглянуть в глаза. – Эй, с тобой все в порядке?

От этой заботы мне вдруг захотелось плакать. Или разбить что-нибудь.

– Да, – сказал я. – Просто устал.

– А я собиралась уходить, – сказала она. – Миа ночует у Элеоноры, я и решила встретиться с подружками. Побудешь один, ничего? Я могу остаться, если хочешь.

– Все нормально. Развлекайся.

Она внимательно посмотрела на меня.

– Точно?

Мне вдруг очень захотелось, чтобы она осталась. Больше всего на свете захотелось. Мы бы сидели в игровой, смотрели сериалы, ели попкорн, и все было бы как раньше. Стоило мне только попросить.

– Нет, – сказал я. – Поезжай.

– Ну ладно, если что-то нужно будет, звони! – Она поцеловала меня в лоб и ушла.

Весь вечер я бесцельно слонялся по дому. Не мог сосредоточиться ни на чем дольше чем на минуту-другую. Тело мертвого мальчика – теперь уже, наверное, один скелет в лохмотьях ткани – то и дело вставало перед глазами.

Брошенное в наспех вырытую могилу в песке, где его, может быть, раскопали какие-нибудь хищники, растерзали в драке койоты и птицы-падальщики. Все это сделалось теперь чудовищно реальным. Игра закончилась – от ужаса перед тем, что я здесь делаю, мутилось в голове. Это была жизнь настоящего, живого мальчика. Смерть настоящего, живого мальчика. Я вспомнил улыбающегося мальчишку с бейсбольной карточки, спрятанной в наволочке наверху, и представил, как он лежит, холодный, неподвижный, и не дышит, как его тело выбрасывают, словно мусор какой-нибудь. Если рассуждать логически, это должно было случиться с ним, а не с Дэнни.

Я не мог больше оставаться в этом доме.

Машина в гараже стояла только одна – драгоценный «Ягуар» Роберта. Ключ Патрик держал на кухне, в ящике со всякой мелочевкой. Прав у меня не было, но Патрик несколько раз учил меня водить на этом самом «Ягуаре». Я был более или менее уверен, что сумею добраться живым до дома Рен, или до аэропорта, или до канадской границы, а если и не сумею – что ж, может быть, так даже лучше.

Я был на кухне, рылся в ящике в поисках ключа, когда открылась входная дверь. Надо было не обращать внимания. Идти прямиком в гараж, садиться в машину и уезжать.

– Эй? – окликнул кто-то. Голос незнакомый. – Есть тут кто-нибудь?

Я вышел в прихожую и увидел Джессику – она безжизненно сидела у двери, в одном из роскошных кресел, в которые при мне вообще никто никогда не садился. Какой-то мужчина средних лет, с беспроводной гарнитурой в ушах, в мятой рубашке-поло, стоял в дверях.

– Чем могу помочь? – спросил я.

– Можешь со мной расплатиться, – сказал он. Я выглянул за дверь, за его спину, и увидел на дорожке такси. – А то она бумажник не нашла.

– Ничего себе. – Я взял сумочку, лежавшую у Джессики на коленях. Джессика смотрела на меня мутными глазами, и от нее нестерпимо несло спиртом. – Где вы ее подобрали?

– В Шерман-Оукс. На парковке возле винного магазина.

Я нашел ее бумажник, достал оттуда одну сотенную и протянул водителю.

– Хорошо хоть за руль не села.

– У нее бензин кончился.

Ну конечно. Я поблагодарил водителя, он ушел, и я повернулся к Джессике.

– Идти можешь? – спросил я ее.

Она попыталась встать, зашаталась, и я подхватил ее за талию.

– Идем, – сказал я. – Давай-ка уложим тебя в постель.

– Уходи… – пробормотала она.

– Никуда я от тебя не уйду, – сказал я. – Давай.

Кое-как, с частыми остановками, мы поднялись по лестнице. Джессика почти все время что-то говорила, но я мало что понимал из ее невнятной речи. Ясно была слышна только мучительная боль в голосе. Так вот, значит, что она делает. Уезжает в пустыню, чтобы побыть рядом с телом сына, а потом напивается до беспамятства. Перед глазами встала моя мать, безучастно сидящая перед телевизором, я проглотил комок и стал еще крепче держать Джессику за талию.

Наконец мы добрались до ее спальни, я уложил ее на кровать, и она тут же уткнулась лицом в гору подушек. Я пошел в ванную, набрал воды в стаканчик, стоявший на полке. Присел на край кровати и протянул ей стакан.

– Попробуй попить, – сказал я.

Она взяла стакан дрожащей рукой и залилась слезами.

– Дэнни… – горестно простонала она.

– Все хорошо, не плачь, – сказал я. Помог ей снять пиджак, и она, как ребенок, послушно дала себя раздеть. – Тебе просто нужно поспать.

– Мой мальчик, – сказала она. – Мой Дэнни.

Я снял с нее туфли и бросил вместе с пиджаком в ближайшее кресло. Остальное можно не снимать, пусть так спит. Она всхлипывала. Я помог ей лечь и укрыл одеялом. Выключил лампу на тумбочке. Но, когда я хотел встать, она схватила меня за руку.

– Не уходи, – сказала она. – Дэнни, не бросай меня.

– Я… ладно.

Неужели она правда думала, что я Дэнни? Так напилась, что уже не различает, где правда, где ложь?

– Я же тебе говорила! – пробормотала она. – Говорила тебе!

– Что ты мне говорила?

Она прошептала что-то так тихо, что мне пришлось наклониться ближе, чтобы разобрать.

– Прости, – говорила она. – Прости меня.

Сердце у меня замерло.

– За что? – спросил я. – Что ты сделала?

Она вжалась щекой в подушку.

– Прости, – повторяла она снова и снова, почти неслышно.

Я схватил ее за плечи и встряхнул.

– За что? Что случилось, Джессика?

Она только расплакалась еще сильнее.

– Мама, – сказал я. От этого слова во рту остался привкус опаленного солнцем оранжевого песка. – Что случилось?

– Я же говорила тебе не кататься на велосипеде по дорожке в темноте, – сказала она. – Сколько раз говорила…

Меня обдало жаром.

– Я не хотела, – проговорила она. – Прости…

Я сидел, ошеломленный и онемевший, пока Джессика не впала в забытье.

* * *

Джессика убила Дэнни.

Голова пылала и кружилась, мысли путались. Я вышел на задний двор (мельком заметив, когда открывал стеклянную дверь, что руки у меня дрожат), скинул кроссовки и джинсы и прыгнул в бассейн. Тихая, прохладная вода сомкнулась надо мной, и я сидел так, пока в легких не стало гореть и не пришлось вынырнуть на поверхность. Я сделал пару неуклюжих гребков. Плавать как следует я не умел, но двигаться в воде было приятно.

Джессика убила Дэнни. Он катался на велосипеде по подъездной дорожке. Было темно, и она его не увидела.

Это был несчастный случай. Никто из Тейтов не хотел причинить ему вред умышленно. Никто из них не убийца. Я засмеялся. Я лежал на спине, лицом к небу, и смеялся, глядя на звезды.

Я считал, что убийство Дэнни было умышленным, потому что иначе же можно было просто позвонить в полицию и сообщить о несчастном случае. Но теперь все стало ясно: Джессике было что скрывать. Наверняка ведь она была пьяная в хлам, когда сбила Дэнни. Сначала ее брак с Робертом дал трещину, потом у нее был роман с бывшим мужем, от которого она забеременела, потом Миа родилась больной, потом Бен Макконнелл покончил с собой, а потом еще и Лекс пошла вразнос у нее на глазах. Джессика видела единственный способ уйти от всего этого – напиться до беспамятства, и я отлично знал, что она вполне была способна сесть в таком состоянии за руль. Она понимала – если станет известно, что на самом деле произошло в ту ночь, ее посадят в тюрьму, и…

Тут я охнул и хлебнул полные легкие воды. Встал на ноги, задыхаясь и кашляя.

В ту ночь?..

Так сказала Джессика: она всегда говорила сыну, чтобы он не катался на велосипеде в темноте. Но Дэнни ведь хватились вечером, почти днем, когда на улице было еще совсем светло.

Или признание Джессики сквозь пьяные слезы было очередной ложью, или в официальной версии что-то не так.

Я вылез из бассейна и, весь мокрый, вернулся в дом. Схватил в прачечной полотенце, завернулся в него и поднялся в комнату Дэнни.

Я уже выучил наизусть, что и когда случилось в ту субботу, но, вернувшись в комнату, все-таки открыл свой файл, чтобы свериться еще раз. Утром, около девяти, Джессика приготовила завтрак Патрику, Лекс, Дэнни и Миа. В десять уехала с Миа к врачу. Выезжая, увидела, как Дэнни выводит из гаража свой велосипед, чтобы ехать к Эндрю. Вскоре после этого Лекс с Патриком тоже ушли из дома и через час встретились с друзьями в молле.

Но если Джессика сбила Дэнни, не разглядев его ночью в темноте, значит, это случилось еще прошлой ночью. Николаса с Робертом в ночь с пятницы на субботу не было дома, и всю субботу тоже, а Миа была еще совсем малышкой. Но и Лекс, и Патрик говорили, что видели Дэнни утром, перед тем, как он исчез. Значит, они врали. С того момента, как Джессика сбила его, и до звонка в полицию о пропаже прошли почти сутки – достаточно времени, чтобы все трое могли обдумать свои показания, уничтожить все следы происшествия, зарыть велосипед и тело Дэнни в пустыне и обеспечить себе алиби.

План, конечно, тот еще, но Лекс и Патрика трудно винить. Они сами были тогда почти детьми, и наверняка мысль о том, что их мать окажется за решеткой сразу после смерти отца, и они останутся совсем без родителей, привела их в ужас. Дэнни уже не вернуть, так почему не попытаться хотя бы мать спасти? Это сделало их соучастниками, такими же преступниками, как Джессика. Теперь всем троим приходилось отводить от себя подозрения. Когда Джессика готова была сорваться, Лекс и Патрик одергивали ее. Даже если им уже и не так хотелось защищать мать, которая, можно сказать, променяла их на бутылку, – они ведь понимали, что их тоже ждут неприятности, раз они помогали ей скрыть правду.

Все сходится. Так?

Я потянулся к телефону, чтобы позвонить Николасу – пусть приезжает, и я ему все расскажу. Тайна раскрыта, и она оказалась не настолько ужасной, как мы с ним боялись. Никто из Тейтов не был хладнокровным убийцей.

В дверь позвонили.

Что там еще? Я торопливо влез в сухие штаны и прихватил футболку по дороге из ванной. Натянул на ходу, пока бежал по лестнице, и открыл дверь.

– Привет! – сказала Рен. – Ты весь мокрый!

За всем этим я совсем забыл, что утром пригласил ее к себе. Мне казалось, что с той минуты, как я пытался пробиться к школе, прошло уже несколько дней.

– Привет, – сказал я, одергивая футболку – она липла к мокрому телу. – Ты приехала.

– Как обещала, – сказала она и шагнула мимо меня в прихожую. – Кстати, ты правильно сделал, что прогулял школу сегодня. Это был дурдом.

– Да? – переспросил я. Мозг все еще с трудом приспосабливался новой задаче – разговаривать с ней вдобавок ко всему остальному.

