Эдуард Сальманович Кульпин

Золотая Орда

Проблемы генезиса Российского государства

От автора

Настояния монография подготовлена к 180-летию Института востоковедения РАН и посвящена двум российском востоковедам, оказавших влияние на формирование представлений автора о тюркском мире — Газизу Губайдуллину и Николаю Иванову.

Первая глава книги — констатирующая. Во второй — содержится постановка проблем будущих социоестественных исследований феномена Золотой Орды, в третьей приводится конкретный социоестественный анализ данной проблемы — установление собственности на землю в Московии — основного вида собственности в средневековье. Здесь рассматривается как в этом частном, но чрезвычайно важном вопросе наследие Золотой Орды сказалось на процессе формирования российского государства и общества.

В Приложении помещены два материала, являющиеся непосредственным дополнением к монографии — раздел из книги «История татар» Газиза Губайдуллина и статья Бырня Π. П., Рябого Τ. Φ. о результатах археологических раскопок провинциального золотоордынского города (в сокращении).

***

Данная работа является продолжением исследований, осуществленных научным коллективом естественников — почвоведов, лесоводов, психологов и гуманитариев — историков, философов, политологов, экономистов по проекту «Генезис кризисов природы и общества в России» (грант РФФИ № 93-06-10250). Главным итогом работ по проекту было открытие — установлении факта двух социально-экологических кризисов в истории Восточной Европы в ее степях (XIV–XV вв.) и лесах (XV–XVII вв.).

Цель настоящей работы — постановка проблем будущих социоестественных исследований. Ни на что большее, чем определение круга основных вопросов, автор не претендует.

С самого начала работе по Программе оказывает посильную поддержку Академия городской среды, в последние годы при отсутствии грантов поддержка этой неправительственной некоммерческой организации весьма существенна. Пользуясь случаем, хочу выразить искреннюю благодарность сотрудникам Академии, ее Президенту Вячеславу Глазычеву.

Предисловие

Книга Кульпина Э. С. Золотая Орда (Проблемы генезиса российского государства) актуальна нынешней жизни и для будущего развития, для нормальных отношений этносов и конфессий в нашей стране. Научно обоснованно она говорит о незаслуженно за-бытом историческом прошлом, которое может и должно быть предметом гордости не только татарского, но и русского народа, всех народов России. Золотая орда в эпоху своего расцвета была самым большим и хорошо организованным государством на всем протяжении Евразии от Атлантики до Алтая, в ней жили предки тех народов, которые до сих пор живут в России. Народы Золотой Орды, включая русский народ жили вовсе не так плохо, как думает большая часть жителей нашей страны. Порядки этой империи бы-ли более справедливыми, чем в других государствах того времени.

В эпоху Золотой Орды была создана уникальная городская степная цивилизация, превосходящая западноевропейскую того времени. Эта цивилизация была создана при ведущей роли татарского этноса, но в ее создании приняли участие все народы, жившие на просторах Восточной Европы, Западной Сибири, Казахстана и Северного Приаралья. Такой цивилизацией по праву может гордиться любой народ, однако память о прошлом оказалась стертой, и своя великая цивилизация забыта, современному россиянину менее известна, чем чужие погибшие — инков, майя, ацтеков и другие. Причины «забывчивости» известны, и они не могут быть названы ни конструктивными, ни моральными. Основная причина — в исторической несправедливости: в насаждении комплекса вины одних народов перед другими. Комплекс вины татарского народа перед русским, веками насаждавшийся в умах народов России, не имеет под собой реального основания. Более того, если и может быть комплекс вины, то у русского народа перед татарским. Но проповедь любого комплекса вины не конструктивна, во всяком случае она никогда не была присуща исламу и мусульманам России.

Надеюсь, что эта книга, восстанавливающая историческую справедливость, будет способствовать осознанию исторической гордости татарского народа, традиционно исповедующего ислам, не унижая представителей других народов и последователей иных конфессий.

Ряшит Баязитов

Забытая цивилизация

Чингисхан. Бронзовый барельеф. Ценхер-Мандал

1

Нашествие

Ужас Европы

В XIII веке татаро-монгольское нашествие наполнило Европу ужасом, дотоле не слыханным: «летописи, не содержат ничего сколько-нибудь сходного и подходящего». В Европе еще не забыли гуннов и гибель великой Римской империи. О ней красноречиво говорил полуразрушенный Рим и множество архитектурных следов его величия: акведуки, дороги, амфитеатры. Хотя все это было в далеком прошлом, к которому новые жители Европы уже не имели прямого отношения, это прошлое напоминало им о себе, оно говорило о том, что на этом пространстве жили некогда иначе, более культурно, цивилизованно.

Прошлое подталкивало к иной жизни, и постепенно после нескольких веков варварства Европа начала возрождаться. Прошла новая внутренняя колонизация, названная Марком Блоком Великой распашкой, а вслед за ней развитие культуры. Ее зримыми свидетельствами стали возрождающиеся на римских развалинах города, торговля, еще полуварварские, но уже величественные храмы романского стиля, появилась готика, витражи.

Самое главное после веков сплошной неграмотности, значительная часть населения вновь обрела способность читать и писать уже не на непонятной простым людям латыни, но на родных языках, а латынь стала культурным скрепом единства Европы. Еще далеко было до Возрождения, но уже обозначился выход из веков сплошного насилия, крови, ужаса и мрака бескультурья. И вдруг угроза нового нашествия варваров-кочевников, на которых автоматически накладывался стереотип старых.

Однако ничто не повторяется. А если повторяется, то иначе. Новое нашествие было отличным от старого в своих основополагающих, принципиальных чертах, в частности, но немаловажной, хотя бы потому, что оно на этот раз не дошло до Западной Европы, которая со страхом ждала его, и это ожидание питалось воспоминаниями о прошлом. Возможно, оттого до сих пор монгольское нашествие сравнивается с разрушением варварами Рима и отсюда неизменен рефрен: Русь приняла удар на себя и тем самым спасла Европу от новых долгих веков варварства, а сама надолго отстала в развитии от Европы.

Мы не знаем сегодня, насколько были ослаблены завоеватели после покорения Волжской Булгарии, Руси. Известно, что после Руси они имели достаточно сил, чтобы осуществить сокрушительный разгром европейских рыцарей при Лидице. Однако до сих пор неясно, почему Батый, находясь в нескольких днях перехода от Рима повернул армию назад, насколько выборы нового великого хана, которые должны были состояться в степях Монголии, оказались для него важнее Вечного города, или же они были для уставшей армии благовидным предлогом прекращения войны.

Факт: Западная Европа избежала нашествия, и новый удар кочевников пришелся на Восточную Европу.

Отсюда возникла одна из старых проблем, требующая разрешения: были ли последствия нашествия на Русь аналогичными разрушению варварами Римского мира (Pax Romana). Названная проблема может быть условно разделена на две части. Одна часть связана с выяснением какими были завоеватели, другая какими были завоеванные. В частности, для истории нашей страны важно знать: опережала ли в своем развитии Русь Западную Европу, была равной с ней или отставала. Попробуем обозначить круг взаимосвязанных явлений, приняв параметры рассмотрения хозяйство, культуру и идеологию. Куда пришли завоеватели: какими были Русь и Западная Европа?

Непосредственно перед монгольским нашествием в XIII вв. и в Западной, и Восточной Европе варварские (в сравнении с Римом) народы прошли этап ускоренного развития от почти дикости к почти культуре. В этом едином генеральном процессе главное отличие Запада от Востока, пожалуй, было в том, что новые народы Западной Европы не столько непосредственно воспринимали культуру Рима (к ней они начали приобщаться еще эпоху расцвета империи), сколько в прямом и переносном смысле на руинах Рима развивали свою. Русь же с принятием христианства получила возможность непосредственно перенимать (принимать) наследие от еще сохранившейся части Римской империи Византии.

В развитии недавних варваров уровень достижений определялся, в конечном счете, не элитарной, но массовой культурой общества, хотя, как правило, в расчет принимается первая, а не вторая. Элитарная культура (и это следует, наверно, четко отметить) на Западе и Востоке Европы не слишком различалась. Она выражалась в искусстве для избранных, в архитектуре для утверждения величия власти и немногих избранных, в фортификационных и грандиозных культовых сооружениях, религиозном ритуале. Лучшие образцы искусства и архитектуры той эпохи, как Запада, так и Востока Европы, будут вызывать восхищение, пока жив человек. Но вот в отношении развития хозяйства и массовой культуры о равенстве Руси и Западной Европы того времени говорить, к сожалению, не приходится.

Основные черты развития Западной и Восточной Европы в названный период рассмотрены мною в монографиях «Решающий опыт» и «Путь России», что позволяет сейчас привести лишь итоговые положения. Главный общий хозяйственный процесс того времени на континенте антропогенизация природного ландшафта, конкретно выразившаяся в явлении, названном Марком Блоком Великой распашкой. Характер, темп и результаты процесса были связаны с трансформацией представлений людей о мире и о себе, с общим развитием духовной и материальной культуры.

При сравнении процессов распашки в Западной и Восточной Европе XIII вв. мы видим, что за один и тот же срок в Западной Европе были практически полностью завершены антропогенизация вмещающего ландшафта и переход к пашенному земледелию. В Восточной не были завершены ни антропогенизация ландшафта, ни переход к пашенному земледелию как ведущей технологии основного производственного процесса. Славяне осуществили хозяйственное освоение территории, которая еще использовалась ими двояко, как правило, (исходя из площади территории) для охоты и собирательства, как исключение для хозяйства, приспособленного к природным процессам (и в этом схожего с кочевым скотоводством) подсечно-огневого земледелия в лесах, а также для производящего пашенного хозяйства в свободных от леса пространствах опольях.

Вовсе не собираясь идеализировать западноевропейское общество (чтобы избежать такого соблазна достаточно знать работы А. Я. Гуревича), можно тем не менее выделить то главное, что произошло в Западной Европе в XIII вв. и не произошло вовсе или далеко не в тех масштабах в Восточной (в нижеследующем сравнительном анализе данные по Западной Европе взяты по Марку Блоку и Жаку Ле Гоффу, другие источники оговорены в тексте).

В это время в Западной Европе отмечался небывалый с момента падения Римской империи взлет народной культуры и возрастание сложности самоорганизации социума. «Первый витраж, первый готический свод, первая героическая поэма» (М. Блок) не были переняты у развитой Византии, но созданы или воссозданы самостоятельно. В области мировоззрения в Западной Европе произошла консолидация общества на базе христианства. Подобная идеологизация стала возможной потому, что христианство в Западной Европе в романских странах было, а в германских уже стало религией широких народных масс, а не насаждалась господствующими слоями сверху (исключения, например, в Скандинавии лишь подтверждают высказанное положение).

В силу народности религии ее организации ордена возникали большей частью стихийно и, что чрезвычайно важно, были ориентированы на решение практических задач. Эта ориентация стала предпосылкой формирования тех умонастроений, которые в конечном счете привели к господству представлений людей о мире и о себе, ставших основой современного западноевропейского общества (анализ процесса дан в моей монографии «Путь России»).

В Восточной Европе произошла насильственная христианизация сверху, но народной религией христианству предстояло стать веками спустя, когда монастыри вышли из стен городов, из-под прямой опеки и покровительства власти и «пошли в народ». Христианству на Руси предстояла еще долгая борьба с язычеством за души людей, причем народные массовые монашеские ордена, ориентированные на решение практических задач, на Руси так и не возникли.

На Западе появились не в единичных случаях, как к примеру Новгород, но как массовое явление первые независимые города со свободным, все более ориентированным на промышленное производство населением. Появились и стали быстро численно расти ремесленники и купцы. В Восточной — города оставались преимущественно центрами политической власти.

В Западной Европе произошла консолидация феодальной власти, способствующая упорядочению социально-политических и социальноэкономических отношений, в Восточной деконсолидация.

В Западной Европе имел место переход от полной безграмотности к довольно высокому уровню грамотности (грамотными стали даже бродячие клирики), в Восточной не было такого рывка в городах, а поток крестьянской колонизации в леса не способствовал развитию культуры в целом и грамотности, в частности.

Уже в XII в. в Западной Европе появились пять первых университетов и около трех десятков культурных центров-школ. В Восточной не было создано ни одного университета, ни одной школы западного типа.

К XIII веку в Западная Европа покрылась густой сетью дорог. Стали функционировать не только старые римские тракты (хотя их качество много уступало имперским, свои функции средства связи они выполняли), но появились новые за счет варварской (при Риме) периферии. Прерывающие дороги реки были перекрыты мостами. В порядке исключения мосты были переброшены и через крупные реки.

На Руси не дороги, но реки выполняли роль основных транспортных коммуникаций. В то время мосты не только на крупных, но даже на средних реках практически не строились. Дороги на Руси были плохие, и было их донельзя мало.

В Западной Европе подъем агротехники и быстрое развитие промышленного производства, образование многочисленного и необходимого для общества класса ремесленников и класса купцов, восстановление развитой инфраструктуры дорог, мостов, способствовали установлению нового мировоззрения, новой системы ценностей. Более того, как нам удалось показать, протестантская этика капитализма, возникла в Европе не в эпоху развития капитализма, а много ранее: именно в это время.

В ходе формирования нового мировоззрения в Западной Европе происходило утверждение принципа эквивалентного обмена и его главного выражения денежного обмена результатами продуктов труда людей, рост значимости права и правовых отношений, рост самосознания общества, резкое расширение представлений о мире и о себе, рост значимости личности, стремление к свободе личности и приобретение свободы довольно значительными слоями общества. Ничего подобного в Восточной Европе в это время не наблюдалось.

Главные причины перемен в жизни Западной Европы две.

Первая. Рост населения и достижение той густоты, которая необходима для решения задач экспериментирования массой участников и быстрого обмена информацией. Той густоты, которая не позволяет искать решения проблем вне общества или отодвигать решение в будущее, когда действует императив «здесь и теперь».

Вторая. Идеологизация массового сознания, выражением чего стали массовые мистические движения и многочисленные религиозные ордена с их плюрализмом предложений представлений о мире и о себе в рамках основных христианских ценностей.

В Восточной Европе основные жизненные цели человека уравновешенность, безопасность, приспособление и целостность могли достигаться иначе: не «здесь» и не «теперь». Не нравятся порядки в обществе не обязательно преобразовывать их, экспериментировать, искать и утверждать иные принципы взаимоотношений людей, новые технологии, как в Западной Европе. В Восточной была альтернатива такому решению уход в леса, где в отличие от Западной Европы была возможность жить в лесах независимо от общества, изолированной, самодостаточной жизнью.

Согласно одному из фундаментальных положений Николая Вавилова, которое было высказано относительно злаковых культур, но оказалось действенным для значительно более широкого круга проблем, рывок в развитии обеспечивается тремя условиями: богатством видов дикой природы (более широко наличием природных ресурсов), уровнем культуры массы населения, достигнутым в предыдущий период, и густотой населения, необходимой для экспериментирования и быстрого обмена культурными достижениями (более широко развитая инфраструктура).

Все три условия были налицо в Западной, но не Восточной Европе.

В домонгольской Восточной Европе ни культура массы населения, ни тем более густота населения не достигли того уровня, за которым следует рывок развития. Более того, история Восточной Европы X–XIII веков дает урок того, как избыточность природных ресурсов может стимулировать стремление к поиску лучшей жизни не за счет роста, а снижением уровня самоорганизации общества. Богатство природы не всегда способствует развитию и может в определенных условиях препятствовать прогрессу.

Возможно, главное отличие направленности, темпов и хода процесса антропогенизации природы на Западе и Востоке Европы в разнице плотности населения и темпов его воспроизводства. В результате прежде всего этой разницы только по физическому времени жители обеих частей континента были современниками, по типу хозяйствования это были разные люди, перед которыми стояли разные задачи взаимодействия с природой, а следовательно, и решения этих задач были несхожими, что не могло не найти своего отражения на всех сторонах общественной жизни.

В целом, мы обязаны констатировать: отставание Восточной Европы от Западной четко обозначилось еще до монгольского нашествия.

Следовательно, вопреки общепринятому мнению, нашествие не могло стать причиной возникновения того, что уже имело место, но могло усилить разрыв между Западной и Восточной Европой. Усиление явления могло произойти от трех причин:

1) от самой тяжести нашествия,

2) от прерывания отношений Руси с более развитой Западной Европой,

3) от снижения культуры массы населения под влиянием более низкого культурного уровня завоевателей.

Вторую причину я не готов рассматривать. И вовсе не потому, что она требует специального изучения. Общепринятая в настоящее время точка зрения сводится к тому, что Запад требовал от Руси порабощения физического и духовного. Александр Невский защитил Русь и, следовательно, русскую культуру от крестоносцев Западной Европы. Глядя на жизненный путь (и сегодняшние его итоги) славянских этносов, принявших католичество и западную культуру чехов, словаков, поляков, словенцев, хорватов, трудно объективно «взвесить», что они потеряли, а что приобрели, трудно найти критерии, позволяющие избежать субъективизма, да и надо ли искать, в принципе? А вот об издержках самого нашествия и том, что представлял собой во второй половине XIII–XIV веке господствующий этнос завоевателей, создавший государство Золотая Орда, можно говорить с достаточной долей объективности.

Прекращение неистовства

Факт, что вторжение монголов на Русь было кровавым, как и любое вторжение. Однако было ли оно сравнимо с нашествием варваров на Рим? Прежде всего мы видим временные отличия. Западная Европа переживала нашествие, растянувшееся на века. Об этом точно и образно пишут многие историки. В их описаниях падение великой империи сопровождается деградацией нравов и порядков, угасанием развитых римских городов, разрушением торговли.

Обратимся к Жаку Ле Гоффу. Он отмечает ужасы войны и насилия, творимые народом, голод, заразные болезни, каннибальство и подводит итог: «Эта эпоха, несомненно, была смутным временем. Смута порождалась прежде всего столкновениями завоевателей… Такова была страшная прелюдия в истории средневекового Запада. Ее тональность сохранилась на протяжении всех последующих десяти веков. Война, голод, эпидемии и звери — вот зловещие протагонисты этой истории. Конечно, они не с варварами впервые появились, античный мир знал их и раньше, и они действовали еще до того, как варвары дали им простор. Но варвары придали неслыханную силу их неистовству» (Ле Гофф, с. 20, 21–22).

Русь избежала связанных с нашествием непрерывных войн, голода, эпидемий. Прежде всего, от начала нашествия в течение более века, хотя и были столкновений внутри самих завоевателей, они не имели разрушительных последствий для развития народов Восточной Европы, как это было в Западной. Далее, монгольское нашествие практически было одномоментным в сравнении с десятью веками неистовства Западной Европы после падения Рима. В считанные годы насилием (как было принято в те жестокие времена) завоеватели установили власть на огромной территории (По Рубруку расстояние от Сарая до Каракорума преодолевалось в те времена за четыре месяца).

В результате нашествия на Руси не было массовых явлений потери людьми человеческого лица, безумств, неистовств, насилий, каннибальств, голодовок. Конечно, это была заслуга не столько победителей, сколько побежденных, причем, если принять во внимание аргументы Василия Ключевского, о которых речь пойдет ниже, не элиты не князей, а простого народа. Не вдаваясь в подробное рассуждение, просто констатирую факт: в результате монгольского нашествия не было сколько-нибудь заметной деградации нравов против домонгольского времени, не было массового безумия. Более того, согласно Ключевскому нашествие способствовало установлению не только относительного порядка и спокойствия, но и нравственному очищению.

Немногие отдельные замечания, посвященные социальному и психологическому состоянию Руси накануне монгольского нашествия в знаменитых лекциях по истории России Ключевского в общей сложности, составляют чуть более одной страницы. Такая ситуация делает чрезвычайно весомым каждое слово великого и, пожалуй, самого объективного русского историка и позволяет воспроизвести его положения практически полностью.

«… Приниженное юридическое и экономическое положение рабочих классов и было одним из условий, колебавших общественный строй и порядок Киевской Руси. Порядок этот не имел опоры в низших классах населения, которым он давал себя чувствовать только своими невыгодными последствиями. Князья своими владельческими отношениями сообщали усиленное действие этому неблагоприятному условию. Очередной порядок княжеского владения сопровождался крайне бедственными следствиями для народного хозяйства. В постоянных своих усобицах князья мало думали о земельных приобретениях, о территориальном расширении своих областей, в которых они являлись временными владельцами; но, тяготясь малонаселенностью своих частных имений, они старались заселить их искусственно. Лучшим средством для этого был полон. Поэтому их общей военной привычкой было, вторгнувшись во враждебную страну, разорить ее и набрать как можно больше пленных, пленники по тогдашнему русскому праву обращались в рабство и селились на частных землях князя и его дружины, с которой князь делился своей добычей… Гораздо хуже было то, что подобные приемы войны князья во время усобиц применяли и к своим. Первым делом их было, вступив в княжество соперника-родича, пожечь его села и забрать или истребить его «жизнь», т. е. его хозяйственные запасы, хлеб, скот, челядь. Владимир Мономах был самый добрый и умный из Ярославичей XIXII вв., но и он не чужд был этого хищничества» (Ключевский, т.2, с. 41–42).

Нельзя не заметить, что Ключевский подчеркивает не только зло, но и благо монгольского нашествия, что в силу существующих мифов звучит странно, но тем не менее является фактом.

«Прежде всего татары стали в отношение порабощенной ими Руси, устранявшее или облегчавшее многие затруднения, какие создавали себе и своей стране северно-русские князья. Ордынские ханы не навязывали Руси каких-либо своих порядков, довольствуясь данью, даже плохо вникали в порядок там действовавший. Да и трудно было вникнуть в него, потому, что в отношениях между тамошними князьями нельзя было усмотреть никакого порядка. С этой стороны верхневолжские Всеволодовичи стояли гораздо ниже своих предков, днепровских Ярославичей. У тех мелькали в головах хоть шаткие идеи старшинства и земского долга; эти идеи иногда направляли их отношения и сообщали им хотя бы тень права. Всеволодовичи XIII в. в большинстве плохо помнили старое родовое и земское предание и еще меньше чтили его, были свободны от чувства родства и общественного долга. Юрий московский в Орде возмутил даже татар своим родственным бесчувствием при виде изуродованного трупа Михаила Тверского, валяющегося нагим у палатки. В опустошенном общественном сознании оставалось место только инстинктам самосохранения и захвата. Только образ Александра Невского несколько прикрывал ужас одичания и братского озлобления в среде русских правителей, родных или двоюродных братьев, дядей и племянников. Если бы они были предоставлены вполне самим себе, они разнесли бы свою Русь на бессвязные, вечно враждующие между собой удельные лоскутья. Но княжества тогдашней Северной Руси были не самостоятельными владения, а даннические «улусы» татар; их князья звались холопами «вольного царя», как величали у нас ордынского хана. Власть этого хана давала хотя призрак единства мельчавшим и взаимно отчуждавшимся вотчинным углам русских князей. Правда, и в волжском Сарае напрасно было искать права. Великокняжеский владимирский стол был там предметом торга и переторжки; покупной ханский ярлык покрывал всякую неправду. Но обижаемый не всегда тотчас хватался за оружие, а ехал искать защиты у хана, и не всегда безуспешно. Гроза ханского гнева сдерживала забияк; милостью, т. е. произволом, хана не раз предупреждалась или останавливалась опустошительная усобица. Власть хана была грубым татарским ножом, разрезавшим узлы, в какие умели потомки Всеволода III запутывать дела своей земли. Русские летописцы не напрасно называли поганых батогом божиим, вразумлявшим грешников, чтобы привести их на путь покаяния.» (Ключевский, т. 2, с. 41–42).

Что же следует из объективного анализа великого русского историка? Что если обратиться к средневековой истории любых других стран, например, Франции законодательницы «мод» средневековья, то и там мы увидим те же самые явления: торги и переторжки за право владения той или иной землей, всякую неправду королевского решения, беспрерывную борьбу за власть на всех ее уровнях, борьбу, где все средства «хороши» вплоть до лишения жизни: от «нечестного» (тайного убийства, вероломства, обмана сюзерена и тому подобных «норм» средневековой жизни) до «честного» (поединки, сражения, войны), что король и там старался быть верховным судьей в распрях, а если была возможность, то и играть роль батога божия.

К истории какой бы из стран мы ни обратились, мы видим несколько неизменных «Что». Что благо, которое несет любая власть, сводится к установлению относительного порядка. Что ради порядка личность и общество готово терпеть насилие государства над собой. Что любая власть является идеальной только в умозрительных конструкциях. Что древние римляне не зря говорили: «пусть плохой закон, но закон».

Если свести вместе то, что говорилось выше о Западной и Восточной Европе, выводы Ле Гоффа и Ключевского, то следует констатировать, что раннесредневековое неистовство, которое в Западной Европе в канун монгольского нашествия закончилось, на Руси продолжалось. Когда и как оно было бы прекращено на Руси, до какой степени должен был дойти ужас одичания и братского озлобления в среде русских правителей, свобода их от чувства родства и общественного долга, как долго было бы нормой их поведения родственное бесчувствие, изумлявшее завоевателей, когда, наконец, в опустошенном общественном сознании нашлось бы место не только инстинктам самосохранения и захвата, но и другим чувствам, когда прекратилось бы одичание? И последнее, если бы русские князья были предоставлены самим себе, разнесли бы они свою Русь, как был убежден Василий Ключевский на бессвязные, вечно враждующие между собой удельные лоскутья или же одумались бы, остановили процесс деградации нравов?

Ясно, что насилие князей над народом не могло быть бесконечным. Что рано или поздно введенные князьями аморальные нормы жизни закончили бы свое существование. Западной Европе на нормализацию общественных отношений потребовалось десять веков. Сколько Восточной? Мы не знаем, поскольку данная вероятность исторического развития не была реализована. Знаем только, что в Западной Европе нормализация общественных отношений была достигнута в результате внутренних процессов, а в Восточной в результате установления татарской власти.

Археологические раскопки подтверждают, что разрушенные монголами Волжская Булгария, «став провинцией Золотой Орды… очень скоро восстановила свой экономический потенциал, снова став житницей и «ремесленным цехом» обширного региона» (Казаков, с. 66), что уже к концу XIII века русские города возрождаются и в них находят следы интенсивной торговли со странами Востока (см., например. Новые исследования, с. 46–48). Относительно быстрое возрождение русских городов было связано, в частности, с тем, что от нашествия пострадали далеко не все из них. Арсений Насонов, исследовавший на данный предмет русские летописи, констатирует, что последние упоминают лишь 14 городов, взятые приступом и разграбленные, в том числе крупные Рязань, Владимир, остальные не были большими. (Отметим, кстати, что Киев обезлюдел еще до монгольского нашествия в результате кровавых княжеских междоусобиц. Не случайно политическая, экономическая и культурная жизнь Руси сосредоточилась на Северо-Востоке). «Ярославль, Ростов, Углич, Тверь и другие были сданы без боя и вследствие этого, согласно правилам монгольской войны, пощажены татарами: летопись, по крайней мере, ничего не говорит об их разгроме». «Воскресенская летопись говорит только о сопротивлении и разгроме Торжка и о сопротивлении Козельска, вслед за взятием которого последовало избиение его жителей». «Итак, именно Владимир, — утверждает Насонов, — был страшно обескровлен. Ни Ростов, ни Углич, ни Ярославль, ни Тверь, ни Кострома, ни Переяславль не подверглись, кажется, такому опустошению и разорению» (Насонов, с. 99–100, 218).

Что принесли с собой завоеватели, кроме всегдашней на первом этапе волны насилия?

«Термоядерный» взрыв

В отличие от нашествия гуннов, новые пришедшие в Европу кочевники не рассыпались со смертью своего полководца, но создали государство, не укладывающееся в тогдашние представления европейцев о мире: как уже упоминал, от Сарая до Каракорума, согласно Рубруку, было четыре месяца пути (Насонов, с. 215). Возникла мировая империя. Политико-административно была объединена монголами большая часть тогдашнего цивилизованного и полуцивилизованного мира Евразии, в границах много превосходящих античный Римский мир.

Это объединение означало не просто одномоментное резкое (в сотни раз!) увеличение обмена информацией, знаниями, генетическим фондом, накопленными дальневосточной, ближневосточной и европейской цивилизациями, но почти на столетие стабилизацию интенсивного, не исключено, предельно возможного при тогдашних средствах сообщения обмена. Данный феномен требует специального анализа, поскольку при первом взгляде он производит впечатление «термоядерного» информационного взрыва. Люди Европы получили возможность безопасно путешествовать по огромным пространствам Евразии и использовали эту возможность в политических и коммерческих целях. Они увидели столько нового, сколько столетиями не видели их многочисленные предки в совокупности.

Разумеется, не все были вовлечены в этот массированный информационный обмен. Наибольшие дивиденды имели те социальные группы, слои, этносы, которые были подготовлены к принятию нового предыдущим развитием. Не готовые к восприятию новых технологий, ценностей, представлений о мире и о себе остались в стороне на обочине прежде всего духовного, а затем уже материального богатства жизни, или даже за обочиной. Проблема готовности разных этносов к использованию возможностей открывшегося мощного потока новой информации по сути дела еще даже не поставлена, участие в обмене исследовано фрагментарно.

Информационный обмен, которому социо-естественная история придает чрезвычайно большое значение, в Золотой Орде имел существенные отличия в сравнении с таковым в Западной Европе. В последней не было хороших дорог, которые согласно Марку Блоку «имеют свойство с выгодой для себя образовывать пустоту вокруг». И в Золотой Орде не было хороших дорог в лесной и лесостепной части, но в степной они были. И вовсе не потому, что их такими построили. Здесь сама природа создала удобства для передвижения как летом, так и зимой благодаря ровным пространствам и сухости весной, летом и осенью, малому снежному покрову зимой. Таким образом, в Золотой Орде были основные транспортные магистрали и второстепенные. Первые в большей или меньшей степени образовывали ту пустоту вокруг себя, о которой писал Марк Блок.

Главных транспортных артерий было по сути дела две: одна сухопутная широтная Великий шелковый путь, другая мери дианальная речная Волга. Вдоль этих двух дорог, прежде всего по Волге, и располагались города и поселки. И больше всего, что естественно, их было вблизи пересечения магистралей. Последние проходили по землям, где жили разные народы, говорящие на разных языках, но для обслуживания магистралей нужен был какой-то один язык. Кроме верхнего течения Волги, где господствовал русский, повсеместно таковым стал тюркский татарский. И здесь мы видим сходство и разницу с Западной Европой.

«С одной стороны, огромное большинство неграмотных, замурованных каждый в своем региональном диалекте и владевших в качестве литературного багажа несколькими мирскими поэмами, которые передавались почти исключительно с голоса, и духовными песнопениями, которые сочинялись благочестивыми клириками на народном языке ради пользы простого люда и иногда переписывались на пергаменте, писал о Западной Европе Марк Блок. На другом берегу горсточка просвещенных людей, которые, беспрестанно переходя с повседневного местного говора на ученый универсальный язык, были, собственно, двуязычными. Для них и писали сочинения по теологии и истории, сплошь по-латыни, они понимали литургию, понимали и деловые документы. Латинский был не только языком носителем образования, он был единственным языком, которому обучали. Короче, умение читать означало умение читать по-латыни» (Блок 1986, с. 140).

И в Золотой Орде также было огромное большинство неграмотных, замурованных каждый в своем региональном диалекте и владевших в качестве литературного багажа несколькими мирскими поэмами, которые также передавались почти исключительно с голоса, и духовными песнопениями. Но это было прежде всего в тех регионах, которые были на периферии империи: на Руси, в Хорезме, частично на Северном Кавказе. На великих магистралях и в Сибири господствовал тюркский язык. Это был универсальный, но не ученый язык. Люди, говорившие на нем, за немногими исключениями, не были носителями образования, книжной культуры. Этот язык использовался для живого обмена. На нем не писались сочинения по теологии и истории, изредка записывались народные сказания, поэмы. Татарский язык не был языком, которому специально обучали в школах. После принятия ислама, мусульмане обучались в медресе арабскому. Горстка чиновников вела делопроизводство на тюркском, но для всепроникновения письменного языка этого было явно недостаточно.

На главных магистралях можно было встретить помимо кочевников-тюрок, купцов, чиновников и военнослужащих. По своему этническому происхождению чиновники, купцы и воины происходили из всех народов империи. Среди купцов можно было встретить представителей чуть ли не всех стран тогдашней цивилизованной Евразии. Все они входили в контакт с оседлым населением городов и в значительной степени его же и составляли.

Войны во все времена интенсифицировали межэтнический культурный обмен. Золотая Орда вела длительные войны в Закавказье и Иране, в Восточной Европе от Балкан до Польши. А поскольку представители всех народов империи обязаны были служить в регулярных войсках, постольку простые люди даже в дальних уголках государства имели представление о жизни далеких южных и близких западных соседей.

Информационный обмен в эпоху Золотой Орды был интенсивным. Но насколько? Не исключено, что представления о мире даже на окраинах Золотой Орды, какой, к примеру, была Русь в то время, было много более полными и точными, чем века спустя. О связях той эпохи говорят данные археологии. Например, в Твери «строительные горизонты начала и середины XIV в. выделяются обилием импорта, поступление которого связано с Золотой Ордой (сиро-египетское стекло, поливная полихромная керамика из Средней Азии и Золотой Орды, люстровая керамика из Ирана). Найдена серия ножей, лезвия которых инкрустированы насечкой медной проволоки, имитирующей арабскую вязь. Находки конца XIV века (т. е. после фактического крушения империи, о чем речь пойдет в следующей главе — Э.К.) в целом носят более рядовой характер» (Новые исследования, с. 46–47).

Не случайно тверской купец осуществил свое знаменитое «хождение за три моря» не до и не после, а во время татаро-монгольского ига. Конечно, Афанасий Никитин был не рядовым представителем своего сословия, но факт: русский купец мог рискнуть предпринять столь далекое путешествие именно во время интенсивного информационного обмена, когда даже на северных далеких окраинах великой империи было известно, что мир огромен, что в нем живут люди отнюдь не «с песьими головами», но обычные и цивилизованные, с которыми можно иметь цивилизованные отношения.

Гунны не создали и не могли создать развитую инфраструктуру, охватывающую целый континент. Монголы, точнее тюрки создали. Даже после административного распада империи Чингисхана, ее отдельные части не утратили связей между собой, и до падения Юаньской династии в Китае четко функционировала грандиозная по протяженности транспортная магистраль Запад-Восток Великий Шелковый Путь.

Большая часть этой магистрали проходила по территории западной части бывшей монгольской державы Чингисхана Золотой Орде. «Золотоордынские города были крупнейшими центрами международной торговли. Они были узлами торговых путей, входивших в систему северных маршрутов Великого шелкового пути, связывающего Восток с Западом. Именно в золотоордынскую эпоху движение людей и товаров по этим маршрутам достигло своего зенита. Торговля велась и с Китаем, и с Ираном, и Средней Азией через Хорезм, и с Кавказом, и с Индией, и Средиземноморьем, и с Русью». И «в том диалоге, который уже давно вели между собой Запад и Восток, пишет Герман Федоров-Давыдов, золотоордынским городам суждено было сказать громкое и веское слово» (Федоров-Давыдов 1997, с. 97, 98).

Факт остается фактом: Золотая Орда была мостом между Западом и Востоком, географическим центром информационного, генетического и многих других видов обмена.

Руины караван-сарая XV в. близ Белогорска в Крыму

2

Сила «звонкой» монеты

В начале XIV в. в эпоху расцвета Золотой Орды ни в Западной, ни в Восточной Европе не было государства равного ей по территории, числу жителей и организованности (Описание функционирования этого государство, с энциклопедичной лаконичностью и информационной емкостью дано Газизом Губайдуллиным. Оно приводится в Приложении данной книги. Хотя историк писал в начале нашего века, когда еще многое не было известным, в своих основных чертах его анализ соответствует современным знаниям, а отдельные несоответствия будут рассмотрены ниже).

Западная Европа только подходила к тому, что стало фактом в Восточной Золотой Орде. А именно, «… новая Европа созидалась вокруг не городов, а государств… Возможно, все это нелегко было уловить в конце XIII в. Но время островков, небольших поселений и малых социальных ячеек готово было пройти, как и время феодализма. Наступал другой тип организации пространства: территориальное государство» (Ле Гофф, с. 102). Как это нередко бывало в истории, такое государство было создано недавними варварами, и не в Западной, а Восточной Европе. Золотая Орда простиралась от Алтая на Востоке до Карпат на Западе, от Белого моря на Севере до Черного моря, Кавказа и дельты Аму-Дарьи (Хорезм) на юге.

Самих завоевателей, создавших огромное государство, было относительно немного. Русские летописи определяли численность войска Батыя в 400 и даже 600 тыс. человек. Ныне даже в школьных учебниках приводятся иные данные от 3040 до 120 140 тыс. Однако биологи, в частности, соратники Н. В. Тимофеева-Ресовского А. Н. Тюрюканов и Н. А. Костенчук подсчитали, исходя из возможности прокорма боевых и обозных лошадей, что армия Бату насчитывала около 100 тыс. воинов. Однако они не учли, что завоеватели шли с семьями. Если учесть это обстоятельство, требовавшего фуража не только для армейских, но и для «гражданских» лошадей, наконец, для домашнего скота, то тот же «кормовой» предел снижает численность армии до не более 60 тыс. А общее число пришедших в Европу новых жителей ее можно оценить в пределах 300 тыс. человек. Их, по всей вероятности, быстро увеличивающиеся в числе потомки, остановились в южнорусских степях части Великой Степи Евразии, протянувшейся на 9 тысяч километров от Среднедунайской низменности до плоскогорий Центральной Азии. В этом огромном государстве пришельцы-завоеватели были в явном меньшинстве (согласно оценкам, население только Руси перед монгольским нашествием насчитывало 78 миллионов человек). Следовательно, завоеватели были лишь организующей и направляющей силой развития, а само развитие осуществляли все народы великой империи.

Быстротечность времени

Началом Золотой Орды как независимого государства можно считать время, когда собранные на ее территории налоги перестали отсылаться в Каракорум, когда народы, сжатые обручем государства, перестали активно бороться против центральной власти и полностью подчинились ей, когда прекратилась борьба за эту власть внутри господствующей элиты. Это событие произошло в начале XIV в. (см. Федоров-Давыдов 1973, с. 80), а концом государства смуту, или как называли ее на Руси «великую замятию» 1360-80 гг., когда в ходе яростной борьбы за власть за 20 лет сменилось более 25 правителей (Сафаргалиев дает их перечень). «Они сменяли друг друга с такой калейдоскопической быстротой, что летописцы не успевали даже вносить их имена в свои летописные записи» (Сафаргалиев, с. 376).

Расцвет Золотой Орды пришелся по времени на кризис в Западной Европе. Как пишет Ле Гофф, «христианский мир на рубеже XIII–XIV вв. не просто остановился, но съежился. В 1284 г. обрушились своды собора в Бове, вознесенные на 48 метров. Готические мечты никогда уже выше не взбирались. Постройка соборов остановилась: в Нарбонне в 1286 г., в Кельне в 1322 г., Сиена же достигла предела своих возможностей в 1366 г. Началась девальвация монеты, ее порча. Итальянские банки, особенно флорентийские, стали жертвой катастрофических банкротств симптомы кризиса проявились в наиболее хрупких секторах экономики: в текстильном производстве… строительстве, в денежной экономике». Во всей полноте кризис разразился в XIV в., когда поразил жизненно важную сельскую экономику (Ле Гофф, с. 103, 104).

Взлет и падение Золотой Орды с точки зрения социоестественной истории, единицей измерения которой является век, произошло почти одномоментно, как прочерк метеорита на ночном небе. Взлет пришелся практически на время правления одного властителя Узбек-хана (1312–1342). В связи с этим возникает вопрос: что из себя представляло это яркое для XIV в. явление и почему произошло падение довольно хорошо организованного государства, падение, которое не позволило в то время осуществиться консолидации этносов одного вмещающего ландшафта (впоследствии российского) в суперэтнос?

Остановимся на некоторых важных моментах, характеризующих феномен Золотой Орды. Косвенным, но весомым показателем силы и организованности государства, индикатором, которому придавал большое значение Макс Вебер, является его денежно-финансовая система. Вот что о ней пишет Герман Федоров Давыдов (Федоров-Давыдов 1973, с. 80–81).

В 1310/1311 гг. хан Тохта провел денежную реформу, результатом которой стал единый и устойчивый по весу и курсу сарайский дирхем. Сарайский дирхем стал господствующей монетой не только в Золотой Орде, но и в сопредельных странах. Унификационная денежная реформа могла быть проведена только при концентрации больших запасов серебра в руках ханского монетного двора. Концентрация серебра в Сарае стала возможной после того, как изменилась система откупов налогов и прекратился отвоз в Монголию большей части дани с покоренных земель в конце XIII в.

Взяв в свои руки монетно-финансовую систему, правительство Золотой Орды в первой половине XIV в. заботилось о соответствии в монетах соотношения (рацио) серебра, меди и золота рыночным ценам на эти металлы. Это соответствие при широкой доступности дирхемов было необходимым условием для предельно простого осуществления безналичных расчетов на гигантских по протяженности торговых маршрутах от Европы до Китая и Индии.

Стабильность финансовой системы во все времена была мерилом мощи государства. Для Европы того времени «…чеканка монеты была признаком власти. Короче, деньги стали символом политической и социальной мощи в большей мере, нежели экономического могущества» (Ле Гофф, с. 234). Роль золотоордынского дирхема в евразийском пространстве в первой половине XIV в. была в сущности подобна той, какую сегодня в мире играет доллар США, и, как и сегодня, за спиной такой денежной единицы должно было стоять мощное, хорошо организованное государство.

Это государство в идеале должно было быть единым и унифицированным. Однако единство даже в эпоху наивысшего расцвета Золотой Орды в эпоху ханов Узбека и Джанибека, как утверждает Федоров-Давыдов, было относительным и «держалось на торговле, развитии ремесла и городов, бывших главной скрепляющей силой феодального государства. С городами были связаны и ханское правительство, и весь аппарат власти хана» (Федоров-Давыдов 1973, с. 162). В Золотой Орде, пишет ученый, «сохраняется определенный характерный симбиоз оседлости и кочевой стихии. В улусе Джучи этот симбиоз был в значительной мере механическим соединением степного мира и городского (выделено мною — Э.К.), державшимся главным образом на единстве центральной власти ханов, исходившей из степного компонента» (Федоров-Давыдов 1991, с. 100). Добавим к этому: за исключением двух Сараев и Солхата, остальные около ста степных золотоордынских городов были относительно небольшими торговыми центрами с ремеслом, призванным обслуживать в основном лишь ближайшую периферию. «Золотоордынские города, подчеркивает Магомет Сафаргалиев, в своем развитии были обязаны не столько ремеслу, сколько караванной торговле, получившей большое развитие в XIII и первой половине XIV в. Правящая феодальная аристократия, получавшая большие барыши от караванной торговли, поощряла ее» (Сафаргалиев, с. 357).

Порядок ради торговли

Как утверждает Герман Федоров-Давыдов, «золотоордынская эпоха привела к оживлению трансконтинентальные связи, проходившие через степи Евразии. В XIII в. впервые были осуществлены торговые и дипломатические путешествия через весь пояс евразийских степей. Нижневолжские города Золотой Орды имели обширные связи с Китаем. Под влиянием китайских мастеров в этих городах рыло налажено производство чугунных изделий. Встречаются в изобилии фрагменты китайского фарфора, а также китайские монеты и шелковые ткани. Оживленной была торговля со Средней Азией (и через нее с Индией — Э.К.). Тесные торговые и иные связи имели место между Золотой Ордой и Русью. Торговые, культурные и иные связи между Золотой Ордой и Ираном, а также Закавказьем, привели к мощному воздействию иранской и азербайджанской культур на культуру золотоордынских городов Нижнего Поволжья. В Золотой Орде распространяется широко персидский язык» (Федоров-Давыдов 1992, с. 70).

Замечу, что по традиции российской историографии Федоров Давыдов разделяет Орду и Русь, а если брать шире кочевников и земледельцев, которые находились в рамках одного государства, где имели место в целом единые или весьма близкие основные представления людей о мире и о себе и действовали в целом одни законы, хотя права и обязанности отдельных социальных слоев и групп населения, естественно, различались.

Опираясь на положения Федорова-Давыдова, можно сказать определенно, на чем не держалось ханское правительство. Прежде всего: на отсутствии тесных хозяйственных и культурных связей горожан и кочевников, кочевников и земледельцев.

Теперь перейдем к положениям серьезного, но ныне незаслуженно забытого тюрколога Газиза Губайдулина (Г. Газиза). В относительно кратком, но емком его описании Золотой Орды в «Истории татар», где обозначены основные параметры жизни государства и общества хозяйство, торговля, коммуникации и почта, денежная система, государственное устройство, его управление, законы и доходы, религии, жизнь хана, знати и простых людей, лейтмотивом проходит не сформулированная конкретно, но четко выраженная мысль: порядок ради торговли (Газиз, с. 55–77). Это положение, как мы видели выше, полностью разделяется Германом Федоровым-Давыдовым и Магометом Сафаргалиевым.

Некоторые косвенные свидетельства говорят о том, что не исключено, что порядок был не на словах, как в большинстве государств того времени, но на деле, жестким и в некоторых своих чертах вполне цивилизованным. Например, представителям власти запрещалось брать заложников, арестовывать вместо преступника родственников или соплеменников (Григорьевы, с. 96). Если запрещение не было указотворчеством бессильных властей, то установка свидетельствует о ориентации не на групповую, но личную ответственность каждого совершившего проступок. Обычно обращение к групповой ответственности свидетельствует о бессилии власти, приоритет личной о силе и полном контроле органов государства в социальной жизни. Известно, что ханская власть до 1360 г. была сильной. Не исключено, что она была настолько сильной, что (с точки зрения современного человека) могла действовать цивилизованными методами.

Был ли свободен человек в Золотой Орде? Понятия законности и свободы современного и средневекового человека не совпадают. С современной точки зрения подданный хана был бесправен, поскольку его права не были защищены четкими, юридически оформленными законами, обязательными для всеобщего исполнения, когда «закон превыше короля». С позиций тогдашнего европейца максимально свободен. Ибо, по его понятиям, «свободный человек это тот, у кого есть могущественный покровитель» (Ле Гофф, с. 262). В Золотой Орде покровитель был самый могущественный из всех возможных огромное мощное государство.

Согласно Газизу Губайдуллину, а также другим исследователям, созданный в Золотой Орде порядок максимально благоприятствует торговле. Торговые пути безопасны, хорошо организованы, дешевы, таможенные пошлины низкие. Значительная часть исследователей отмечают благоприятную роль низких таможенных сборов на развитие торговли в Золотой Орде. Последние не превышали 5 % от стоимости товаров. В Северном Причерноморье до 3 % на ввоз и вывоз товаров. «Лишь при Бардибеке (1357/1359), в канун кризиса власти 6080-х гг. XIV в., торговые пошлины здесь выросли до 5 %. К мероприятиям, стимулировавшим новый рынок, остается добавить курс властей на участие в финансировании купцов уртаков в первой половине XIV в., отмечает Марк Крамаровский. Все это привело к резкой активизации торговли на маршрутах степного пути» (Крамаровский, с. 39).

Социальная значимость инфраструктуры и роль купцов в Золотой Орде была много выше, чем в тогдашней Западной Европе. В последней «по правде говоря, купцы являлись маргиналами. Основным предметом их сделок служили дорогие, но малообъемные товары: пряности, роскошные ткани, шелка. Это особенно верно по отношению к первопроходцам торговли итальянцам. Их главная сноровка заключалась, по-видимому, всего-навсего в том, что, зная стабильные цены на Востоке, они могли заранее рассчитать свою прибыль» (Ле Гофф, с. 236).

Газиз Губайдуллин пишет: «Насколько этот путь (из Европы на Дальний Восток — Э.К.) был важен для итальянских торговых республик говорит тот факт, что для торговцев начали готовить специальные пособия об этом пути. В одном из них о кипчакских землях говорилось: «Прежде всего в городе Тана (который расположен там, где находится современный Азов — Γ.Γ.) необходимо взять одного переводчика, знающего кипчакский язык и еще для охраны двух работников. С собой нужно брать также муку и соленую рыбу, так как в пути следования можно встретить много мяса, но нет того, о чем сказано выше. Вооруженных охранников брать не следует, так как татарские ханы всю дорогу от Тана до Китая хорошо охраняют». Как говориться далее, дорожные расходы невелики. Они составляют небольшую часть от стоимости тех товаров, которые предназначены для продажи. «Товары можно вести в повозках, которые могут брать до 3040 пудов. В эти повозки обычно запрягают трех верблюдов.» Кроме того, имеется несколько карт, составленных итальянцами, путешествовавшими в Китай» (Газиз, с. 62–63).

Порядки великой империи, которые для современного читателя кажутся обычными, совершенно иначе выглядели для европейцев средневековья. Вот что пишет о Европе того времени Жак Ле Гофф: «У путешественников не было недостатка ни в испытаниях, ни препятствиях. Конечно, речной путь использовался повсюду, где это было возможно. Но оставалось много земель, которые нужно было пересечь. Однако почти исчезла разрушенная вторжениями и неподдерживаемая великолепная сеть римских дорог; впрочем, она была мало приспособлена к нуждам средневекового общества путники охотно делали круг, чтобы обойти замок рыцаря разбойника, чтобы посетить святилище римская дорога, прямая вымощенная, предназначенная для солдат и чиновников, не представляла большого интереса. Средневековый люд шел по тропам, дорожкам, по запутанным путям, которые блуждали между несколькими фиксированными пунктами; ярмарочными городами, местами паломничества, мостами, бродами или перевалами. Сколько препятствий нужно было преодолеть: лес с его опасностями и страхами бандиты, будь то рыцари или виланы, засевшие в засаде на краю леса или на вершине утеса; бесчисленные пошлины, взимаемые в купцов, а иногда и просто с путешественников у мостов, на перевалах, на реках; скверное состояние дорог, где повозки тем легче увязали в грязи, чем более управление быками требовало профессионального навыка» (Ле Гофф, с. 128–129). Для полноты картины жизни Западной Европы обратимся к А. Я. Гуревичу и Д. Е. Харитоновичу: «Кодекс рыцарской чести не был литературным вымыслом, однако для рыцарей не менее характерна была и грубость нравов. На неблагородных и простолюдинов они взирали свысока, используя любой предлог, чтобы притеснить, ограбить или оскорбить их. О власти рыцарей часто говорят, как о «кулачном праве»; то было не право, а произвол насилия. Если подчиненных им крестьян они щадили, поскольку те их кормили, то чужих крестьян, как и горожан, нещадно грабили, а то и убивали. В других странах, как в Европе, так и за ее пределами, они творили всяческие бесчинства. В подземных тюрьмах собственных замков они годами держали пленников, требуя за них выкуп. Встреча с рыцарем в поле или на большой дороге не сулила ничего хорошего. Психика рыцарей, как и многих других людей той эпохи, была неуравновешена: от неуемного веселья они легко переходили к тоске и заливались слезами, либо внезапно впадали в столь же неудержимую ярость» (Гуревич, Харитонович, с. 96).

Итак, мы видим, что, конечно, подданный Золотой Орды не был свободным в современном понимании, но его жизнь и повседневная деятельность были несравнимо более защищены, чем у жителя Западной Европы. Может быть (в критериях XX века), скорее плохо, чем хорошо, но государство поддерживало порядок и противостояло притеснениям, ограблениям и оскорблениям, своеволию крупных и мелких феодалов, бандитов.

Таможенные сборы — основа доходов?

Вторая важная для функционирования государства мысль Газиза Губайдуллина связана с первой, но выражена походя: «После окончания крупных войн и значительного сокращения доходов от военных трофеев, золотоордынское государство полностью отрегулировало вопросы бюджета, его расходную и приходную часть. Налоги были трех видов и налагались, во-первых, на тюркское население самих татар, во-вторых, на подчиненные им народы, в-третьих, на товары купцов пошлина» и далее: «Основная статья доходов в Золотой Орде формировалась за счет таможенных сборов» (выделено мною — Э.К.).

Нет сомнений, что Губайдуллин не имел возможности реконструировать все статьи доходов и расходов. Для исследователей средневековых государств это практически недостижимая задача, однако характер видов налогов, приводимый им, говорит сам за себя: звонкую монету или товар, могущий быстро обратиться в звонкую монету, скорее всего могла дать именно внешняя торговля.

Падение Золотой Орды Газиз Губайдуллин в конечном счете связывает с падением торговли, конкретно, с изменением маршрута великого торгового пути Запад-Восток, уходом его за пределы Золотой Орды и даже с переходом с сухопутных на морские дороги. «Как следствие этого на некогда живой торговой артерии на Волге жизнь совершенно замерла… казна стала пустеть. Сильно пошатнувшаяся экономика страны уже не позволяла содержать войско, необходимое для поддержания внешней и внутренней стабильности. В стране начались беспорядки и даже восстания. Экономическое ослабление повлекло сильное ухудшение качества управления государством», которое сопровождалось падением морали в высших слоях общества (Газиз, с. 69, 74–76).

Экономическое ослабление и связанное с ним падение морали безусловно имели место, но были ли они следствием переноса торговых путей или, напротив, политический и экономический кризис были причиной потерей привлекательности для купцов межконтинентальной трассы через Золотую Орду? Ведь, кажется бесспорным, что если бы в стране поддерживался мир и порядок, то и торговые пути содержались бы в порядке, и купцам Европы и Азии, как и прежде, было бы выгодно пользоваться ими, а не другими новыми, тем более, что каравелла великое транспортное изобретение Европы, открывшая возможность морских путей в Азию и межконтинентальных связей стала широко использоваться много позднее, не в XIV, а XVI в. Иными словами, Европа еще не имела транспортного средства для развития альтернативной торговли.

Причины резкого ослабления торговых связей Запада и Востока в это время были связаны с другим явлением: падением в 1368 г. Юаньской (монгольской) династии в Китае. Постепенным разрушением некогда единой монгольской империи и традиционной экономической и культурной самодостаточности китайской цивилизации, отсутствия стремления у китайцев к установлению связей с Европой.

С точки зрения социоестественной истории — истории взаимоотношений человека и природы, ее двух главных действующих лиц Человека хозяйствующего и его Вмещающего ландшафта необходимо исследовать внутренние процессы: экономическое и демографическое развитие отдельных частей империи, темпы и направленность хозяйственной, этнической и культурной интеграции. Из всего перечня процессов в исторической литературе более всего исследованы последние.

3

Мираж степных городов

О быте, духовных представлениях господствующих и производящих слоев, этносов, создавших и организующих, управляющих жизнью уникального по размерам и сложности государства Золотая Орда наши представления крайне ограничены. И все-таки, хотя наши знания о Золотой Орде не слишком велики, и во многом мы имеем дело с феноменом погибшей и забытой цивилизации, мы можем провести сравнение по самым общим показателям. Только в сравнении можно понять, насколько масштабы, организованность, быт жителей новой империи в момент ее расцвета превосходили таковые в Западной Европе.

Благодаря историкам прежде всего школы «Анналов», мы сегодня лучше, чем прежде представляем себе облик и внутренний мир средневековых европейцев, привыкших к локальным пространствам маленьких государств. Благодаря усилиям историков нашего века мы можем почти осязаемо представлять себе западноевропейских феодалов, живущих в бедных и холодных замках, и горожан, зажатых крепостными стенами, окружающие их бедные, неблагоустроенные, нередко «благоухающие» нечистотами маленькие городки, путешественников, привычных к бесправию на дорогах, обусловленному разбоем мелких и крупных феодалов, а также многочисленных «робингудов», крестьян, поля которых топорщатся редкими всходами зерновых, странствующих монахов и рыцарей. А представить также жизнь необычного феномена не столько кочевой, сколько городской Великой Степи трудно.

Веротерпимость

В мировоззренческой, идеологической сфере главное, чем отличалась Золотая Орда от Европы — это веротерпимость. Для современного человека веротерпимость нормальное состояние общества, для средневекового явление чрезвычайное. Ле Гофф писал о Западной Европе: «В том мире насилия первым насилием было обращение в другую веру» (Ле Гофф, с. 140).

Как известно, религиозная терпимость Золотой Орды идет от установок Чингисхана. Джувейни писал о них так (цитируется по первому переводу на русский, осуществленному Вадимом Трепавловым). «(Чингисхан) не придерживался какой-либо религии и не являлся убежденным приверженцем какого-либо вероисповедания, не выделял ни одну веру среди других и не оказывал предпочтения какой-то одной. Наоборот, он воздавал почести и превозносил богословов и подвижников всех учений, считая их посредниками (в общении) со всемогущим Богом, и относился с равным уважением к мусульманам, христианам и идолопоклонникам. Каждый из его отпрысков и потомков выбрал (для себя) вероисповедание в соответствии со своим желанием: одни последовали исламу, другие обратились к учениям христиан или идолопоклонников, третьи же сохранили верность древним верованиям предков… Несмотря на разнообразие верований, они далеки от фанатизма, по этому поводу существует яса Чингисхана, которая уравнивает все религии и не проводит различий между ними» (Джувейни, с. 46).

О веротерпимости в Золотой Орде писали многие исследователи. Не только, как Джувейни, видевшие все, что связано с монголами в розовом свете, что дает повод оценивать историками того же Джувейни как монгольского подхалима. Но есть и другие источники, по отношению к которым подобное обвинение невозможно. Так, наиболее весомыми свидетельствами являются те, которые исходят от историков православной церкви позднего периода. В данном случае мне кажется уместным процитировать положения статьи Евгения Голубинского «Порабощение Руси монголами и отношение ханов монгольских к русской церкви или к вере русских и к их духовенству», впервые опубликованной в «Богословском вестнике» за 1893 год № 7 (цитируется по перепечатке в журнале «Родина»).

«Поработив своему игу русскую землю и став ее верховными господами в отношении государственном, татары вместе с тем не стали ее верховными господами в отношении церковном. Они могли принуждать русских к принятию их веры, и именно принуждать или весь народ, или по крайней мере князей с высшим сословием боярским. Не принуждая никого к перемене веры, они могли ограничить гражданские права нашего духовенства или совсем отнять их у него…

По окончании самого порабощения, в продолжении которого, как времени войны, церковь не составляла исключения и подверглась совершенно таким же ужасным бедствиям, как и государство, татары стали к вере и к духовенству русских в отношении самой полной терпимости и самого полного благоприятствования. Ни целый народ, ни кого бы то ни было в отдельности они вовсе не принуждали к перемене веры: за духовенством нашим они вполне признали его существовавшие гражданские права…

Этой Яса, предписания которой долженствовали быть безусловно обязательными для его преемников под страхом лишения престола и пожизненного заключения (что и действительно бывало) и на которую монголы действительно смотрели как на своего рода евангелие или коран, сделано нарочитое узаконение о том, что все веры, без различия их самих и содержащих их народов, должны быть терпимы и что служители всех вер, равно как врачи и нищие, ученые и подвижники, молитвосозыватели и гробохранители, должны быть освобождены от всяких податей и налогов. Преемники Чингисхана, побуждаемые политикой, не только оказывали полную терпимость всем верам, но старались вести себя так, чтобы последователи каждой веры считали их более наклонными именно к своему исповеданию… Что ханы золотоордынские во все время своего господства над Россией, по тем или иным побуждениям, оказывали совершенно полную терпимость к вере русских, не делая ни малейшего на нее посягательства и ни малейшего ей стеснения, что они вполне признавали права нашей церкви, нисколько не ограничивая и не умаляя существовавших гражданских преимуществ нашего духовенства, а, напротив, принимая их под свою решительную охрану, об этом, во-первых, отрицательно свидетельствует совершенное молчание наших летописей и других современных памятников о каких-либо действиях посягательства на неприкосновенность веры со стороны ханов; во-вторых, об этом положительным образом свидетельствуют ханские ярлыки или ханские жалованные грамоты нашим митрополитам, посредством которых ханы ограждают неприкосновенность веры и целость прав духовенства от каких-либо посягательств. Известно несколько частных случаев поведения ханов, которые как будто представляют собою возражение против сейчас сказанного, но случаи на самом деле вовсе не представляют собою таких возражений, а требуют только объяснения, что мы и сделаем ниже (далее Голубинский подробно разбирает эти немногие случаи — Э.К.).

Хан Менгу-Темир, давший первый охранный ярлык нашим митрополитам, угрожает в нем своим чиновникам: «а кто веру их похулит или ругается, тот ничем не извинится и умрет злою смертию» (Голубинский, с. 77–80, 84).

В тогдашней Западной Европе мы видим совершенно иные отношения. Хотя в том мире имели место религиозные диспуты между представителями разных концессий, они допускались лишь для клириков. Король Святой Людовик наставлял подданных: «что касается мирян, то когда они слышат нападки на христианский закон, они не должны защищать его иначе, чем всадив поглубже меч в брюхо обидчику» (Ле Гофф, с. 295). Обидчиков искали не только за тридевять земель в крестовых походах, такие походы устраивались и дома. В ходе их предавались огню или топились тысячи людей, некоторых обезглавливали (См. Религиозные войны. Ересь Дольчино. Хрестоматия, с. 517–522).

Становление и расцвет Золотой Орды пришелся на становление и расцвет инквизиции в Западной Европе. Начиная с XIII в. государственный интерес, опиравшийся на возрождение римского права, открывает охоту на ведьм. Неудивительно, что ею занялись наиболее «этатистские» суверены, видевшие в колдунах, как и во всех еретиках, государственных преступников, виновных в нарушении христианского порядка». В 1270 г. появилось пособие для инквизиторов «Сумма инквизиционной службы». Отныне, каков бы ни был диагноз церкви, колдуны и колдуньи приговаривались к костру. (Ле Гофф, с. 296, 297). Подобного «государственного» интереса не было в Золотой Орде, в целом, и на Руси, в частности. Факт: борьба с еретиками на Руси началась сразу после так называемого окончательного освобождения от татаромонгольского ига.

Время костров инквизиции — это не только казни, но специфическая психологическая атмосфера, почувствовать которую можно, например, по Руководству брата Давида. В разделе «Как уличается приспешник еретически» Руководства содержится инструкция по распознаванию инакомыслящих: «те, кто навещают в тюрьме еретиков, снабжают их пищей, берутся под подозрение, те, кто «плачутся о задержании или смерти» еретиков, те, кто говорят («распускают слухи») о невиновности еретиков, те, кто «со скорбным лицом» смотрят «на преследователей еретиков и на успешных их обличителей, так что при желании можно подметить это по глазам, по носу и по выражению лица…» «Сии признаки дают значительное право заподозрить их в ереси, хотя еще не вполне достаточны для осуждения…» В разделе «О том, как добиться сознания в ереси» читаем: «…страх смерти и жажда жизни смягчают сердца, ничем иным не смягчаемые… Того, кто не слишком еще погряз в ереси, можно иногда вернуть угрозой смерти, и дается ему надежда сохранить жизнь, если он пожелает чистосердечно признаться в заблуждениях еретического учения и выдать других… Если же он откажется это сделать, он опять отправляется в тюрьму, и ему внушается страх, что против него есть свидетели, и что если он будет уличен свидетелями, то без всякого милосердия его предадут смерти; кормят его впроголодь, так, чтобы страх его совсем ослабил, и не допускают к нему никого из его товарищей, чтобы тот не укрепил его и не научил хитро отвечать и никого не выдавать; и вообще никого к нему не пускать, только изредка двух надежных и испытанных людей, которые осторожно, как бы сочувствуя, станут увещевать его избавиться от смерти и чистосердечно признаться, в чем и как погрешил, и пообещают ему, что сделав это, он может избегнуть сожжения… Говорить же им вкрадчиво… (средневековье и его памятники // сб. переводов. Под ред. Д. Н.Егорова. м. 1913. с. 256–259. Цит. по: Средневековая Европа…, с. 253–256).

Свободомыслие и отсутствие морально-психологического террора в Золотой Орде может оценить лишь современный человек, но никак не средневековый. Западноевропейский христианин XIII–XIV вв. вряд ли мог восхищаться порядками в Золотой Орде, поскольку «очень долго тоталитарная по духу система христианского Средневековья отождествляла добро с единством, а зло с многообразием» (Ле Гофф, с. 247). В русских памятниках послеордынского периода мы видим не слишком доброжелательные эпитеты к веротерпимым властителям Орды, в чем читатель может убедиться из приводимых в следующей главе отрывков документов, посвященных Куликовской битве. После освобождения от татаро-монгольского ига и практически вплоть до просвещенного XIX века веротерпимость на Руси, как и в Западной Европе, оценивалась как явление негативное.

В целом можно констатировать, что (говоря современным языком) во время татаро-монгольского ига верховные правители государства создали для русской православной церкви режим наибольшего благоприятствования. Это благоприятствование охватывало сферы экономики, политики и идеологии.

Москва и Петербург не унаследовали веротерпимость Сарая. По отношению к иноверцам в последующие века русская церковь проводила другую политику: насильственной христианизации, уничтожения мечетей, запрета их строительства, надругательства над воззрениями и чувствами людей (см. Газиз, с. 113, 128, 141–142, 151–158). И это аукается нам до сих пор.

Церковь вполне использовала предоставленные ей возможности: как никогда прежде стали возникать новые монастыри. Половина всех русских монастырей возникла в эпоху ига (динамику см. у Ключевского с. 231–233, 237, 246). Впервые именно в это время церковь пошла в народ (до того почти все монастыри были городские), она смогла преодолеть отчуждение простых людей от христианства. Верховная власть Орды тем самым способствовала формированию на Руси единого мировоззрения и, следовательно, этноса русского этноса. Сама же власть и системообразущий татарский этнос смотрели не на север, не на запад, а на юг и восток.

Обаяние Востока

Факт, что правящая элита Золотой Орды смотрела не на север, а на юг арабские страны, откуда шел свет культуры и роскошь обыденной жизни привилегированных слоев общества. Даже полтора века спустя, в течение которых Европа интенсивно развивалась, по сравнению с Востоком она «выглядела более бедной и отсталой частью света. Особенно низким был уровень материального производства. В 1500 г. в странах Запада (католические страны Европы) было 68 млн. жителей, или 16 % всего населения земли. На них приходилось около 18 % мирового промышленного производства; в расчете на душу населения это было несколько меньше, чем на Востоке. Недоедание и бедность были уделом большей части жителей… Лишь страны Южной Европы, и прежде всего Италия и Испания, находились на уровне, близком к богатым странам Востока… По утверждению современников, крестьяне балканских провинций Османской империи в XVI в. жили значительно, в XVII в. несколько лучше, чем крестьяне сопредельных стран Запада (Иванов, с. 6)». В то время Европа знакомилась со своим античным прошлым через переводы с арабского. Восстановление античной культуры в Европе началось с Италии, и потому, не случайно, что помимо мусульманского Востока Золотая Орда обращала свой взор на богатые торговые республики Венецию и Геную. Распространить свое культурное влияние на власть имущих в Золотой Орде пытались и мусульманский мир, и Западная Европа, и Русь. В то время самыми сильными проводниками влияния были религия и торговля.