Она вскинула голову:

– С тобой все в порядке?

– Я… да. Просто слишком много всего навалилось. Сама понимаешь.

– А-а, – сказала она. – Хочешь, чтобы я ушла?

Она пыталась скрыть разочарование, но оно все равно слышалось в ее голосе. Даже сейчас, после всего, что случилось в этот день, это меня удивило, и отмахнуться от этого я не мог.

– Нет, – сказал я. – Не уходи.

Она улыбнулась.

– Ладно.

Мы засели на диване в игровой и стали смотреть фильм на большом экране. Я даже не помню, о чем он был, потому что не смотрел. Я все думал о Джессике, Дэнни и Николасе.

Нужно позвонить Николасу – это я понимал. Но если тайна раскрыта, ему больше незачем терпеть меня здесь. Правда, в последнюю пару дней его злость на меня, кажется, немного утихла, но не исключено, что это только отсрочка, а потом он добьется, чтобы меня отправили в тюрьму за мошенничество.

А если ничего ему не говорить, можно будет остаться еще хоть ненадолго, чтобы помочь ему выяснить, что случилось с Дэнни. Тогда я успею рассчитать следующий шаг и постараюсь вовремя смыться, пока он меня не сдал. Или, может быть, если сумею протянуть тут подольше…

Но об этом я пока даже думать не смел.

Рен рассмеялась над чем-то, происходящим на экране, повернулась ко мне, и я выдавил из себя улыбку. Она переменила положение – подтянула под себя ноги, и ее рука как-то оказалась у самого моего локтя. Мы оба не шевелились, и даже мысли у меня в мозгу перестали крутиться. На минутку.

Нужно позвонить Николасу. Так будет правильно. Он – единственный человек, с которым я был честен, и между нами начала потихоньку складываться… не дружба, конечно, но все-таки что-то. Что-то настоящее. Если я скрою это от него, все будет кончено. Вопрос был в том, чего я хочу на самом деле? Если честно, я знал ответ. Рен повернула голову и улыбнулась мне.

– Эй.

Я тоже улыбнулся ей.

– Эй.

Николасу я не позвонил.

* * *

– …Хотят, чтобы я приехала к ним на лето, но я не… Дэнни?

– А?

Лицо у нее стало ласковое, и она наклонилась ближе ко мне.

– Ты где?

– Извини.

Фильм уже закончился, и мы перебрались на задний двор, а мысли у меня все блуждали.

– Ничего, – сказала она. – О чем ты задумался? О том велосипеде?

– Вроде того, – сказал я.

– Хочешь об этом поговорить? Или, может, лучше тебя отвлечь? Хочешь, я тебе станцую? Я когда-то танцевала чечетку.

Я рассмеялся. Она как-то умела, ни от чего не отмахиваясь и не преуменьшая, сделать так, что на душе становилось легче. Не знаю уж, как ей это удавалось.

– Не могу себе представить.

– Почему это? – притворно возмутилась она. – У меня очень даже хорошо получалось, представь себе! Я могла бы стать профессиональной танцовщицей.

– А почему не стала?

– В пятом классе слишком большая нагрузка, – сказала она. – Я решила, что образование важнее. Ой, у тебя ресничка.

Она наклонилась ко мне, провела пальцами по моей щеке, и мне показалось, что сердце в груди сжимается в маленький, тугой, горячий комок.

Как же мне хотелось ее поцеловать. Поцеловать, прижать к груди, и пусть она увидит все самое худшее во мне, и пусть скажет – ничего, ты все равно мне нравишься.

Но я не мог: я знал, что она так не скажет.

– Ну вот. – Она поднесла палец к моим глазам, чтобы я тоже увидел прилипшую к нему ресничку. – Загадывай желание.

Пусть нельзя рассказать ей все свои секреты, но ведь поцеловать-то ее можно. Она была так близко, и глаза у нее были такие теплые. Но я вспомнил, как она отшила меня в прошлый раз, и понял, что рисковать не стану.

– Дуй, – сказала она, и я закрыл глаза и сдул ресничку.

* * *

Стоит ли говорить, какое желание я загадал? И сбылось ли оно?

* * *

Наутро, когда мы все завтракали, Джессика на нетвердых ногах спустилась вниз за кофе. Поцеловала Миа в макушку, когда та бросилась к ней в объятия, а когда Николас спросил, как спалось, ответила, что хорошо.

Затем ее глаза встретились с моими, и она тут же поспешно отвела их. Не то просто потому что она всегда так на меня смотрела – мимолетно, украдкой, не то вспомнила, что случилось вчера вечером, – не знаю.

Цирк возле школы уже разогнали, и я сумел попасть туда без происшествий. За обедом я сидел с Рен, и мы говорили о Миранде – о том, как в последних сериях она потеряла память. Я, кажется, все время улыбался, хотя острая боль внутри с каждой минутой делалась сильнее. Я понимал – осталось недолго. Не сегодня-завтра, как ни оттягивай, мне придется распрощаться с этим городом и с этими людьми. Вопрос только в том, куда я отсюда уйду – в бега или в тюрьму.

После звонка с последнего урока мы с Николасом, как обычно, встретились на парковке. Когда я открыл пассажирскую дверцу, он сказал:

– Едем к Патрику.

Я замер:

– Что?

– Пора взглянуть на документы.

Найти досье на Патрика, исчезнувшее из потайного шкафчика Роберта, – это был последний пункт плана Николаса. Он надеялся узнать, какого рода неприятности были у Патрика в подростковые годы, и не связано ли это с тем, что случилось с Дэнни. Но я-то знал, что не связано. Что станет делать Николас, когда последняя ниточка оборвется? Сколько времени у меня останется после этого?

– Ты уверен, что стоит делать это сегодня? – спросил я, стоя возле машины.

– Уверен.

– А может, лучше все-таки подождать до завтра? Удрать с уроков и поехать с утра, тогда будет больше вероятности, что Патрик нас не накроет?

– Нет, я хочу покончить с этим, – сказал Николас.

– Но пробки же…

– По пятницам Патрик всегда работает допоздна. Пробки пробками, но час или два у нас точно будет, чтобы обыскать его квартиру. Это куча времени. Лекс я уже послал смс, что мы задержимся в библиотеке.

Я оглянулся на школу.

– Тогда нужно какой-нибудь учебник захватить, чтобы похоже было, что мы занимались. Они у меня в шкафчике…

– Садись в машину, – сказал он, явно не желая слушать мои увертки.

Выбора не было. Я сел в машину, и Николас двинулся на восток – не в Хидден-Хиллз, а прямо в Лос-Анджелес.

Квартира Патрика располагалась в новеньком доме в центре. Пока мы поднимались в лифте, Николас признался, что никогда раньше не бывал здесь.

– Он всегда сам к нам приезжает, – сказал он, пожав плечами. – Помешан на неприкосновенности своей личной жизни.

Мы отыскали квартиру Патрика – на верхнем этаже, в самом конце коридора. Николас постучал, чтобы убедиться, что дома никого нет, а затем открыл дверь запасным ключом, который утром потихоньку снял с кольца Лекс. Мы прокрались в квартиру, как воры, хотя по сравнению с моими прошлыми делами тут и криминала-то особого не было.

Квартира была хорошая. Просторная, с дорогой отделкой, с окнами от пола до потолка, в которых открывалась панорама Лос-Анджелеса, и со вкусом подобранные элементы декора говорили о том, что к обстановке приложил руку кто-то понимающий толк в красивых вещах. И в то же время тут было как-то холодно и неуютно. Грязная чашка и ложка в раковине, куча писем и другие мелочи, разбросанные где попало, свидетельствовали, что Патрик действительно здесь живет, и все равно квартира казалась пустой и необжитой.

– Брр, – сказал Николас. Он тоже это почувствовал.

Мы стали открывать двери, ища, где Патрик мог спрятать документы, и вскоре нашли его домашний кабинет. Я осмотрел ящики стола, а Николас стал рыться в шкафу для документов, стоявшем в углу.

– Здесь ничего, – сказал я через несколько минут. – Всякая канцелярка и рабочие бумаги.

Николас задвинул дверцу шкафа.

– И тут то же самое. – Он открыл дверь чулана. – Ага, вот оно.

Я подошел к нему и увидел стоящий на полу сейф.

– Вряд ли ты умеешь взламывать сейфы? – спросил Николас.

– Не могу похвастаться таким опытом.

– Ладно. – Он уселся по-турецки на пол перед сейфом. – Значит, придется гадать.

Николас начал вводить цифры, а я вернулся к письменному столу.

– Может быть, он записал где-нибудь шифр, – сказал я, перебирая бумаги и стикеры на столе. Может быть, если я найду код первым, успею сунуть в карман незаметно от Николаса.

Николас покачал головой.

– Он бы выбрал что-то такое, что легко запоминается. Такое, что для него связано с чем-то важным.

С непоколебимым терпением Николас вводил все новые и новые комбинации. Дергал рычажок, тот не поддавался, и тогда он набирал новые цифры. Наконец мне надоело на это смотреть, и я пошел обследовать остальную часть квартиры. Прочитал заглавия на корешках книг на полках в гостиной – все больше справочники и другие юридические штуки, но попадались между ними и шпионские триллеры. Там же, на полках, стояли семейные фотографии в рамках. Вот Миа задувает свечки на именинном пироге. Вот Лекс лежит на пляже, а на заднем плане играют Николас и Миа. Вот Николас с Джессикой на фоне какого-то собора где-то в Европе. Вот какой-то мужчина с добрыми глазами, а с ним двое маленьких ребятишек – наверняка Патрик и Лекс с отцом, Беном Макконнеллом. Вот Лекс-подросток с розовыми прядями в волосах посылает в камеру воздушный поцелуй.

И ни одной фотографии Дэнни.

Я просунул голову в кабинет:

– Как дела?

– Все равно открою, – сказал Николас.

– Поздно уже.

– Время есть.

Я заглянул в спальню Патрика. Если остальные комнаты выглядели нежилыми, то здесь обстановка была совсем уж спартанская. Единственный намек на какое-то украшение – пара декоративных подушек в углу, где, я готов был поспорить, они и лежали все время. Стены были светло-серые. Покрывало темно-серое. На стене телевизор, на тумбочке настольная лампа – и больше ничего, не считая фотографии в серебряной рамке, до странности неуместной здесь, в этой голой комнате. Я повернул рамку к себе, чтобы взглянуть на фотографию.

Это было фото Лекс – она лежала в траве, касаясь ее щекой.

– Есть! – крикнул Николас из соседней комнаты.

Вот черт.

Я поставил фото на место и поспешил в кабинет, где он уже прочесывал содержимое вскрытого сейфа.

– И что там было? – спросил я.

– День рождения Лекс. – Николас протянул мне папку. – Знакомо выглядит?

Это была такая же папка, как те, что лежали в шкафчике Роберта, – досье, которые он вел на всех своих детей. На этикетке от руки было написано: «ПАТРИК – ЮРИДИЧЕСКИЕ ДОКУМЕНТЫ». Черт, черт и черт!

Документов внутри оказалось немного. Не то что толстые стопки бумаги в папках с медицинской информацией Миа или в той, что касалась Лекс и ее зависимости. Здесь лежало всего несколько листочков, скрепленных степлером, из которых следовало, что записи об арестах несовершеннолетнего Патрика Кэлвина Макконнелла закрыты и удалены, а к ним прилагался список этих арестов.