В середине XIII в. «принятие Берке-ханом ислама вызвано было, по-видимому, политическими соображениями, — пишут Б. Д. Греков и А. Ю. Якубовский. — С одной стороны, связь Золотой Орды с Булгаром, с ремесленно-торговыми и культурными городами Средней Азии, откуда в оба Сарая Сарай Бату и Сарай Берке приезжали ремесленники, купцы, художники, ученые и разнообразные представители тогдашней феодально-мусульманской интеллигенции, с другой настойчивые предложения мамлюкского Египта, дружба с которым была так выгодна Золотой Орде, принять ислам, несомненно, ставили золотоордынских ханов в положение покровительства политике исламизации страны. Однако сколько Берке хан ни старался углубить исламизацию, последняя при нем захватила только верхние слои господствующего класса, да и то только те, которые были близки к ханскому двору» (Греков, Якубовский, с. 80). Лишь Узбек-хан в первой половине XIV в. сделал ислам государственной религией. Но и при нем, как утверждают те же авторы, мусульманами были в основном представители знати (Там же, с. 91).

Влияние Западной Европы после безуспешных попыток миссионеров распространить католичество осуществлялось через торговлю и колонизацию Крыма. Вот как об этом пишет Марк Крамаровский. «Интегрирование Черного моря в международную торговлю городских республик Италии в 1261 г. и стабилизация континентальных караванных путей в масштабах «Pax Mongolica» ввели Северное Причерноморье в систему качественно новых экономических и культурных отношений Востока и Запада. В реальной исторической жизни это означало, что тюркская степь, еще не успевшая освоить мощную волну инноваций, пришедших с монгольским вторжением, вынуждена была принять из Заморья, со стороны мусульманского Малоазийско-Ближневосточного и латинского Средиземноморского культурных миров, новый поток людей, товаров, монетных номиналов и идей, всего, что сопутствует созданию нового рынка. Его основное отличие от старого домонгольского внестихийная природа: новый рынок провоцировался (выделено Крамаровским — Э.К.) новым централизованным феодальным государством… реальная власть в Крыму принадлежала Солхату, опиравшемуся не столько на воинскую мощь, сколько на силу монетного чекана. Рост торговли активизировал перераспределение «излишков», что, в свою очередь, способствовало становлению рынка: в семнадцати городах Дешт-и-Кыпчак, стремительно выросших в центры провинций, чеканится монета общегосударственного образца. В широтном измерении ареал джучидской монеты простерся от Пруто-Днестровского междуречья до берегов Орхона. Новая линия в материальной и духовной культуре, позволяющая рассматривать узкую прибрежную полосу Евразийского пояса степей и крымских предгорий в качестве особого экономического и культурно-исторического района, сложилась на базе торгово-ремесленных центров Юго-Восточного Крыма и Приазовья в период 2-ой половины XIII — начала XIV вв. По-существу речь идет о формировании одной из важнейших зон культурогенеза Золотой Орды, обладавшей собственной спецификой и динамикой развития на протяжении нескольких столетий. Здесь на почве смешанного этноса, где вместе с традиционными для Крыма и Приазовья населением жили малоазийские тюрки, иранцы, выходцы с Балкан, русские, армяне, грузины, евреи, византийские греки, генуэзцы, лигурийцы, венецианцы и выходцы из других областей Италии, каталонцы и пр., зарождается новая материальная и художественная культура поистине космополитического характера… Новая линия в материальной культуре характеризуется тесным переплетением джучидской тюркско-монгольской (городской и степной), греческой (византийской), сложными по составу армянской, крымско-малоазийской и латинской традициями ремесла» (Крамаровский, с. 38–40).

Из примеров, приводимых этим ученым, видно, что, с одной стороны, латинское влияние на Орду несомненно, с другой — неустойчиво: постоянно живущими в Крыму итальянцами были относительно немногочисленные ремесленники. К тому же нельзя преувеличивать итальянское культурное влияние конца XIII начала XIV века. Оно стало мощным лишь со времени Возрождения. Последнее только началось в Италии с 30-х гг. XIV в. и могло оказать влияние на Орду лишь во второй половине XIV первой XV вв. Однако в это время взлет Золотой Орды прошел и начался ее упадок. Несовпадение по времени!

Особые политические и культурные отношения сложились у Золотой Ордой и мамлюкским Египтом. Египетские султаны — выходцы из Золотой Орды и их ордынское (кипчакское) окружение поддерживали тесные связи с отчизной. Султаны возводили на родине мечети.

Как ни странно, труднее всего оценить православное влияние на кочевое население Золотой Орды и жителей главных городов. Исторические свидетельства ограничиваются констатацией удачных попыток приобщения отдельных представителей властной элиты к православию. В тени остаются православные люди и вообще славяне степных городов (см. Сочнев, Борисов, Покровский, Насонов и др.). Известно, что торговые связи русского Леса и тюркской Степи были не слишком сильными. Хлеб в главные города и степь шел из Булгарии, с булгарским хлебом не могли конкурировать зерновые ни Рязани, ни Северного Кавказа (см. Греков, Лкубовский, с. 101–102). Несравнимо более сильные связи были между тюрками-кочевниками и тюрками-земледельцами булгарами (Халиков, с. 73).

Безусловно, что хозяйственная интеграция внутренних частей Золотой Орды, включая Русь, была слабой. Кажется, для средневековья была создана превосходная инфраструктура, однако беда в том, что она была ориентирована не на внутреннюю, а на внешнюю торговлю. Государство создало условия для безопасной и хорошо организованной международной торговли, которая могла дать предметы роскоши, в меньшей степени предметы первой необходимости, но не продовольствие. Движение товаров, например, согдийских купцов включало шелк, коноплю, серебро, золото, нашатырь, лекарственные травы, латунь, стекла изумрудного и красного цвета, некоторые виды тканей и т. д. (Аскаров идр. 1991, с. 7).

Естественное разделение труда между группами А и Б не вылилось Золотой Орде в интенсивный обмен продуктами труда земледельца и скотовода хлебом и скотом, плодами суши и моря. Вспомним: «С собой нужно брать также муку и соленую рыбу, так как в пути следования можно встретить много мяса, но нет того, о чем сказано выше». Причем «у тех из них, которые живут в степи, там мясо не продается и не покупается», писал Ал-Омари (цит. по Сафаргалиев, С.359). Натуральность хозяйства и отсутствие обмена результатами труда через всеобщий эквивалент деньги имеет и свою положительную сторону: государство может жить само по себе, а народ сам по себе, вне всевидящего государева ока.

В государстве, где был порядок и где, не исключено, основные доходы слагались не из налогов, а из обслуживания главной в то время международной транспортной артерии — Великого Шелкового Пути, население, не обремененное большими налогами, защищенное созданным государством порядком, находящееся в исключительно благоприятных для средневековья условиях, имеет возможность увеличивать благосостояние и численно расти настолько, насколько позволяют природные ресурсы и технологические возможности их эксплуатации. Относительно Руси это подтверждается тем фактом, что здесь именно в это время интенсифицировался процесс Великой русской распашки, который в принципе невозможен без значительного роста населения. Отличие этой распашки от западноевропейской было в том, что на Руси были не большие селения, в которые люди сбивались целях безопасности, но одно-двух-трехдворки, свидетельствующие о возможности жить вполне безопасно небольшими семьями (подробнее см. Кульпин 1994,1995).

Явление цивилизации

В развитии Земной цивилизации ключевую роль всегда играли города. Уровень их развития с древности всегда был критерием культуры и цивилизованности. В наши дни и в нашей стране роль и значение городов, пожалуй, лучше всего рассмотрены Эди Сайко (Сайко 1996). О том, как выглядели главные города татаро-монгольского государства, мы знаем не так уж много. Сами города не сохранились. Они разрушены. Отдельные свидетельства богатой и яркой жизни, например, изразцы, покрывавшие кирпичную кладку, до сих пор находят археологи. Камни архитектурных ансамблей, храмов, общественных зданий, частных особняков столиц империи пошли как строительный материал при строительстве русских поволжских городов, прежде всего Астрахани. Не осталось картин, запечатлевших облик столиц могущественного государства. В то время и в Европе искусство живописи не достигло того уровня, когда по картинам можно было бы воссоздавать городские ансамбли, как они были воссозданы в послевоенной разрушенной дотла Варшаве по картинам Каналетто. Лишь приблизительно так называемый «средний» интеллигент может представить себе архитектурный облик степных городов Золотой Орды. Например, по памятникам эпохи, что сохранились на провинциальных окраинах империи, по Самарканду Тимура. (С учетом, конечно, того факта, что размеры, именно размеры сооружений Тимура, согласно его замыслу, должны были превзойти все виденное им). То относительно немногое, что нам известно о городах Золотой Орды, попробуем сравнить с общепринятым эталоном историков Западной Европой.

«Размеры большинства западноевропейских средневековых городов были невеликими. Даже крупнейшие города Средневековья кажутся нам совсем небольшими. Такие города, как Флоренция, Милан, Венеция, Генуя, Париж, имевшие в конце XIII — начале XIV вв. более 50 тыс. жителей, считались гигантами» (Ястребицкая 2, с. 212). Население главных городов Золотой Орды обоих Сараев и Солхата оценивают в пределах 75-150 тысяч жителей каждый. А общую численность населения городов Золотой Орды можно оценить в пределах 0,5–1 миллиона человек, не считая жителей 39 известных по средневековым картам итальянских колоний, расположенных на территории Золотой Орды и принадлежащих Генуе и Венеции. О этих факториях, из которых ныне наиболее известны Каффа (Феодосия) и Солдайя (Судак), часто говорят, как о независимых городах от власти империи. Однако даже главные из них, такие как Каффа, согласно авторитетному мнению Марка Крамаровского вовсе не были самостоятельными.

«На протяжении всей золотоордынской истории Солхат-Крым доминировал на полуострове в постоянном соперничестве с Каффой. И хотя это был спор двух примерно равных по возрасту административных «столиц» — джучидской и «колониального владения Газзарии» — реальная власть в Крыму, несмотря даже на поражение золотоордынцев в локальной войне с генуэзцами в 1385-86 гг., принадлежала Солхату нас не удивляет, что в пересказе Ибн Батутты эмир Азова (Азака — Таны — Э.К.) выступает как лицо, подчиненное Толук-Тимуру, Гемнику, представлявшему в Крыму интересы золотоордынских ханов от Тохты до Узбека» (Крамаровский 1997, с. 102).

Как правило, главные города Золотой Орды имели широкие улицы. В Европе такие были редкостью. «В средневековом городе дома теснились вдоль узких и кривых улочек, которые от нависающих вразнобой эркеров казались еще уже. Ширина улицы, как правило, не превышала семи-восьми метров. Так, например, выглядела важная магистраль, которая вела к собору Парижской Богоматери» (Ястребицкая 2, с. 105). В западноевропейском «городе было не только тесно. Хозяйки выливали помои прямо на улицы, так что по городу было нелегко пройти и проехать. В уличной грязи возились свиньи и домашняя птица, здесь же играли дети, город представлял собой рассадник болезней. Грязь, скученность, примитивность медицины…» (Гуревич, с. 135).

Главные города Золотой Орды имели водопровод (в керамических трубах) и канализацию (в деревянных). Их жители брали питьевую воду в фонтанах. Роль водостоков выполняли арыки. В Сарае обнаружен общественный туалет, разделенный на женскую и мужскую половины (Егоров, с. 76). Для человека конца XX в. общественный туалет, т. е. для всех слоев общества, явление столь привычное, что и говорить о нем вроде бы незачем. Однако не мешает вспомнить, в зените французского абсолютизма придворные короля-солнца справляли свою нужду из окон дворцов, впрочем как и «птенцы гнезда Петрова» в своих новых дворцах на брегах Невы, построенных через полтысячелетия после Золотой Орды.

«Нам удалось выявить систему подземных дренажей в виде долбленых стволов дерева, образующих длинные системы деревянных труб в канавах. Открыты многочисленные арыки вдоль улиц. На Царевском городище арыки и рвы соединялись сетью каналов с большими искусственными озерами, сооруженными на северной окраине города. Там холмы и отроги речной надпойменной террасы Волги-Ахтубы были соединены дамбами из шлаков и обломков кирпичей, и вода, стекавшая в сезон таяния снегов в низменный район, где был расположен город, задерживалась в этих искусственных водоемах. Таким образом достигалось предохранение городской территории от заболачиваемости, и одновременно создавались запасы воды. Кроме того, арыки наполнялись водой из колодцев, включенных в их систему» (Федоров-Давыдов 1997, с. 94–95).

В Европе водосточные канавы появились только в XIV–XV вв. и то лишь в крупных городах. «Одной из трудноразрешимых проблем ввиду незначительных размеров городских участков было уберечь источники питьевой воды от загрязнений фекалиями. В Вене XIII в. питьевые фонтаны на дворах домов находились на расстоянии не более метра от отхожего места. Опасность загрязнений была в полной мере осознана лишь в XV в. Чума, холера, желудочно-кишечные заболевания на всем протяжении Средневековья были типично городскими заболеваниями» (Ястребицкая 2, с. 110, 109).

Чума не обошла стороной Золотую Орду. И не потому, что в ее городах трудно было выполнять традиционные правила кочевников: расстояние от питьевой воды, кухни до отхожего места должно быть не менее 50 метров. Тем не менее, в степных городах империи не было тесноты и ее естественных следствий, как в Западной Европе. Как пишет Вадим Егоров, «на высоком уровне для средневековья находилось и городское хозяйство. Диктовалось это в первую очередь тем, что населенные пункты располагались в жарком климатическом поясе, где нередко вспыхивали эпидемии холеры, чумы, оспы. Именно поэтому в золотоордынских городах действовал водопровод, системы городских бассейнов и фонтанов для снабжения населения водой. Были проложены канализационные стоки из деревянных труб, отводящих нечистоты из всех районов города» (Егоров, с. 76).

Но все-таки эпидемии имели место, следовательно, анализ причин нужно искать там, где еще не искали историки: в специфике биоценоза степи. К сожалению, у биологов имеется ряд нерешенных вопросов, касающихся «особенностей трансмиссионного способа передачи и сохранения возбудителя чумы и многих других опасных заболеваний» (Крылова, с. 106–109, см. также Эйгелис).

Известно, что жители степных городов были двух типов постоянные, как в Западной Европе, и временные, живущие, в основном, зимой. Непременной чертой городов были не только стационарные дома, но и юрты. Кочевники и полукочевники жили в степи. В степи распространителями чумы являются мелкие позвоночные грызуны полуденные песчанки. Их роль в биоценозе степной жизни, их взаимодействие с людьми, взаимосвязь динамики популяций песчанок с хозяйственными и политическими процессами является еще тем аспектом, которым историки до сих пор не интересовались, и здесь, думаю, нас еще ждут неожиданные открытия.

Ле Гофф писал о средневековой Европе, что это был «мир на грани вечного голода, недоедания и употребляющий скверную пищу» (Ле Гофф, с. 223). Вплоть до XV в. в Западной Европе не было практики импорта хлеба из отдельных стран и местностей. Там часто бывали локальные неурожаи, не покрываемые урожаями из соседних местностей, поскольку технически перевоз хлеба по внутренним путям был почти невозможен и «рассказы об ужасах голода в качестве постоянного рефрена» лишь с XV в. стали сходить со страниц хроник (Сказкин, с. 175, 176). В Золотой Орде люди жили по-разному, но не на грани вечного голода.

Золотоордынские города отличались не только от европейских, но и от восточных городов. «В отличие от среднеазиатского города того времени, золотоордынские города Поволжья имели усадебную планировку… Сейчас может быть построен ряд, представляющий переход от бедных к средним и богатым усадьбам. Размеры городских усадеб значительны и превосходят усадьбы русских средневековых городов. Площадь городских усадеб, раскопанных на Царевском городище, достигает 5200 и 7500 квадратных метров, а нераскопанные, но прослеживаемые по микрорельефу, и того больше. Видимо это объясняется отсутствием в течение долгого времени фортификации… (Федоров-Давыдов 1997, с. 94).

Мы знаем, что главные города Золотой Орды не имели стен. «Рассказывают, что одним из самых сильных впечатлений участников четвертого крестового похода был греческий город Андровида, не имевший укреплений: на своей родине такого городского поселения крестоносцам не приходилось встречать». В Европе «крепостные стены предмет неустанных забот горожан, на поддержание их в порядке и укрепление прежде всего взымался городской налог. Они были жизненно необходимы городу, и без их защиты нормальное развитие городского хозяйства ремесел и торговли было просто-напросто невозможно в ту эпоху: городу постоянно угрожала опасность то со стороны воинственных норманнов и венгров (в X–XI вв.), то соседа-феодала, а то просто шаек грабителей. Город был замкнут и насторожен. Дозорные на его стенах днем и ночью напряженно вглядывались вдаль и при малейшем подозрении на опасность ударами колокола на сторожевой башне рыночной площади оповещали, горожан… Стены не только защита, но и символ независимости города. Право на их возведение добывалось в долгой и жестокой борьбе с феодалом, сеньором города, на землях которого город сложился. Это право даровалось королями вместе с привилегией горожан вершить свой суд, собирать в свою пользу таможенные и рыночные пошлины. И одним из тяжелейших наказаний, которым только могли быть подвергнуты непокорные горожане, являлось разрушение стен их города» (Ястребицкая 2, с. 100, 101). У городов Золотой Орды не было стен, а значит, и городских западных свобод, и привилегий. Государство взяло на себя обязанность защищать жизнь горожан, вершить суд, организовывать общественную культурную и экономическую жизнь. Иными словами, в Золотой Орде были не просто другие города, но жители в них были другими, с иными представлениями о жизни. Изучение этих представлений — интереснейший объект исследований.

Не только в наши дни, но и в прошлом жизнь общества определялась не столько столицами, сколько «глубинкой», и не столько деревней, сколько провинциальным городом — средоточием экономической и культурной жизни округи. Еще недавно мы думали, что в степном поясе Золотой Орды было не более двух десятков городов. На школьных исторических картах, по которым учатся будущие поколения, по-прежнему в степи сиротливо стоит один Сарай. Сегодня, благодаря археологам, известно (к сожалению, только узким специалистам), что всего ордынских городов было более ста (Егоров, с. 72), в том числе значительная их часть была в степях и по границам Великой степи. Следовательно, количество городов в степях Золотой Орды было однопорядковым с таковым в Западной Европе.

Ныне (с известной долей осторожности, поскольку не знаем, что будет открыто, точнее отрыто завтра) можно попытаться представить себе провинциальный город Золотой Орды по раскопкам, видимо, типового города в Молдавии близ Старого Орхея, носящего название Шехр ал-Джедид (ал-Джадид). (Краткое содержание отчета археологов, без генерального плана города и планов зда-ний, приводится в Приложении).

Большая часть из городов Золотой Орды были новыми. И в отличие от старых, как правило, давно существующих в районах земледельческой оседлой цивилизации — Хорезма, Крыма, Волжской Булгарии и Руси, возникли не стихийно, а по государственному указанию приказу хана, преимущественно в первой половине XIV века. Эти города имели восточный облик, но не имели обычной для восточного города цитадели — арка, городской стены и торгово-промышленного предместья — рабата, хотя отдельные районы располагались на окраине города. Так, в недавно раскопанном Шехр ал-Джедиде (Новые исследования, с. 107–110) на окраине города был район гончаров.

Строились степные города быстро, в отличие от старых селищ практически одновременно (во второй половине XIII — первой половине XIV века), и если не по единому «типовому проекту», то по единым принципам и нормам. Основными строительными материалами фундаментальных сооружений были камень и кирпич. Кирпичи, как и связующие материалы — известь, изготовлялись на месте, а дерево для обжига кирпича и извести могло быть поставлено в безлесную степь нередко только издалека, да и камень тоже не всегда был рядом.

Функции старых городов помимо того, что они являлись местами пребывания властных органов, заключались в обслуживании прежде всего земледельческой периферии и местной торговли, новые города располагались в степи и обслуживали скотоводческую периферию, частично ближайшую земледельческую округу, но кроме того, а иногда и прежде всего — магистральные торговые пути, в том числе главный — Великий Шелковый Путь. Этим определялось наличие в каждом городе от одного до нескольких караван сараев. Последние играли роль не только гостиниц, трактиров, но и бирж.

Облик любого города определяется центральной площадью. Поскольку новые города создавались буквально на пустом месте и без ограничивающих пространство стен, то центральные площади их были большими, как правило, много большими, чем в старых городах и имели прямоугольную или квадратную форму. В Шехр ал-Джедид городская площадь занимала территорию 2 тыс. кв. м.

На центральной площади находились монументальные сооружения, в обязательном порядке — культовые, соборные. Как правило, это были большие мечети с шести- (редко восьми-) угольными высокими минаретами, видимыми со всех районов города. Малые мечети и церкви находились в районах сосредоточения жителей, исповедующих ту или иную религию. При храмах, как правило, были помещения духовных школ. Характерной деталью соборных мечетей был мощный портал, с традиционной для таких сооружений высокой арочной стрельчатой нишей, и малый портал, открывавший вход во внутренний прямоугольный двор, где часто и находились помещения медресе.

На центральной площади напротив мечети располагался каравансарай (главный каравансарай, если в городе их было несколько). Здесь же находились торговые ряды и мастерские. В Шехр ал-Джедиде на центральной площади была ювелирная мастерская и 11 тандыров (печей) для выпечки лепешек, гончарные мастерские. Помимо храмов в городах на видных местах строились мазары — мавзолеи духовных лиц и знати.

Во всех населенных пунктах Золотой Орды были бани, которые в это время в Западной Европе были редкостью даже в крупных городах. Знаменитые римские термы не остались даже в воспоминаниях. В провинциальном же Шехр ал-Джедиде имелись три бани — крупные прямоугольные каменные здания с мужскими и женскими отделениями и индивидуальными номерами для каждого моющегося. Бани выполняли функции современных клубов. Люди там встречались, общались и даже вели деловые переговоры.

Размеры и планировка трех бань Шехр ал-Джедида показывают, что жители города четко делились на три страты: низшая, средняя и высшая. Чем выше страта — тем больше размер здания, а в нем — меньше помывочных отделений и больше помещений, выполняющих функции мест встреч, отдыха, деловых переговоров. Аналогичными были бани в Поволжье.

Герман Федоров-Давыдов так описывает планировку одной из раскопанных общественных бань: «Вход в нее вел с площади перед мечетью. Сначала входили в холодный предбанник с полом, узорно выложенным кирпичами, с фонтаном в центре, с окнами, имевшими алебастровые решетки и застекленными, было еще две теплых раздевальни. Горячие помещения обогревались подпольным отоплением — традиция, идущая еще от римских бань. Они образуют типичную для восточных общественных бань крестовидную планировку. Имелся отводящий воду канал с отстойником. Баня предназначалась для зажиточной части населения города» (Федоров-Давыдов 997, с. 94).

Крупные степные города были не только административными центрами, они были крупными центрами промышленного производства военного и гражданского назначения металлургического, керамического, стекольного, ювелирного и др. Целые районы были специализированы на том или ином производстве и были населены соответствующими по профессиям ремесленниками (Егоров, с. 75).

Столицы империи были городами социальных контрастов. Провинциальные города были менее контрастны. Монументальными здесь были, как правило, только общественные здания. В Шехр ал-Джедиде все дома были небольшими. В стольных градах, с одной стороны, выделялись дворцы ханов (отдельные залы которых имели площадь до 200 кв. м.) и знати, оборудованные всеми мыслимыми в то время удобствами, с другой — масса однокомнатных (однокамерных) зданий (наследие юрты, где нет внутренних стен) — жилища «среднего класса». Это, как правило, небольшие (не более 6x6 м) дома из дерева, глины, кирпича, реже камня, иногда на каменном фундаменте. «А если бы мы могли зайти в золотоордынский дом — самый обыкновенный, рядовой — то наверняка бы увидели в нем теплую лежанку, под которой проходят горизонтальные дымоходы от печи, это приспособление происходит от китайского отопительного приспособления — кана. На Царевском городище (развалины Нового Сарая) раскопан был дом, стены которого были сооружены из деревянных щитов. В центре была теплая комната с каном, а кругом холодный неотапливаемый коридор. Этот дом также имеет аналоги в китайском домостроительстве» (Федоров-Давыдов 997, с. 98).

Кан — великое изобретение в истории человечества. Он создавал эффект соединения современного центрального отопления с традиционной русской печью с полатями. И здесь нельзя не вспомнить, что в Западной Европе того времени печей не было, и даже знать в своих замках зимой мерзла у каминов.

Интерьер золотоордынских домов, пишет Вадим Егоров, «на редкость однотипен и прост: вдоль трех стен постройки в виде буквы «П» располагалась теплая лежанка (кан) с топкой на одном конце и вертикальным дымоходом на другом. Внутри печки лежанки проходили два дымоходных канала, которые и обогревали ее. По сути это сооружение было единственной мебелью золотоордынского жилья: днем здесь расстилали скатерть и ели, а ночью спали на войлочных кошмах (Егоров, с. 75).

Кроме домов «среднего класса», во всех степных городах немало было маленьких полуземлянок и землянок мастеровых, прямоугольной формы, снабженные тамбурами входа деталь необходимая в суровом климате степей. Отапливались они печами, очагами, тандырами или канами системой из отопительного сооружения (тандыра) с горизонтальными дымоходными каналами и дымоходной трубой (Новые исследования. Там же).

И конечно, непременной и отличительной деталью всех степных городов было значительное количество юрт степняков, наезжающих в город летом и постоянно живущих лишь зимой.

***

В подавляющем большинстве исторических книг, если и говорится о красоте и богатстве городов Золотой Орды, то почти неизменно с рефреном, что они были созданы рабским трудом ремесленников покоренных народов, насильственно сорванных с родных мест и согнанных в низовья Волги. Это правда. Но не вся.

Во-первых, это действительно имело место сразу после нашествия. Но дальше массовых притоков мастеровых не было. Во-вторых, в Золотой Орде «редко рабы переживали в одной линии несколько поколений, и — по большей части — если отец был рабом, то сын садился на землю, наделялся средствами производства и становился сабанчи (свободным пахарем) или уртакчи (испольщиком). Огромное количество рабов из военнопленных были ремесленники, вывезенные при завоеваниях из одного места в другое. Оседая на новой территории, в новом городе как военнопленные-рабы, они постепенно делались свободными лицами» (Греков, Якубовский, с. 116–117).

Если массовый приток мастеровых был практически одноразовым и имел место в первой половине XIII, в эпоху Бату и Берке, а высший взлет градостроительства и архитектуры пришелся на первую половину следующего XIV века — времена Узбека и Джанибека, следовательно, создание городов осуществлялось самими жителями этих городов.

Солхат (ныне Старый Крым) был третьим городом империи по численности населения, богатству и значимости. Медресе Узбек хана было одним из красивейших зданий города. Сейчас от него остались лишь развалины, но два века тому назад, когда оно только начало разрушаться, было зарисовано. Перепечатка осуществлена с линогравюры из альбома Иванова (Источник: Кулаковский, вклейка).

На иллюстрации запечатлен также один из городских фонтанов Солхата.

Проблема питьевой воды для города, лежащего в степи на границе с горами, при отсутствии не толька рек, но и ручьев была решена весьма изобретательно. Вода конденсировалась в бассейнах (видимо естественных) на известковом щебне ближайшего от города горного хребта Агармыш и по керамическим трубам поступала в городские фонтаны. Константин Паустовский, будучи в Старом Крыму, заинтересовался оригинальной и сложной средневековой системой конденсирования и транспортировки воды и поведал о ней современному читателю

Кто были эти от полумиллиона до миллиона горожан, о высоком культурном уровне которых, по крайней мере, уровне их бытовой культуры свидетельствуют приведенные выше данные? Какая из страт организовывала жизнь, что представлял из себя «средний» житель столичных и провинциальных городов по уровню культуры, конфессиональной принадлежности, этническому происхождению? На все эти вопросы у нас нет достаточно полных ответов, во всяком случае, хоть немного сравнимых с таковыми в отношении западноевропейских городов. Можно высказать лишь некоторые осторожные общие предположения, но прежде обратимся к самому авторитетному из ныне живущих ученых, исследующих феномен Золотой Орды — Герману Федорову-Давыдову.

«Искусственное сосуществование кочевых орд и городов с их мощным ремеслом и торговлей держалось только одной объединяющей силой общей ханской власти. В степи пышно распускается совершенно чуждая кочевникам яркая городская культура, культура поливных чаш и мозаичных панно на мечетях, мусульманской духовной учености, толкователей Корана и математиков алгебраистов, изысканно тонкого орнамента и каллиграфии. Эта культура не опиралась на традиции оседлости в Нижнем Поволжье, где до этого были кочевые степи. В отличие от Болгара и Хорезма. Золотоордынские города Нижнего Поволжья возникли на «пустом месте». Нигде не обнаружено подстилающего предмонгольского слоя» (Федоров-Давыдов 1997, с. 89).

В данном случае мне трудно согласиться с мнением глубокоуважаемого мной ученого о «совершенной чуждости» кочевникам городской культуры. Согласию препятствуют фундаментальные положения общей теории систем и социоестественной истории — истории взаимоотношений человека и природы. Государство, существующее достаточно длительное время, измеряемое жизнями нескольких поколений людей, является сложной открытой системой, элементы которой не могут не быть связанными друг с другом органическими связями. Специфика же Золотой Орды, обусловленная ее вмещающим ландшафтом, заключалась в том, что поддержание взаимосвязей ее отдельных частей могло обеспечиваться подвижными социальными слоями населения и среди них прежде всего — кочевниками. Конечно, не все кочевники выполняли роль атомов связующих звеньев инфраструктуры государственной политической, экономической и социальной системы, но поскольку процесс постепенного оседания тюрков на землю к моменту создания Золотой Орды уже насчитывал несколько столетий говорить об абсолютной чуждости для степняков городской культуры вряд ли возможно.

Мавзолей дочери Тохтамыша. Снимок 1880 г. Снимок предоставлен для издания тюркологом Д. Д. Васильевым.

Культура степных городов Золотой Орды действительно не опиралась на локально-местные городские традиции. Не было до этого государства и вплоть до второй половины XIX в. городов в степях. Однако причины явления в данном случае нельзя искать в прецедентах традиционной истории, изучающей только жизнь социума, а необходимо также и в иной сфере — во взаимоотношениях человека и природы, о чем речь пойдет в следующей главе. Конкретно, в специфике природных условий степи. Тот факт, что города возникли там, где до того и много после не возникали, сам по себе свидетельствует о мощи и организованности государства, его способностности сплачивать общество и готовности общества идти навстречу государству.

Но даже, если бы не было специфики, обусловленной природной средой, только на основании отсутствия подстилающего предмонгольского слоя делать однозначный вывод об искусственном сосуществовании, о симбиозе кочевников и жителей городов, можно было бы, если бы не было прецедентов постепенного оседания кочевников на землю, при тесных родственных связях между кочевниками и земледельцами, кочевниками и горожанами. В Восточной Европе с VI в. Кочевники-тюрки, сначала болгары, затем хазары стали оседать на землю, создавать свои города. Эти процессы столь известны, что не требуют подтверждения. Даже, когда большинство, как у волжских болгар, становилось земледельцами и горожанами, «тяга» к кочевьям, как отмечал Газиз Губайдуллин, у них не пропадала. «В селах и городах большинство булгар жило лишь зимой. Летом там оставались только купцы и мастеровые. Большинство же выезжало на лето в степи, где булгары пасли своих лошадей, коров, овец. Там же сеяли хлеб» (Газиз, с. 36). Но при всем этом не было искусственного симбиоза, сосуществования кочевников и горожан: народ оставался единым. О симбиозе скорее можно говорить, когда речь идет об этносах, изъясняющихся на разных языках и, что для средневековья важно, исповедующих разные конфессии, адепты которых настроены резко антагонистично. Но даже и в этом случае известны многочисленные прецеденты связей кочевников с городом. Достаточно вспомнить взаимоотношения половцев и славян.

Обратимся к Василию Ключевскому. «В XI в. Поросье (край по реке Роси, западному притоку Днепра ниже Киева) с Ярославова времени является хорошо заселенной страной. Здесь жило смешанное население: рядом с пленниками ляхами, которых сажал здесь Ярослав, селились русские выходцы и мирные кочевники, торки, берендеи, даже печенеги, спасшиеся от половцев и примкнувшие к Руси для борьбы с ними. Эти мирные инородцы вели полукочевой образ жизни: летом они бродили по соседним степям со своими стадами и вежами (шатрами или кибитками), а зимой или во время опасности укрывались в свои укрепленные становища и города по Роси, составлявшие сторожевые военные поселения по степной границе. Русские в отличие от диких половцев звали их «своими погаными». Термин «поганые» в то время не носил нынешнего негативного оттенка, а значил лишь одно иноверцы язычники. И далее Ключевский приводит такие слова князя Святослава: «взял я город Чернигов с семью другими городами, да и то пустыми: живут в них псари да половцы» (Ключевский, т.1, с. 283, 285). По-видимому, прав Андреас Каппелер, когда пишет о взаимоотношениях славян и тюрок: «Само собой разумеется, этот действительный симбиоз Руси и татар далеко неполно и неадекватно отражается в современных, исключительно церковных источниках, в которых прокламируется фундаментальный антагонизм между «правоверными» русскими и «неверными» татарами» (Каппелер, с. 27).

Специфика Золотой Орды, где был религиозный плюрализм, где межконфессиональная рознь преследовалась государственно, где удивительно быстро в городах преобладающей религией населения стал ислам, где языком общения горожан был тот же тюркский — татарский, объективно способствовала в пользу органичности соединения кочевников-тюрков и тюркоязычных горожан. Даже в традиционно полиэтничном и поликонфессиональном Крыму «в это время, очевидно, преобладающим языком в молодом административном центре был тюркский. Тюркский язык безусловно доминировал на его базарах, что отразилось в надписях на монетах местного чекана, где выделяется четыре варианта пулов с фразой «сорок восемь — один ярмак», и «центральную роль в формировании облика нового золотоордынского города сыграла исламизированная часть тюркоязычной общины» (Крамаровский 1997, с. 103, 105). Так кто же были жители городов Золотой Орды?

Надгробная нлиша на могиле дочери Тохтамьшш. Снимок 1880 г. Для издания снимок предоставлен тюркологом Д. Д. Васильевым.

Знать — потомки самих завоевателей — крайне немногочисленных монголов и ведомых ими тюрков, общая численность которых в середине XIII веке, как говорилось выше, вероятно, составляла 300 тыс. человек. Безусловно, демографический рост у этой страты был самым значительным. Однако, сколько было потомков завоевателей, каков был их удельный вес в империи и степных городах, мы не знаем. Существенная часть (какая, сегодня определить трудно) незнатных тюрков, по всей вероятности, осталась кочевниками или полукочевниками, но другая часть постепенно становилась постоянными жителями городов, как это уже было в прошлом у болгар, хазар, «черных клобуков», торков и других тюрков.

Социальная страта, из состава которой формировались чиновники государственного аппарата — организующей силы империи, была, вероятно, чрезвычайно пестрой. Известно, что советниками монгольских завоевателей были китайцы, имевшие огромный тысячелетний опыт управления государством и социальными процессами. Однако в составе названной страты преобладали тюрки и персоязычные жители, покоренной монголами Средней Азии. К сарайскому двору приглашались ученые из арабских стран. Наконец, знать покоренных народов стремилась породниться со знатью завоевателей и войти в социальный слой, принимающий главные государственные решения, определяющий социальное, хозяйственное и культурное развитие общества. Ясно, что в стране, являющейся мостом между Востоком и Западом, где торговля приносила основные доходы государства, разноплеменные купцы (по принципу «кто платит, тот и заказывает музыку») также играли важную роль.

В соответствии с законами социальных миграций, столицы государства притягивали к себе наиболее активных жителей окраин, и, возможно, ту же роль выполняли другие степные города, поскольку именно в них жил господствующий слой империи. К тому же, известно, что Среднее и Нижнее Поволжье в то время на довольно большом протяжении представляло собой несколько сплошных мегалополисов. Объективно это разноплеменное городское население, со временем сплавлявшееся в единое целое, способствовало созданию единства всех народов государства, сложению из разных этносов — единого суперэтноса.

Можно предположить, что чем дальше от столиц империи, тем более этнически однородным становилось население. Но почти повсеместно, даже в среднем течении Волги, мы видим этнически смешанное население. Например, о территории нынешней Самарской области историк и археолог Валентина Зудина пишет следующее: «Памятники золотоордынского времени можно разделить на 3-и группы. К 1-й группе относятся памятники Правобережья Волги, расположенные в основном в пределах большой Самарской Луки. Эти памятники представлены городищами, крупными поселениями, могильниками и кладами. Известны три крупных городища… Они связаны с переправой через Волгу и заселялись смешанным населением… Наиболее интересную группу представляют памятники, расположенные по Усе. Здесь обнаружен ряд поселков, могильников, кладов русского, мордовского, болгарского населения… Большинство из них основано в золотордынское время и, вероятно, в рамках государственной политики монголо-татарских ханов. Жители этих пунктов обслуживали Волжский торговый путь… Левобережье Волги до нашествия Батыя являлось северной границей половецких кочевий. В золотоордынское время здесь также продолжали кочевать племена половцев, ассимилировавшие тонкий слой монгольского населения… Археологически эта группа населения прослеживается по курганным захоронениям кочевников с разнообразным инвентарем в южных районах Самарской области… Третья группа памятников, представленная в основном селищами, расположена в восточных и северо-восточных районах области. На территории Похвистневского района известны болгарские поселения золотоордынского времени, но в отличие от право бережных районов — без чужеродных этнических включений. Археологами исследован крупный ремесленный центр на реке Кинель…» (Зудина, с. 11–12).

В этом процессе межэтнического синтеза для истории нашей страны большое значение имеет определение славянского, русского вклада в процесс степного этногенеза. В канун нашествия в Восточной Европе славяне были самым многочисленным этносом. По оценкам их было 78 миллионов. В степях, Поволжье и на Северном Кавказе проживало существенно меньше людей. Исследования последних лет показали, что население Руси за время татаро-монгольского ига удвоилось (см. «Путь России»). Как сказался этот демографический взрыв на этническом составе степных городов центре империи? Как определить этническое происхождение жителей степных городов, для которых всеобщим языком общения был тюркский (татарский)?

Марина Полубояринова, специально занимающаяся русскими в Золотой Орде, убеждена, что русские в городах Орды были исключительно рабами, еле влачащими существование (Полубояринова 1, 2). При этом она пишет: «И если круг письменных источников практически уже не пополняется, то новые археологические материалы появляются с каждым полевым сезоном» (Полубояринова 3, с. 53). И здесь важна идентификация археологических материалов с этническим происхождением. У данного автора, как и у ряда других, этничность определяется по предметам, связанным с православием — крестикам, иконам, деталям церковного убранства, с керамикой, частично, с ювелирными украшениями. Но конфессиональная и этническая принадлежность, как правило, совпадают для первого поколения любых мигрантов, но для следующих — совпадение необязательно. Из того, что в новых городах эпохи расцвета Золотой Орды всегда есть мечети, но редко — церкви, еще нельзя делать вывод об исключительно тюркском этническом составе горожан. Вспомним, что при постепенном завоевании турками византийской Малой Азии, часть ее греческого населения (причем большая) из христианства переходило в ислам… и превращалась в турок, что давало неофитам освобождение от крепостного права и от долгов. В степях империи аналогичный переход упрощал (в отличие от греков) и язык общения горожан между собой — татарский. Далее. Русские люди могли пользоваться в Орде прежде всего золотоордынской керамикой. Католический епископ в Сугдее (Судаке), судя по данным музея «Генуэзская крепость», пользовался, к примеру, золотоордынской керамикой. Что касается ювелирных украшений, то они и в те времена были во многом интернациональными.

Иными словами, мне кажется, что в данном случае много больше может дать метод комплексного антропологического анализа, успешно применяемый в лаборатории Татьяны Алексеевой в Институте археологии РАН (см. Алексеева 1,2, Бужилова 1,2). Не исключено, что именно этот метод позволит реально прояснить этническое многообразие жителей степных городов Золотой Орды.

***

Золотая Орда была государством с высокой культурой. «Золотоордынская культура сложилась в тех городах Золотой Орды, которые были расположены в степи. Это были центральные, собственно золотоордынские города. Их культура являлась сплавом традиций мастеров-ремесленников различных стран, покоренных монголами. Здесь уживались черты китайского искусства и ремесла, среднеазиатского декоративного искусства, черты домостроительства, взятые из центральной Азии, Китая и Средней Азии. На этой культуре сказалось мощное влияние иранской и закавказской культур, а также традиции ремесла Крыма, Волжской Болгарии» (Федоров-Давыдов 1997, с. 97). Среди всего перечисленного мне хотелось бы прежде всего обратить внимание на заимствование китайских традиций.

Отблеск великой китайской цивилизации, несла на себе вся империя Чингисхана, а после ее распада и Золотая Орда. Для историков, исследующих асинхронные процессы развития различных цивилизаций нет сомнений в том, что в XIII–XIV в. самой высокой земной цивилизацией была китайская. В отличие от Западной Европы, несмотря на периодические (циклические) кризисы (механизм их см. Кульпин 1990, с. 106–116), эта цивилизация не знала культурных провалов. С глубокой древности она только наращивала культурный потенциал. Западная Европа в XIII–XIV вв. находилась лишь на подступах к эпохе Возрождения, поэтому в то время источником высокой культуры был Восток, а нем прежде всего Китай.

О тесных связях Золотой Орды с Китаем красноречиво говорят данные археологии. «В погребениях, раскопанных на Селитренном и Бодянском городищах, были найдены шелковые ткани китайского происхождения. На золотоордынских городищах находят китайские зеркала и местные подражания им. Много китайского фарфора найдено при раскопках этих городищ… Находят даже фарфоровые ящички-подставки для головы, которые китайцы использовали при спанье. Этот фарфор породил в самих золотоордынских городах подражания. На Селитренном городище раскопаны горны, в которых обжигали чаши с такого же салатного цвета поливой, но не фарфоровые, а из особой белой массы — песка и глины на клею, так называемом «кашине». Там же обжигались и кашинные чаши с белой поливой и росписью синим кобальтом. Они подражают китайскому фарфору не только расцветкой — синий рисунок на белом фоне, но и сюжетами и мотивами росписи — цветы лотоса, хризантемы, букеты в вазах, изображения драконов. Найден обломок чаши с нарисованным мостиком — типичный китайский горбатый мостик. Есть характерные для китайских орнаментов облака, изображались птицы на китайский манер, драконы… Под влиянием китайских мастеров в золотоордынских городах возникло литье чугуна» (Федоров-Давыдов 1977, с. 97–98).

Самый авторитетный исследователь Золотой Орды Герман Федоров-Давыдов констатирует, что «ряд авторов склонны видеть в золотоордынской культуре именно синтез (культуры Востока — Э.К.). Вероятно, они правы. С некоторым оговорками можно принять этот тезис. Но его следует наполнить живым содержанием». Пока это «наполнение» идет медленно. «В некоторых областях этот сплав достиг уровня синтеза новой культуры — прежде всего, в художественной керамике, а в других областях мы чувствуем в значительной степени механическое соединение разнородных традиций» (Федоров-Давыдов 1977, с. 97).

Обожженные глиняные черепки, как известно, самые большие долгожители. Остальные свидетели прошлого — недолговечны. Не потому ли «в других областях» видится «механическое соединение разнородных традиций»? Синтез культуры проявиться и в одной области, но это скорее исключение, чем правило.

***

Глядя на Золотую Орду, нельзя не поражаться наивной уверенности ее господствующих слоев и простых жителей степных городов в том, что их благополучие будет вечным. Что всегда будет действовать Великий шелковый путь, наполняющий казну звонкой монетой, что армия всегда будет столь сильной, а противники столь слабыми, что городские стены не нужны, наконец, что население молодой цивилизации, которое всегда растет, не будет иметь ограничений в своем росте.

Для укрепления устойчивости государства прежде всего нужна была ориентация руководства на быстрый процесс межэтнического экономического и культурного взаимодействия. В средневековье эти процессы всегда замедленны, а в огромном пространстве Золотой Орды, как впоследствии в России и СССР, ускорение внутренней консолидации требовало активных, целенаправленных действий центрального правительства. Прежде всего необходимо было установить тесные связи между представителями системообразующего этноса — татар и самого многочисленного этноса государства — русских, жителей административного, экономического и торгового центра империи в южных степях и жителей северных лесов. Тесных связей ордынской знати с русскими князьями, о чем убедительно писал Арсений Насонов, в данном случае было недостаточно, хотя наличие таких связей могло создавать у золотордынского правительства иллюзию культурного и экономического единства государства.

Гибель империи

Еще в конце XVIII века величественные руины времен Золотой Орды мог видеть путник едущий по монотонно пустынным южно-русским степям.

4

Земля и люди

Бремя империи

Империя Чингисхана была столь велика, что кажется странным, что при столь неразвитой тогдашней инфраструктуре, при отсутствии экономических связей между ее частями она могла сохраниться как единое государство более полувека. Даже возникшие после ее распада новые государства были огромными. В Золотой Орде политической властью были объединены не просто многочисленные и разные народы и земли, но народы, живущие вдали друг от друга, независимой экономической и культурной жизнью.

Это были мусульмане-хорезмийцы, говорящие на фарси, живущие в низовьях Аму-Дарьи, испокон веков освоившие этот оазис в окружении пустынь и полупустынь. Народы Северного Кавказа и Крыма, говорящие на разных языках, пока еще в XIII–XIV вв. в своем большинстве христиане, но уже начавшие омусульманиваться. Севернее земледельцев Хорезма, Кавказа и Крыма в широкой полосе степей кочевали разные, но в своей основе тюркоязычные скотоводы язычники, мусульмане, христиане и иудаисты. Далее на север за степью в лесостепи и лесах жили славяне, финно-угры, тюрки (булгары, чуваши, башкиры), балты. Они также не были конфессионально объединены, делясь на христиан, мусульман и язычников.

Все народы Золотой Орды в условиях господства натурального хозяйства были экономически самодостаточны, что для средневековья естественно. У них не было, столь характерной для современного мира, внутренней сильной потребности в обмене знаниями, продуктами производства, технологиями и культурными достижениями. Завоеватели объединили политически в одном государстве многие этносы, но сила и жизнеспособность империи объективно зависела от того, насколько эти самодостаточные регионы объединятся экономически, культурно, идеологически, насколько народы, их населяющие станут двуязычными, говорящими как на своем родном языке, так и на общем для всех подданных империи.

Миссию ведущего системообразующего этноса должны были выполнить либо сами завоеватели, либо уступить ее другому, другим этносам. Завоеватели были кочевниками, имели свою специфическую культуру, созданную для специфического хозяйствования в суровых природных условиях — кочевого скотоводства, их образ жизни, культура и духовные представления во многом определялись спецификой хозяйства и имели ограничения, обусловленные типом хозяйствования. Во все времена кочевники были маргиналами цивилизационного развития, которое традиционно связывается с развитым земледелием, ремеслом, городской культурой.

В силу своей высокой территориальной мобильности, обусловленной производственной необходимостью, кочевники могли стать связующим информационным звеном в управлении империей и выполнять роль аппарата насилия в силу традиций степи, где каждый мужчина — воин. Но государство непрочно, если опирается на одно насилие. Устойчивое государство объективно требует не только развитой инфраструктуры, обмена, но и развитого производства. Чтобы быть устойчивым, государство должно быть необходимым, полезным обществу. Следовательно, завоеватели должны были создать систему управления и производства, которая бы удовлетворяла основные потребности общества в существовании, или опереться на уже созданное другими, как это было, когда кочевники завоевывали страны с оседлым населением и высокой традиционной культурой.

Обычная судьба завоевателей-кочевников — либо ассимиляция местным населением, либо изгнание из страны, либо отход в завоеванной стране на второстепенные социально-экономические роли, занятие какой-либо второстепенной социальной экологической ниши. Но в Золотой Орде ситуация была нетипичной. В империи не было компактного и этнически однородного населения. Управление огромным государством при неразвитости тогдашних путей сообщения могло осуществляться только из центральной части империи. Но там не на что было опереться управленческим структурам, не было местного оседлого населения, не было городов и ремесленного производства. Была степь с суровыми природными условиями, малопригодная в условиях средневековья, для земледелия и развития городов. Не случайно до образования великой монгольской империи в евразийской степи, за редкими исключениями, не было городов, развитого производства и земледелия.

Бремя империи требовало от завоевателей-кочевников, если не полностью, то в значительной степени превратиться в оседлое население — земледельцев и горожан-ремесленников, либо организовать земледелие и ремесленное производство из других народов, либо выбрать компромиссный вариант, и тогда в степи возник бы новый этнос, в создание которого вложили бы свою лепту все народы империи.

Ясно, что первый вариант (массово сесть на землю) не имеет отношения к реальной истории Золотой Орды. Лишние кочевники, только лишние, те, которые уже не могли кормиться от скотоводства, традиционно переходили к земледелию, но психологически этот переход для кочевников всегда был тяжел. «Как показывает исторический опыт, оседание происходило у беднейшей части кочевников, которая уже не могла прокормиться самостоятельно, ведя кочевой образ жизни. Попытки же насильственным путем заставить кочевников сесть на землю вызывали резко негативную реакцию, вплоть до вооруженных восстаний» (Федоров, с. 100). Свидетельств о массовых насильственных обращениях кочевников в земледельцев в истории Золотой Орды мы не знаем. Такие акции известны, например, для Крымского ханства, но более позднего времени.

По-видимому, в случае Золотой Орды речь может идти о втором или, скорее, о третьем варианте — создании нового этноса в степи, но вопрос этот требует специального изучения. Хотя известны слова Бату-хана о том, что мир можно завоевать сидя в седле, но нельзя управлять им с седла, неизвестно, насколько завоеватели-монголы, составившие верхушку правящего социального слоя, осознавали данную задачу. Скорее всего они решали текущие проблемы и в итоге действовали в направлении разрешения главной задачи.

Не случайно столица империи была равномерно удалена от основных районов плотного заселения как на севере, так и на юге, и этот выбор диктовался задачами управления. Сарай Ал-Джадид (Новый Сарай) был расположен почти точно в середине империи, если смотреть с севера на юг: на 48° параллели северной широты, и лишь немного сдвинут от середины к западу по долготе 46° восточной долготы (географический центр Золотой Орды 50° северной широты и 51° восточной долготы). Сдвиг на запад был обусловлен не только великой меридианальной магистралью Восточной Европы Волгой, но и массой населения, которая тяготела к западу и северу государства.

Не случайно, столица государства первоначально создавалась трудом представителей покоренных народов — специально отобранных высоких (каждый в своей области) профессионалов, насильственно вывезенных на постоянное местожительство в степь.

Не случайно, в степи вдоль рек стало развиваться не только богарное, но и орошаемое земледелие и садоводство.

Урбанизация степи началась с одного города — столицы государства. Воздвигнуть на голом месте большой город невозможно без создания строительной индустрии, строительных материалов, в том числе и тех, которых не было в окружающей город степи. Деревья в степи встречаются редко и локально — в понижениях рельефа, чаще всего в долинах рек или руслах временных паводковых водотоков. Для строительства городов в нижнем и среднем течении Волги дерево сплавлялось с севера. Оно было необходимо тогда не только как непосредственно строительный материал, но для обжига кирпича, для отопления домов, для любого производства — от керамического до оружейного. «Город был не просто столицей государства, — пишет Вадим Егоров, — а крупнейшим центром ремесленного производства. Целые кварталы занимали ремесленники, специализировавшиеся на какой-то определенной отрасли (металлургической, керамической, ювелирной, стекольной, косторезной и т. д.)» (Егоров, с. 75).

Для пропитания городского населения необходимы были зерновые, которые стали частью выращиваться вдоль Волги, частью доставлялись издалека. Само существование столицы, а затем растущих около нее поселков, городков требовало хозяйственных связей с провинциями. Эти связи были тем более необходимы, что центр империи географически находился в климатической зоне, не слишком благоприятной не только для градостроительства, но и жизни людей.

Историки знают, что городская цивилизация Золотой Орды возникла в зоне степей, там, где до того «гардарика» не возникала, биологи знают, почему не возникала. Их твердые знания основываются на хорошей изученности природной жизни степи. Только такие специальные, экспертные знания позволяют оценить масштаб, силу и значимость человеческих усилий, а последнее дает возможность историку классифицировать Золотую Орду не как варварское, а высоко-цивилизованное государство. Приводимое ниже описание степи может показаться читателю чрезмерно подробным, но не является излишним: жизнь степи приводится далеко не во всем ее разнообразии, а затрагиваются только те аспекты, которые необходимы для социально-экологического анализа. Общее описание, собранное в одном месте, позволяет в дальнейшем анализе не обращаться неоднократно к одним и тем же аргументам.

Жизнь степи

Сейчас антропогенный ландшафт изменил облик природы и во многом микроклиматы. Той европейской степи, располагавшейся в полосе между 52 и 48° северной широты, о которой будет говориться ниже, уже нет, но в отличие от Золотой Орды, ценоз степи был детально изучен биологами, и в общих чертах представить его особенности не представляет труда. В степи в древности и средневековье не случайно жили только кочевники, но не земледельцы. Не случайно, в средневековье Великая степь до Золотой орды не была страной городов. Климат степей Евразии суров и плохо приспособлен не только для земледелия, но и для жизни людей.

Степь отличается сезонной и суточной контрастностью температур с сильным перегревом земли летом и резким остыванием зимой, большим суточным перепадом дневных и ночных температур. «Степной климат отличается от климата других ландшафтных зон прежде всего поразительным непостоянством, — пишет Вячеслав Мордкович, — Жизнь между засухой и потопом, жарой и холодом обычное состояние экосистем степного типа. Климатические контрасты проявляются также чередованием морозных дней и оттепелей зимой, внезапным похолоданием летом или таким же неожиданным потеплением (до 30 °C) рано весной в апреле, когда еще не полностью растаял снег». Летом «холодный душ» сменяется изнуряющей жарой и засушьем. «Даже в середине лета бывают похолодания как в тундре. Среднесуточная температура воздуха в июле может вдруг опуститься с 30 до 7 °C. Требуется всего 23 часа, чтобы температура поверхности степной почвы подскочила с 16 до 42 °C. Суточная амплитуда температур воздуха в степи даже в середине лета достигает 31 °C» (Судьба степей, с. 129, 140, 142).

Практически вся выпадающая атмосферная влага (80 %) в степи приходится на летние месяцы, причем крайне неравномерно: в июне-июле от Молдавии до Дона засуха. С третьей декады сентября все евразийские степи погружаются в зимнюю спячку либо из-за нехватки тепла, либо воды, либо того и другого. Иногда вся влага может выпасть одним большим летним ливнем и быстро испариться из-за жары, а во все остальное время — сушь, из-за которой в степи не растут деревья, мало сочного разнотравья и у людей пересыхает язык во рту. Растения могут использовать не более одной пятой выпадающей в степи влаги. Через каждые 34 года в степи повторяются сильные засухи. Не случайно земледелие кочевников сводилось к весеннему посеву и уходу от поля с возвращением к нему лишь осенью, сбору скудного урожая, если он был.

Степной климат нашего материка определяется областью высокого давления, которая тянется узким языком на запад от Сибирского антициклона, проходя по условной линии, соединяющей города Кызыл — Уральск — Саратов — Харьков — Кишинев — Секешфехервар. Эта условная линия названа Большой климатической осью Евразии. Ось служит ветроразделом на материке. Зимой к северу от нее, там, где располагается зона лесостепи и леса, где в средневековье жили земледельцы, дуют теплые ветры с запада и юго-запада, несущие осадки. К югу, там, где находятся степи, полупустыни и пустыни, где преобладают сухие и холодные северо-восточные и восточные ветры, в средневековье жили только кочевники.

«Узкий язык от области высокого атмосферного давления и степи, тесно связанные с этим своеобразным климатическим явлением, вонзаются в Европу как холодный клинок. В страны мягкого климата, сочных, ярких ландшафтов и комфортного людского быта степи пропускают морозы, засухи, виды растений и животных, способных выносить суровые внешние условия, а в VII–XII вв. армии кочевников», — пишет Вячеслав Мордкович.

Направление ветров продиктовано движением воздушных потоков в антициклонах по часовой стрелке, из центра, где атмосферное давление высокое, к окраине, где оно ниже. В январе сильный перепад давления между Атлантикой и Сибирью создает мощную воздушную тягу от центра Азии к Атлантическому океану. Этот морозный «сквозняк» выбирает свой путь между возвышенностями, горами по ровным низким пространствам.

Территории к северу от Большой климатической оси Евразии получают зимой больше осадков, чем к югу от нее. Глубокий снежный покров предохраняет почву от чрезмерного промерзания. Весной здесь не просто много воды, но особенность паводка в том, что вода не сбегает сразу в реки, а постепенно просачивается в почву, увлажняя ее. К югу же от Большой климатической оси Евразии вода весной быстро испаряется, не успев просочиться в мерзлую почву. Степи получают воды не меньше, чем лесные экосистемы весной при таянии снега, а летом от ливневых дождей. Однако период обильного увлажнения в степях быстро сменяется засухой (Судьба степей, с. 27–28, 30, 33, 35).

Можно сказать, что жизнь в степи зависит от воды. Как четко заявил Игорь Иванов в специальном докладе на семинаре «Человек и природа — проблемы социоестественной истории», богатство видов и интенсивность жизни степи во всей ее истории — от плейстоцена до голоцена — определялась не столько похолоданиями и потеплениями и толщиной гумусного слоя, сколько уровнем увлажненности (см. также Иванов 1997-1). Не случайно степные города Золотой Орды выросли на реках.

Биоценоз степи устроен таким образом, чтобы максимально сохранить влагу и фитомассу в засушливые периоды. О структуре почв, жизнедеятельности растений и животных в этом направлении Станислав Мордкович и Сергей Баландин пишут следующее.

Мордкович: «Типичный профиль зрелого чернозема выглядит следующим образом. С поверхности лежит трех, четырехсантиметровый слой степного войлока. Его основу образуют отмершие, но еще не успевшие разложиться, надземные части степных растений. Под степным войлоком располагается дернина — горизонт толщиной 3–7 см, густо пронизанный живыми и мертвыми корнями… Она очень плотная и упругая, как батут. Даже очень сильному землекопу трудно пробить ее лопатой. При распашке дерновой горизонт полностью уничтожается… Ниже дерновины следует собственно гумусовый горизонт черного цвета мощностью от 35 до 130 см.»

Баландин: «Умеренное вмешательство человека, будь то выпас скота или выкашивание с целью заготовки сена, приводит к процветанию растительных сообществ». Степной войлок снижает испарение и улучшает водный режим верхних горизонтов почвы. «Степной войлок (litter) угнетает развитие дерновидных злаков, и в то же время способствует поселению и росту злаков корневищных. В условиях ослабленной конкуренции со стороны дерновидных злаков появляется возможность для развития кустарников и даже некоторых древесных пород. Кроме того, степной войлок задерживает семена плодоносящих растений, которые буквально «зависают» в его толще и, не достигнув почвы, погибают… В естественных условиях накоплению мощного слоя подстилки препятствует съедание части растений многочисленными животными фитофагами и случайные степные пожары, вызываемые ударами молний… Подстилка все время нарушается, разбиваемая копытами. При этом у семян многих растений появляется возможность проникнуть в почву; некоторые из них просто втаптываются в землю, что существенно облегчает их прорастание. До заселения человеком евразииских степей в них паслись стада сайгаков и диких лошадей тарпанов… Кроме того, свою лепту вносили грызуны, а также некоторые насекомые».

Мордкович: «Непрерывные кочевки — необходимое условие выживания крупного животного в ландшафте степного типа… Прерии и степи не могут быть полностью съедены копытными, благодаря их непрерывным перемещениям. На ходу травоядные не успевают съесть всю траву сразу, а скусывают лишь верхушки растений…

Кочевки происходят не хаотично, а в соответствии с основными векторами экологических условий в степной ландшафтной зоне, т. е. с севера на юг и обратно, или же в направлении с запада на восток. Зимой обильные снегопады на севере степной зоны делают недоступной сухую траву (ветошь), которой питаются в это время года копытные. Поэтому они вынуждены перемещаться к югу, где сухая трава, стоящая на корню, доступнее. Летом засуха вынуждает травоядных, а вслед за ними хищников, откочевывать в северные или западные регионы степной зоны…

Стадный образ жизни облегчает добычу корма, особенно в зимнее время, когда стадо идет колонной, впереди находятся самые сильные самцы, которые своими крепкими копытами разбивают снежный наст. Из этих копанок молодые члены стада легко достают травяную ветошь… Если бы копытные при огромной плотности их населения были равномерно распределены по всему пространству степи или прерии, они съели бы всю надземную массу растений за несколько дней, не давая ей возможности отрастать» (Судьба степей, с. 43, 75–76, 87–88, 90).

Но копытные не распределялись равномерно по всему пространству степи, этому в естественных условиях мешали хищники. Они вынуждали стада непрерывно двигаться, они заставляли располагаться сильным самцам по периферии стада, чтобы защищать молодняк, самок и слабых особей. Они регулировали численность млекопитающих, осуществляя естественный отбор.

До человека степь находилась в состоянии устойчивого гомеостазиса. Как образно пишет Сергей Баландин, «Степь, как хороший туркменский ковер, нуждается, чтобы ее потоптали» (Судьба степей, с. 76). Чем больше копытные топчут степь, тем больше на ней травы. Но топтать степь можно не беспредельно, хотя рекреационные возможности степного биома поразительно велики: «поверхность степи, утрамбованная скотом до состояния, напоминающего асфальтовое покрытие, уже через три года после снятия пастбищной нагрузки восстанавливает исходную форму…» (Судьба степей, с. 134).

Появление человека сделало степной гомеостазис менее устойчивым по ряду причин. Степные города создавались на пустом месте. Люди, их заселившие, не знали, как вести себя в степи, не знали, что навыки, выработанные предками в других природных условиях, могут оказать на новом месте плохую услугу. Зачастую не знали новую степь и кочевники. Она казалась им несравнимо более богатой их прежних родных мест, но они не знали границ ее возможностей, за которыми следует экологический кризис или локальная экологическая катастрофа.

Границы эти определены прежде всего общей универсальной закономерностью: физическая масса домашнего скота при полностью антропогенном ландшафте или суммарная масса домашних и диких животных при не полностью антропогенном не может превышать массу диких копытных, которые здесь были до человека. Кроме того, для сохранения экологического равновесия биоценоза степи большое значение имеет соотношение отдельных видов животных в общем их количестве. Время от времени, как это было в Рын-песках в XIX в. или сегодняшней Монголии, скотоводы попадают в экологический «капкан» превышения удельного веса овец и коз в общем поголовье.

Человек защитил от хищников самых слабых копытных — овец. А овцы оказывают самое сильное давление на землю, как в прямом, так и в переносном смысле слова. Овца, в отличие от крупных копытных, двигается медленно и топчет землю основательно. В овечьих загонах, в отличие от коровьих, не увидишь и травинки. Давление маленьких овечьих копытец на единицу площади в четыре раза превышает давление гусениц среднего танка (Судьба степей, с. 164). Если крупные копытные лишь обкусывают траву, то овца, по народному бурятскому выражению, — «стрижет».

В современной Бурятии сокращение поголовья овец сразу отозвалось снижением темпов деградации почв (Панарин, с. 100). Как свидетельствует исследование экологической катастрофы в Волго-Уральском междуречье в XIX–XX вв., осуществленное Игорем Ивановым, там кризисные явления были спровоцированы резким увеличением поголовья скота (с 200 тыс. до 5 млн. голов), в котором 77 % составляли овцы (Иванов 1995, с. 181). В Прикаспии степь сохраняется при плотности менее 0,7 овцы на гектар, при более одной пустыня (Мирошниченко, с. 40). Для Калмыкии принято такое соотношение: при населении 300 тыс. человек, 1 млн. овец (69 %), 200 тысяч лошадей (13,8 %), 200 тысяч коров (13,8 %), 50 тысяч верблюдов (3,4 %) (Виноградов и др., с. 103).

Экологическая катастрофа в Прикаспии ясно показывает, что традиционное скотоводство не гарантировано от кризисов, хотя чаще всего до кризиса дело не доходит. Другое дело, если степь обрастает городами, притягивающими кочевников со своими стадами. Здесь возможно то же явление, что и на водопоях, вблизи которых уже ничего не растет.

Иными словами, даже средневековая урбанизация чревата нарушением по крайней мере локального экологического равновесия в степях. Однако само существование Золотой Орды — с учетом ее границ, особенностей климатических поясов, неразвитости средневековой инфраструктуры объективно требовало локального сосредоточения в степях — географическом центре государства, не только административного и экономического управления, но скота и промышленности, что ложилось дополнительным бременем на биоценоз степи.

Динамика демографического роста

Возможность выявления предельной численности населения для определенного вмещающего ландшафта при той или иной технологии хозяйствования для историка, который не имеет иных путей получения точных количественных данных, уникальна. В данном случае, когда, по всей вероятности, в течение одного века демографического потолка достигли сначала Степь, а затем Лес (Кульпин 1995, с. 73–131), одно их количественное соотношение позволит понять и иначе оценить многие известные исторические процессы, явления и события. Получение количественных данных, возможно, дело ближайшего будущего. Сейчас можно сделать лишь предварительные подходы к анализу.

Какова же была динамика роста населения в степи?

Монголы и ведомые ими тюрки Азии, — писал Магомет Сафаргалиев, — «будучи кочевниками, не менее чем другие народы, занимавшиеся земледелием, нуждались в землях, пастбищах и местах охоты. Главная причина монгольского завоевания и заключалась в стремлении приобрести большие необитаемые пространства земли как непременное условие кочевого способа производства монгола скотовода. Отвоевав все пространства земель от Иртыша до низовьев Дуная, удобных для кочевья, потомки Чингисхана стали собственниками этих земель…» (Сафаргалиев, с. 93).