– Ничего себе… – прошептал я.

– Что такое? – Николас заглянул мне через плечо и прочитал:

«11 июля 2007. Хранение веществ, не подлежащих свободному обращению.

4 февраля 2008. Хранение веществ, не подлежащих свободному обращению.

25 января 2009. Вандализм.

2 ноября 2009. Хранение веществ, не подлежащих свободному обращению.

11 ноября 2009. Нападение с нанесением побоев.

23 декабря 2009. Нападение с нанесением побоев.

14 января 2010. Торговля наркотиками.

18 марта 2010. Нападение с нанесением побоев».

– Торговля! – сказал Николас.

– И три ареста за нападения, – добавил я. Мне стало немножко полегче. Теперь Николасу будет что расследовать, хотя это только уведет его в сторону от настоящей разгадки.

– Положим, мы не знаем, что там было, – сказал он. – Формально даже дотронуться до кого-то без разрешения – уже нападение, так? Может быть, это просто…

– Три ареста, – сказал я и вспомнил, как Патрик дал пощечину Джессике. Тогда мне это показалось совсем непохожим на него, но, очевидно, я ошибался. – Это то самое, что ты рассчитывал найти.

Николас провел рукой по волосам.

– Знаю. Вот блин. Одно дело – хотеть узнать правду, а другое…

Плохи у Патрика дела. Если бы я сам не знал, что в смерти Дэнни виноват не он, а Джессика, он бы сразу переместился на первое место в моем списке подозреваемых. На такой результат я даже не надеялся.

– Может быть, Патрик что-то задумал – какие-то дела с наркотиками, например, – а Дэнни узнал, – сказал я. – Может быть, пытался шантажировать его так же, как тебя.

Николас сглотнул.

– Он правда был очень вспыльчивый, когда был моложе. И крупный уже в восемнадцать лет, а Дэнни… такой маленький…

Я вспомнил, как в ту ночь, когда Патрик ударил Джессику, Лекс почти истерически заверяла меня, что он не агрессивный и никого из нас никогда не обидит. А Кай говорил, что Патрик когда-то продавал ему травку. Если бы не признание Джессики, я бы и сам поверил в эту теорию.

* * *

Забавно, какими наивными бывают люди, когда очень хотят поверить в чью-то ложь. Даже такие прожженные вруны, как я.

Николас сфотографировал все документы из досье Патрика, запер их обратно в сейф, и мы поехали домой, в Хидден-Хиллз. Мы оба молчали. Дело для нас привычное, но сейчас это было какое-то другое молчание. Мы молчали, потому что оба были заняты своими мыслями, а не потому, что он не хотел со мной разговаривать. Через час мы были дома, и автомобиль Патрика стоял на подъездной дорожке.

– Вот черт, – сказал Николас. – Что он здесь делает?

Мы вошли в дом на цыпочках, и Николас сразу же свернул на лестницу. Но не успел он подняться и до середины пролета, как Лекс высунула голову в прихожую.

– Привет! – сказала она. – Как позанимались?

– Нормально, – сказал я.

– Ну идите сюда. Патрик даже с работы пораньше ушел, чтобы к нам заехать, – сказала она. – Сейчас ужинать будем.

Николас стиснул рукой перила.

– Я что-то не хочу есть…

– Глупости. Мы заказали твое любимое.

Николас бросил взгляд на меня, и я еле заметно пожал плечами. Нельзя же вечно прятаться, тем более что это может вызвать подозрения.

Мы вошли вместе с Лекс в столовую, где уже сидели Миа, Патрик и Джессика, а на столе стояли контейнеры из тайского ресторана. Вся семья в сборе.

Может быть, Николас был не так уж и неправ.

Джессика ужинала вместе с семьей не в первый раз, но все-таки это был редкий случай. Наши взгляды встретились, и я заставил себя чуть улыбнуться ей. Если я хочу привлечь ее на свою сторону, она должна понимать, что для нее и ее детей я не угроза, а защита. Она отвела взгляд.

Николас скованно уселся на свое обычное место, рядом с Патриком, который сидел во главе стола. Я сел рядом с Лекс, она передала мне контейнер с зеленым карри из курицы, и ужин начался. Сегодня я остро, как никогда, ощущал, какой же это все отвратительный фарс. Я – самозванец, которому вообще здесь не место, и почти все собравшиеся за столом это знают, но делают вид, что так и надо. Напротив меня сидит Николас, который скрывает ото всех и мой секрет, и свой – то, что через несколько коротких месяцев он уедет отсюда с намерением никогда не возвращаться. А вот Лекс – превосходная актриса и наркоманка, и Патрик – якобы честный адвокат с целой историей арестов за агрессивное поведение. И, конечно, Джессика – алкоголичка, которая пьяной села за руль и убила родного сына. Даже Миа, хотя в этом и нет ее вины, – дитя тайн и обмана.

Но со стороны мы все выглядели просто идеально. Когда Миа рассказывала свою сказку, улыбки казались такими искренними. Когда Лекс ласково подмигивала мне, передавая рис, в груди у меня разливалось совсем настоящее тепло. Как это все может казаться таким настоящим, если держится на сплошном вранье?

Я внимательно всматривался в Джессику. Вдруг, ни с того ни с сего, у меня возникла мысль. Перед ней вместо обычного бокала вина стояла газированная вода. Почему я поверил ей, что это она убила Дэнни? В первый раз я задал себе этот вопрос и теперь сам себе удивлялся. С того дня, как я переступил порог этого дома, Джессика только и делала, что врала, а тут я вдруг поверил ей безоговорочно? Как я мог быть таким идиотом? Может быть, она по-прежнему выгораживает настоящего убийцу своего сына – другого сына, того, которого еще может спасти, того, у которого за спиной криминальное прошлое, а впереди блестящее будущее. Разве не это она делала с тех самых пор, как я появился здесь? Защищала убийцу Дэнни, притворяясь, что верит в мою игру? Может быть, ее признание тоже только маска.

– Все в порядке? – тихо спросила меня Лекс, пока Патрик рассказывал о каком-то сегодняшнем случае на работе.

Я кивнул.

Она улыбнулась, нашла мою руку под столом и ласково сжала. От этого прикосновения у меня все внутри перевернулось. Потому что все это было вранье и потому что страшно, так страшно было думать о том дне, когда я все это потеряю.

Сразу после ужина я сбежал в комнату Дэнни и дрожащими руками запер за собой дверь. Мне так хотелось, чтобы все это было настоящим. Эта дурацкая фальшивая семья. Я хотел, чтобы она была настоящей, хотел быть частью ее, больше всего на свете хотел, и это было невыносимо.

Перед глазами вставала Джессика, улыбающаяся мне за столиком в «Melisse», и тут же, стоило моргнуть, – смятая дымящаяся машина, врезавшаяся в декоративную кадку у подъездной дорожки, а потом она же – сталкивающаяся с красно-золотым велосипедом, а потом – с телом мальчика. Я зажал глаза ладонями. Увидел, как рука Патрика стискивает рычаг передач, когда он везет нас кататься по тихоокеанскому шоссе, а потом – как его кулак врезается в чье-то лицо. Может быть, в лицо Дэнни. Маленького мальчика, который ничем такого не заслужил. Мальчика, которого уже били раньше столько раз, что он привык вздрагивать от любого громкого голоса. Мальчика, который прятался в чулане и кусал губы, чтобы не расплакаться, потому что знал – от слез будет только хуже…

Меня всего трясло. Руки покрылись гусиной кожей. Как же мне вечно холодно в этом проклятом доме, с этими гадскими кондиционерами. Я же вырос в снегах, холод уже и без того въелся мне в кровь и в кости. Даже и не помню, когда мне было тепло.

В дверь постучали.

– Это я, – сказал Николас. – Открой.

– Уходи, – сказал я.

– Открой дверь!

Я открыл.

– Все в порядке? – спросил Николас. – Ты что-то так неожиданно сбежал.

– В порядке.

– Ну тогда впусти меня, – сказал он и протиснулся мимо меня в комнату, – а то я что-то уже психую немного, а поговорить об этом не с кем, кроме тебя.

Психовал он, должно быть, не немного, раз уж решил поговорить со мной. Он подошел к окошку, потом к столу, потом к кровати – как будто потерял что-то и не мог вспомнить, где искать.

– Странный был ужин, правда? – сказал он. – Все такие милые и в кои-то веки собрались все вместе, а я сижу и думаю только об одном – что они все врут и что кто-то из них убил моего брата. Я прямо как завороженный засмотрелся, как Патрик курицу режет, и почему-то вспомнилось, как папа возил нас на природу с палатками, и Патрик с Дэнни несколько часов возились, строили плот, чтобы пустить вниз по реке, а я так хотел строить с ними и боялся, что они об этом догадаются. – Он сел на кровать Дэнни и запустил пальцы в волосы. – Может быть, ты был прав тогда. Может быть, я не хочу знать, что случилось на самом деле.

Я сидел по-турецки на полу и смотрел на него. Вот он, шанс. Николас всегда такой спокойный, такой уверенный, ничуть не похожий на этого взвинченного мальчишку, что сидел сейчас на кровати. Сейчас, когда у него все защитные стены рухнули, я сумею убедить его в чем угодно – не доискиваться до правды о судьбе Дэнни или, наоборот, начать искать с удвоенной силой. Лишь бы это помогло мне задержаться здесь подольше – знать бы только, какой из двух подходов лучше сработает.

Но я как-то… слишком устал. Мне до смерти надоели эти игры и то, что вокруг ничего настоящего, не на что даже опереться. Надоело ждать, что вот-вот откроется правда, и я потеряю все, хотя терял-то я то, чего у меня на самом деле никогда и не было.

– Дело твое, – сказал я, – но, мне кажется, я знаю, чего ты хочешь.

Он тяжело вздохнул.

– Я должен узнать правду. Ради Дэнни.

– Ты хороший брат, – сказал я. Если бы у меня был брат, может быть, он бы тоже постарался узнать, что случилось со мной? Или так и сидел бы себе дальше перед телевизором, когда услышал, что я погиб?

Улыбка у Николаса была горькая.

– Попробуй убедить в этом Патрика.

– Ты делаешь то, что должен делать.

– Да, наверное, – сказал он. – Во всяком случае, спасибо за добрые слова.

– От меня доброго не жди, – сказал я.

– Ты не такой уж плохой, – сказал он. – Иногда.

– А ты почему со мной стал такой добрый? – спросил я. – В последнее время всегда по-хорошему разговариваешь, а я ничем этого не заслужил.

Он лег на спину.

– Наверное, у меня просто уже не осталось сил тебя ненавидеть, и к тому же мне нужна твоя помощь. То есть ты пойми меня правильно. То, что ты сделал, это последнее гадство, и я никогда тебя не прощу, но… это просто бледнеет по сравнению с тем, что сделали они.

Я смотрел вниз, на ковер.

– К тому же… – продолжал он, приподнявшись на локте и глядя на меня. – Мне кажется, в глубине души ты не совсем конченый человек. Может быть, ты мне даже понравился бы, если бы мы встретились не так.

Что-то мучительно жгло в груди, на месте той самой замечательно бесчувственной дыры, где раньше никогда ничего не болело.

Наверное, если я хочу настоящего – хоть чего-то настоящего в моей жизни, – нужно что-то делать.