Известно, что монголы разбили кипчаков и гнали их до Венгерской пушты, что с приходом монголов исчезли в степи половецкие бабы и курганы. Разумеется, это не значит, как подчеркивают практически единодушно все исследователи Золотой Орды, что все половцы были уничтожены. Во всяком случае, женщин завоеватели не убивали: молодых обращали в жен и наложниц, пожилых делали служанками. Сколько осталось половцев в южнорусских степях, мы не знаем. Сколько всего вместе с завоевателями было в XIII веке жителей степи также неизвестно. Так или иначе степь в середине XIII в. позволяла кочевникам осуществлять расширенное демографическое воспроизводство. Известно, что в стагнационном режиме кочевая семья имела 45 человек, а при возможностях роста до 12 (Тортика, с. 55).

До проведения специального исследования можно лишь грубо оценить возможный рост и нижнии предел численности степного населения Золотой Орды, исходя из прецедентов. Один из таких прецедентов исследовали совместно биолог Игорь Иванов и историк Игорь Васильев. В 1801–1803 гг. небольшая казахская (Букеевская) орда из 50 тысяч человек с 200 тыс. голов скота по разрешению царского правительства поселилась на пустующих землях Рынпесков в междуречье Волги и Урала. Через 20 лет у них было уже 5 млн. голов скота (т. е. рост в 25 раз), что оказалось чрезмерным для вмещающего ландшафта и вызвало экологический кризис в междуречье Волги и Урала, продолжающийся вплоть до наших дней. Несмотря на кризис и его следствие падение поголовья скота до 1,5–2,6 млн., население, стартовав со стагнационного демографического состояния, за 40 лет утроилось, составив 150 тысяч человек (Иванов 1995, с. 181, 184).

Если принять численность завоевателей, пришедших в восточную Европу, в 300 тысяч человек (в соответствии с аргументацией в предыдущей главе) и темпы демографического роста как в Букеевской орде, то со времени окончания завоевания Восточной Европы в 1242 г. и до первой эпидемии чумы в 1346 г. только число потомков пришельцев возросло до не менее 3 млн. человек. Ограничений для расширенного воспроизводства, как хозяйственного, так и демографического (подобно тем, что получили букеевцы через 20 лет жизни в Рын-песках) завоеватели не имели, не находились в стагнационном демографическом режиме, мужчины — главы семей могли иметь не по одной жене.

Расширенное хозяйственное воспроизводство основывалось не только на опустевшей после половцев степи, но и в больших, если не уникально огромных, возможностях расширения пастбищ. Известно, что половцы в своих сезонных кочевьях не переходили границ Большой климатической оси Евразии (см. Смирнова, Киселева, с. 27). Как уже упоминалось направление сезонных перекочевок в евразийской степи было либо с юга на север, либо с востока на запад. Половцы кочевали, в основном, с востока на запад: от Дона к Киеву. Чем было вызвана такая направленность кочевий — предмет специального исследования, поскольку они выбирали с хозяйственной точки зрения не лучший вариант. К северу от Оси более мощные черноземы, более устойчивый и влажный климат, больше объем фитомассы.

Как пишет Аркадий Тишков, в степях в «течение сезона меняется кормовая ценность, доступность и количество кормовых трав. Если привес скота, получаемый на пастбище в мае принять за 100 %, то в июне он составит 88 %, в июле 78 %, августе 65 %, сентябре 58 %, а в октябре только 35 %» (Судьба степей, с. 191). Однако, если скот пасти севернее Оси, в европейской лесостепи, где до осени сохраняется кормовая ценность, доступность и количество кормовых трав, то потерь привеса половцы бы не имели. «В луговых степях нет перерыва в вегетации растений и жизнедеятельности животных, вызванного засухой, поэтому экосистема функционирует дольше, чем в более сухих степях. За счет этого общая масса растительности достигает 3,2–4,2 т/га, а животных 0,4 т/га, что в 5 раз больше, чем в других типах степей» (Судьба степей, с. 144).

Проблему, которую ставят половецкие кочевья, можно сформулировать так: насколько широка была в то время лесостепная полоса и были ли доступны для степного скота лесные поляны?

Известно, что по сравнению с современными доисторические природные сообщества на месте нынешних степей и лесостепи были более мозаичны. Мозаичность формировали и поддерживали гигантские травоядные — хоботные, копытные и др. Они препятствовали образованию сплошных массивов древесной растительности, формируя в лесах поляны, на месте лесов — лесостепи, парковые ландшафты (Масл. в, с. 57). Если травоядные не топчут землю, не съедают древесный молодняк (подрост), то на свободные от леса пространства (будь то поляны в лесу или лесостепь неважно) начинает наступать лес. Специальные многолетние наблюдения, проводившиеся в Северной Америке, выявили нижеследующую динамику наступления леса на степь на участках без домашнего скота:

«Подземные побеги кустарника, располагающиеся на глубине 10–30 см, распространяются на территорию, занятую сообществом злаков на 79 метров. Довольно скоро они поднимаются над землей, затеняют почву и замедляют рост трав… В результате через пять лет лес сомкнутым фронтом вторгается в прерию на несколько метров» (Судьба степей, с. 124).

После гибели гигантских травоядных, более мелкие — зубры, туры, тарпаны уже не могли поддерживать столь высокий уровень мозаичности биоты (Маслов, с. 57). Известно, что к моменту монгольского нашествия в лесах Восточной Европы почти не осталось зубров и туров, тарпаны злобные, неприручаемые дикие лошади — также истреблялись. Иными словами, не исключено, что даже низкий уровень мозаичности — поляны в лесу и лесостепь некому было поддерживать, и потому малочисленные половцы кочевали не с юга на север, а с востока на запад, вступая в естественную конкуренцию за землю у Киева со славянами, осваивавшими под земледелие места летних половецких кочевий — южную степь.

А тем временем в хозяйственном резерве скотоводов оставалась зона лесостепей, которую «потоптав, как хороший туркменский ковер», можно было превратить в степь, т. е. зону сплошного пастбища, а леса таким же способом можно превратить в лесостепь — территорию частичного пастбища. В этих условиях поголовье скота кочевников могло долго не иметь ограничений в росте, расти такими же темпами, как и в Букеевской орде, а на человека могло приходиться столько же скота, сколько и у букеевцев в период бурного роста, что на 3 млн. скотоводов составило бы гигантское количество — 200 млн. голов.

5

Слагаемые гибели

Факторы стабильности

Золотая Орда могла процветать при трех универсальных факторах социально-экологической стабильности:

1) неизменных порядках, приемлемых для общества и не провоцирующих нарушение экологического равновесия. Порядки для людей в империи, надо полагать, не были плохими, поскольку, как пишут Аскаров А. А., Буряков Ю. Ф., Гуляев В. И., Сайко Э. В., здесь «чувствовали себя под «общественной защитой» и иноверцы» (Аскаров и др., 1991, с. 11), но были ли они таковыми для природы?

2) неизменном вмещающем ландшафте (он оставался практически постоянным); и

3) неизменной численности населения.

Два из этих факторов могли не быть неизменными первый и последний.

Первому, связанному с политикой, традиционно уделялось много внимания. Порядки не могли оставаться постоянными хотя бы потому, что любое государство открытая система, а Золотая Орда была открыта миру в большей степени, чем другие современные ей государства. Мир менялся, следовательно, не могли оставаться совершенно неизменными порядки в Золотой Орде.

Попробуем также показать, что напряженность за счет превышения возможностей вмещающего ландшафта вследствие демографического роста в пределах границ Золотой Орды могла возникнуть в XIV в. только в зоне степей, в Дашт-и-Кипчаке.

При экстенсивном скотоводстве человек замещает крупных хищников на вершине биологической трофической пирамиды и вследствие этого вынужден подчиняться законам природного гомеостазиса, который влияет на установление пропорций между массой растительной пищи, числом травоядных и плотоядных. Хотя, конечно, это подчинение не столь жесткое, как полагают А. А. Тортика, В. К. Михеев, Р. И. Кортиев, которые пишут: «кочевников может быть столько, сколько может прокормиться от существующего стада, а размеры стада ограничены продуктивностью и размерами пастбищ. Увеличение выше нормы какого-либо вида, потребляющего другой вид в экосистеме, ведет к гибели от голода потребителя раньше, чем будет окончательно уничтожен вид потребляемый, после этого равновесие восстанавливается… скот гибнет, а за ним гибнет, распадается или порабощается кочевое общество назревает политикоэкономический кризис, который может проявиться во внешней экспансии, в отходе части населения», либо в переходе к оседлости и земледелию (Тортика, с. 52, 57).

Поскольку количество растительной биомассы во вмещающем ландшафте постоянно (если абстрагироваться от изменений климата), то и число скотоводов, живущих не впроголодь, может быть рассчитано по формулам биологического гомеостазиса. Это число в реальной жизни является лишь ориентировочным, поскольку человек живет «не хлебом единым» и расчет оказывается значительно более сложным. Методика его уже разработана и использована для аридных и семиаридных территорий на примере ВолгоУральского междуречья (Иванов 1995, Иванов 1997-2). Эта методика основана на фиксации изменений как в природе, так и в обществе, исследование по ней проводилось совместно биологами и археологами. Для Золотой Орды методика нуждается в коррекции.

Индикаторы кризиса

Как уже подчеркивалось, в хозяйственном отношении все регионы империи были вполне самодостаточны и в основном замкнуты рамками натурального хозяйства. Слабые хозяйственная специализация и обмен возникли по сути дела лишь с образованием единого государства и были обусловлены прежде всего нуждами государства. Локальные экологические кризисы в принципе могли возникнуть повсюду, но по разным причинам и не одновременно.

В низовьях Аму-Дарьи в окружении пустынь и полупустынь в оазисе на аллювиальных почвах уже не одно тысячелетие практиковалось орошаемое земледелие. Старопахотные земли эксплуатировались традиционно и чрезвычайно эффективно. Переход на новую более эффективную основную технологию хозяйствования (кроме современной промышленной) здесь на грозил. Накопленный многовековой опыт позволял поддерживать экологическое равновесие, которое могло быть нарушено со стороны человека только резким демографическим взрывом и превышением порога антропогенного давления на землю. Однако сложившаяся система социальных отношений делала такую перспективу нереальной. В то же время разрушение ирригационной системы, что имело место, например, во время монгольского нашествия, могло сразу привести оазис в состояние социальноэкологического кризиса. Но эта возможность могла быть реализована только в случае резкого ослабления империи. Иными словами, сначала что-то другое должно было ослабить или разрушить Золотую Орду.

На Северном Кавказе и в Крыму на южном берегу, в горах и предгорьях многие народы, живущие в этих благодатных краях, имели свой хлеб насущный в основном за счет богарного (неорошаемого) земледелия. Здесь также имелся многовековой опыт хозяйствования, позволяющий поддерживать экологическое равновесие, а характерный повсеместно для средневековья низкий уровень прироста населения отдалял возможность нарушения такого равновесия в далекое будущее.

Далее к северу простиралась Великая степь, и Человек хозяйствующий здесь был представлен, с одной стороны, традиционным скотоводом-тюрком, с другой — не традиционным, в основном тюркоязычным, оседлым земледельцем и горожанином (тем же тюрком, но также представителем или потомком всех народов, населяющих империю). Кочевники-скотоводы также имели опыт поддержания экологического равновесия, однако, как показывает история, могли нарушать его и доводить природу до кризиса.

Еще дальше на севере жили славяне, булгары, финно-угры, мордва, марийцы, чуваши. Все они занимались подсечно-огневым и пашенным земледелием, а также охотой и собирательством. Булгары, кроме того, еще не до конца расстались с кочевым скотоводством (Газиз, с. 37). Иными словами, в хозяйственном отношении данные народы находились в движении, в переходе от охоты и собирательства к подсечному, от подсечного к пахотному земледелию. Исчерпание возможностей одного вида технологии и переход к другому, как показывает история, нередко сопровождается кризисными явлениями в обществе, нарушением экологического равновесия.

Высокопроизводительное подсечно-огневое земледелие имеет свой «потолок», которого общество достигает при прогрессивном росте населения. Однако данный «потолок» не всегда в истории являлся жестким ограничителем для роста населения. При исчерпании возможностей подсеки, по крайне мере теоретически, общество может и плавно переходить к пашенному земледелию с сохранением прежних темпов роста населения. Этот благополучный вариант развития, по-видимому, имел место в междуречье Волги и Камы (Булгарии, Казанском ханстве, Казанской губернии), но не в Северо-Восточной Руси. Русь, исчерпав возможности подсечного земледелия, пришла к социально-экологическому кризису — кризису природы и общества, но позже. Его начало относится к концу XV века, т. е. по времени выходит за формальные пределы существования Золотой Орды. Экологическая компонента данного кризиса рассмотрена в монографии «Путь России», социально политической — коснусь в следующей главе.

Таким образом, в XIV в. из всех регионов Золотой Орды чреватой кризисом предстает тюркоязычная урбанизированная степь — сердце государства.

В монографии «Путь России» была выдвинута гипотеза социально-экологического кризиса в степях Евразии во второй половине XIV–XV вв., опирающаяся на нижеследующие, четко фиксируемые и не подвергаемые сомнению процессы в жизни природы и общества:

— продвижение кочевий на север;

— отступление на север границы лесов;

— миграция жителей южной степи как на север на, так сказать, постоянное местожительство, так и на юг, в том числе далекий Египет;

— зимовки скота в зонах рискованного скотоводства;

— внутриполитическая борьба, закончившаяся развалом государства, наиболее острая во время смуты (1360–1380 гг.) — «Великой замятии», как она названа в русских летописях.

До сих пор каждый из названных процессов рассматривался отдельно и был предметом изучения разных научных дисциплин. Взятые по отдельности каждый из названных процессов не может рассматриваться как явное свидетельство кризиса. Поэтому факт социально-экологического кризиса в степях Восточной Европы в исторической науке не был зафиксирован, никем не был замечен, никем не исследовался. Открытие его стало возможным лишь после того, как в соответствии с методологией социоестественной истории они были собраны вместе и рассмотрены во взаимосвязи друг с другом. Тогда факт социально-экологического кризиса появился сам собой, как появляется ядро ореха, когда разбивается скорлупа. Не повторяя всю аргументацию, на основании которой были зафиксированы названные выше процессы, изложу основные положения.

Данные, приводимые самым авторитетным отечественным историком природы России С. В. Кириковым позволяют констатировать, что численность кочевников на территории южнорусских степей до прихода монголов была невелика и никаких признаков экологического кризиса не было. Аргументы в пользу высказанного мнения таковы. Основные места кочевий были расположены в степной зоне южнее границы Большой климатической оси Евразии. Выпас скота был, очевидно, умеренным, поскольку пастбища не превращались в скотосбой. Степные палы, хотя от молний, бывали и в этой местности, но сведений об этом ни в летописях, ни в других письменных источниках ХIII вв. не найдено, в отличие от лесной зоны, следовательно, они не затрагивали людей, что возможно при редком населении (Кириков, с. 9, 11,13,16, 17–18, 23).

В XIV–XV вв. положение изменилось. Как историки, так и биологи констатируют: историки неустанное продвижение кочевий на север, биологи — отступление границы лесов в том направлении. При этом «летописные свидетельства подтверждают представления, полученные от анализа археологических данных, — пишет Ольга Смирнова. — Так, в современной лесостепи (Саушкин 1947, Максимов 1962, Кириков 1979) соотношение участков лесов и луговых степей не является следствием разных почвогрунтовых условий, а представляют собой результат разного соотношения оседлого населения и кочевников в прошедшие эпохи. Видна четкая зависимость продвижения кочевников и степной растительности на север. Летописи хранят названия «Половецкие кочевья» для местностей в окрестностях г. Белополье и Харьков, по реке Проня. Северная граница татарских летних кочевий XIV в. проходила по линии: верховья Северского Донца, Тихой Сосны, Низовья Медведицы. Сотни тысяч овец и коз уничтожали лесную растительность, леса заменялись лугами, луговая растительность ксерофитизировалась, типчак продвигался все дальше на север в область широколиственных лесов» (Смирнова, Киселева, с. 27). В 70-х гг. XV в. золотоордынцы кочевали почти ежегодно близ южной границы Московского государства (Кириков, с. 22, 24).

Что показательно в этих свидетельствах? Сам по себе выпас скота в лесах — явление типичное для средневековья. Интересен не сам этот факт, а его следствия. То, что в соответствии с глобальными изменениями климата, тогдашние климатические условия (температура и влажность) благоприятствовали наступлению леса на степь со скоростью, примерно, 10 метров в год. Вместо этого движение в противоположном направлении со скоростью сотни метров и даже километры в год. Иными словами, скота было так много, что он буквально съедал лес, поскольку животные в лесу едят не только траву, но и подлесок, останавливая лесное воспроизводство.

Ясно, что скота у степняков стало больше, чем век назад, но следует ли из этого, что самих степняков стало настолько же больше? Для средневековья — следует. В условиях натурального хозяйства степняки скота держали столько, сколько было нужно для жизни, а прибавочный продукт не просто позволял, но автоматически подразумевал расширенное демографическое воспроизводство. В Золотой Орде население степи не голодало, как в Западной Европе, и потому неизбежен был процесс расширенного демографического воспроизводства. В том, что население росло, нет сомнений. Однако, превысило ли оно критический порог, за которым природные ресурсы уже не позволяют обеспечивать традиционный уровень жизни?

Известны переходы степных батыров на службу русским и литовским князьям. Но взятое само по себе данное явление ни о превышение предельного «порога» численности населения в степи, ни о политической, в том числе военной борьбе за природные ресурсы, ни о хозяйственном расстройстве еще не говорит. Подобные миграции типичны для средневековья. «Норманнские сеньоры, переправившиеся в Англию; немецкие рыцари, водворившиеся на Востоке; феодалы Иль-де-Франса, завоевавшие феод в Лангедоке под предлогом крестового похода против альбигойцев или в Испании в ходе Реконкисты; крестоносцы всех мастей, которые выкраивали себе поместье в Морее и Святой земле, — все они легко покидали родину, потому что вряд ли она у них была» (Ле Гофф, с. 127). Не переходы степных рыцарей на службу от одних сюзеренов к другим, а условия в каких эти переходы осуществлялись и массовость переходов (на порядок выше, чем в Западной Европе) заставляют предполагать неустроенность жизни в степи.

Ордынские царевичи переходили на службу русским и в качестве награды за победу над русскими, что в других условиях выглядело бы по меньшей мере странным. Так после победы над русскими князьями по условиям договора было создано Касимовское ханство, батыры которого были обязаны служить побежденным русским князьям. Естественно, за вознаграждение за службу. Такая ситуация могла возникнуть только, когда родная земля не могла кормить излишнее население, а воины-профессионалы не хотели становиться земледельцами. Для них это означало потерю социального статуса и материального уровня (как известно ратный труд в средневековье был и самым престижным, и самым высокооплачиваемым), а кроме того — необходимость расстаться с городом. К удобствам городской жизни, они уже успели привыкнуть, в городах (прежде всего в зимнее время) жило уже несколько поколений знати и их челяди.

Степняки уходили на север не только в Русь, но и в Литву, причем, если данных о том, сколько степных батыров ушло служить русским князьям неизвестно (как-никак, а такие миграции осуществлялись в пределах одного государства и нередко являлись «маятниковыми», т. е. возвратными), то для Литвы (уход за границу: если не навсегда, то надолго) такие данные имеются. Согласно анонимному автору «Истории польских татар» — «Рисалия татары лях», составленной в 1558 году, к концу правления Витовта (к 1430 г.) в Литве было до 40 тыс. воинов-татар, не считая членов их семейств, а к 1558 году в Польше и Литве было уже до 200 тыс. татар (Сафаргалиев, с. 486). Для того, что представить себе масштабы этой миграции населения, достаточно сказать, что по расчетам Магомета Сафаргалиева в Ногайской Орде в это время было всего 300 350 тыс. населения и эта орда «от других татарских государств отличалась не столько размерами территории, сколько многочисленностью людей» (Сафаргалиев, с. 482).

Относительно XV в. мы можем с большой степенью вероятности утверждать, что демографический потолок населения степи был к этому времени превзойден. Об этом свидетельствуют не только массовые переходы степных батыров на службу русским князьям, но, что более существенно — зимовки кочевников в зоне рискованного скотоводства.

Известно, что в XV–XVI вв. борьба за ресурсы в степи шла жесткая. При междоусобной борьбе между разными ордами степь выжигали в тех местах, где предполагала зимовать враждебная группировка, или там, где ожидалось нападение (Кириков, с. 23). Так, в 1501 г. крымский хан Менгли-Гирей, узнав, что хан Золотой Орды Ахмет намерен зимовать в низовьях Сейма и в окрестностях Белгорода велел пожары пускать, чтобы им негде зимовать(Памятники…, с. 377). Отметим, что Ахмет решился зимовать там, где половцы никогда не зимовали, севернее даже их летних пастбищ.

Причина почему скотоводы предпочитают зимовать на юге, вызвана зимней бескормицей из-за невозможности использовать скоту в пищу ветошь, а также степной войлок. Летом скот нагуливает жир, а зимой в буквальном смысле выживает. Гарантированно там, где нет снега, точнее наста, который не могут разбивать копытами лошади, чтобы достать из под снега богатые питательными веществами ветошь, войлок, о которых говорилось выше. Следом за лошадьми, разбивающими копытами снег, наст, идут коровы, овцы и козы. Лошади для кочевника не только свидетельство принадлежности к касте воинов, не только показатель богатства — это гарантия сохранения всего скота в тяжелых условиях. Чем больше в стаде лошадей — тем больше надежда, что в трудных условиях скот не погибнет. (Тортика, с. 53) Граница леса и степи в Восточной Европе зона зимнего риска для кочевого скотоводства, поскольку даже в лесостепи в начале весны обычно бывал прочный наст и конница не могла передвигаться по насту (Кириков, 24).

Зимние пастбища в Восточной Европе находятся на ее крайнем юге: Причерноморье, на Северном Кавказе. Там и зимовали половцы. Только переполненность степи могла заставить кочевника зимовать в рискованной климатической зоне.

Бывали случаи попыток зимовок и севернее Белгорода. В середине XV в. обширные степи были близ Рязани. В 1444 г. в «поле» близ нее расположился на зимовку после опустошения рязанских сел золотоордынский царевич Мустафа. Осенью 1444 г. степь к югу от Рязани была выжжена на таком обширном пространстве, что царевичу, возможно, некуда было идти, а зима была настолько суровой, что Мустафа перебрался на зимовку в Рязань в дома горожан (Никоновская летопись, ПСРЛ) (Кириков, с. 23).

Прецедены

Квалифицируя процессы, явления и события, мы должны обратиться к известным прецедентам. А таковые (из хорошо изученных) относятся к нашему времени. И здесь единственное, что позволяет хоть в некоторых отношениях приблизиться к пониманию средневекового явления это географическая привязка к месту территории Золотой Орды. Вот, что пишет о современном социально-экологическом кризисе в Приаралье (в средневековье — Хорезм, входивший в состав Золотой Орды) Владимир Залетаев.

«Катастрофические изменения среды жизни вызвали быстрые трансформационные процессы в каракалпакском этносе:

1) активизацию миграционных процессов как внутри ареала компактного проживания, так и эмиграцию за его пределы с последующим частичным возвращением эмигрантов;

2) изменения процесса репродукции (уменьшение рождаемости и увеличение смертности) и изменения качества потомства (возросло количество экогенных заболеваний);

3) изменение структуры населения по возрастным показателям и социальному статусу (уменьшилась численность детского населения и старших возрастных групп, определился отток сельского населения в города);

4) произошло изменение типов хозяйственной деятельности и занятости в них населения (моряки, рыбаки, работники рыбоконсервной промышленности и охотники-промысловики были вынуждены переквалифицироваться и переселиться);

5) выявилась смена приоритетов производственной активности населения, возникла тенденция возрастания участия населения в природоохранной и мелиоративной деятельности;

6) изменилась социальная структура этноса;

7) определились тенденции изменений социальной психологии, способствующие консолидации разноплеменных групп населения в экстремальных условиях жизни;

8) резко ослабли культурные традиции: переживает упадок прикладное искусство (ковроделие, ювелирное искусство, национальная вышивка), почти не используется населением традиционный национальный костюм, забываются народные обычаи и произведения устного фольклора» (Залетаев 1996).

Залетаев — ученый-энциклопедист, отличающийся необычайно широкой сферой интересов. Он биолог-полевик, но также автор книг и статей по культуре народов Центральной Азии. Отмеченные этим исследователем закономерности Приаральского социально-экологического кризиса, видимо, имеют универсальный характер. Аналогичные процессы и явления (естественно, с разной интенсивностью) мы можем наблюдать при экологических кризисах в других регионах Азии и Африки.

О жизни Золотой Орды мы знаем много меньше, чем о современном Приаралье, но то что знаем — совпадает, и это совпадение подсказывает нам направление исследований (прежде всего, акцентирование внимания при археологических раскопках поселений и могильников).

Руины мечети эпохи Золотой Орды близ Симферополя

6

Тени минувшего

Дискуссионные компоненты

Осуществить эмпирическое обобщение — выдвинуть по косвенным данным гипотезу социально-экологического кризиса в степях Золотой Орды оказалось много проще, чем выявить «механизм» самого кризиса. Здесь возникло много вопросов, разрешение которых способно пролить свет на многие явления и события, увидеть их в большей многогранности и с неожиданно открывающимися сторонами.

В данном случае, хотя кризисные социальные и политические явления хорошо просматриваются, они имеют некоторую неувязку во времени. Так, продвижение кочевий на север и отступление на север границы лесов происходят со второй половины XIII по XV век, зимовки скота в зонах рискованного скотоводства и миграция жителей южной степи на север на, так сказать, постоянное местожительство, приходятся на XV век, т. е. после разгрома Золотой Орды Тимуром в конце XIV в., а междоусобная политическая борьба («Великая замятия» 1360–1380 гг.) имела место в XIV веке, правда, в менее острой форме продолжалась она и в XV в. вплоть до окончательного распада империи.

Конечно, напрашивается объяснение: замятия не решила проблем, демографические волны обусловили дальнейший рост населения, и началась миграция, принявшая после разгрома Золотой Орды Тимуром массовый и необратимый характер. Многогранность, комплексность кризиса, состоящего из политической, экономической, хозяйственной и экологической составляющих, как ничто другое не только ослабило государство перед лицом внешнего врага, но и создало условия для внутренних центробежных процессов — распада империи. Но такое объяснение умозрительно до тех пор, пока не доказана комплексность кризиса уже в первой половине XIV века, не определено начало кризиса и его спусковой механизм. Напомню определение понятия, данное лауреатом нобелевской премии физиком Джорджем Томсоном: «Существует обширная категория явлений, которую мы называем действиями спускового механизма, когда незначительная причина вызывает громадный эффект» (Томсон, с. 40). Итак, желательно найти ответ на вопрос: была ли Великая замятия, если не полностью, то в какой мере спровоцирована экологическим кризисом?

Короче говоря, если социальная компонента требуют уточнения (демографический рост и его динамику еще необходимо детально исследовать), то экологическая — дискуссионна. В том, что природа испытала мощное антропогенное воздействие нет сомнений: лесостепь и лес домашние копытные потоптали, возможно, более основательно, чем «топчут хороший туркменский ковер». Но напомним, что социально-экологическии кризис — это кризис одновременно природы и общества (Кульпин 1997, с. 67–90). Был ли кризис природы, т. е. переход ее на более низкий уровень самоорганизации, или порог природных рекреационных возможностей не был превзойден?

Здесь необходимо учитывать также, что «человек, воздействуя на экосистемы и отторгая часть вещества и энергии в производственный цикл, нарушает биотические круговороты, что неминуемо сказывается на состоянии окружающей среды. Как правило, она становится неблагоприятной для жизни человека. Однако вторичные биоценозы, возникающие на месте коренных в результате антропогенного воздействия, не всегда являются ущербными с точки зрения поддержания функций биотического круговорота» (Петров, с. 15). Так, превращение леса в лесостепь может не быть ущербным с точки зрения поддержания биотического круговорота.

Конечно, свидетельства экологического неблагополучия известны уже с того момента, когда начались раскопки Сараев. Тогда археологи увидели следы антидефляционных сооружений: «специалисты Золотой Орды… вели упорную борьбу с дефляцией песков вблизи городов, — писал Газиз Губайдуллин, — Движение барханных песков они останавливали рвами и закладывали на дно этих рвов бревна или воздвигали над рвами стены из саманного кирпича. Сарай был выстроен в районе дефляционных песков, что вынудило перенести столицу в другое место, туда, где почва была глинистой и не подвергалась движению» (Газиз, с. 59).

Противодефляционные сооружения, по мнению Игоря Иванова, недвусмысленно свидетельствуют о экологическом кризисе, если не о глобальном, то локальном: вблизи тех городов, где возводились рвы и стены против песков. Там степь превратилась в пустыню и, судя по всему, на довольно большом пространстве. Однако есть основания полагать, что пески, от которых защищался Сарай и другие города, не стали повсеместным явлением.

Во-первых, оба Сарая находились на левом берегу Волги, а Заволжье, особенно в нижнем течении, более засушливо и, следовательно, более уязвимо перед антропогенным давлением. Во-вторых, исследование, проведенное почвоведом И. В. Ивановым и археологом И. Б. Васильевым в районе Рын-песков в относительной близости от Сарая-Бату, зафиксировало на XIV–XV вв. земледелие, в том числе садоводство, равновесное состояние пастбищных экосистем и лишь начальные признаки пастбищной дигрессии (Иванов 1995, с. 195).

При исследовании эволюции социоестественных процессов Золотой Орды особое значение имеет определение начального рубежа кризисного периода. Возможно, многое стало бы понятным при анализе взаимосвязи процессов природы и общества в первой половине XIV в., особенно условий, при которых состоялась эпидемия чумы. Современные исследования в Азербайджане выявили следующую закономерность. В условиях, когда растительность не образует сплошного покрова (что для Южнорусской степи возможно при экологическом кризисе), распространители чумы — упомянутые выше песчанки, становятся полусинатропным видом (Крылова, с. 153). Разумеется, данная закономерность — лишь намек на взаимосвязь процессов в степи XIV в.

Другим «намеком» является современный социально-экологический кризис в Калмыкии, квалифицируемый ЮНЕП как экологическое бедствие. Калмыкия расположена на Правобережье Волги, в степях, вплотную примыкающих к местам сплошного заселения во времена Золотой Орды, где имели место богарное и орошаемое земледелие. Среди всех процессов, вызвавших современный кризис в Калмыкии, по значимости негативного воздействия на среду выделяются следующие:

1) перевыпас пастбищ из-за превышения поголовья скота и нерациональной системы выпаса;

2) экстенсивное богарное земледелие (неоправданная распашка легких пустынных почв);

3) необоснованное орошаемое земледелие, вызвавшее вторичное засоление почв и грунтовых вод.

С названными процессами связано истощение и загрязнение источников местного водоснабжения, что также явилось «важным условием опустынивания засушливых территорий. В связи с деградацией растительности лиманов и западин, уплотнения и засоления почв уменьшилась фильтрация поверхностных вод и увеличилась их испаряемость, что привело к сокращению накопления в линзах питьевых грунтовых вод. В результате многие из 600 ранее существовавших линз грунтовых вод, которые питали кочевые стада, теперь иссякли» (Виноградов и др., с. 104–105).

Обращаясь к нынешнему бедствию следует отметить, что не рост населения был основной причиной кризиса (население Калмыкии составило в 1990 г. 330 тыс. чел. — ту численность, которой достигали калмыки до 1917 г. без нарушения экологического равновесия). Новым фактором явилось техногенное опустынивание, но оно не было главной причиной. Не было чрезмерного роста поголовья скота. Основная причина — «депортация калмыков в 1944 г. и заселение территории в начале 1950-х гг. переселенцами, которые не были знакомы с приемами рационального использования калмыцкой территории» (Виноградов и др., с. 106).

Перевыпас скота, неоправданная распашка легких почв и необоснованное орошаемое земледелие явления, отнюдь не исключенные и для Золотой Орды. В принципе, любая распашка безвозвратно уничтожает дернину — защитную броню фитоценоза степи и открывает возможность для водной и ветровой эрозии. Из недавних процессов: именно так к нашим дням был уничтожен русский чернозем.

Если учесть, что потомки насильственно переселенных мастеровых становились земледельцами, то они нередко из поколения в поколение применяли технологии своих предков даже при явной нерациональности и очевидных негативных следствиях. Если не большинство, то существенная часть мастеровых, строивших первый Сарай, были жителями русских городов и знали, как землепашествовать в условиях высокой увлажненности почв. Но не знали того, что «одинаковое разрыхление поверхности почвы в зоне повышенного атмосферного увлажнения приводит к накоплению и переизбытку почвенной влаги, в зоне дефицита атмосферного увлажнения — напротив, к иссушению почвы и, соответственно, вызывает развитие совершенно различных биогенотических цепей» (Залетаев, с. 83).

Если допустить то, что вполне вероятно, что не раз отмечалось в истории всех стран и народов, допустить то, что русские в степных городах применяли свои традиционные методы земледелия, а хорезмийцы — свои, то их не скорректированные на местные условия, действия (одних в богарном, других в орошаемом земледелии) однозначно должны были привести к нарушению экологического равновесия. Разумеется, новые жители степной полосы учились на собственных ошибках и прислушивались к рекомендациям немногих старожилов-степняков, но данное предположение не панацея от экологического кризиса (См. Клинген).

Было бы неверным также думать, что скотоводы, ведущие хозяйство традиционными методами, гарантированы от нарушения экологического равновесия. Букеевкая орда, о которой уже шла речь, прибыв в незаселенные в течение нескольких веков цветущие степи Рын-песков, за двадцать лет привели природу в катастрофическое состояние, из которого она не может выйти по сей день (Иванов 1995). После полутора веков, за которые люди привыкли, что Рын-пески пустыня, сегодня биологам приходится доказывать, что исходно этот край вовсе не пустыня, а степь (Мирошниченко).

Таким образом, нет явных противопоказаний со стороны естественных наук относительно того, что экологический кризис (ряд локальных кризисов) в Золотой Орде мог начаться уже в первой половине XIV в. (Заменим, кстати, что «принципы науки часто являются «принципами невозможности». Они говорят, что некоторых вещей сделать нельзя, хотя и не утверждают, что можно сделать все остальное», см. Томсон, с. 32).

В то же время пока не выявлены четкие свидетельства начала кризиса. Иными словами, проблема ждет решения, которое может быть достигнуто только совместными усилиями естественников и гуманитариев.

Крушение

Мы не можем знать действительной динамики демографического роста в соответствии с современными методиками. Но то, что этот рост имел место, можем утверждать уверенно. О нем свидетельствует ряд фактов.

Кочевники степи замещают в трофической цепи хищников, и как уже говорилось, вынуждены подчиняться биологическим законам: избыток хищников в трофической цепи ведет к экологическому кризису, в котором лишние хищники должны погибнуть: «скот гибнет, а за ним гибнет, распадается или порабощается кочевое общество…». Разумеется, когда речь идет о людях, то разрешение кризиса возможно не только путем голодной смерти «царей зверей». Люди, как правило используют много возможностей для разрешения кризиса (а часто пробуют все). Сюда входит и расширение экологической ниши (например, зимовки в зонах рискованного скотоводства), массовые миграции населения (переход воинов на службу к властителям, способным оплачивать ратный труд), массовые экспансии — завоевание новых земель, на которых можно осуществлять традиционное хозяйственное производство, но когда возможности, перечисленные выше исчерпаны, наступает черед жесткой внутривидовой борьбы за выживание. Она может возникнуть и до использования иных возможностей решения проблемы, когда бесперспективность иных возможностей очевидна для всех. Так или иначе назревает политико-экономический кризис, выражаемый в форме военного противостояния всех против всех, а когда и оно не решает проблемы, имеет место последнее: изменение характера и типа хозяйствования (как правило переход к более продуктивному производству, например, от скотоводства к земледелию).

Массовая экспансия для степняков Золотой Орды была исключена: лучших земель по биомассе, больших пространств, лучших климатических условий, чем Южнорусские степи, в Евразии нет. В Причерноморье самые высокие: температура января (-6 °C, против -35° в Восточном Казахстане), среднегодовая температура (7 °C, против — 1°), сумма температур выше 10 °C (3400, против 2350), длительность безморозного периода (260 дней против — 193), сумма осадков за год (330 мм против — 235). «В степях Средней и Восточной Европы влага быстро оттаявшей почвы уже ранней весной всасывается корнями растений. Во внутриконтинентальных степях растения могут освоить зимний дар лишь с большим опозданием со значительно меньшей эффективностью» (Судьба степей, с. 32, 35).

Уходить скотоводам Восточной Европы было некуда: на Западе природные условия несколько лучшие, но это — лишь маленький островок степи — Мадьярская пушта, на Востоке — либо сухие степи, либо зона сплошного рискованного скотоводства. Перед переходом к земледелию остается единственное: борьба всех против всех в степи. Спасением часто служат эпидемии, уносящие «лишних» людей. Почему-то, как правило, эпидемии возникают именно тогда, когда есть в них социально-демографическая «нужда».

Почему и как поразила чума империю — проблема, в которой также много неизвестных. И исследовать их без биологов, без комплексного анализа не представляется возможным. Дело в том, что распространителем чумы в степи, как уже говорилось, является полуденная песчанка из отряда грызунов. Грызуны потребляют зеленой растительности больше, чем крупные млекопитающие. Они являются естественными конкурентами за пищу, но неравными. А именно: грызуны всегда свое возьмут, а копытным — что останется. После распашки степей грызуны не исчезли, а стали вредителями сельского хозяйства. Время от времени происходят вспышки их численности. Во время вспышек они и распространяют заразу. Грызуны не могут сами «освоить» новые территории — затоптать лесостепь до степи, съесть лес, но после освоения способны потеснить копытных первопроходцев. При засухах, дефиците фитомассы, «взять свое» и тем самым отобрать пищу у скота, опосредовано — и у людей. Наконец, уменьшить людское население путем распространения эпидемических заболеваний. Выяснение, как вели себя грызуны во время великого наступления домашних копытных на лесостепь и лес, возможно, позволит прояснить важные моменты социально-экологического кризиса в степях Золотой Орды.

Не исключено, что кризисные демографические явления начались уже в период правления Узбек-хана, но были временно приостановлены чумой (Чума дважды приходила в Золотую Орду в 1346 и 1428/1429 гг.). «От чумы, прокатившейся по всей Европе, особенно сильно пострадало население Дешт-и-Кипчака, Крыма и Поволжья. Под 1346 годом в русских летописях говорится: бысть от бога на люди под восточной страною, на город Орначь и на Хозторокань и на Сарай и на Бездеж и на прочие грады в странах их, бысть мор силен на Бесермены и на Татарове и на Ормены и на Обезы и на Жиды и на фрязы и на черкасы и на всех томо живущих, яко не бе кому их погребати (ПСРЛ, т. IV, с. 5., т. V, с. 225, т. VIII, с. 210, т. X, с. 217). Из-за чумы «в землях Узбековых… обезлюдели деревни и города» (Тизенгаузен, с. 530, Брун Ф., Черноморье т. 1. с. 285). Только в одном Крыму тогда погибло от чумы свыше 85 000 человек. От последствий чумы Золотая Орда долго не могла оправиться. Только в последние годы правления Джанибека (убит в 1357 г. — Э.К.) она была в состоянии возобновить войну с Хулагуидами на Кавказе, закончившуюся временным присоединением Азербайджана к Золотой Орде» (Сафаргалиев, с. 372).

Безусловно, чума должна была снизить численность населения и перенаселенность степи, если таковая уже имела место. Но по темпам демографического воспроизводства «дочумная» численность населения могла восстановиться уже в 1360-х гг. И в такой ситуации начавшаяся с 1360-х гг. двадцатилетняя «великая замятия», смутное время борьбы всех против всех, была не только борьбой за власть, но борьбой за пастбища, контроль над распределением которых государство утратило еще при Узбек-хане, борьбой за ресурсы, за маршруты кочевок, а самое главное борьбой за зимние пастбища — гарантии выживания.

Разумеется, одно из условий смуты ослабление центральной власти. Если принять во внимание, что важнейшим источником дохода государства был сбор таможенных пошлин, то нельзя пройти мимо условий международной торговли. Европа вела торговлю с Китаем и Индией. Китай, далеко опередившей Европу в экономическом и культурном развитии, в европейских товарах не был заинтересован. Не только в XIV, но и много позднее в XVIII, XIX веках китайцы не покупали европейские товары. Запад покупал китайские за серебро. В другом «товаре» Китай не нуждался. Не случайно велись «опиумные войны» за право продажи китайскому населению опиума — единственного товара, который в XIX в. находил сбыт в Китае, но против которого выступало китайское правительство.

Юаньская (монгольская) династия в Китае поддерживала западных (в том числе из Золотой Орды и Средней Азии) купцов. Однако в 1351 г. в Китае поднялось восстание против монгольской династии, охватившее весь Китай. Освободительная война китайского народа продолжалась 20 лет. Китайцы изгнали монголов, а с ними и европейские купцы перестали быть персоной грата.

***

Двадцатилетняя ордынская смута 1360–1380 гг. происходила в основном в центральной части империи. Благодаря археологии мы знаем насколько пагубно она сказалась на жизни степных городов. Раскопки ряда богатых, многокомнатных домов, иногда дворцового типа дают яркую картину «нестабильности общества, тревожности жизни, распада больших семейных общин» в этот период времени. В богатых домах жил вельможный патрициат, который до смуты активно покровительствовал развитию культуры, а во время ее занимался энергичным самоуничтожением (по выражению Германа Федорова-Давыдова).

В качестве примера нестабильности, тревожности жизни и упадка городской культуры археолог дает описание жизни двух богатых домов в 1350–1390 гг. Один из этих домов с середины XIV в. стал непрерывно перестраиваться. «Некоторые комнаты делились пополам, причем по нескольку раз в разных направлениях, другие отгораживались от центрального зала, сохраняя связь только с наружным двором, третьи, наоборот, — отгораживались от двора и в них можно было войти только из центрального зала. То закладываются старые проходы, то прорубают новые. Стремятся увеличить жилую площадь: большая семейная община дробится, парадные залы перестраивают в жилые, блоки комнат и отдельные помещения отгораживают наглухо друг от друга — части общины живут не в ладах друг с другом. Уже в 1370-х гг. наступает полный упадок этого дома. Забрасывают центральный зал. Бассейн в нем заполняется мусором. Семья распалась и, может быть, погибла. Новые люди ютятся в развалинах пышного когда-то дома-дворца…»

«Сходная картина наблюдалась при раскопках другого еще более богатого дома… Дом построен, видимо, в 1330-х гг. Вскоре он подвергся перестройке… В 1370-1390-м гг., это уже не дворец. Кирпичи полов и многих комнат и коридоров приходят в ветхость, их не берегут, они разрушены, многие комнаты перестроены, разделены на более мелкие помещения. В некоторых коридорах на поверхности кирпичных полов отлагается слой грунта и полы становятся земляными. Стенки бассейна срубают и ванную комнату превращают в обычное помещение. Это период, когда дом служил местом жизни различным простым людям, вероятно ремесленникам керамистам… Декор центрального зала был содран и собран в нескольких больших кучах, частично растащен по помещениям, Он представлял ценность, так как на нем имелась золотая фольга» (Федоров-Давыдов 1997, с. 91–93).

Известно, что окончательный разгром степной цивилизации нанес Тимур в 1395–1396 гг. «Маршрут войск Тимура исчертил территорию государства во всех направлениях, нацеливаясь на разрушение и грабеж городов. Это была богатая и легкая добыча, так как города Золотой Орды не имели никаких фортификационных сооружений и практически были беззащитны… После этого подавляющее большинство городов так и осталось лежать в развалинах посреди степей: ни средств для их восстановления, ни ремесленников уже не было. Можно сказать, что вся золотоордынская градостроительная культура была уничтожена в течение одного года» (Егоров, с. 74).

Не только градостроительная культура, но культура в самом широком плане понесла невосполнимый урон. Как справедливо пишет Равиль Фахрутдинов, «главной силой, консолидирующий весь тюрко-татарский мир, стал мощный татаро-кипчакский этнос» (Фахрутдинов, с. 46). Именно этому, ослабленному социально-экологическим кризисом, системообразующему этносу и был нанесен практически смертельный удар Тимуром.

Тимур нанес удар в политическое, экономическое и культурное сердце Золотой Орды. До Тимура еще не были разрушены города, культура, промышленность и инфраструктура. Степная городская цивилизация как система еще сохраняла способность к самовосстановлению, но после этого момента начинают развиваться необратимые процессы, которые обычно либо уничтожают, либо принципиально изменяют систему. Система перерождается, переходит в новое состояние, уровень самоорганизации ее резко снижается.

Если до «великой замятии» Арабшах писал: «Сарай сделался средоточием науки и рудником благодетелей, и в короткое время в нем набралась такая добрая и здоровая доля ученых и знаменитостей, словесников и искусников, да всяких людей заслуженных, какой подобная не набиралась ни во многолюдных частях Египта, ни в деревнях его» (цит. по: Поволжье, с. 197), то после смуты подобным образом характеризовать золотоордынский город стало уже невозможным. Бесспорным центром исламской науки и культуры становится Ближний Восток. И вот что интересно: «Заметное ухудшение общественно-политического состояния Золотой Орды в конце XIV — начале XV веков привело к большому оттоку интеллектуального потенциала из этого государства в страну мамлюков. Переселение ученых и образованных людей явилось основой для появления новых культурных очагов в Египте и сыграло определенную роль в обновлении его научной жизни» (Исламов, с. 187).

Степное городское общество еще недавно жизнеспособное, процветающее, развивающееся, цементирующее в политическом, хозяйственном и культурном отношении народы империи исчезло с лица земли. А с ним практически за сто лет до «официального» освобождения Руси от татаро-монгольского ига Золотая Орда как империя, как уникальная степная городская цивилизация перестала существовать.

Призрак Куликова поля

Любая система стремится к самосохранению, к недопущению катастрофы. Нет сомнений, что и империя стремилась сохранить себя. Однако найти свидетельства этих попыток чрезвычайно трудно, и опорных точек здесь до смешного мало. Много неясного в прошлой жизни природы и еще больше — во взаимоотношениях с ней человека, тем не менее специальные знания о климате, растительности, почвам опираются на ряд законов и закономерностей, проверенных достаточным количеством экспериментальных наблюдений, что позволяет делать выводы, не подлежащие сомнению.

Климатолог не может сказать, какая именно погода была в том или ином месте, в тот или иной час, день, но не год. Он твердо знает, какой она в принципе не могла быть и может предположить вероятность того, какой была. Биолог не знает размеры экологического кризиса в степях Золотой Орды, но знает, как надо потоптать землю, чтобы на месте степи стала пустыня и потребовалась защита городов от песчаных заносов рвами и стенами. Знает, исходя из четких закономерностей жизни степного биома в принципе, т. е., условно говоря — качественно, и может оценить количественно по хорошо изученным прецедентам.

Творческий коллектив климатологов, биологов, геологов, экологов не сможет «с ходу» определить размер кризисных явлений в каждом отдельно взятом месте, но способен, если не везде, то во многих местах (в зависимости от средств, полученных на исследования, т. е. от желания людей, принимающих решения, знать, когда и где они «могут наступить на грабли») может получить ответ на вопрос. В истории Золотой Орды, к примеру, мы пока не знаем динамики истребления деревьев на огромной территории Восточной Европы (с севера на юг почти от Тулы до Харькова — четверти всей протяженности от Белого до Черного морей), но знаем, что они были истреблены и что иного, кроме стравливания леса скотом, предположения сделать не можем.

Знания, выборочные примеры которых только что были приведены, не случайно называются специальными, экспертными, они — достояние специалистов и не всегда доступны пониманию неспециалистов. Но есть сфера, якобы не требующая специальных знаний, интерес к которой на всем протяжении земной цивилизаций, неизменно велик. Это — история людей, сфера, в которой наши знания редко базируются на твердых основаниях естественных наук, а основаны по большей части или исключительно на нарративных источниках письменных документах той или иной эпохи.

Когда таких источников мало, у нас нет уверенности, что сведения, приводимые в них, отражают полноту жизни, а не отдельные моменты, способные исказить общую картину. Не случайно возникла поговорка: нет худшего вида лжи, чем полуправда. Даже в том случае, когда письменных свидетельств много, наша убежденность в том, что имеем реальную картину жизни прошлого, может быть делом веры, а не истины. По этому поводу основатель общей теории систем Лео фон Берталанфи приводил такой пример. Голландский историк П. Гейл, полемизирующий с Арнольдом Тойнби, «написал блестящую книгу о Наполеоне, в которой сделал вывод, что внутри академической истории существует дюжина или около того различных интерпретаций (мы можем спокойно сказать моделей) личности и карьеры Наполеона и что все они основаны на «фактах» (наполеоновский период лучше всех представлен в документах) и все решительно противоречат друг другу. Грубо говоря, эти интерпретации варьируют, от представлении о Наполеоне как о кровавом тиране и эгоистическом враге человеческой свободы, до Наполеона как мудрого проектировщика объединенной Европы; и если кто-либо изучает Наполеона (этим немного занимался и автор настоящей статьи), он с легкостью может сконструировать несколько оригинальных аргументов, опровергающих ложные концепции, имеющие место даже в широко принятых, стандартных изложениях истории» (Берталанфи, с. 67–68).

Конечно, желательно знать, как реагировали люди на гибель империи, как переживали ее, что чувствовали, но даже нарративных документов здесь чрезвычайно мало. Лишь одно событие той эпохи, хотя и с одной стороны — со стороны русской окраины Золотой Орды, кажется обстоятельно документированным — Куликовская битва.

Средний массовый представитель современного российского общества полагает, что имеет представление о том, где и как происходило сражение, что чувствовали русские воины, идя на битву, что говорили идейные вдохновители — представители церкви, что стратеги, командующий, рядовые военачальники, простые воины. Знания черпаются из школьного и институтского курса истории, многотиражных исторических популярных изданий, художественных произведений — литературных, изобразительных, музыкальных. Специалисты сомневаются в правильности многих аспектов этих представлений.

О чем говорят специалисты (преимущественно в своем кругу)? Например, о том, что место грандиозного сражения (в отличие от многих других) до сих не обнаружено. Куликово поле, где стоит памятник в честь битвы, и многие десятки километров вокруг него археологи основательно прокопали, но не нашли следов оружия, костей людей и лошадей. А ведь, согласно сказаниям, только похороны павших длились 8 дней. Отсутствие следов Куликовской битвы на Куликовом поле привело к поискам сражения в другом месте. Известна топографически довольно хорошо аргументированная гипотеза Глеба Носовского и Анатолия Фоменко о том, что битва имела место в Москве на Кулишках (Носовский, с. 131–154).

Где бы ни произошло событие (если оно действительно имело место) — неважно. Важно то, что оно пришлось на самый конец смуты в Золотой Орде — максимального ослабления центральной власти, что подразумевает расширение возможностей центробежных сепаратистских движений. При первом рассмотрении (об этом достаточно убедительно пишет Арсений Насонов, с. 166–178) можно предположить, что Москва, набравшая к этому времени большую силу, еще не помышляла о независимости, но стремилась усилить экономическую мощь, закрепить за собой Великое княжение, захватить земли своих более слабых соседей, и для достижения этих целей проводила соответствующую политику, включая в нее и военные действия. Центр противодействовал политике Москвы. Теперь попробуем взглянуть на события из центра пока еще единого государства, опираясь на представлении о начавшемся социально-экологическом кризисе в Степи.

Нижеследующее логическое построение является в соответствии с основными положения социоестественной истории, вытекающими из общей теории систем, моделью действительности, а не самой действительностью. Оценка модели «должна быть прагматичной и производиться с точки зрения ее объяснительных и предсказательных достоинств…, априорные суждения… не должны приниматься в расчет» (Берталанфи, с. 69).

Что могло быть в степях в центре государства накануне Куликовского сражения, в самом конце «Великой замятии»? Еще раз подытожим то, о чем говорилось выше.

С большой вероятностью мы можем говорить о сокращении доходов государства. Таможенные поступления снизились из-за слабого функционирования Великого шелкового пути, снижения уровня порядка в целом из-за смуты и развития бандитизма и грабежей, в частности (см. у Насонова, с. 166–167). Налоги поступали нерегулярно, а расходовались в возросших размерах не на поддержание управления, инфраструктуры и хозяйства, а на военные и политические цели. Затухание международной торговли, криминализация общества не могли не сказаться на хозяйственной и духовной жизни степных городов и кочевников.

В то же время образованные люди и ученые еще не эмигрировали в более благополучные страны Востока, прежде всего в Египет, с которым степную «гардарику» связывали особые отношения, еще окраины — земледельческие регионы Золотой Орды, чреватые грядущим экологическим кризисом, не вошли в него. Среди этих окраин самой большой как по территории, так и по численности населения была Русь. На Руси шли сложные процессы, но до социально-экологического кризиса было еще далеко: в XIV–XV вв. здесь быстро росло население; шел процесс консолидации политической власти, мировоззрения на базе христианства; хозяйство Руси, базирующее на двух технологиях подсечно-огневого и пашенного земледелия, находилось в стадии роста (анализ состояния см. Кульпин 1995, с. 99–120). Контраст упадка Степи и устойчивости и богатства («простым продуктом») Руси был наиболее зримым при взгляде на нее из Степи.

Далее наши предположения носят вероятностный характер. Тридцатилетие 1351–1380 гг. отмечено климатологами как наиболее теплое во втором тысячелетии н. э. (Слепцов, с. 74), что для степи значит наиболее жаркое. Засухи, повторяющиеся в степи через 34 года, стали злее. Обычно в таких условиях поголовье скота снижается. Если засушливые года совпадают со вспышками роста популяций грызунов, то поголовье скота — резко снижается.

В снижении уровня и качества жизни в совокупных неблагоприятных обстоятельствах в сферах политики, экономики, природопользования, видимо, трудно сомневаться. Проблема в глубине и остроте процессов. Подошли ли обедневшие кочевники к той черте, когда необходимость перехода к земледелию становится условием выживания? Исключить подобную жестокую необходимость мы не можем. Однако четкий ответ может быть получен только в результате комплексного социо-естественного исследования.

Пока же попробуем в общих чертах описать экстремальную ситуацию. Все беды сошлись разом: торговля остановилась, развитие городов замерло, государство не контролирует ситуацию — идет непрерывная борьба группировок за власть, на дорогах бандитизм, в степи — сушь, скот — гибнет, от десятилетия к десятилетию его поголовье падает (причем, как свидетельствует прецедент Букеевской орды, за десять лет падение могло быть вдвое, втрое против начальной численности (Иванов 1995, с. 182), жизненный уровень массы населения резко снизился. Люди думают, что делать, как жить. Хотя бы немногим ясно, что дальше так жить, как жили до сих пор, невозможно. Известно, что система в период бифуркации — времени и процессе выбора дальнейшего пути развития, пробует разные варианты одновременно.

Все эти резоны заставили еще раз просмотреть исторические данные на предмет поиска иных, в том числе неординарных решений, мысли о которых, безусловно, были, но — не были зафиксированы. При этом главное внимание было направлено именно на свидетельства принципиального поворота мыслей людей, культурной переориентации с Востока (с мамлюкского Египта, Сирии) на Север. В том, что зафиксировано исторической наукой, внимание привлекает лишь непонятное, нетрадиционное желание темника Мамая стать московским князем. «В этот решающий момент Мамай надеялся не только наказать своего «улусника» и заставить признать власть татар, он мечтал сам сесть на Московский трон», — пишет Сафаргалиев (с. 396). В «Сказании о Мамаевом побоище», написанном, вероятнее всего, в первой четверти XV века, о целях похода темника Мамая на Русь говорится следующее:

«Он же безбожный Мамай начать хвалиться и поревновать второму Иуюлину отступнику, царю Батыю, и начал спрашивать старых татар как царь Батый пленил Русскую землю. И начата ему сказывать старые татарове, как пленил Русскую землю царь Батый, как взял Киев и Владимир, и всю Русь, словенскую землю, и великого князя Юрья Дмитриевича убил, и многих православных князей избил и святые церкви осквернил, и многие монастыри и села пожже, и в Владимир вселенскую церковь златоверхую разграбил. Слышав же безбожный Мамай от своих старых татар и нача подвижен быти и диаволом палим непрестанно, ратуа на христианство. И б в себе нача глаголити к своим еулпатом и ясаулом, и князем, и воеводам, и всем татарам, яко: «Аз не хощу так сотвори ти, яко же Батый, не егда дойду Руси и убию князя их, и которые грады красные довлеют нам, и ту сядем и Русью владеем, тихо и безмятежно пожывем». А не въедый того окаянный, яко господня рука высока есть. И по малех днех перевезеся великую реку Волгу с всеми силами. И ины же многы орды к своему великому воинству совокупи и глагла им: «Пойдем на Русскую землю и обогатеем русским златом!» Поиде же безбожный на Русь, акы лев ревый пыхаа, акы неутолимая ехидна гневом дыша. И доиде до усть реки Вороножа и распусти всю силу свою и заповеда всем татаром своим яко: «Да не пашете ни един вас хлеба, будити готовы на русскыа хлебы!»

(Памятники литературы, с. 132).

В последних словах Мамая можно видеть альтернативу для воинов-кочевников: вместо неизбежности становиться земледельцами (самим пахать землю), предлагается иная перспектива — сохранение статуса дружинников-воинов (на русских хлебах).

Многие историки полагают, что намерения Мамая завладеть великокняжеским престолом, не осуществляя кровавого нашествия, не вступая в конфронтационные отношения с населением («Я не хочу так поступить, как Батый»), далее, обеспечить для господствующего слоя — сподвижников темника — стабильное, устойчивое существование, а следовательно, и удовлетворительные условия жизни населения («тихо и спокойно заживем»), приписаны темнику летописцем и не соответствуют действительности. Квалифицировать подобное мнение как безосновательное, нельзя хотя бы потому, что нарративные документы и вообще все, исходящее от людей, субъективно, определено воззрениями и интересами авторов, а вовсе не желанием действительного отображения событий. Данное же мнение о невозможности осуществление желаний Мамая стать русским князем опирается на представление о ходе исторического процесса в целом. Итак, слова документа — факт из ряда тех, которые нуждаются в комментариях. Надежность факта может быть определена дополнительной аргументацией. К сожалению, она пока может быть лишь частичной, фрагментарной.

Итак, во-первых, была ли в принципе возможность мирной жизни в одном государстве кочевников и земледельцев? Известно расхожее представление о кочевниках как о профессионалах грабителях оседлого населения. Есть ли исторические прецеденты объединения интересов тех и других в одном государстве? Во-первых, склонность к грабежу как историческая черта характера кочевника и способ его существования, мягко говоря, сильно преувеличены. Грабеж имеет место далеко не всегда, а тогда, когда защита оседлого населения слаба, а вот обмен продуктами труда скотоводов и земледельцев существовал всегда (см., Кульпин 1990). Во-вторых, в истории имеются примеры и объединения интересов земледельцев и кочевников в одном государстве. Например, кочевая болгарская орда хана Аспаруха отвоевала у Византии часть Балкан. В этнически смешанном государстве тюрки сначала заняли естественную для кочевников-воинов социальную нишу, став военным сословием, затем слились с основным земледельческим славянским населением. Второй пример — Цинская империя. Маньчжуры завоевали Китай, в течение веков сохранялись как этнос на своей земле, одновременно в Китае они были его военным сословием: из них и их союзников монголов формировались так называемые знаменные войска. Когда Китай вошел во второй социально экологический кризис, Цинский домен — Маньчжурия, был использован как резерв пахотных земель.

Разумеется, занять социальную нишу военного сословия целый этнос может лишь при определенном соотношении со всем населением государства. Принципиальная возможность подобного исторического прецедента возможна, если избыточное степное население несравнимо меньше оседлого. К примеру, в десять, двадцать раз. Тогда возможность замены значительной части русского военного сословия степняками могла состояться. Эта возможность требует проверки, которая может стать одним из направлений будущего исследования.

Если идея стать московским князем не приписана темнику русским летописцем и действительно принадлежит Мамаю, то она косвенно свидетельствует о том, что перенаселенность степи была фактом осознанным и требовавшим радикального решения. Как рыцарь в Западной Европе, каждый кочевник-мужчина готовил себя к профессии воина, но не хлебопашца — пахаря-сабанчи. В шесть лет он должен был уметь скакать на коне и стрелять из лука. Но воина кто-то должен был содержать…

Итак, во-первых, Мамай посягнул на власть, деньги и способ обретения того и другого на Руси. Никогда еще в прошлом, даже при нашествии Батыя, подобной угрозы не было перед власть имущими на Руси. Так ли поняли его намерение на Руси? Однозначного ответа письменные источники не дают. Правда, готовясь к битве, Дмитрий Донской просит помощи у предков перед их могилами, говоря о «великом» — не ординарном нашествии, т. е., возможно, отличном от обычной карательной акции центральной власти против сепаратизма мест:

«приступи к гробом православных князей прародителей своих, и так слезно рекуще: «Истинини хранители, русскыа князи. Православныа веры христианскыа поборници, родитилие наши! Аще имате дрезновение у Христа, то ныне помолитеся о нашем унынии, яко велико востание ныне приключися нам, чадом вашим, и ныне подвизайтеся с нами».

По окончании битвы великий князь, собрав всех воинов, обращается не ко всему народу, не ко всем воинам, а только к профессиональному военному сословию («Братья мои, князья русские, и бояре поместные, и служилые люди всей земли»):

«И отъехав на иное место, и повел трубити в сборные трубы, съзывати людии. Собраным же людям всем, князь великий ста посреди их, плача и радуася: о убиеных плачется, а о здравых радуется. Глаголаше же: «Братиа моа, князи русскыа и боаре местный, и служылыа люди всеа земля! Вам подобает так служыти, а мне по достоанию похвалити вас. Егда же упасеть мя господь и буду на своем столе, на великом княжннии, в град Москвь, тогда имам по достоанию дарова ти вас»

(Памятники литературы, с. 150, 151, 184).

Однако, обращение к предкам может быть только выражением уважения к ним, а обращение только к военному сословию — прямым соратникам военачальника может быть свидетельствовать того, что остальные в глазах князя просто не заслуживали внимания.

Во-вторых, могла ли, в принципе, у Мамая возникнуть идея стать русским князем?

Не исключено, что могла. Мамай, не был ханом, он был темником, и у него не было прав стать ханом, поскольку он не принадлежал к роду Чингизидов. Он не был монголом, не был даже тюрком, а был хиновином — выходцем из Северного Китая. Согласно традиционным степным обычаям он не мог претендовать на власть в Золотой Орде, он должен быть иначе, чем Чингизиды утвердить свою власть. Одна из возможностей — стать не столько ханом, сколько Великим князем тюрков и славян, переустроить порядки в государстве, опереться не только на старые, но новые политические силы, повысить значимость тех этносов государства, сила которых явственно возрастала.

В-третьих, а были ли военные возможности у Мамая для переустройства государства?

Этого мы доподлинно не знаем, но, вероятно, они были невелики. Арсений Насонов констатирует, что Мамай не сумел установить свою власть на Правобережье Волги (Левобережьем владел Тохтамыш). Из Астрахани Мамай был изгнан Хаджи-Черкесом, из Великого Булгара Дмитрием Донским, Сарай же был ареной непрерывной борьбы (Насонов, с. 174–175, 254–255). Насонов писал: «Согласно некоторым признакам, Мамай действительно не чувствовал себя сильным… Вернуть московского князя к прежним отношениям Мамай сделал только в 1378 г. Но собравшись с силами, чтобы организовать поход на Дмитрия Ивановича и «на всю Русскую землю», Мамай не имел достаточных военных средств, чтобы привести московского князя к покорности. Нечего и говорить, что представление о том, что в годы, предшествовавшие Куликовской битве, Мамай выводил Орду из смуты (мы видели это выше), совершенно ложно. Битва при Воже окончилась, как известно, полным позором для Мамая (1378 г.)… В XIII веке татары, как мы говорили, удивляли европейские страны замечательной постановкой военно-политической разведки. Источники, рассказывавшие о событиях предшествующих Куликовской битве, не оставляют сомнения в том, что в этом отношении в борьбе с Мамаем преимущество было на стороне русских: о Мамае получались все время сведения, но Мамай, по данным, доставленным в армию 5 сентября, о движении русских не знал» (Насонов, с. 175, 176, 177).

Наконец, огромное численное превосходство татар над русскими в Куликовской битве, возможно, также является не более чем историческим мифом. В основном письменном документе Куликовского цикла — «Сказании о Мамаевом побоище» говорится, что русских было в четыре раз больше, чем татар, и что у Мамая просто уже не было пути назад.

«Вестницы же ускоряют, яко уже близъко погании приближаются. Въ шестый же час дни прибеже Семен Мелик с дружыною своею, а по них гонишяся мнози от татар. Толико безстудно гнашаси нълии и плены русскыа узрыиа и возврати шися скоро к царю и поведаша ему, яко князи русскые оплечи гиася при Дону. Божиим бо промыслом узреша множество велико людей уряжено, и поведаша царю, яко «князей русских воинство четверицею болши нашего собраниа». Он же нечестивый царь, разжен диаволом на свою пагубу, крикнув напрасно, испусти глас: «Тако силы моа, аще не одолею русских князей, те как имам возвратитися восвоаси? Сраму своего не могу трепети». И повел поганым своим половцем вооружатися»

(Памятники литературы, с. 164).

Не исключено, что Мамай шел вабанк и Куликовская битва была для него жестом отчаяния («Таковы силы мои, и если не одолею русских князей, то как возвращусь восвояси? Позора своего не перенесу»). Однако, и это главное, мы не знаем, был ли это личный жест отчаяния обанкротившегося политика или же он воплощал в себе чаяния, если не всего, то части городского степного татарского общества? Утверждать что-либо на основании свидетельств одного письменного источника в социоестественной истории нельзя. Но и исключить возможность предполагаемого хода событий невозможно. Можно лишь говорить о степени вероятности. Предположим, что версия не противоречит общему состоянию умонастроений татарской степи. Что из этого следует? Что властитель степи полагал, что единственная реальная возможность выхода из степного социально-экологического кризиса, единственная реальная попытка изменить путь развития суперэтноса — это перенос центра кристаллизации суперэтноса с низовьев Волги на Русь.

Эта модель исторического события не может претендовать на роль научной гипотезы, скорее, поскольку у Мамая уже не было пути назад, является сюжетом для художественного произведения трагедии шекспировского звучания, но (и это главное) данная гипотеза не противоречит известному нам объективному ходу исторических событий, является одним из возможных его вариантов. В едином вмещающем ландшафте объединение народов в суперэтнос, т. е. группу этносов с общей исторической судьбой, должно было произойти с неизбежностью. Однако после гибели степной городской цивилизации и соответствующими невосполнимыми потерями культуры, системообразующим этносом мог стать уже не тюркский (татарский), а какой-либо другой этнос. Им стал русский.