– Николас, – сказал я.

– Да?

– Я хочу быть с тобой честным.

Снова тот самый смех – тихое невеселое фырканье.

– Правда?

– Я серьезно. Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он взглянул мне в лицо и сел.

– Ого. И что же?

– Твоя мама мне кое-что рассказала. Она была пьяная, думала, что я Дэнни, и… просила прощения.

В лице у него что-то надломилось, не сразу, а как будто в замедленной съемке.

– За что?

Я перевел дыхание.

– За то, что сбила меня на машине.

Николас так же медленно сжался, опустил голову на колени, и я уже не видел его лица. Я пересказал ему все, что слышал от Джессики, – как она предупреждала Дэнни, чтобы не катался на велосипеде в темноте, и на минуту в комнате стало тихо – не было слышно ничего, кроме его прерывистого дыхания. Затем он поднял голову, и лицо у него было какое-то одновременно и яростное, и беззащитное.

– Значит, это был несчастный случай, – сказал он. – Никто не хотел убивать Дэнни. Просто чудовищная случайность.

Я мог просто кивнуть. Мог не отнимать у него этот миг жуткого облегчения от того, что люди, которых он любит, не убийцы. Может быть, в благодарность он дал бы мне уйти.

Но он хотел знать правду, а я хотел хоть раз в жизни быть честным хоть с кем-то.

– Может быть, – сказал я. – Я не уверен.

– Что значит – не уверен? Зачем бы моя мать стала признаваться, что нечаянно убила Дэнни, если она этого не делала?

– Может быть, выгораживала Патрика, – сказал я. – А может быть, Патрик как-то внушил ей, что это она виновата. Мы же видели все эти записи об арестах…

– Это еще ничего не доказывает, – сказал он. – Ну да, он с кем-то подрался в старшей школе. Это еще не значит, что он убил родного брата. Нет. Патрик не виноват. Это мама, и она случайно. Ты просто хочешь, чтобы я продолжал искать, и ты мог остаться здесь подольше.

Насчет последнего он был не так уж неправ, и он, и я это знали. Тут мы были честны оба.

– Твоя мама? – повторил я. – Подумай. Если это был просто несчастный случай, почему она не заявила в полицию? Зная Джессику…

Лицо у Николаса потемнело.

– Она была пьяная.

– Да, – подтвердил я. – А Патрик и Лекс помогли ей это скрыть. Наверняка.

Он покачал головой.

– Нет. Ты этого не знаешь.

– Джессика сказала, что не видела Дэнни, потому что было темно. Но ведь считается, что Дэнни пропал в субботу вечером, когда еще не стемнело. Если его убила Джессика, значит, это случилось еще в пятницу ночью.

– А Патрик и Лекс оба сказали, что видели Дэнни на следующее утро. Черт. – Он встал, подошел к окну, уперся ладонями в подоконник и несколько раз глубоко вздохнул. – Они уже тогда врали ради нее.

– И еще…

– Что?

– Ты можешь представить себе, как твоя мама едет в пустыню, чтобы спрятать велосипед и… закопать тело?

– Нет, – тихо сказал он. – Это мог быть только Патрик. Значит, что? Или мой брат убил Дэнни в припадке ярости, потому что тот его шантажировал, или, в лучшем случае, его нечаянно убила моя мать и представила все так, будто он пропал, чтобы мы с папой и Миа всю жизнь волновались за него и надеялись, что когда-нибудь он вернется домой?

– Думаю, да, – сказал я.

– И давно ты знаешь?

– Со вчерашнего вечера.

– А мне только сейчас говоришь?

– Да. Прости.

– Я беру свои слова обратно, – сказал он, повернувшись ко мне. Глаза у него горели. – Оказывается, у меня еще есть силы тебя ненавидеть. Я расскажу это все в ФБР. Пусть они разбираются, что случилось на самом деле.

Он двинулся к двери, но я загородил ему дорогу. Я весь был как резиновый жгут, натянутый до предела, руки сжал в кулаки, чтобы не дрожали. Николас отступил на шаг. Кажется, он подумал, что я собираюсь его ударить, а я просто пытался как-то собраться. Я поднял руки, показывая, что сдаюсь.

– Ты уверен, что этого хочешь? – спросил я. – Дэнни это не вернет, зато половина твоих родных могут оказаться в тюрьме.

– Ты просто стараешься спасти свою задницу, – сказал он. – Если я выдам их, то выдам и тебя.

– Это правда, – сказал я, – но это не все. Я знаю, что это такое – не иметь семьи, а ты не знаешь. Пусть они не идеальные, пусть они сделали что-то ужасное, но они тебя любят. Они с тобой обращаются по-хорошему, и им не плевать, что с тобой будет. Что ты без них будешь делать? А Миа?

– Перестань.

Он попытался пройти мимо меня, но я схватил его за руки. Я хотел, чтобы он меня не выдавал, но еще больше хотел, чтобы он понял.

– Представь, что с ней будет, когда она узнает такое про тех, кого любит. Кто будет о ней заботиться, когда оба родителя и Лекс с Патриком окажутся за решеткой? Тогда ты уж точно не уедешь в колледж на будущий год, если только не захочешь бросить ее как раз тогда, когда ты ей больше всего нужен. Подумай, какая у нее будет жизнь. Ее отправят в приют. Она будет одна, ей будет страшно…

– Прекрати! – сказал он, пытаясь вырваться.

Я уже не выбирал слова.

– Эгоист ты. Только одного хочешь – сбежать, умыть руки, отделаться от этого дома и от этих людей, а сам даже не представляешь, как тебе повезло. Они же тебя любят.

– Они обманщики! – яростным шепотом проговорил он. – Убийцы и обманщики!

– Но они тебя любят! Тебе не приходит в голову, что могло быть хуже?

Николас вдруг потерял весь запал. Как будто пробку выдернули, и весь его праведный гнев унесло в канализацию. Он опустился на пол, закрыл голову руками, и плечи у него затряслись от беззвучных рыданий.

– Я не знаю, что делать, – тихо проговорил он. Он вдруг показался мне таким маленьким, и я с удивлением вспомнил, что из нас двоих я старший.

Я тихонько сел рядом. Я не знал, что сказать.

– Что мне делать? – спросил он, подняв голову. – И не все ли равно теперь? Дэнни умер. Его кости лежат где-то там, в пустыне. Это все, что от него осталось, и, что бы я ни делал, этого не изменишь.

Я медленно приобнял его одной рукой за плечи, и он не вырвался. Я ощутил внутри какую-то невероятную легкость. Больше у меня нет секретов от Николаса.

– Мы выясним, что на самом деле случилось, – сказал я. – Тогда и ты будешь знать, что делать.

– Я тебя ненавижу, – сказал он.

– Я знаю, – сказал я.

Но он не шевельнулся.

* * *

Я сказал правду, и мир не рухнул, и земля подо мной не провалилась. Я думал, ложь и притворство помогут мне добиться того, чего я хочу, но никогда я еще так ясно не чувствовал, что вот-вот навсегда избавлюсь от этой пустоты внутри, как теперь, после честного разговора с Николасом. Сейчас я уже не мог уверенно сказать, кто я такой на самом деле, но впервые меня по-настоящему тянуло попытаться быть собой. Тайны и секреты – это были кирпичи, из которых я строил свои стены, а теперь мне захотелось их разрушить.

Проснувшись утром, я уже знал, какой кирпич нужно вытащить сегодня.

Дома были только мы с Лекс, и я нашел ее у бассейна – она читала журнал.

– Привет, – сказал я и уселся в соседний шезлонг. – Можешь отвезти меня кое-куда?

– Конечно. Куда это ты собрался?

– К моей подруге Рен. Она живет недалеко, в Калабасасе.

Лекс взглянула на телефон.

– Я как раз через полчаса собиралась уезжать, пообедать с подругой. Подождешь?

– Конечно.

Лекс подняла голову и положила мне руку на колено.

– Как у тебя дела? Что-то я тебя в последнее время почти не вижу.

– Все хорошо, – сказал я.

– И в школе порядок?

Я кивнул.

Она улыбнулась и погладила меня большим пальцем по щеке.

– Наконец-то все так, как и должно быть. Ты здесь, с нами.

У меня сдавило горло: я почему-то был уверен, что она сейчас говорит именно со мной.

Я кивнул.

– Да.

Она встала и мимоходом поцеловала меня в лоб.

– Пойду переоденусь, и поедем.

* * *

Дверь мне открыла Рен.

– Привет, – сказала она с явным удивлением. – Что ты…

– Я не хочу с тобой дружить, – сказал я. Я знал, что, если не скажу сразу, промедлю хоть секунду, то уже не решусь. – Я хочу большего. Если ты не хочешь, я пойму, но я хочу и готов.

Рот у нее открылся и закрылся, без единого слова.

– Вот что, – сказал я. – Кое-кто мне сказал однажды, что, когда ты рядом с тем самым человеком, становится не так страшно жить в этом мире, и мне правда не так страшно, когда я с тобой. И я себе больше нравлюсь, когда я с тобой. И мне кажется, это хорошо, и я к этому готов, и, в общем… я хочу, чтобы мы были вместе.

Она ничего не сказала, просто взяла меня за руку и втащила в дом. А затем потащила наверх, в свою комнату, и заперла за нами дверь. Притянула меня к себе, так близко, что я чувствовал узор на ее свитере, и пуговица от ее джинсов вдавилась мне в тело, а потом она поцеловала меня.

* * *

Потом мы с Рен лежали, свернувшись в клубок, у нее на кровати и смотрели фильм на ее ноутбуке. То есть это она смотрела. Я-то смотрел в основном на нее.

Это были чудесные минуты. Было тепло, и это тепло проникало до самых костей.

– Во рту пересохло, – сказала она, вздохнула и притиснулась ко мне еще ближе. – Жалко, тут так уютно.

Я приподнял бровь.

– Значит, придется вставать, – продолжала она, – а потом снова устраиваться так, чтобы было уютно, а это не так просто. Нужно же подобрать правильное расположение подушек и…

Я застонал и скатился с кровати.

– Чего тебе принести?

– Диетическую колу, пожалуйста! Какой ты молодец, что уловил мои тонкие намеки.

Внизу я наткнулся на Кая – он уже стоял перед открытым холодильником. Он там практически жил.

– Привет, – сказал он, увидев меня. Заметил, что я слегка помятый, и ухмыльнулся. – Чем занимались?

– Ничем.

– Ага. – Он поднял кулак, мы стукнулись, и он начал выгребать продукты из холодильника. – Ты смотри ее не обижай. Она хорошая девчонка.

– Постараюсь, – сказал я.

– Брателло, этот сэндвич – что-то эпическое. Слушай, а дай мне номер твоей сестрички. Хочу с ней повидаться. Секси Лекси! А то я ее в школе так и не чпокнул, обидно же. Пару раз подкатывал, но они с твоим братом были не разлей вода, он бы меня убил на месте.

Я постарался улыбнуться. Пусть Лекс мне и не настоящая сестра, все равно не хотелось слушать, как он собирался ее «чпокнуть».

Но тут я понял, что это шанс.

– Я и забыл, что ты учился вместе с Патриком и Лекс, – сказал я. – Патрик тогда крутой был, да?