Россиия: рождение в муках

Данный раздел книги в своей сущностной основе является итогом конкретного исследования, осуществленного при финансовой поддержке Академии городской среды в 1996 г. в исследовании, я решил выяснить одну, но на мои взгляд, важнейшую составляющую ордынского наследия в жизни российского государства и общества: характер распределения основного вида собственности. Для средневековья — это собственность на землю. Отправным моментом стало положение А. Д. Градовского о том, что домонгольская Русь не знала соединения понятий владения и собственности на землю: «русский князь того (домонгольского — Э.К.) времени считался государем, но не владельцем земли, понятие о князе как о верховном землевладельце возникло только в монгольский период» (Ключевский, т.2, с. 204).

Приводя точку зрения Градовского, Василий Ключевский внешне занимает позицию стороннюю: не утверждает и не отрицает мнения Градовского, а лишь объясняет развитие поместной системы. Но из его объяснения тем не менее четко следует, что в эпоху Золотой Орды князь был государем, но — не землевладельцем, во всяком случае, не полным землевладельцем той территории, где был государем. Ему принадлежала земля лишь в собственной вотчине — своем домене. Слуги его делились на две категории: вольные и дворные. Вторые получали землю от князя за службу, при этом князь был волен как предоставить во владение землю, так и отобрать ее. Вольные — имели свои вотчины, независимые от князя, и самое главное: «Слуга вольный мог покинуть князя, которому служил, и перейти на службу к другому князю, не теряя своих владельческих прав на вотчину, находившуюся в покинутом княжестве» (Ключевский, с. 205–207). в Золотой орде право князя на территорию не было наследственным. Оно давалось одновременно с ярлы-ком на княжение и могло передаваться и передавалась с выдачей нового ярлыка от одного князя к другому. Действительным верховным землевладельцем по монгольскому праву был один хан Золотой Орды. После распада Золотой Орды это право распространилось на улусных властителей, в том числе на Великого князя Московского. Как шел процесс установления монгольского права собственности на землю в Московии, Российском государстве, в каких конкретных формах, при каких социальных и экологических условиях и как установление этого права определило дальнейшую судьбу государства — таковы были основные вопросы, на которые надо было получить ответ.

7

Капкан большой системы

Генеральный принцип реципрокности

Новое государство, начавшее создаваться в северной окраине старого, никакого отношения к благостной части формулы «Король умер — да здравствует король» не имело. Да, на месте Золотой Орды возникла новая — Российская империя, но культурно-цивилизационную и организационно-практическую преемственность новой империи от старой нельзя назвать впечатляющей. Городская степная цивилизации канула в небытие почти как цивилизации майя, ацтеков, инков. Ее культура, находившаяся еще в начальной стадии развития, не дошла до зрелой устойчивости (в противном случае она бы так легко не исчезла). При катастрофе по законам миграции носители культуры степной городской цивилизации разбежались преимущественно в те страны, куда и до того были обращены их взоры: в Египет, Сирию, как выброшенные из России гражданской войной русские интеллигенты («с душою прямо геттингенской») бежали во Францию, Германию в другие страны Европы и Америку, внеся ощутимый вклад в культурное развитие стран, их приютивших.

После уничтожения степных городов Тимуром, лишившийся опоры на городские культуру, промышленность и торговлю, соответствующие социальные слои, создающие и развивающие эту культуру, центральный государственный аппарат уже не мог осуществлять генеральный принцип реципрокности, без чего эффективное управление крупным социальным организмом становится невозможным. Власть — не только насилие — ограничение политической и экономической свободы, но и компенсация за это насилие определенными благами.

Леонид Васильев, исследуя генезис власти, писал: «Будучи системой взаимных коммуникаций, группа на практике осуществляла зафиксированный Леви Строссом принцип эквивалента. Суть его в том, что тот, кто приносит и дает больше, больше и получает. Экономический аспект проявления этого генерального принципа К. Поланьи обозначил термином «реципрокность», что означает взаимообмен материальными благами, дарами, деятельностью и т. п.» (Васильев, с. 15–16). Рассматривая действие принципа реципрокности на примере древнего Китая, Васильев отмечает следующую общую закономерность эффективности управления: эффективность находится в прямой зависимости от осуществления генерального принципа реципрокности, взаимообмена, в процессе которого производительный труд непосредственного производителя обменивается на административные заботы управителей (Васильев, с. 15–16, 177 и др.).

В административные заботы входит не только просто поддержание порядка, без него ни одна система не является жизнеспособной, но и организация тех элементов порядка, без которых невозможно нормальное функционирование сложного общественного организма в границах, очерченных государственной властью. Большое государство, чтобы быть устойчивым, нуждается в налаживании как можно более тесных экономических и культурных связей между частями этого государства, его народами, социальными слоями, в развитии экономики и культуры, в обмене материальными и культурными ценностями, генетическим фондом.

Даже простое поддержание порядка является высочайшей ценностью в глазах общества. Если же власть способна организовать интенсивный и все возрастающий обмен между частями, то по законам общей теории систем целое становится больше суммы частей. Эффект тесной интеграции в таком повышении уровня самоорганизации системы в целом и, как следствие, ее частей в отдельности, какого, будучи изолированными или слабо связанными, отдельные части достичь ни при каких обстоятельствах не могут. Именно тогда, с точки зрения общества, власть дает людям больше, чем получает от них. Если управители игнорируют генеральный принцип реципрокности, организацию взаимообмена материальными ценностями и услугами, они обречены на потерю «мандата Неба» — права управлять.

После гибели степных городов возможности давать больше, чем получать — организовывать и контролировать обмен благами, у правительства Золотой Орды по меньшей мере сократились, по большей — обратились в свою противоположность. Даже просто поддерживать общественный порядок на прежнем уровне стало затруднительно. Для поддержания общественного порядка центральная власть опиралась на военную силу прежде всего или исключительно степняков-скотоводов, чья экономическая база была подорвана социально-экологическим кризисом. Военная мощь степняков, лишенная развивающегося, прочного промышленного тыла, упала до уровня производственных мощностей кочевого общества и все более отставала технологически не только от Западной, но и Восточной Европы — Польши, Литвы, Руси. Как писал Арсений Насонов, «эпоха Тохтамыша и его ближайших преемников (т. е. конец XIV — начало XV века — Э.К.) была эпохой, когда Орда напрягала последние силы, чтобы удержать свое господство над Русью не номинально, но фактически» (Насонов, с. 177). Можно только удивляться, как еще долго это господство держалось.

Порядок, поддерживаемый центральной властью в Золотой Орде после «Великой замятни», был весьма далек от того, который можно считать эквивалентным плате за него регионов. В истории Восточной Европы наступили времена, похожие на те, что предшествовали монгольскому нашествию. Я думаю, что слова Василия Ключевского, которые приводились выше, относительно русских князей — об ужасе их одичания и братского озлобления, свободе от чувства родства и общественного долга — после «Великой замятни» можно отнести к знати Золотой Орды после Узбек-хана. Многочисленные Чингизиды и их разноплеменные сторонники, все вместе также стремились разнести великое государство, говоря словами Ключевского, на бессвязные, вечно враждующие между собой удельные лоскутки (об этом см. Газиз, с. 75–77).

Из всех разноплеменных удельных властителей Золотой Орды лишь одни — московские князья — неспешно, но целенаправленно собирали удельные лоскутки пока еще только русских земель под свою власть. Они начали успешное собирание земель «под игом» и закончили после распада империи. Русь должна была собирать заново не только земли, но и создавать новую государственную культуру, новую культуру суперэтноса.

Когда говорится о наследии Золотой Орды Российским государством, то чаще всего упоминаются дворянские рода татарского происхождения, гербы Российской империи (где три короны — символизируют Казанское, Астраханское и Сибирское ханства), языковые, культурно-бытовые заимствования и т. п. Нередко в наследие включаются и, по сути дела, общие черты любого централизованного государственного правления, происхождение которых не всегда принципиально. Например, Джанфранко Джираудо пишет: «Административная практика ханов и их чиновников на Руси оказала невторостепенное влияние на учреждение создающегося московского централизованного государства: хан выбирает наследника по своей воле, и Иван III вводит этот принцип в династическую политику московских государей; ханская яса имеет функции, сходные с функциями боярской думы; как один хан может чеканить монету, так и московский государь; когда Иван III учреждает поместную систему, он, по всей вероятности, подражает тюркскому суюргалу; Иван Калита собирает дань со всей Руси, подати и налоги, которые поступают в единую казну хана; преемники Калиты создают единую казну московского государя» (Джираудо, с. 29).

Иногда перечень «наследства» расширяется без необходимого на то обоснования, например: «Русь унаследовала от Орды жажду «имперского порядка». Она получила ямскую службу, переписи, подати., то есть «федеральный бюджет» «общее экономическое пространство»… при этнической и религиозной автономности входящих в это пространство народов. Данный Вмещающий Ландшафт вместил именно то, что должен был вместить, а под какими именами и эмблемами — это уже драма другого, человеческого уровня» (Аннинский, с. 124). Посмотрим, как последнее толкование соответствует реалиям.

Кроме вмещающего ландшафта, определенного природой, все выше перечисленное Россия получила в наследство не как факт, не как налаженную систему, так сказать из рук в руки, но просто как понятие, как идею. История знает примеры передачи налаженной системы управления даже при крутой смене власти. К примеру, после падения Наполеона, вернувшаяся к власти королевская династия с удивлением обнаружила, что казна Франции отнюдь не пуста, а финансовая система — в полном порядке. Франция того времени в победах и поражениях оставалась единым живым и здоровым социально-экономическим и культурным организмом.

Что касается Руси конца XV века, то никакой казны от Орды она не приняла, как вообще налаженной системы управления государством. Ямская служба и переписи вошли в жизнь России много позднее образования Российского государства. Система податей в последнем была в целом иной, чем в Орде, а о приходной и расходной части бюджета и говорить нечего. Общее экономическое пространство стало таковым только с прокладкой великих железнодорожных магистралей в конце XIX — начале XX века.

Новая империя начинала свою жизнь практически с «чистого листа», в условиях преддверия негативных климатических перемен и ряда других неблагоприятных явлений. Северо-Восточная Русь к моменту формального падения Золотой Орды в 1480 г. находилась буквально на пороге экологического кризиса. Ее природные, экономические, информационные и культурные потенции к созданию империи были неизмеримо более слабыми, чем у Золотой Орды в эпоху от монгольского нашествия до «Великой замятни».

Не было у московских князей необходимых навыков управления, не было китайских и других иноплеменных компетентных советников, которые стояли у истоков великой монгольской империи. Не было материальных ценностей, конфискованных у побежденных народов. Не было квалифицированных мастеровых, насильственно собранных из числа тех же народов для устроения центра империи, промышленности, обслуживания государственного аппарата. Не было кочевников — социального слоя самим своим предыдущим развитием приспособленного к постоянной территориальной мобильности, готового стать связующим звеном для передачи информации и материальных ценностей. Не было самой природой приготовленных хороших дорог. И многого другого чего не было. Но самое главное, не было развитого производства и обмена, дающих возможность концентрировать деньги — всеобщий эквивалент, столь необходимый для развития государства. Не было «засилья» иноземных купцов, таможенные сборы с которых наполняли казну «звонкой монетой». Поступления в казну от внутренней торговли также были незначительны: торговля была слабо развита, расстояния — большими, дороги — плохими. Не было навыков контроля за производителем, да и ремесленное производство в сравнении с Западной Европой было крайне слабо развитым. К тому же, и трудно было контролировать существенную, правда, неумолимо сокращающуюся часть населения — бродячих лесовиков промысловиков, попутно занимающихся подсечным земледелием.

В XV веке закончилось благодатное время — климатический оптимум тысячелетия. За оптимумом следовал, так называемый, Малый ледниковый период. Между теплом и холодом был переходный этап, который всегда характеризуется крайней неустойчивостью погоды, стихийными бедствиями.

Еще не приняли массового характера, но уже обозначились негативные тенденции социально-экологического развития. Возникали новые, дотоле неизвестные на Руси явления, связанные с аграрной перенаселенностью: дефицит земли, лесов, в лесах зверя и меда, в реках — рыбы. А пушнина, наряду с медом и воском, традиционно была главной статьей экспорта Руси.

Именно в этих условиях и создавалось новое государство. Его становление шло одновременно с нарастанием экологического неблагополучия, влиявшего на развитие общества и постепенно принимавшего черты комплексного социально-экологического кризиса.

«Обилие стоячих вод»

Факт социально-экологического кризиса в средневековой Северо-Восточной Руси был открыт в результате комплексного исследования по проекту «Генезис кризисов природы и общества в России». Описание его характерных черт содержится в ряде работ, опубликованных в I, II, IV–VI, VIII–X выпусках серии «Социоестественная история» Первое обобщение результатов осуществлено мною в книге «Путь России» (V выпуск серии). Все это позволяет лишь коротко остановиться на основных моментах названного кризиса и сосредоточиться на сравнительном анализе кризисов в степи и лесах, а также на влиянии экологического кризиса на становление Российского государства.

Процесс антропогенизации лесных массивов Восточной Европы славянами, идущий с VIII в. н. э., по-видимому, резко усилился после монгольского нашествия. Как полагает, например, Григорий Кочин, «спасавшееся от татар население бежало со старых, насиженных мест в районы, защищенные от вторжения врагов массивами лесов и топкими болотами. Происходило массовое перемещение сельского населения из некогда густо населенных и экономически развитых районов, в лесные районы, в места с редким населением» (Кочин, с. 91). Как происходило это перемещение, как росло лесное население письменных свидетельств нет. Как подчеркивает тот же исследователь, «создалось положение катастрофического «провала источников по истории сельского хозяйства с 1240-х гг. до начала XV в.» (Кочин, с. 93). Однако есть свидетельства, зафиксированные биологами: леса Замосковного края, выросли на месте старой пашни. Так, в Подмосковье с первой половины XVI в. пошел процесс интенсивного истребления широколиственных лесов. Во многих местах Подмосковья лес вторичен, вырос на заброшенной пашне, свидетельством чему, в частности, является широкое распространение ельников (Леса, 165, 166, 182).

Естественно, сначала население, жившее в лесах, занималось подсечноогневым кочевым земледелием, требовавшим для каждой семьи обширной хозяйственной территории, поскольку для получения высоких урожаев лучше всего возвращаться на старую пашню не раньше, чем через сорок лет. Наибольшие урожаи дает пожог векового леса. Сначала были сожжены вековые леса. Затем полувековые и т. д. Получив на ниве (нива старое название поля в лесу) три урожая, крестьянин переходил на другое поле и возвращался на старое не раньше, чем когда на нем вырастет хотя бы кустарник, т. е. через 10–15 лет.

В XIII вв. в Северо-Восточной Руси, кроме ополий, везде были сплошные леса. За два века леса были сведены настолько, что как полагают А. А. Дегтярев, Л. В. Черепнин, А. И. Копанев, в XVI в. пахотные земли соседних деревень смыкались(Дегтярев, с. 15, Черепнин, с. 530–531). Иными словами, следствием демографического роста, требовавшего все больших пожогов леса, было пришествие времени, когда в местах плотного заселения были сожжены практически все старые леса, и на их месте возникла пашня.

Можно пожечь всю степь, можно всю степь превратить в пашню, и при этом избежать явлений экологического кризиса, но превратить весь лес Северо-Восточной Европы в пашню без негативных последствий — нельзя. Масштаб экологического кризиса в лесах Восточной Европы несравним с тем, что может быть в степи (к примеру, даже после подъема целины в Казахстане). Разница непосредственно вытекает из специфики биоценозов леса и степи. В отличие от степи процессы в лесу замедленны даже не на порядок, а два порядка. После пожога фитомасса, разнообразие видов в степи может быть восстановлены за год, в лесах через — 50-100 лет восстановится биомасса, а виды в полном объеме могут и вовсе не восстановится.

Уникальная жизнеспособность степи обеспечивается двумя обстоятельствами:

1) чрезвычайно высокой скоростью биологического круговорота (для восстановления леса нужны десятилетия, степи — достаточно одного сезона),

2) наличие огромной подземной биомассы, образованной в основном корнями.

Большая часть биомассы растений в лесу находится над землей, в степи — ниже поверхности земли. Образно говоря степь — это лес опрокинутый под землю. Земля защищает от прямого уничтожения развитую корневую систему разнотравья. Поэтому степь, утрамбованная до асфальта, при сохранении жизнеспособности корневой системы способна за три года восстановиться в прежнем виде.

Регенеративные возможности и степей, и лесов Евразии не одинаковы. У степей наибольшие — в Восточной Европе южнорусских степях. У лесов — в Западной Европе. Франция (Галлия) после гибели римской империи заросла лесами. Затем в XI–XIII веках леса были распаханы без сколько-нибудь заметных негативных экологических явлений, без снижения уровня самоорганизации природных систем.

Когда в XV веке в борьбе за власть и пастбища кочевники выжигали степь («пожары пускали», как пишут летописи), они лишали кормов стада своих противников только на лето, осень и зиму данного года. На следующий год весной степь снова расцветала. Дело в том, что дернина злаков способна угнетать сама себя. Огонь уничтожает ветошь и дернину, а корни растений используют золу как удобрения для быстрого роста (Мордкович, с. 126). Как показали современные полевые исследования огонь в степи (пожоги) не угнетает рост растений, но способствует еще более бурному их росту, а также росту в полтора раза видового разнообразия (Малышева, с. 40).

По сравнению со степью лес Северо-Восточной Европы медленно развивающаяся и хрупкая биосистема, его легче ввести в состояние экологического кризиса. Если просто пожечь лес — он восстановится, хотя не скоро и не в прежнем виде. В зависимости от рельефа и гидрологии лес выполняет разные функции поддержания экологического гомеостазиса в локальных природных системах. Так, во влажном климате, в низинах деревья являются естественными насосами, откачивающими из почвы излишнюю влагу. Сокращение площади лесов во многих местах Северо-Восточной Европы ведет к образованию в больших понижениях озер, малых — болот.

На месте сожженного леса при подсечном земледелии урожай всегда гарантирован, поскольку земля, способная превратиться в болото не пашется, т. е. не нарушается структура почв, зерно просто бросается в золу, и кратковременный (не более трех лет) высокий урожай можно получить при пожоге любого леса, как на возвышенностях, так и в низинах. Затем на месте нивы может образоваться болотина, но растущий лес осушит ее. Конкретно, сначала на пепелище вырастают березы, работающие как насосы, затем, после осушения участка, березы через 40 лет уступают свое место другим породам. Зерновые такими «насосами» как деревья не являются. Если распахать низину, для чего прежде нужно выкорчевать пни, т. е. механически нарушить структуру почвы, изменить гидрологию, то через несколько лет на месте пашни образуется болото, расширяющееся далее вплоть до возвышенных участков ландшафта (подробнее, см. у Петрова).

Известный русский историк Юрий Готье так коротко характеризовал природу Северо-Восточной Руси XVI века: кроме ополий — «обилие стоячих вод — болот и озер» (Готье, с. 91). Поскольку обилия стоячих вод и болот не было ни до XV в., ни после XVII века, то за этими словами можно видеть масштаб и скорость антропогенизации природы. Обилие стоячих вод следствие необоснованной распашки территории — первый индикатор кризиса. Вторым индикатором нарушения экологического равновесия и резкого снижения уровня самоорганизации природной среды — невозможность разведения пчел. Им нужны цветы — лесные или луговые. В XVII в. царь Алексей Михайлович не мог развести пчел, как не пытался.

Быстрый рост населения в два предшествующих века за счет эксплуатации высокопроизводительной технологии подсечно-огневого земледелия вызвал в XVI в. нарастающий вал демографических волн. Он заставил распахивать не только те земли, которые можно было использовать под пашню, но и которые нельзя. Факт экологического кризиса, обусловленного ростом населения и распашкой этим возрастающим населением всех пригодных и непригодных земель, своеобразного бумеранга — «ответа» природы на «вызов» общества четко фиксируется биологами (в XVI в. «за вырубкой следовали вспышки эрозии и смыв почвы в прибрежных урочищах»  [Леса, с. 207, 165]).

Сожжены и распаханы леса были, в основном, во время татаро-монгольского ига. Следовательно, во время «ига» население интенсивно росло, что возможно только тогда, когда условия жизни — политические, экономические, социальные и духовные этому благоприятствуют. Однако режим благоприятствования, видимо, распространялся только на славян, живущих в лесах, но не на крестьян ополий и, что еще важнее, на горожан (подробнее о жизни и противостоянии жителей лесов и ополий см. Кульпин 1995, с. 108–111).

Города на Руси в эпоху Золотой Орды, в сравнении с таковыми в Западной Европе, как бы застыли в своем развитии. Более того их функции по материальному и культурному обслуживанию массы окрестного населения по сравнению с домонгольским периодом сузились. Известно, что древнейшие города северо-восточного ополья — Ростов, Суздаль, Переяславль-Залесский, Юрьев Польский, Углич возникли в домонгольский период не на больших водных путях, а вдали от них (Тихомиров, с. 37, 54–56, 59, 66, 68, 69). Следовательно, возникновение и развитие этих городов диктовалось потребностями окружающего населения. Для него города были центрами экономической и культурной жизни.

Новых городов такого рода на Руси в эпоху Золотой Орды мы практически не знаем. Из чего можно сделать вывод, что политические, экономические и социальные условия жизни Золотой Орды благоприятствовали развитию ремесел и городов прежде всего или исключительно в центре империи — степях, но не в лесах Северо-Восточной Руси. В этом, возможно, проявилась общая закономерность издержек создания и функционирования большого государства в условиях недостаточно эффективных технологий и уровня развития инфраструктуры при столь обширных пространствах. Вспомним, что для создания Петербурга потребовалась максимальная концентрация всех ресурсов страны, и даже каменное строительство в других городах было государственно запрещено.

Объективным и, видимо, главным наследием эпохи Золотой Орды на Руси было:

— возросшее численно (по своим представлениям о жизни, неплохо жившее во время «ига») славянское население, не слишком нуждающееся в городах — центрах экономической и культурной жизни;

— леса, сведенные этим возросшим населением под пашню;

— озера и болота с гнилой водой, образовавшиеся на месте лесов;

— общество, в целом, стоящее на пороге комплексного социальноэкологического кризиса, кризиса природы и общества.

На определенном природой пространстве, народам, это пространство населяющим, надо было снова начинать строить новый общий дом не просто на пустом месте, но хуже того — на пепелище старого. Пепелище практически во всех отношениях: внешний враг — Тимур — разрушил города степи, а природу, прежде всего леса — уничтожили люди их населявшие. Южную часть сплошного массива восточноевропейских лесов съел домашний скот степняков татар. Там леса превратились в степь и лесостепь. Северную часть лесов сожгли и распахали земледельцы русские. Здесь леса превратились в болота и озера.

От того, каков был облик главного производителя жизненных благ, того труженика, который, не ведая, что творит, подрубил сук, на котором сидел, на какие действия он был способен, теперь во многом зависело каким будет новый общий дом народов, живущих во Вмещающем ландшафте великой России. Этим главным производителем в русском этносе в то время был крестьянин. Имело также значение в каких природных и социальных условиях сложился хозяйствующий русский крестьянин — разрушитель экологического равновесия лесной зоны.

«Вольный и перехожий арендатор»

В период вхождения в Золотую Орду XIII–XIV вв. в Северо-Восточной Руси имели место:

— благоприятный климат (максимум потепления 1200–1250, наиболее благоприятны для земледелия XII — начало XIV вв.);

— эксплуатация технологии подсечно-огневого земледелия, позволяющей иметь производительность труда в земледелии наивысшую за всю историю России;

— отсутствие дефицита плодородных земель благодаря большим массивам лесов и эксплуатации технологии подсечно-огневого земледелия и, следовательно, неограниченные возможности занятости производительным трудом и пользования благами охоты, собирательства, рыболовства;

— для жителей лесов реальная возможность вознаграждения упорного труда обеспеченным, безбедным существованием, отсутствие сколько-нибудь существенных налогов и, возможно, отсутствие повинностей или не слишком сильный их гнет;

— полная свобода землепользования в лесах при отсутствии реальной собственности на землю;

— слабая зависимость жителей леса от княжеской власти и давления общины (ее в общепринятом понимании не было), раскрепощенность личности.

По-видимому, тогда человек сжег все вековые леса, дающие максимальные урожаи. Тогда же, вероятно, были распаханы все земли, способные давать приемлемые урожаи без удобрений. Хотя отголосок подсеки — пашня наездом «встречается в течение всего XVI в… но везде наезд составляет очень небольшую часть пахотной земли, не превышая в среднем 1/10 ее части» (Готье, с. 66). «Вчитываясь в актовый материал, особенно второй половины XV в., видишь, как ликвидируется запустение, — писал Лев Черепнин, — (видишь) трудовой подвиг русского крестьянства, топором и сохой прокладывающего путь пашенному земледелию на местах давно оставленных населением и поросшим лесом, заводящего жилые поселения» (Черепнин, с. 168).

Конечно, ликвидация лесов, корчевание пней для создания пашни требует больших трудовых усилий. В этом смысле ликвидацию «запущения» можно расценивать как трудовой подвиг, но когда эти же действия приближают экологический кризис, комплексная оценка должна быть иной. Ликвидация «запущения» означала принципиальные изменения во взаимосвязанных, но разных сторонах общественной жизни:

1) конец подсечного земледелия, как массовой хозяйственной технологии;

2) преобразование, обусловленное демографическим ростом, редкой разорванной социальной ткани в единое целое.

(В результате распашки лесов и роста населения уменьшилась изолированность друг от друга таких сельскохозяйственных комплексов, как село-деревня-починки. Если в середине XV в. села еще невелики и мало чем отличаются от окружающих малодворных деревень, то со второй половины XV в. начинается нарастающее укрупнение селений);

3) окончание эпохи относительной независимости крестьян леса от оседлого населения, от общественных отношений (власти, землевладельцев, церкви);

4) приближение к тому порогу, когда возникает проблема выбора дальнейшего пути развития: или переход на более производительную технологию — интенсивный путь развития, или продолжение экстенсивного. Последнее однозначно подразумевает распашку не только той земли, которую можно превращать в пашню без угрозы экологического кризиса, но и той, которую нельзя. Продолжение экстенсивного пути развития в данном случае означает неизбежность экологического кризиса.

Сравнивая технологии подсечно-огневого и пашенного земледелия, Виктор Петров утверждал: «скот, инвентарь, земля, не имевшие никакого применения при допашенных формах подсечного земледелия, приобретают первостепенное производственное значение при пашенном земледелии, когда земля, вытесняя лес, становится важнейшим средством производства, когда начинают прибегать к использованию тягловой силы скота, когда скотоводство получает значение навозного скотоводства, и в составе земледельческого инвентаря, наряду с топором, огнивом, суковаткой-смыком (бороной - Э.К.), приобретают значение соха, рало и лошадь» (Петров, с. 28, 70, 23).

Казалось бы, с переходом к пашенному земледелию, как основной и практически единственно возможной технологии массового сельскохозяйственного производства, крестьянин должен стать хозяином. Но на Руси, как правило, а не исключение этого не случилось. Как подчеркивал Василий Ключевский, крестьянин XV–XVI вв. не был прикреплен ни к земельному участку, ни к сельскому обществу, ни к усадьбе, свободно менял свою пашню на другую, выходил из общины и даже из крестьянства. «Из акта XV в., - писал он, — узнаем, что одна деревня в продолжении 35 лет переменила шестерых владельцев крестьян.» Крестьянин был вольным арендатором чужой земли. Его свобода обеспечивалась правом выхода и правом «ряда» — договора с землевладельцем. «Таково было положение крестьянина по закону, но уже в XVI в. оно было далеко не таково на самом деле. Вольный и перехожий арендатор, крестьянин большею частью приходил на чужую землю с пустыми руками, без капитала, без земледельческого инвентаря… Редкий крестьянин садился на участок без ссуды, которую давали ему земледелец или принявшее его общество государственных крестьян. Ссуда деньгами или хлебом — почти непременное условие, повсеместное явление подрядных грамот XVI и XVII вв.». Предоставляемая ссуда была двух видов: безвозвратная и возвратная. Первая — «подмога» предназначалась на первоначальное дворовое обзаведение, на жилые и хозяйственные постройки, на ограду полей. Вторая — скотом и прочим инвентарем или деньгами для его приобретения предназначалась на ведение хозяйства и числились за крестьянином как долг, подлежащий уплате при уходе его от владельца (Ключевский, т.2, с. 281–283, 422).

Иными словами, крестьянин даже, став пашенным вел себя так, как будто, по-прежнему, занимался подсечно-огневым земледелием. Так, как будто он жил в глухом лесу и переходил от нивы к ниве, с места на места иногда на 20 верст, имея в качестве жилья несколько землянок в лесу. Так, как будто постоянный дом ему не был нужен. Так, как будто в ополье, как в лесу для подсеки ему необходим один инструмент — топор, чтобы срубить дерево, сжечь его и бросить семена в золу, когда ни к чему в личной собственности иметь плуг, соху, борону, лошадь для тягла. По Ключевскому получается, что как не был лесовик при подсечно-огневом земледелии хозяином, имеющим свою землю и свое имущество, так и не стал им, более того: и житель ополий не стал им. Из этого следует, что-либо недавний житель леса численно значительно превосходил старопахотных крестьян, либо сложившая социально-экономическая ситуация не благоприятствовала утверждению мировоззрения крепкого хозяина, либо первое и второе вместе.

Показательно, что социальный «инфантилизм» был психологически устойчив на протяжении не менее двух веков. Ведь, исчерпание возможностей подсечно-огневого земледелия, по-видимому, началось в первой половине XV в. Тогда еще имелись резервы свободных земель и сделки о земле в Северо-Восточной Руси еще не фиксировали качество земли и имели общую неопределенную формулу: «и куда соха, топор и коса (из этой этого села или деревни) ходили», у починка еще не указывали размер посева и в «сохи» (налог) он не был «положен», но для деревни уже указывался, и она была обложена налогом (Кочин, с. 260, 98, 117). В письменных источниках того времени появляются «третье поле» и «паренина», но еще нет упоминаний о навозе, без чего немыслимо производительное пашенное земледелие (Шапиро, с. 50, 58).

Для превращения из перехожего арендатора чужой земли в хозяина своей, для перехода на интенсивную технологию крестьянин должен иметь соответствующие условия, права, должен был получить эти условия свыше или добиться их борьбой снизу.

Исходя из традиций домонгольского периода, когда князь считался государем, но не владельцем земли, черное крестьянство считало себя вправе свободно распоряжаться землей, входившей в орбиту хозяйственной деятельности, не задумываясь о юридическом понятии собственности на землю. В Судебнике 1497 г. государство впервые де-юре объявило себя верховным владельцем земли по монгольскому праву, разделив ее по принципу распоряжения на вотчинные (боярские и монастырские) и государственные (великого князя). Последние в свою очередь на поместья и черные.

Судебник 1497 г. стал индикатором:

— во-первых, завершения процесса внутренней колонизации, распашки всех земель, которые могли стать постоянной, а не временной пашней;

— во-вторых, признания земли высокой ценностью, возможно № 1, введением юридического понятия собственности на землю.

Судебник является также косвенным свидетельством борьбы за собственность на землю между ее фактическими распорядителями: черным крестьянством, вотчинниками и государством.

Государственные земли находились в привилегированном положении. Иск о вотчинной земле можно было предъявлять в течение трех, а государственных — шести лет. Возможен был и иск черных крестьян к помещику. Иными словами, юридически черный крестьянин и помещик были равноправными распорядителями государственной земли. Политика великого князя была направлена на охрану черных земель от захвата их вотчинниками-боярами. «Крестьянская масса, уловившая эту тенденцию, чутко на нее отреагировала. От 1490–1505 гг. сохранилось гораздо больше судебных дел, отражавших борьбу крестьян за землю, чем за все предыдущие и последующие десятилетия» (Алексеев, с. 197).

Нетрудно понять почему иски были малочисленны до 1490 г.: еще были резервы свободной земли, которую можно было превращать в пашню, еще не было утвержденных юридических норм определения собственности на землю, процесс испомещивания, т. е. захвата земель черных крестьян государством, еще не набрал полную силу. Также ясно, почему в последующие десятилетия тяжбы черных крестьян, отстаивающие право владения своей земли, резко пошли на убыль: лучшая земля, отсуженная ими у бояр в свое владение, оказалась не их, а государственной собственностью, и доставалась не им, а помещикам.

Таким образом, государство не позволило черному крестьянству стать реальным владельцем обрабатываемой им земли. В ответ крестьянство потеряло стимул к собственности, к обзаведению своим хозяйством, повышению органического строения капитала, в конечном счете, к интенсивному хозяйствованию, развитию интенсивных технологии, рыночных отношений, демократических политических институтов. Не позволив черному крестьянству стать реальным владельцем земли, государство способствовало сохранению стереотипов мышления, возникших при эксплуатации технологии архаичного подсечно-огневого земледелия, обусловило, сохраняющийся до наших дней, разрыв между представлениями о мире и о себе и основной технологией производящего хозяйства.

Резкое сокращение судебных исков крестьян со второго десятилетия XVI в. является также индикатором:

1) прекращения борьбы крестьян за основную собственность,

2) расхождения интересов крестьян и государства.