– Не то слово. Как заведется, с ним просто страшно связываться было, а за Лекс он мог башку оторвать. – Кай перевел взгляд на свой сэндвич, как попало намазывая горчицу на два куска хлеба. – Они были все время вместе. То есть вообще все время. Ее никто не задевал – знали, что им за это или краник перекроют, или еще чего похуже.

– Как это? – спросил я. Достал из кармана телефон и сделал вид, что набираю смс, а сам потихоньку включил аудиозапись. Я не собирался слепо доверять признаниям Джессики, а Кай, который был явно в курсе бурного прошлого Патрика, мог рассказать что-нибудь интересное, и я хотел, чтобы Николас тоже послушал.

– Отметелит как бог черепаху, вот как. Черт, куда это я сыр задевал? Только что здесь был. – Кай стал рыться в продуктах на столе. Я протянул ему пакет с нарезанным сыром, который лежал от него в десяти сантиметрах, и он безудержно захихикал. Только тут я понял, до какой степени он обдолбан.

– Нет, – сказал я, – я про «краник перекроют». Это про что?

– Ну, пока наш Патти еще не стал супер-пупер важным адвокатом, он был первым наркодилером в школе Калабасаса, – сказал Кай. – Если ты был с ним в контрах, тебе уже никто ничего не продал бы.

– Да?

– Вот тебе и да. Он был крутой, как яйца, так что к его сестренке никто и близко не подходил. – Он откусил огромный кусок сэндвича и захохотал. Дальше рассказывал уже с набитым ртом. – Как-то раз один парень схватил Лекс за задницу в коридоре, так Патрик ему после школы всю машину раздолбал бейсбольной битой. Это было нечто. А потом они дрались как бешеные. По-моему, Патти того чувака в больницу отправил.

Мысленно я увидел, как это было. Дэнни шарился у Патрика в комнате, деньги искал, чтобы просадить в игровых автоматах с приятелями, или просто компромат какой-нибудь хотел найти. А наткнулся на тайник с наркотиками. Столько травки, или таблеток, или порошка, что даже Роберт Тейт со своими связями не помог бы – влип бы Патрик по-крупному. Дэнни сказал Патрику, что хочет сто баксов за молчание. Патрик отказался, и Дэнни стал звать маму, просто чтобы его напугать. Но Патрик вышел из себя. Ударил, не рассчитав силы, и Дэнни уже не встал.

– После этого с Лекс уже никто не связывался, – продолжал Кай, – хотя она была самая сексуальная девчонка в школе. Все хотели с ней перепихнуться, но никто не рискнул бы позвать ее на свидание.

– Даже ты? – спросил я.

Он рассмеялся.

– Даже я. Я же не самоубийца. Но, может, теперь, раз Патрик у нас весь такой законопослушный, он не будет против, если я пообщаюсь с его сестренкой, как думаешь?

– А почему вы с ним перестали дружить? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Ты тогда пропал, а его запихнули в тюрягу – думали, что он тебя убил или что. А после этого он завязал, стал такой зануда. Со мной даже разговаривать перестал. – В голосе у него прозвучала настоящая обида. – В последний раз я с ним говорил как раз за день до того, как тебя сцапали.

– Да?

Пока Кай снова нырнул в холодильник, за пивом, я глянул в телефон – убедиться, что запись идет.

Кай кивнул.

– Он мне тогда позвонил и попросил сходить в кино, купить ему билет.

– Что?

– Мы иногда так друг друга выручали, – сказал Кай, – когда что-то делали недозволенное. У меня тогда была одна девчонка, ну, а мои родители ее терпеть не могли. Запрещали мне с ней встречаться – прямо Ромео и Джульетта, блин. Она жила в Вентуре, ну и, значит, когда я к ней туда катался, Патрик шел в кино и покупал два билета. Один корешок отдавал мне, и, когда родители спрашивали, где я был, я им этот корешок показывал. Не был, мол, ни в какой Вентуре, в кино сидел! Ну, и я тоже для него иногда так делал.

Сердце у меня колотилось.

– И он попросил тебя это сделать накануне того дня, как я пропал?

– Ну да, где-то после обеда. – Он опять занялся раскопками в холодильнике. – Я ему этот корешок так и не отдал. У вас дома уже был зоопарк, и на звонки он не отвечал. Черт, я же точно видел тут сэндвичи с мороженым!

– А полиции ты сказал? – спросил я.

– Это еще зачем?

– Так ведь… – И тут до меня дошло. Полиция же не спрашивала, что Патрик делал накануне того дня, когда стало известно о пропаже Дэнни.

– Ну хоть бы один сэндвич с мороженым, а…

Они-то считали, что в пятницу Дэнни был еще жив и здоров, так не все ли равно, зачем Патрик хотел обеспечить себе фальшивое алиби на этот день…

На этот день.

День.

– Погоди-ка, так Патрик позвонил тебе еще днем?

Кай приподнял бровь.

– Ну да. Я помню – можно сказать, прямо после школы. Он-то в тот день слинял с уроков, иначе так бы меня попросил, не по телефону.

Патрик обеспечивал себе алиби в пятницу днем, за несколько часов до того, как Джессика, по ее словам, сбила Дэнни на машине.

Дэнни нашел тайник Патрика. Патрик ударил его, и Дэнни перестал дышать. Патрик запаниковал, позвонил Каю и попросил его купить билет, чтобы доказать, что его не было дома, когда Дэнни погиб. Но быстро понял, что это алиби слишком ненадежное. Его телефон в это время принимал сигнал возле его дома, а вовсе не у кинотеатра. К тому же в кинотеатре наверняка были какие-нибудь камеры наблюдения, и они показали бы, что Кай там был один, без Патрика. А с его историей арестов в несчастный случай ни один коп не поверил бы. Чтобы не отправиться за решетку, ему нужна была другая версия, исключающая его участие на сто процентов.

И тогда он позвонил Лекс, своей любимой сестренке. Она любила Дэнни, но Патрика любила больше. Она отвезла Джессику ужинать, просидела с ней там до темноты, подсовывая ей коктейль за коктейлем – может быть, даже подбросила в какой-нибудь таблетку из тех, которыми Патрик торговал, а она принимала. Когда одурманенная Джессика села за руль, Патрик поджидал их дома. Спрятался в кустах у дорожки, ударил сзади по машине Джессики бейсбольной битой и подбросил тело Дэнни к самым колесам. Дождался криков и воплей, когда женщины увидели тело, и прибежал на место происшествия.

Вместе Патрик с Лекс уговорили обезумевшую Джессику, чтобы она дала им спрятать тело в пустыне, где его никто не найдет, и инсценировать похищение. К тому времени, как Джессика раскаялась в этом обмане, было уже поздно. Сказать правду – означало отправить двух своих детей в тюрьму за ее преступление.

Все складывалось в ясную, до ужаса ясную картину.

* * *

Теперь я знал правду. Может быть, где-то в деталях и ошибся, но в целом был прав, в этом я не сомневался. Я знал, что произошло, но не знал, что делать дальше.

Где-то в глубине души мне хотелось просто сбежать. Все это стало невыносимо, а бегать мне не привыкать. Если уж Патрик убил родного брата и, чтобы спасти свою задницу, внушил Джессике, что это ее вина, значит, меня он тем более способен убить. До сих пор я был ему нужен, чтобы представить дело так, будто Дэнни жив, и это была моя защита, но теперь, когда я уже столько знаю, он может рискнуть избавиться от меня.

Но ведь… До сих пор-то я хранил его секреты, верно? Может быть, когда Патрик узнает, что мне удалось выяснить, и увидит, что я готов играть на его стороне, он устроит так, чтобы я остался. Может быть, с помощью этой информации я как раз и смогу добиться того, чего хочу.

Но это значит – врать Николасу, единственному человеку, с которым я был до конца честен, которому я, может быть, даже не безразличен.

Пожалуй, главный вопрос теперь был в том, что для меня важнее. Жить счастливо, с комфортом, но во лжи? Или рискнуть всем ради надежды на что-то лучшее и чистое?

Каким я хочу быть?

* * *

Я пока не знал. Попросил Рен отвезти меня домой.

– Все в порядке? – спросила она.

Я кивнул.

– Ты от меня что-то скрываешь, – сказала она.

– Ты права. – Я прижался лбом к ее лбу, а потом губами к ее губам. – Но я хочу тебе рассказать. И скоро расскажу. Всё. Обещаю.

У меня было чувство, что я ей не вру.

Когда Рен высадила меня возле дома, я бегом понесся наверх, перебросил аудиозапись признания Кая в запароленную папку на компьютере, а с телефона удалил. В компьютере надежнее – пусть хранится там, пока я не решу, что с ней делать и делать ли что-нибудь.

Покончив с этим, я подошел к окну и выглянул на задний двор, на сверкающий на солнце бассейн, на горы вдалеке. Чем дольше я так стоял, тем сильнее меркло боковое зрение, как будто стены надвигались со всех сторон, двери захлопывались одна за другой, и я никак не мог этому помешать.

* * *

Утром Лекс отвезла меня в школу. Николас под каким-то неубедительным предлогом уехал раньше – не хотел меня видеть. Видимо, он разозлился сильнее, чем я думал. Я помахал Лекс на прощание и направился к входной двери. У обочины стояла какая-то черная машина, и, когда я подошел ближе, дверца распахнулась, и из нее вышла агент Моралес.

У меня все оборвалось внутри. Николас меня выдал.

– Привет, Дэнни, – сказала она, как будто в ее появлении здесь не было ничего странного. – Можно тебя на два слова?

– Извините, – сказал я, сам удивляясь своему спокойному тону, – но, кажется, уроки уже вот-вот начнутся.

Она сделала пару шагов ко мне, и теперь мы стояли лицом к лицу.

– Дело вот в чем, мистер Тейт. У меня есть несколько вопросов, а вы можете на них ответить. Либо вы едете со мной, либо я звоню вашему брату-адвокату, и мы вместе ждем его здесь. Так или иначе, мы с вами сегодня побеседуем, и что-то мне подсказывает, что вы предпочтете сделать это без эскорта.

Она улыбалась, и от этой улыбки меня пробрало холодом до костей. Я пытался придумать, как отделаться от нее, как сбежать, потому что был уверен – если я поеду с ней, то уже не вернусь. Но мозг как будто одеревенел. Делать было нечего. Я молча кивнул и уселся на заднее сиденье ее машины.

* * *

Моралес отвезла меня в Лос-Анджелесское отделение ФБР, и там, в знакомом кабинете для допросов, нас встретил агент Линч. Моралес предложила мне стакан воды.

– Нет, спасибо, – сказал я.

Моралес улыбнулась и раскрыла перед собой папку.

– Дело вот в чем…

– А это законно – допрашивать меня без законного представителя? – спросил я.

– Совершенно законно, поскольку ты не арестован, – сказала Моралес, – и к тому же это правило касается только несовершеннолетних.

– Мне шестнадцать, – сказал я.

– Ну конечно, – сказала она, и страх стал раздуваться у меня внутри, как воздушный шар. – Вот что, молодой человек. Я знаю, что ты не Дэнни Тейт. И Линч знает. И держу пари, большинство из тех, с кем ты имел дело после того как сюда попал, тоже знают.

Николаса она не назвала. Если бы это он все рассказал, она бы сразу ткнула мне этим в лицо – что мой так называемый брат на меня настучал. Значит, Николас меня не выдал, и даже в такой момент это немного придало мне сил.

– Вы ошибаетесь, – сказал я.

– Как звали твою учительницу в третьем классе? С какой девочкой ты в первый раз поцеловался?

– У меня многое не сохранилось в памяти из того, что было до похищения. Травма…

– Какая у тебя любимая книга? Какого цвета обои в доме твоего дедушки? Где отмечали твой день рождения, когда тебе исполнилось девять лет? – продолжала Моралес. – Ты не можешь ответить ни на один из этих вопросов, потому что ты не Дэниел Тейт. Могу поспорить, ты понятия не имел, кто такой Дэниел Тейт, пока не решил назваться его именем, иначе бы ты хоть подготовился получше.

– Это не…

– Хочешь, кое-что покажу? – Она достала из своей папки лист бумаги и положила передо мной. Вверху стояло название какой-то лаборатории, а дальше шел длинный ряд непонятных цифр. Моралес указала на строчку внизу:

«Вероятность родства: < 0,0067 %».

– Это тест ДНК, для которого мы взяли образцы у тебя и Николаса Тейта, – сказала она.

Шар, надувавшийся у меня в животе, болезненно сжался, стал тугим и горячим, и рот наполнился какой-то горечью.

– Мы не давали вам образцы, – сказал я.

– Нет, но вы оба пили воду за обедом в тот день, когда я заезжала к тебе в школу, – сказала она с этой своей жуткой невозмутимой улыбкой. Ей все это доставляло удовольствие.

– Вы не имели права…

– Ты оставил образец ДНК в свободном доступе. Все совершенно законно.

– Значит, вы перепутали бутылки в мусорном ведре.

– Возможно, – согласилась она. – Возможно, все это какая-то ужасная ошибка. Может быть, мы с Линчем несправедливы к тебе, и ты на самом деле то чудесное явление, каким тебя считают. Неопровержимых улик у нас нет.

– Вот именно, – сказал я. – Так что я, пожалуй, пойду.

– Ладно, – сказала она.

– Ладно?

– Конечно, но только после того, как скажешь мне, – она достала из папки еще один лист бумаги, – кто это такой?

Она придвинула ко мне фотокопию. Изображение было маленькое, помещалось в уголке страницы. На фото был мальчик со щербатой улыбкой, с детской бейсбольной битой, а внизу жирным шрифтом было напечатано его имя.

* * *

Все было кончено.

* * *

Моралес, даже не заметив, что мир только что рухнул, продолжала:

– Это нашли в твоем шкафчике, когда в школе проводили рейд по поиску наркотиков, а мы по чистой случайности оказались там именно в этот день. – Всего за несколько часов до того, как я, напуганный ее визитом, забрал эту фотографию домой, решив, что хранить ее в школе стало небезопасно. – Что ж, фамилия довольно распространенная, придется повозиться, пока я проверю всех ребят в Канаде, которых так зовут, но хочешь, поспорим, что я это сделаю и в конце концов его найду?

Я еле держался, чтобы не опускать голову, и мой голос даже мне самому показался тихим и слабым.

– Чего вы хотите?

Она улыбнулась.

– Посадить тебя в тюрьму.

– У вас на меня ничего нет, – сказал я. – Какая-то фотография и бутылка с водой, тем более что вы даже не докажете, что она моя.

– Это верно, – сказала она. – Пока что у меня нет ничего. Но минут через десять будет официальный ордер на проведение теста ДНК.

Может быть, она и блефовала, но вряд ли. Как только они получат мою ДНК, игре конец.

У меня осталась всего одна карта. Если я сумею ее разыграть.

Моралес нужен не я – подумаешь, какой-то мелкий жулик. Ей нужен триумф в этом деле, которое висит на ней уже шесть лет. Она меня отпустит, если я сдам ей крупную рыбу, за которой она охотится: убийцу Дэнни. Патрика. Я не мог привести ей бронебойных доказательств того, что Патрик убил Дэнни, но мог навести ее на след. До сих пор она не раскрыла это дело по единственной причине: все эти годы она отслеживала события не того дня, когда это произошло. Как только она узнает, что Дэнни умер в пятницу днем, а не в субботу вечером, она найдет и улики – распечатки звонков, записи камер наблюдения у ворот в Хидден-Хиллз, еще что-нибудь, – которые помогут выяснить, что же случилось на самом деле.

Нужно просто сказать правду.

Я старался убедить себя, что так будет правильно. Что Дэнни заслуживает, чтобы о его судьбе узнали и привлекли убийцу к ответственности.

Но я понимал: если я это сделаю, то сделаю вовсе не потому, что меня волнует Дэниел Тейт, а только чтобы спасти собственную шкуру. Если я все расскажу агенту Моралес, то снова окажусь тем, кем меня давно приучили себя считать.

– Вам не я нужен, – сказал я, с каждым словом ненавидя себя все больше. – Вы хотите знать то, что я знаю.

Моралес вскинула голову.

– А именно?

– Вы предоставляете мне неограниченный иммунитет от преследования и отпускаете, – сказал я, – а я сдаю вам убийцу Дэнни.

– Каким образом? У тебя есть доказательства?

– Железных нет, – сказал я. – Но кое-что мне известно. Где искать, кого расспрашивать. В конце концов вы прищучите Патрика.

– Изволь поконкретнее, – сказала она.

Я до боли стиснул зубы. Но выговорил:

– У меня есть одна аудиозапись. Кое-кто рассказал, как помогал Патрику обеспечить фальшивое алиби на то время, когда пропал Дэнни. Она у меня дома, в компьютере.

– Принеси мне ее, – сказала она, – и тогда получишь свой иммунитет.

* * *

Линч повез меня домой за доказательствами, а Моралес осталось – ей нужно было начинать оформлять документы. Линч остановил машину за одну улицу до дома Тейтов, так, чтобы ему были видны ворота и подъездная дорожка, а его самого при этом никто не заметил. Он не хотел давать Патрику знак, что кольцо вокруг него сжимается.

– У тебя десять минут, – сказал он.

– Могу не успеть, – сказал я, – особенно если мать или сестра дома.

Линч брезгливо скривился, и я не сразу сообразил, в чем дело. Я назвал их «мать и сестра», даже не задумываясь.

– Гляди, без фокусов, – сказал он. – Я буду следить отсюда, так что бежать тебе некуда.

– Можете мне поверить, – сказал я. – Я хочу только получить свой иммунитет и убраться отсюда к чертовой матери. Я не стану сам себе портить дело.

Он поглядел в зеркала заднего вида, чтобы убедиться, что вокруг никого, а затем сделал мне знак вылезать из машины. Я зашагал к дому неторопливо, спокойно, опустив голову и сунув руки в карманы. Дошел до ворот, ввел код, чтобы открыть. Как только ворота закрылись и отрезали меня от взгляда Линча, я бросился бежать.

* * *

– Привет, любимый, – отозвалась Рен на мой звонок. – Ты где?

– Можно у тебя кое-что спросить?

– Ты что, бежишь? – спросила она. – Дышишь как-то странно.

– Да, – сказал я. – Хочешь бежать со мной?

– Что?

– Рен, слушай. – Я старался говорить спокойно. – Я должен уехать из Хидден-Хиллз, из Штатов, вообще уехать. Сегодня. Сейчас. Но я не хочу тебя бросать. В первый раз в жизни я что-то не хочу бросать, и это ты, поэтому я прошу тебя поехать со мной.

– Что случилось, Дэнни?

Голос у нее был встревоженный.

– Просто скажи, что поедешь со мной. Хотя бы ненадолго. Я тебе все расскажу.

Несколько секунд она молчала, а потом прошептала:

– Ладно.

Я остановился.

– Что?

– Ладно, поеду, – сказала она. – Школьный год практически закончился, и я должна была ехать в Дубаи, к родителям, но они попросили меня отложить поездку, так что мне мешает? Я еду с тобой.

– Правда?

– Когда мы уезжаем?

Я засмеялся, тяжело дыша.

– Можешь подъехать к кинотеатру, где мы с тобой встретились? Я буду там через полчаса.

– Уже еду, – сказала она.

– Ты лучше всех на свете.

– Еще бы.

* * *

Я не стану никого выдавать. Может быть, это было неправильно, но я не мог так поступить с Патриком, Лекс и Джессикой. Просто убегу, как всегда. Но на этот раз я собирался бежать не один, и это все меняло.

Дом был пуст, и это меня обрадовало. Я не хотел смотреть никому из них в лицо, зная, что вижу их в последний раз, и врать. Я раскопал уже собранный рюкзак, который давным-давно, несколько недель назад, спрятал у Дэнни в шкафу, и надел на плечи. Взял ноутбук, отыскал бейсбольную карточку с улыбающимся мальчишкой. Она лежала в словаре на книжной полке, куда я ее перепрятал, когда решил (слишком поздно, правда), что в школьной кабинке ее оставлять опасно.

В последний раз я оглядел эту темно-синюю комнату. Она никогда не была моей, но все равно я буду по ней скучать.

– Пока, Дэнни, – сказал я и закрыл дверь. Я надеялся, что он бы меня простил.

Я зашел в комнату Николаса и поставил ноутбук на его письменный стол. Если захочет найти аудиозапись Кая, найдет. Николас умный парень, он сумеет сложить эти детали в ту же картину, что и я. Сам я выдать Тейтов не мог, но если он захочет – его право.

Я взял из принтера лист бумаги и коротко написал внизу: «Прости. Спасибо». Этого было все равно что ничего, но я не мог подобрать слова, чтобы сказать то, что хотел. Я сложил лист вдвое и положил под ноутбук.

Мимо комнаты Миа я прошел, не заглядывая внутрь. О Миа я думать не мог, не говоря о том, чтобы хоть как-то попрощаться. Слишком тяжело.

А вот к Лекс зашел. Пускай Лекс врала мне, использовала меня – мне было все равно. Я делал то же самое по отношению к ней, и мне казалось, что, несмотря на это, она была все-таки по-настоящему привязана ко мне. Так, как, пожалуй, никто другой за всю мою жизнь. Что бы там ни было, Лекс была мне сестрой, и я хотел, чтобы она знала, кто я. Я поглядел в последний раз на бейсбольную карточку – кусочек моей души, единственное свидетельство, что когда-то я все-таки был счастливым, – и положил на подушку, туда, где она была еще примята после того, как Лекс на ней спала. Я надеялся, она поймет, что это значит.

С рюкзаком за плечами я спустился вниз и посмотрел на часы. Рен будет ждать меня через двадцать минут. Оставалось только выбраться из Хидден-Хиллз. Я вышел на задний двор, подтащил шезлонг к высокой стене, отделявшей нас от соседей, и перелез.

Перебравшись еще через несколько заборов, я вышел на улицу. Автомобиль Линча остался далеко позади. Если он все еще следит за воротами, то меня ему никак не заметить. Я повернулся и побежал.

Через двадцать пять минут, весь мокрый от пота, я. задыхаясь, рухнул на сиденье в машине Рен. Она засмеялась и поцеловала меня, а я прижал ее к себе и вдохнул ее запах, стараясь, чтобы это воспоминание стало самым ярким и перекрыло все остальные, фальшивые, которые я придумал для себя.

– А теперь что? – спросила она, когда мы выехали на шоссе и помчались к горам, на которые я все последние месяцы смотрел в окно. С каждой милей воздух становился все чище и свежее, с каждым опадающим с меня слоем лжи в груди делалось все легче и легче – мы уезжали из Хидден-Хиллз.

– А теперь, – сказал я, – я расскажу тебе, кто я.

Она улыбнулась, взяла меня за руку, и мы вместе помчались навстречу новой жизни и новой правде – нашим и больше ничьим.

* * *

Да.

* * *

Или нет. Но это же хороший конец истории, верно? По-моему, да.

Но, может быть, я вовсе не позвонил Рен и не позвал ее бежать вместе, а только представил себе это и подумал, как бы мне хотелось быть таким человеком, который мог бы ей позвонить. Таким, которому она сказала бы «да».

Когда я вошел в дом, он был пуст, и это меня обрадовало. Никогда не любил прощаться, да и духу бы не хватило смотреть каждому из Тейтов в лицо и делать вид, что все хорошо, когда сам собираюсь разрушить их мир. Я выдам Патрика, чтобы спасти свою задницу, потому что вот такой я человек. Таким был всегда и таким останусь, как бы ни ненавидел себя за это.

Я зашел в комнату Дэнни, взял свой ноутбук и сунул в рюкзак вместе со сменной одеждой и тайным запасом наличных. Отыскал в словаре свою бейсбольную карточку и долго смотрел в лицо мальчишке.

Жизнь его уже немало била, но он не терял надежды. Не разучился улыбаться, с нетерпением ждать бейсбольных тренировок и радоваться чистому, безоблачному небу над головой.

Может быть, я смогу снова стать этим мальчишкой. Пусть побитым, но не побежденным. У меня здесь уже были такие минуты, мимолетные проблески счастливой, честной жизни. Когда играл с Миа в Марко Поло, когда помогал Лекс на кухне резать овощи для ужина, когда смеялся с Патриком над своими неуклюжими маневрами на заброшенной парковке, где он учил меня водить. Когда говорил с Рен. С Рен вообще почти все время.

Может быть, настала пора хоть раз попробовать быть самим собой.

Я попрощался с комнатой Дэнни, с призраком Дэнни и закрыл дверь. Потом, по пути к лестнице, подержался ладонью за двери Николаса и Миа и попрощался с ними тоже. Зашел в комнату к Лекс и оставил ей бейсбольную карточку. Что бы там ни было, я любил Лекс и, наверное, она где-то в глубине души тоже любила меня. Я мог доверить ей мальчика со щербатой улыбкой – она о нем позаботится.

Я медленно спустился вниз. Хотелось задержаться и запомнить все это как следует. Все, что было со мной в этом доме, в этой семье – лучшей и худшей семье в моей жизни. О будущем я думать не мог – впереди меня ждала лишь черная пустота и непроглядный туман, – поэтому стал думать о прошлом. Этот дом и эти люди уже стали для меня прошлым.

Я зашел на кухню, где собиралась обычно вся семья, и постоял там. Сейчас там было холодно. Я уже почти забыл, каким холодным этот дом казался мне, когда я только приехал. Постепенно сам не заметил, как привык, но сейчас приложил ладони к мраморной столешнице и почувствовал, как холод просачивается в кровь, в вены.

Пора идти. Сейчас я сяду в машину к Линчу, отдам свои улики Моралес, а потом исчезну, покину этот дом и этих людей навсегда.

За спиной послышался скрип открывающейся входной двери и шаги в прихожей.

– Дэнни? – окликнул Патрик.

Я замер.

– Дэнни? – снова позвал Патрик. Было хорошо слышно, как он в своих дорогих кожаных туфлях ступает по мрамору – из прихожей к лестнице, и вот его голос донесся уже со второго этажа:

– Ты дома?

Сейчас или никогда. Так быстро и бесшумно, как только мог, я бросился к двери, надеясь выскочить из дома раньше, чем Патрик увидит, что меня нет в моей комнате.

Я уже взялся за дверную ручку, когда Патрик появился на лестничной площадке.

– Дэнни, – сказал он. – Вот ты где. Ты что, не слышал, что я тебя зову?

Я повернулся к нему и кое-как пожал плечами.

– Нет. Извини. Что случилось?

– Куда это ты собрался? – спросил он.

– В школу. Домашнюю работу забыл. – Это была беспомощная, совершенно очевидная ложь. Никаких домашних заданий мне не задавали. И к тому же как я рассчитывал добраться до школы? Ничья машина не ждала на дорожке, чтобы отвезти меня. Взгляд Патрик упал на мой рюкзак – не тот новый, кожаный, с которым я ходил в школу как Дэнни, а грязный, потрепанный «Дженспорт», который я таскал за собой годами из города в город, проворачивая свои мелкие делишки.

– Странно. А я слышал, что Моралес возила тебя на допрос, – сказал он, и голос у него вдруг стал совсем другой. Жесткий. Теперь он говорил уже не со своим младшим братишкой – он говорил со мной. – У меня есть друг в отделении ФБР, он держит меня в курсе таких дел. Так куда же ты собрался?

– Куда надо, – сказал я.

– В ФБР? Думаешь, узнал что-то?

– В ФБР уже знают всё то же, что и я, – сказал я. На этот раз у меня лучше получилось соврать – я понял это по мелькнувшей в его глазах панике. – Я просто ухожу. Пусти меня, Патрик.

Он покачал головой и сделал еще шаг ко мне. Я попятился назад, пока дверная ручка не уперлась мне в спину.

– Не могу, – сказал он.

– Ты все равно меня не остановишь, – сказал я спокойно, хотя внутренне спокойствия не чувствовал. – Все уже кончено, отпустишь ты меня или нет. Не делай себе хуже.

– Не знаю, что ты там разузнал, как тебе кажется…

– Что ты убил своего младшего брата? – Эти слова вырвались у меня сами собой. Я все время думал о мальчике с бейсбольной карточки, о том, что Дэнни был совсем немногим старше его. – И закопал его тело где-то в пустыне?

Патрик отступил назад, как будто я толкнул его.

– Я бы никогда не поднял руку на Дэнни.

Обманщик всегда распознает обман. Я должен был услышать фальшивые нотки в голосе, но Патрик говорил искренне. Должно быть, он умел врать лучше, чем я думал. Лучше, чем я сам.

– Он был еще ребенком, Патрик, – сказал я. – Может быть, не идеальным, но он заслуживал любящую семью. Не такую, где его убьют и будут заметать следы.

– Я его не убивал! – воскликнул он и вдруг схватил меня, но не так, будто хотел ударить, а так, будто хотел поговорить лицом к лицу, заставить понять. – Это был мой брат, я любил его. Я бы никогда его пальцем не тронул.

– Но ты внушил своей матери, будто это она его убила, – сказал я, вырываясь из его рук, – шантажировал ее, чтобы она все скрывала. Заставил ее мучиться виной и смотрел, как эта вина разрушает ее с каждым днем. Что ты об этом скажешь? А о Миа и Николасе? Они ведь все время надеялись, что Дэнни жив и когда-нибудь вернется домой, а ты знал, что он погиб? Знал, потому что сам убил его?

Вдруг дверь распахнулась, и вошла Лекс, нагруженная пакетами с продуктами.

– Эй, что это вы тут…

– Лекс, уйди отсюда, – рявкнул Патрик.

– А она знает? – спросил я. – Наверняка. Ты же заставил ее врать ради тебя, говорить, будто она видела Дэнни утром в тот день, как он пропал.

Лицо Лекс стало белым, безжизненным, и пакеты выпали из рук.

– Лекс, – тихо сказал Патрик. – Пожалуйста. Уйди.

Но я кипел от злости. На всю несправедливость того, что случилось с Дэнни, и того, что случилось с мальчиком с бейсбольной карточки. На то, что сделал Патрик с Николасом, Миа и Лекс. Коверкал и калечил эту замечательную семью, пока не сломал.

– Что ты еще заставил ее сделать? Как ты ей рассказал, что убил его?

Лекс закрыла рот руками.

– О господи, – проговорила она.

Патрик бросился к ней и обнял. Она плакала, уткнувшись ему в грудь, и бормотала что-то – я не мог разобрать.

– Пожалуйста, – сказал он ей. – Пожалуйста, уйди.

– Он убил Дэнни, Лекс! – выкрикнул я. – Неужели тебе все равно? Он же чудовище!

– Нет! – плакала Лекс. Она еще крепче прижалась к Патрику. – Прости меня. Прости.

Патрик встряхнул ее.

– Ни слова больше.

Я смотрел на них. Лекс всхлипывала, и это не были слезы горя или злости. Они сочились из какого-то другого источника, темного и глубокого. А как она цеплялась за Патрика, отчаянно ища утешения и…

Прощения.

Догадка приходила постепенно, волна за волной. Я старался оттолкнуть ее, а она накатывала вновь и с каждым разом все крепла и крепла, неумолимая, как прибой.

Я взглянул на Патрика – бледного, растерянного.

– Ты не убивал его, – сказал я. Повернулся к Лекс. – Это ты.

* * *

Патрик выпустил Лекс из объятий. Голова у меня шла кругом. Ну конечно, это Лекс. Джессика меня избегала, Патрик проводил со мной ровно столько времени, сколько необходимо, чтобы поддержать иллюзию, а Лекс все время была рядом. Может быть, чтобы следить за мной, потому что это ей в первую очередь было что терять, а может быть, пыталась каким-то извращенным способом успокоить совесть и заботилась обо мне вместо родного брата. Патрик помогал ее покрывать, потому что это Патрик: он ведь обожал ее больше всех на свете. Только ради нее он и мог придумать и разыграть такой сложный спектакль. Он помог убедить Джессику, что это она убила Дэнни, – чтобы защитить Лекс, он же наверняка сам похоронил тело – чтобы защитить Лекс, и принял на себя все подозрения ФБР – чтобы защитить Лекс.

– Зачем ты это сделала? – прошептал я.

– Это был несчастный случай, – сказал Патрик.

– Лажа. – Я отступил назад. – Если бы это был несчастный случай, вы не стали бы так заметать следы. Почему ты ее защищаешь?

Патрик бросился ко мне, но Лекс схватила его за руку.

– Не надо! – сказала она. – Не надо!

А потом положила ладонь ему на щеку и повернула его лицо к себе.

Это был простой жест, но в нем было что-то такое… В том, как ее пальцы касались его кожи. В том, как он сразу замер от этого касания, как прильнул щекой к ее руке. Это был… интимный жест.

Они были совсем не похожи на брата и сестру, и я, вздрогнув, снова услышал голос Кая:

«Вот такая херня, ирония судьбы, короче…»

«Они были все время вместе. То есть вообще все время».

Патрик бил морды каждому, кто подойдет к Лекс, пока к ней не перестали подходить. Он был у Лекс в спальне той ночью, когда выяснилось, что они все знают. Его код для сейфа – ее день рождения, и на тумбочке возле кровати стоит ее фотография. Та, где она лежит на боку, касаясь щекой травы, и если он смотрит на нее, лежа в постели, то она как будто…

– Что такое Дэнни увидел? – тихо спросил я. – Застал вас вместе? Поэтому ему пришлось умереть?

Они смотрели на меня, и все было написано у них на лицах. Они прогуливали школу. Думали, что дома никого не будет. Но Дэнни пришел с бейсбольной тренировки раньше времени. Пошел искать Лекс, чтобы она приготовила ему что-нибудь поесть, и застал ее в постели с Патриком. Голыми. Может быть, горе после смерти отца сблизило их, а может быть, это еще раньше началось, но это был такой секрет, о котором никто никогда не должен был узнать.

Эта сцена прокручивалась у меня в голове, так же, как раньше мои выдумки, – будто проступая на пленке поверх реальности.

Дэнни убежал, а Лекс догнала его на лестничной площадке.

– Я маме скажу! – выкрикнул он.

– Ты никому не скажешь! – Она трясла его за плечи.

– Пусти! Мне на тебя смотреть противно!

Она ударила его по щеке:

– Не смей так говорить!

– Я всем расскажу!

Дэнни хотел убежать. Лекс понимала, что отпускать его нельзя. Она с силой толкнула его в спину – инстинктивно. Он кубарем покатился с лестницы, голова с треском ударилась о мраморный пол, и он остался лежать неподвижно.

Я посмотрел на пол у основания лестницы, в нескольких шагах от меня. Я видел кровь ясно, как наяву.

Патрик бросился на меня и сжал руки у меня на горле.

Я упал на пол, прямо в лужу крови, которую только что видел в воображении. Патрик навалился на меня всем весом, придавил коленями к полу. Лекс пыталась его оттащить, но он снова и снова отталкивал ее. В глазах у меня стало темнеть, как будто дверь чулана затворялась, отрезая меня от света. Я один знал их тайну, значит, я должен был умереть. Он должен был защитить Лекс.

Я замахал руками, стараясь как-нибудь достать Патрика, чтобы от боли он выпустил меня. Легкие горели, воздух в них не проходил, и я обезумел. Я расцарапал ему лицо, впился в него ногтями. В последнем приливе адреналина добрался до глаза и ткнул в него пальцем. Патрик взревел, отшатнулся, схватился за лицо. Сквозь темноту в глазах боковым зрением я видел, как Лекс побежала вверх по лестнице. Я глотнул будто обожженным горлом свежего воздуха и бросился на Патрика. Он был тяжелее, но мне очень не хотелось умирать. Я схватил его за горло. Ага, не нравится? Он отбивался, и я приложил его головой о мрамор. Никогда не думал про себя, что способен убить человека, но в такой ситуации, когда или он, или я, – может, и способен.

Медленно выдавливая из Патрика жизнь, я вдруг понял, что капли на его лице – не его, а мои. Я плакал, и слезы капали на него. Я ведь ничего этого не хотел.

Я просто хотел семью. Просто хотел, чтобы меня любили.

Но, видно, не всегда можно получить то, что хочешь.

Что-то вдруг грохнуло – с такой силой, что я не столько услышал это, сколько ощутил. Я ничего не почувствовал, но почему-то вдруг рухнул лицом вниз. Патрик, выбравшись из-под меня, перевернул меня на спину. Надо мной стояла Лекс с дымящимся револьвером Роберта в дрожащей руке. Я потрогал грудь и почувствовал что-то мокрое на пальцах. Поднял руку и увидел, что она красная. Кровь. Моя кровь.

Я чувствовал, как тело стынет – кровь вытекала из меня на белый мрамор прихожей, но боли не было. Надо мной плакала Лекс, а Патрик вынимал из ее руки револьвер. Я знал, что будет дальше. Я тоже «исчезну», только на этот раз никто не будет тревожиться и горевать. Я буду гнить в наспех вырытой могиле в пустыне, от меня останутся одни кости, а затем прах, и все будут гадать, что же случилось с Дэниелом Тейтом, и никто не вспомнит обо мне. То, чего я хотел уже давно.

Лекс опустилась на пол возле меня, некрасиво плача, ее миловидное лицо было все искажено слезами. Она протянула руку, но, если ее пальцы и коснулись меня, я этого не почувствовал.

– Прости меня, – сказала она. – Прости.

Я пытался что-то сказать, но не мог. Кровь забулькала в горле. Не знаю даже, что бы я ей сказал. Может быть – «иди к черту». А может быть – «я тебя прощаю».

Где-то послышался звук – я его узнал, но назвать не мог, потому что мир уже ускользал от меня. Но тут я увидел. Знакомые красные и синие лучи, разлетающиеся по белому мрамору. Я уже не помнил, что это значит, но знал, что что-то хорошее. Я улыбнулся.

И умер.

* * *

Это было ФБР. Линч услышал выстрел и сообразил, что это. Передал охране Хидден-Хиллз, чтобы перекрыли ворота, и вызвал подкрепление. Он появился за дверью под вой сирен за какую-то секунду до того, как я испустил последний вздох. После коротких переговоров, во время которых Патрик с Лекс разбили мой ноутбук, а Линч ждал, пока подъедут копы, Патрик вышел из дома с поднятыми руками, и в одной из них был зажат револьвер – он снова защищал Лекс, в последний раз. Его увезли в тюрьму, где он признался в убийстве Дэниела Тейта. На вопрос, почему он это сделал, не отвечал.

Николас приезжал к агенту Моралес. Он хотел знать, почему она делает вид, что тело, найденное на полу в прихожей, принадлежит его брату, когда он точно знает, что это не так.

– А что я, по-твоему, должна говорить, молодой человек? – спросила Моралес. – По паспорту, выданному государственными органами, он Дэниел Тейт. Его родные – и ты в том числе – утверждали, что он Дэниел Тейт. А теперь ты хочешь сказать мне, что это не так?

– Не так, – сказал Николас. – Вы же знаете, что не так.

Моралес пожала плечами:

– Докажи.

– Проведите анализ ДНК и…

– Тело уже кремировали, – сказала Моралес, – по настоянию твоей матери.

Николас замер, напружинив все мускулы.

– Так нельзя. Вы же все знаете. Вам просто хочется закрыть дело.

Моралес наклонилась ближе к нему.

– Хочешь совет, молодой человек?

– Нет.

– И все-таки ты его получишь, – сказала она. – Живи своей жизнью. Твой брат мертв, и тот, кто его убил, проведет остаток жизни в тюрьме. Твое дело – заказать где-нибудь приличный памятник, и пусть для твоих родителей и сестры на этом все закончится. То, что случилось… Могло закончиться гораздо хуже.

Николас вспомнил то, что я сказал ему однажды, – что у Миа никого не останется, если правда о том, что случилось с Дэнни, всплывет наружу.

– Спасибо за помощь, – сказал он и вышел.

* * *

Лекс сидела у себя в комнате и разглядывала бейсбольную карточку. Мое лицо, под которым было напечатано мое настоящее имя, улыбаясь, смотрело на нее. Осторожно, медленно, чтобы не обжечь дрожащие пальцы, Лекс поднесла карточку к свече, и она затлелась, съежилась и почернела.

* * *

Через несколько недель памятник, о котором упомянула агент Моралес, уже стоял на могиле, и однажды ночью Николас и Рен встретились возле него, перебравшись через кладбищенскую ограду.

«Дэниел Артур Тейт, – было написано на памятнике. – Любимый сын, брат и друг».

Это было не совсем то, что я себе воображал, но все-таки дом.

Николас и Рен сидели на траве у моей могилы и по очереди потягивали из фляжки.

– Знаешь, мне кажется, он хотел мне рассказать, – сказала Рен. В день после моих похорон Николас решил, что довольно хранить секреты, которые больше ни к чему хранить. Он привел Ашера в дом и познакомил с родными. Рассказал им про Нью-Йоркский университет. И когда Рен однажды в школе приперла его к стене и сказала, что хочет знать правду, всю правду, он ничего не стал от нее скрывать. – Когда я видела его в последний раз, он пообещал мне, что все расскажет.

– И что бы ты тогда сделала? – спросил Николас.

Она вздохнула.

– Не знаю.

– Ты его любила?

Она сделала большой глоток и покачала головой.

– Я его почти не знала. – Она вздохнула. – Но, может быть, я могла бы полюбить его настоящего. Когда-нибудь.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – отозвался Николас.

– Когда ты уезжаешь? – спросила она.

– На будущей неделе. Мы с Ашером решили уехать пораньше. Мне просто нужно… вырваться отсюда. Я слышал, ты тоже переезжаешь?

Она кивнула:

– К родителям, в Дубаи.

Потом они долго сидели молча, время от времени передавая друг другу фляжку. Я хотел бы поговорить с ними. Попросить прощения, рассказать правду и загладить вину.

Но на все это человеку дается только одна жизнь, а моя была уже кончена.

– Мне пора идти, – сказал наконец Николас и поднялся.

– Да, мне тоже. – Рен положила руки на траву, и я понял, что это молчаливое прощание. – Знаешь, я так и не узнала, как его по-настоящему звали.

Николас посмотрел на памятник, где было выгравировано имя его брата.

– Я тоже, – сказал он.

И они ушли.

* * *

Я мог бы наговорить вам много всякого вранья о том, что случилось со мной. Может быть, мы с Рен и правда сбежали вместе. Может быть, меня арестовали вместе с Лекс и Патриком, и я пишу это в тюремной камере. Может быть, на самом деле я – выросший Николас, и сижу сейчас за компьютером в своей нью-йоркской квартире, и пытаюсь подобрать слова, чтобы как-то разобраться с этим страшным отрезком своей жизни.

Но, как ни удивительно, я думаю, что на этот раз лучше всего сказать правду. Клочок земли на кладбище – не бог весть какое, но все же мое собственное место в мире. Место, куда те, кого я люблю, и те, кто любит меня, могут приходить ко мне. Джессика часто бывает там с Миа, и Миа всегда приносит с собой собственноручно подобранный букет, а уходя, целует могильный камень. Роберт с Николасом приходят, когда бывают в городе. А иногда приходит и Лекс и стоит в отдалении, молчаливая и бледная. Это немного, но мне довольно и этого. Я – Дэниел Тейт, и, как ни странно это звучит, я наконец обрел покой.

* * *

Вы мне верите?

Благодарности

Я хотела бы поблагодарить моего редактора Зарин Джеффри, Мекишу Телфер, Хлою Фолиа, Джастина Ханду и всех остальных сотрудников Simon&Schuster за их добросовестный труд и за помощь в работе над этой книгой.

Выражаю также горячую благодарность тем, кто читал «Здесь покоится Дэниел Тейт» на ранних этапах и помогал советами и ободрением: мавританским женщинам (Линн, Энни, Аве и Амарите), Диане Фокс, Шае Макдэниел и Иден Грей.

Наконец, я хотела бы поблагодарить моих друзей и родных за неизменную поддержку и моих читателей – за терпение и нескончаемый энтузиазм. Я люблю вас!

Об авторе

Кристин Террилл получила степень бакалавра искусств в Колледже Вассара и магистра искусств – в Институте Шекспира в городе Стратфорд-он-Эйвон. Она живет в Вирджинии, где проводит семинары по литературному мастерству для местных детей и подростков и начинающих писателей. Ее первый роман, «Все наши вчера», получил приз International Thriller Writers’ award за лучший роман для молодежи. Ее можно найти онлайн на @cristinterrill.

Сноски

1

Теодор Джон Казински (род. В 1942) – американский математик, социальный вундеркинд и террорист, известный своей кампанией по рассылке бомб по почте в 1978-1995 гг. В настоящее время отбывает пожизненное заключение в тюрьме.

Content

Кристин Террилл
Здесь покоится Дэниел Тейт

Благодарности

Об авторе

Сноски