К концу XV века все земли разделились на «черные», где жили свободные крестьяне, «дворцовые» — отданные Великим князем в распоряжение своим приближенным слугам, феодальные и церковные. Последние образовывались за счет пожалований «черных» земель, покупок, дарений и насильственных захватов. «Многочисленные еще в начале XVI в. черные земли в Замосковном крае постепенно убывали», вследствие «окняжения», раздачи в поместья и вотчины (Готье, с. 223).

Так, мы видим, что названный выше хозяйственный, социальный «инфантилизм» крестьян не был беспочвенным: российское государство изначально лишило крестьянина прав собственности на землю. И нельзя сказать, что крестьянин вовсе не желал стать собственником земли. Желал. Но когда понял, что желание его неосуществимо, перестал судиться за землю.

Может быть, не будь экологического кризиса, крестьянин стал бы бороться за свои права. Но деградация лесной пашни, по-видимому, внесла свои коррективы в сознание крестьян. Она заставила их бросать освоенную целину (т. е. свои земли) и переселяться в ополья, где земля издавна принадлежала крупным собственникам. Прав на эту землю не имели не только юридически, но по традиции не только пришлые крестьяне, но ее и старожилы.

Большая часть русского населения быстро сосредоточилась в селениях крупных землевладельцев, оттого и выросли столь стремительно села. (Рост числа жителей крупных населенных пунктов оказался однопорядковым с таковым в наши дни. Тогда это произошло где-то за 50 лет, теперь — после Хрущева за 25). Владельцы земли воспользовались собственностью на землю как рычагом утверждения экономической и политической власти.

Именно в это время село начинает выполнять функции центра феодальной власти, торговли и ремесла (Дегтярев, с. 8, 15, 170, 5; см. также: Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. М. 1960; Судебники XV–XVI вв. М.-Л. 1952, с. 530–531) и функцию идеологического центра, согласно определению села Юрия Готье: село — населенный пункт, имеющий церковь (Готье, с. 53). В селах еще «в очень слабой мере производится товарный хлеб», но в связи с появлением крупных сел меняются пути сообщения: они проходят теперь через эти села (Черепнин, с. 164, 168, 172, 175, 179, 182, 184, 165).

К концу XV века, когда не стало земли свободной от князя, боярина и церкви, впервые в Северо-Восточной Руси возник дефицит пашни. Индикатором последнего стало не только появление закона, регламентирующего правовые отношения — Судебника 1497 г., но и возникновение новых социальных слоев: холопов на пашне и бобылей — безземельных крестьян. Не стало и экономически свободных людей. На новь феодалы уже стали накладывать подать, хотя при распашке ее еще действовали податные льготы. На новые земли владельцы начали «сажать» бобылей. Земля стала объектом купли-продажи, цены определялись качеством земли.

Земля в это время представляло собой самую большую ценность, поэтому, как неоднократно подчеркивал Ключевский, крестьянское поземельное тягло падало, собственно, не на крестьянина по тяглой земле, им обрабатываемой, а на саму тяглую землю, кто бы ею не владел. Земля основной источник существования — в то время привязывала людей к себе крепче крепостной зависимости.

Рассматривая эволюцию крестьянского хозяйства Замосковного края, Готье отмечает, что самый глубокий и долгий хозяйственный кризис имел место в XVI веке. Именно в этом веке «возможно, последние остатки черного крестьянства были разорены» (Готье, с. 148). «Таким образом, история крестьянской пашни начинается с факта, указывающего на ее постепенное сокращение. Это сокращение остается самым характерным явлением вплоть до конца XVI в… Таков итог предшествующей эпохи» (Готье, с. 333, см. также с. 340–342).

Готье просто фиксирует факты хозяйственного кризиса и сокращения крестьянской пашни, походя рисует состояние природы, не связывая вместе процессы в природе и обществе. Совместное рассмотрение процессов позволяет установить причинно-следственные связи предшествующей эпохи. А именно, благоприятные природные условия предыдущего периода — климат и наличие больших земельных ресурсов обусловили демографический рост. Рост населения заставил распахать лесные массивы. Распашка привела к образованию озер и болот на месте пашни. Люди, освоив лесную целину и потеряв ее, разорились и покинули землю, ставшую непригодной для хозяйствования и просто для жизни. Миграция с лесной целины на старую пашню вела к сокращению в опольях душевых наделов.

Землевладельцы, пользуясь безвыходным состоянием крестьян, повышали степень эксплуатации (что отмечали иностранцы) до размеров немыслимых в Западной Европе. «До половины XVI в. в поземельных описях и актах центральных уездов государства крестьянство является населением, довольно плотно сидевшим по многодворным селам и деревням на хороших наделах, с ограниченным количеством перелога и пустошей (иными словами, возможностей отдыха земли от интенсивной эксплуатации не было — Э.К.). Иностранцы, проезжавшие в половине XVI в. из Ярославля в Москву, говорят, что край этот усеян деревушками, замечательно переполненными народом». (Ключевский, т. 2, с. 276, 282, 298).

Если посмотреть на переполнение народом деревень не в статике, как иностранцы, но в динамике, то оно перестает выглядеть замечательным. Уж очень быстро оно произошло: всего за каких-то 40–50 лет: смену жизни двух поколений. Демографический рост можно снизить, но нельзя отменить, он нависал над будущим как дамоклов меч. Невидимые иностранцам темпы роста населения (замечательное переполнение деревень народом) создали кризисную ситуацию, видимо уже к середине XVI века.

По логике вещей складывающаяся ситуация должна была стимулировать массовый переход к более продуктивному, а именно навозному земледелию. При эксплуатации последнего перехожему крестьянину оставалось мало места: он должен был либо осесть на землю и стать на ней реальным хозяином земли (даже будучи арендатором, но арендатором — постоянным), либо, оставаясь «перехожим», уйти за пределы Замосковного края. По климатическим условиям более предпочтительным направлением движения было: на более теплый и плодородный юг, чем на суровый и мало плодородный север.

Ясно, что проблема дефицита земли требовала своего решения как технологического, так и социально-политического. Технологическая дилемма представляла собой выбор либо интенсивного пути развития (переход на новую более продуктивную технологию), либо — экстенсивного (освоение новых земель уже за пределами густо населенного Замосковного края). Почему в то время не состоялся переход к навозному земледелию, мы до конца не знаем, но можем предположить, что вероятность освоения новой технологии была бы большей, если бы крестьянин стал собственником земли, действительным ее хозяином. Право стать собственником крестьянин мог получить в результате успешной политической борьбы, включая вооруженную. Но мы не видим в тот период крестьянских волнений, не говоря уже о восстаниях. Мы должны констатировать: мирный и, следовательно, экстенсивный вариант развития был в глазах крестьян более предпочтительным. В то же время и освоение новых земель за пределами Руси не слишком заметно.

Хотя Казанское ханство было поставлено в вассальную зависимость от Москвы в 1487 г. после взятия Казани войсками князя Д. Д. Холмского, отношения Москвы и Казани, как сюзерена и вассала еще окончательно не утвердились. После смерти в 1505 г. Ивана III во взаимоотношениях возникла напряженность, взаимные военные набеги не благоприятствовали процессу освоения русскими крестьянами волжских земель. Лишь после завоевания Казанского ханства миграционный процесс принял характер массового потока. Народ так побежал на Волгу, что Северо-Восточная Русь буквально обезлюдела.

Впоследствии из массы поселений XVI в. к столыпинской реформе было восстановлено в разных районах от 30 до 50 % (Дегтярев, с. 170). Пашня в большинстве центральных уездов стала занимать 40–60 % обрабатываемых земель (Колычева, с. 42). Особенно высока была степень запущения в Замосковном крае (Готье, с. 89), а в нем в самом густо населенном Московском уезде (Колычева, с. 42). Всего в Замосковном крае осталось немногим более 3 тысяч дворов (Ключевский, т. 2, с. 298). Здесь остался в лучшем случае каждый десятый ее житель, в худшем — каждый двадцатый (расчет см. Кульпин 1996 б).

8

Экспроприациия собственности

Поместное владение

Становление российского государства неразрывно связано с созданием государственного аппарата, главная часть которого — военные служилые люди. Русь унаследовала от Золотой орды один из главных постулатов сначала монгольской империи, затем Золотой Орды: все, способные носить оружие; должны служить империи. Унаследовала в том своеобразии, которое определялось разницей хозяйствования земледельца и скотовода.

В кочевом обществе всеобщий характер военного и иного служения обеспечивалась тем, что кочевника в значительной степени кормит сама природа. Там скотовод мог быть одновременно профессиональным воином и профессиональным производителем необходимых жизненных благ: сам содержать себя экономически. Земледелие же, в отличие от скотоводства, будучи производящим типом хозяйствования, требует от земледельца полной отдачи сил и времени. Здесь воин, чтобы быть профессионалом должен был находиться на содержании у государства.

Государство в средневековье нуждается в деньгах и солдатах. Устойчивым поставщиком того и другого в земледельческом государстве при развитом обмене и дефиците пашни являются свободные пахари, платящие налоги (Кульпин, 1990, с. 201–210). При становлении Московского государства не было развитого обмена, дефицита пашни и оно отвернулось от свободных пахарей. Согласно Ключевскому, основой народного хозяйства в этом государстве является труд вольного крестьянина, работающего на государственной или частной земле, но «государственная земля все более переходит в руки нового военного класса, создаваемого государством, и вместе с тем все более стесняется свобода крестьянского труда, заменяясь хозяйственной зависимостью от служилого землевладельца. Таковы главные явления…» «В удельные века содержание немногочисленного служилого люда обеспечивалось тремя главными источниками, то были:

1) денежное жалованье,

2) вотчины, приобретению которых служилыми людьми содействовали князья,

3) кормления, доходы с известных правительственных должностей, на которые назначались служилые люди.

В XV и XVI вв. эти удельные источники были уже недостаточны для хозяйственного обеспечения все разраставшегося служилого класса… Успешным собиранием Руси Московский государь-хозяин приобрел один новый капитал: то были обширные пространства земли, пустой или жилой, населенной крестьянами. Только этот капитал он и мог пустить в оборот для обеспечения своих служилых людей» (Ключевский, т.2, с. 99, 202).

При неразвитых налоговой системе, обмене, торговле, надежным (в глазах служащих) видом оплаты стало предоставление во временное пользование (за службу) поместий — земли, на которой работали эксплуатирующие ее крестьяне и которые должны были кормить помещиков. С самого начала жизнеспособность и сила государства Российского стала находится в прямой зависимости от способности «испоместить» растущий аппарат служащих.

В отличие от кочевников, где каждый мог непосредственно быть госслужащим в качестве военного, в земледельческой России возникла иерархическая система службы государству: крестьяне служат помещику — временному владельцу земли, предоставленной ему в качестве платы за службу государю.

Система поместного владения была введена в правление первого Государя Всея Руси Ивана III (1462–1505), тогда же было положено начало основных процессов, определивших историю России вплоть до наших дней. Вся последняя четверть XV в. характеризуется постепенным переносом акцента с процесса соединения русских земель под эгидой Москвы на процесс испомещивания госаппарата, на подчинение церкви государству, на секуляризацию ее владений.

Проблема установления единой собственности на землю — государственной стала первостепенной с созданием после распада Золотой Орды самостоятельного российского государства (первоначально — Московии). Однако процесс тотального огосударствления земли растянулся почти на два века. Поначалу частнособственная вотчинная земля не подвергалась экспроприации за исключением тех случаев, когда те или иные феодалы не желали мирно идти под «руку» Великого князя, «за измену» как это квалифицировалась в те времена. На переломе веков государство пыталось осуществить секуляризацию церковных земель, исходя из объективных реалий второй половины XV в. — громадных земельных наделов у церкви.

Власть против церкви

К концу XV в. в Северо-Восточной Руси практически все земли доступные к хозяйственному освоению были освоены (о чем косвенно свидетельствовало появление Судебника 1497 г.) и принадлежали: феодалам (князьям, в том числе великому князю, боярам на правах наследственного — вотчинного владения), независимым от бояр и, по существу, формально зависимым от великих князей московских «черным» крестьянам, а также церкви. Земли «черного» крестьянства, не попавшего в экономическую зависимость от светских и церковных феодалов, сокращались. Феодальные земли переходили из рук в руки. Часть трофейных земель князья раздавали в вотчины сподвижникам-боярам.

В соответствии с древним славянским и монгольским правовыми понятиями вся земля в независимом Московском государстве, кроме земли церкви, была собственностью Великого князя. Он был вправе как предоставлять любую нецерковную землю во владение за службу, так и отбирать ее. В соответствии с этим правом «с половины XV в. устанавливается правило, что все личные землевладельцы должны нести по земле воинскую повинность» (Ключевский, т.2, с. 190). Это правило распространялась и на наследственные владения бояр вотчины. Государь конфисковывал земли феодалов (чаще всего под предлогом нарушения условия службы — верности сюзерену), мог, предоставляя новые земли, отбирать старые, иными словами, перераспределять земельный фонд государства.

Перераспределение земельного фонда, использование его в качестве госбюджета, постепенно превратилось в одну из основных функций Московского государства, а единоличная собственность государя на землю (в то время основной вид собственности) стала экономической базой самовластья Государя, диктата государства над обществом — самодержавия. Но произошло это не сразу. В частности, полной самодержавности препятствовала экономическая независимость церкви.

В отличие от княжеского сменяемого владения, церковное владение землей, подтвержденное ханскими ярлыками, было связано не с той или иной конкретной личностью, а с церковью, как институтом. Согласно сложившейся практики можно было отнять землю у личности, но не у института. Возникла неопределенная ситуация: вроде бы церковная, как и любая другая земля должна была служить, но кому? Князю, Богу или людям? Этот вопрос принципиально не был решен. Решению препятствовала старая практика: при ханах церковь теоретически и большей части на деле не облагалось налогами и повинностями.

После падения Орды московские князья стремились покончить с ханскими привилегиями церкви. Борьба за единственную неподконтрольную государству собственность — церковную на первом этапе стала едва ли не главной целью государства. Если в Западной Европе между государством и церковью шла борьба за власть, то в Восточной — за собственность, конкретно, за собственность церкви. Не исключено, что церковь в то время сконцентрировала если не большую часть всей, то большую часть лучшей земли.

Известны тенденции в изменении пропорций основных землевладельцев на Руси. Вотчинные владения феодалов, за исключением московского князя, в течение всего XV в. сокращались, земли церкви росли, «черные» крестьянские земли также росли с ростом населения (до середины XVI в.) и осуществления крестьянами распашки лесной целины (до конца XV в.). Количественные соотношения не поддаются анализу.

Сколько кому тогда принадлежало земли в Северо-Восточной Руси доподлинно неизвестно. Иностранцы полагали, что церковь аккумулировала большую часть земель государства. Однако Готье считал, что известия Коллинза о том, что духовенство владело 2/3 пространства Московского государства, преувеличены (Готье, с. 251). Оценки историков весьма приблизительны. По ним, монастыри владели от 1/5 до 1/3 всей земли, «черные» (независимые от феодалов и зависимые от Великого князя, т. е. государства) крестьяне также от 1/5 до 1/3, наследственные вотчины феодалов, включая домен московского князя 1/3-3/5.

Как утверждает В. О. Ключевский, «уже к половине XVI в. монастырское землевладение достигло обременительных для государства размеров. Один из англичан, бывших в то время в Москве писал…монахи владеют третьей частью всей земельной собственности в государстве… Английский посол Флетчер, приехавший в Москву в 1588 г., пишет, что русские монастыри сумели занять лучшие и приятнейшие места в государстве» (Ключевский, с. 262).

Хотя не ясны реальные соотношения землевладений, однако их можно оценить. Так, если брать по нижнему пределу, то теоретический «резерв» для испомещивания за счет черных и церковных земель составлял почти половину культивируемых площадей. Остальная земля была в руках феодалов. Качество пашни у черных крестьян и монастырей было разным: монастыри владели значительной частью плодородных старопахотных земель. Хорошая старопахотная земля означала не только более высокие и устойчивые урожаи, но и привязанность к ней крестьян, т. е. гарантию землевладельцев получения ренты и возможность востребовать с последних верную службу.

В отличие от феодальных (кроме владений Великого князя) церковные земли за счет пожертвований и освоения лесной целины только возрастали. Церковь была государством в государстве, имела свои интересы, отличные от интересов светской власти. «Наиболее известным монахом-политиком второй половины XIV в. был Сергий Радонежский. Общежительская реформа способствовала превращению возглавляемого им монастыря во внутренне сильную, независящую от частных лиц корпорацию… Знаменательно, что и сам Сергий, и его ученики выполняли только те поручения великого князя, которые не противоречили интересам церкви. Они были убежденными сторонниками сильной, не зависящей от московских князей или же других светских властей церковной организации, способной оказывать влияние на все стороны государственной жизни… Уже в середине 70-х гг. XIV в. становится очевидным назревание острого конфликта между великокняжеской властью и воинствующими церковниками» (Борисов, с. 95, 96).

Пока шел процесс объединения владений Москвой, церковь могла сохранять свою земельную собственность без оружия, играя на противоречиях светских феодалов. Когда эти противоречия были разрешены в пользу Москвы, аргументом могла стать только военная сила. За исключением Новгорода, где архиепископ (второй по значению в церковной иерархии Руси после митрополита) имел свой Владычный полк, церковь военных соединений не имела. Военное поражение Новгорода было практически и разгромом армии церкви на Руси. С этого времени церковь могла сохранить свои огромные земельные владения только апеллируя моральными аргументами.

В ходе борьбы за подчинения Москве Новгорода Иван III осуществил сложную многоходовую интригу для легализации акций конфискации, распределения и передела земельной собственности торговой республики. Сначала он раздал земли, конфискованные у новгородских бояр, боярам московским в награду за завоевание Новгорода, затем казнил основных новых (московских) землевладельцев и, по обычаям тех времен, экспроприировал их земли. Далее он вывел Новгород из-под юрисдикции московской думы и, передав Новгород в княжении своему сыну Василию, что бы иметь возможность экспроприировать церковные земли Новгородчины без согласия на то московской думы.

Согласно Руслану Скрынникову, большая часть владычных владений была экспроприирована и роздана в поместья. Этому благоприятствовал, в частности, общественный критический настрой к церковникам. Церковь всегда стращала паству близким концом света и необходимостью праведной жизни перед лицом Страшного суда. Конец света ожидался в 7000-м от сотворения мира или 1492 г. от Рождества Христова (Скрынников, с. 153–155). Но в очередной раз не состоялся. Авторитет церкви и религии был в очередной раз подорван. Торжествовали еретики. Они находили поддержку у Великого князя. И, как пишет летописец, «в лето 7007 (1499 — р.х.) … поймал князь великой в Новгороде вотчины церковные и роздал их детям боярским поместье».

Однако, новгородских земель оказалось недостаточно и возникла проблема экспроприации всех остальных церковных земель Московского государства. Экспроприацию надо было обосновать. Подготовка к обоснованию велась основательно. Использовались не только все возможные для средневековой интриги методы, началась, поддерживаемая, а может быть и спровоцированная Государем борьба, получившая в исторической литературе наименование спора нестяжателей и иосифлян.

В этой борьбе для социоестественной истории важны позиции сторон прежде всего по отношению к роли труда, его месту в системе ценностей. Водораздел между нестяжателями и иосифлянами, по-видимому, проходил в вопросе об обязательности производительного труда для людей, посвятивших себя служению богу и возможности или невозможности жить за счет труда других.

«В XIV–XV вв. монастыри в России переживали расцвет. В центре и на окраинах появились сотни новых обителей. Одни из них превратились в крупных землевладельцев, другие существовали в виде скитов и крохотных лесных пустыней. В пустынях иноки жили трудом своих рук и вели аскетический образ жизни. В богатых монастырях жизнь братии претерпела разительные перемены. Старцы не жалели усилий на то, чтобы приумножить свои владения. Они вели торговлю, занимались ростовщичеством, а полученные деньги тратили на приобретение недвижимости. Быстрому обогащения способствовали и пожертвования богомольцев… Состоятельные люди усвоили своеобразный взгляд на грех и покаяние. Любой грех они надеялись после кончины замолить чужой молитвой. Власть и преступления были нераздельны, а потому князья на старости лет щедро наделяли монастыри селами, выдавали им жалованные грамоты. Их примеру следовали другие богатые землевладельцы… Монахи назначали все более крупные суммы за внесение имени умершего в монастырские поминальные книги синодики… Монахи, удалившиеся от мира во имя духовного подвига, стали вести жизнь весьма далекую от идеалов иноческой подвижнической жизни. Вместо того чтобы кормиться «рукоделием», они предавались стяжанию, собирали оброки с крестьян, вымогали пожертвования у вдов, вели вполне мирской образ жизни. Упадок благочестия в монастырях вызвал тревогу в церковных кругах. Лучшие умы церкви искали выход из кризиса. Нил Сорский развивал идеи аскетизма. Иосиф Санин отстаивал монастырские богатства, а спасение видел в умножении строгостей» (Скрынников, с. 156-158).

Победа иосифлян, по мнению Скрынникова, была обусловлена всем ходом исторического развития. Она лишила светскую власть морального обоснования секуляризации церковных земель. Возможность испомещивания, т. е. платы за службу, теперь была ограничена землями черных крестьян и перераспределением боярских земель.

Вспомним, что в Золотой Орде церковь функционировала в режиме наибольшего благоприятствования. От всяких посягательств на ее имущество она была защищена ханскими ярлыками. Теперь этой защиты не стало, поскольку не было государства давшего церкви привилегии. Осталась одна традиция. Поскольку церковь владела землей на основе традиций, нужно было сломать эти традиции.

Государство попыталось экспроприировать церковную собственность в конце XV — начале XVI вв. Первый Государь Всея Руси Иван III предложил проект не просто секуляризации церковных земель, но превращения церкви в часть государственного аппарата: церковнослужители должны были получать оплату своего труда непосредственно от государства.

Не исключено, что эпицентр борьбы пришелся на 1503 год, когда состоялся церковный собор, и нашел свое выражение в идеологической дискуссии нестяжателей и иосифлян. Именно тогда решался вопрос: должен ли монах (а затем, по логике морали, и любой смертный на Руси) жить только личным трудом или он может жить за счет труда других?

Борьба вокруг церковной земли (если она вообще имела место) была драматичной, и в ней участвовали известные конкретные исторические личности. Их характеры, устои, поведение позволили бы представить процесс ярким, живым, если бы не трудности, о которых мы говорили словами Лео фон Берталанфи. Однако и игнорировать непосредственных действующих лиц невозможно. Главные действующие лица спора, как принято считать в традиционной исторической русской литературе: Нил Сорский, Иосиф Волоцкий и Государь Всея Руси Иван III, получавший при победе нестяжателей моральное право экспроприации церковных владений. Ниже даны их характеристики, при написании которых автор старался быть максимально объективным.

Первый Государь Всея Руси был, безусловно, блистательный политик. У одних историков он вызывает восхищение, у других — почти омерзение за маккиавелизм. По-видимому, он, если и не был атеистом, то никакого почтения к религии и церкви не выказывал, хотя бы потому, что стремился превратить церковь в составную часть государственного аппарата управления. «По своим личным качествам Иван III как нельзя лучше подходил роль могильщика политического суверенитета русской церкви. Человек сильной воли, большого ума и беспредельного честолюбия, московский князь был практически лишен всяких «сдерживающих центров» по отношению к религии и церковной иерархии… был убежден, что вопреки евангельскому изречению, бог не в правде, а в силе. «Государь Всея Руси» в равной степени был готов протянуть руку и «римлянам», и ограбившим православные киевские храмы «бессерменам», и поклонявшимся «земле и небу» новгородским еретикам, и даже самому Сатане — хотя бы и не Вельзевулу, а лишь носившему это прозвище литовскому митрополиту» (Борисов, с. 162).

Хотя «передовой отряд церковных сил — митрополичья кафедра — не оказала великому князю эффективной поддержки в его централизаторской политике» (Борисов, с. 188), Иван III активно использовал церковь в деле собирания земель, вмешивался в борьбу за власть внутри церкви, находил временных союзников среди иерархов. Однако, в одном, несмотря на княжеское давление, на крутое и бесцеремонное обращение князя с опальными церковниками, церковь стояла до конца: не шла на экспроприацию своих земель. Даже обязанный Великому князю изволением из монастырской «ледовой» тюрьмы и своим возвышением новгородский архиепископ Геннадий, когда речь шла о собственности, выражаясь словами летописца, на соборе 1503 года злобно «лаял» на князя.

Великий князь лавировал. Иногда и его союзников-иерархов приговаривали к суровым наказаниям и ему стоило больших трудов спасти их. В наказания нередко включались жестокие избиения. В знак протеста против морального и физического давления со стороны светской власти митрополит дважды покидал свой пост. Однажды он принудил Ивана III к русской «Каноссе». Второй раз тот же прием не сработал.

Основными аргументами Великого князя (судя по действиям) было наличие у него военной силы, не идущей ни в какое сравнение с таковой у удельных князей или у бояр, и отсутствие твердых правовых гарантий суверенитета у церкви. Иван III имел возможность и запугивал церковных иерархов. Никто, даже митрополит не был гарантирован от применения к нему физического насилия. Митрополит несколько раз пытался сбежать из тюрьмы-монастыря и каждый раз был «пойман» князем. К моменту собора митрополит психологически был, видимо, сломлен, и лишь единодушная жесткая позиция иерархов заставляла его действовать решительно.

Главным идеологом нестяжательства был Нил Сорский, происходивший из московской семьи, близкой к великокняжеской фамилии, отказавшийся от мирской карьеры и основавший свой скит на реке Сорке, откуда и пошло его прозвище. Житие по примеру Нила было нелегким: тяжелый физический труд, отсутствие любых даже мелких радостей жизни, практически антисанитарные жилищные условиях, нередко намеренное истязание плоти, не способствовали массовому притоку адептов в Нилу. «В массе черное духовенство осталось глухо к проповеди Нила… Попытки воплотить в жизнь принцип равенства, обязательного труда, самоотречения не привели к успеху», — утверждает Руслан Скрынников (Скрынников, с. 98, 108–110).

Партию иосифлян возглавил игумен Иосиф Волоцкий, в миру Иван Санин. Рачительный хозяин вотчинник-феодал Иван Санин решительно отвергал стяжание как средство личного обогащения, в собственности и богатстве монастырской общины видел средство благотворительности — помощи нуждающимся крестьянам, заботился и об эстетической стороне восприятия религиозных догматов. В целом, это была сложная и привлекательная для восприятия средневекового человека личность.

Исход прений 1503 года вокруг церковной земельной собственности по версии Юрия Алексеева, созданной им на основе литературно-церковного произведения «Слово иное», в конечном счете, оказался связанным «с чисто случайным, но фундаментально важным фактом» — болезнью Великого князя: «скорее всего его постиг удар (по теперешней терминологии — инсульт)». Алексеев описывает детально как это произошло.

Именно летом 1503 г. Великий князь вознамерился лишить церковь главной собственности и превратить служителей церкви в государственных чиновников. Сделать это он предполагал не насильственно — государевым указом, но добровольным, самостоятельным решением церкви на ее высшем форуме — соборе. На церковном соборе вопрос о земле стал практически основным. По нему разгорелась борьба. Большинство иерархов выступило против намерений князя. Тогда князь вызвал в Москву известного сторонника личного нестяжательства игумена Иосифа Волоцкого. Однако Иосиф не оправдал надежд государя и решительно высказался против экспроприации церковных земель.

Собор происходил на фоне непрерывных с 1490 г. пятнадцатилетних тяжб за землю. Судились все, в том числе и крестьяне с церковью. В одной из таких тяжб государь встал на сторону крестьян крупнейшего на Руси Троицкого монастыря в их иске против монахов и повелел оштрафовать монастырь. «Старцы» в ответ организовали массовую демонстрацию протеста. Непрерывно предавая анафеме государя, дряхлые отшельники пошли маршем на Москву, кто на телегах, кто на носилках. Их сопровождали сторонники и, как всегда, просто любопытные.

Молва о марше, опережая его, взбудоражила столицу и так психологически воздействовала на Великого князя, что у него отнялись рука, нога и глаз, что было расценено как божье наказание за святотатство. Иван III лично не пошел на собор, не сказал своего решающего слова (Алексеев, с. 218–220). Без Государя его чиновники-дьяки не смогли преодолеть сопротивление церковных иерархов. В борьбе за землю церкви Иван III потерпел поражение, как полагает Юрий Алексеев, возможно, впервые в жизни.

Описаны ли в вышеприведенной версии исторических событий действительно решающие моменты, где есть и личности, и отдельный поступок, сюжет для трагедии шекспировского накала? Могла ли победа Ивана III и нестяжателей на соборе действительно изменить судьбу России или путь России был предопределен процессами исторического развития предшествующих веков?

Скрынников, также, как и Алексеев, фиксирует факт болезни Великого князя во время собора, но переносит инсульт на полгода позже его завершения. Оба делают свои выводы на анализе одних и тех же исторических документов, что свидетельствует о такой пластичности нарративных источников, которая позволяет поставить под сомнение выводы, сделанные на их основе.

Если добавить к этому мнение Андрея Плигузова — историка, специально исследовавшего дискуссию об идеологии нестяжательства, ведущуюся уже почти два века, то фабула станет еще более интригующей. Плигузов констатирует, что у Нила Сорского нет ни одного сочинения, разбирающего вопросы церковного землевладения, а Иосиф Волоцкий писал по данному поводу много позднее, да и то применительно к частному случаю (Плигузов, с. 31). «Не случайно… Казакова, посвятившая Вассиану и его единомышленникам (нестяжателям) две монографии и докторскую диссертацию признала, что «история нестяжательства как идеологического течения, история его формирования, развития, связей с другими идейными течениями еще ждет своего исследователя…» (Плигузов, с. 32; Казакова, с. 139).

Плигузов полагает, что вопрос о секуляризации церковных земель на соборе 1503 г., возможно, вообще не стоял. «Вместе с тем, есть данные, свидетельствующие о планах правительства Ивана III существенно ограничить или вовсе ликвидировать землевладение церкви, обратив его в государственный фонд для поместных пожалований средним и мелким феодалам. Трудно сказать, в какой мере эта программа носила официальный характер и насколько объективно отражала она реальное соотношение сил» (Плигузов, с. 5).

Мнение Плигузова позволяет рассматривать трагедийно красивую версию Алексеева, как и многих других историков, не более чем как иллюстрацию к аргументации Лео фон Берталанфи относительно, к сожалению, малой научной значимости нарративных источников.

Что же тогда остается достоверного в письменных свидетельствах эпохи? То, что у церкви были большие земельные наделы. То, что частично они были Иваном III экспроприированы. То, что у него были планы полной экспроприации, но осуществить ее не удалось, и следовательно, проблема испомещивания служащих госаппарата осталась нерешенной.

Полицейская диктатура, как форма договора государя с народом

Внук первого российского государя — знаменитый Иван Грозный прямо уже не посягал на земельную собственность церкви. Церковный соборы, последовавшие за собором 1551 г. лишь ограничивали рост церковного землевладения, но не рассматривали проблему секуляризации. «Приговор 1551 г. запрещал церкви приобретать земли каким бы то ни было образом» (Готье, с. 235). Проблема испомещивания должна была решаться иначе. Вспомним, что основным капиталом русского государя была земля.

В середине XVI в., после массовых испомещиваний XV в., этот капитал, иссяк. Присоединение новых земель, в основном западных (1510 — Пскова с областью, 1514 — Смоленска, 1517 — Рязани, 1517–1523 — Черниговской и Новгород-Северской земель), не столько дали резерв для испомещивания, сколько, в соответствии с принятой практикой (см. Ключевский, т. 2, с. 173), вызвали необходимость перевести тамошних феодалов в Замосковный край и испоместить их здесь.

Живую картину испомещивания и явки на службу одним из первых дал Сергей Соловьев. Его положения в целом разделяют современные историки. Он писал: «Новое Русское государство, составленное московскими князьями, было государство бедное, доходы великих князей были невелики, потому что народу было мало, мало городов, где процветали бы промыслы, торговля; а между тем опасности со всех сторон, надобно отбиваться от врагов, надобно, следовательно, иметь большое войско; но как его содержать, на войско идет много денег; денег нет, но много земли, и потому стали раздавать земельные участки тем, кто шел служить к князю; пока служил, земли оставались за ним, переставал служить, землю отбирали; эти-то земельные участки и назвались поместьями, а владельцы их помещиками. Были и вотчинники, которые вечно владели своими землями, потому что получили их в наследство от предков; но богатых вотчинников, которые могли бы служить, не нуждались в пособии, в жалованье правительства, было немного; большей части из них великий князь раздавал также поместья. Ко времени Иоанна III к двору великого князя в Москву набралось много князей, лишившихся своих княжеств вследствие собрания Русской земли; все они вступили в службу к великому князю и заняли главные места; но так как они не сохранили своих княжеств, только несколько земель из них, то и они не были богаты, притом вотчины их все уменьшались оттого, что каждому хотелось при смерти дать чтонибудь в церковь, особенно в какой-нибудь монастырь, на помин души, денег не было, и давали на помин души земли; монастыри обогащались, а светские землевладельцы беднели и должны были просить у великого князя поместий, чтоб иметь возможность служить, т. е. по первому призыву являться на войну на коне, в полном вооружении и приводить с собой некоторое число вооруженных людей, почему в старину и говорили, что служилый человек должен являться на войну конен, люден и оружен» (с. 235–236). «Когда нужно выступать в поход воеводы начинают перекличку, вызывают: «Такой-то?» — «Есть!» откликается помещик, и его пишут в «естех»; вызывают другого — молчание, значит нет его, не явился, и его пишут в «нетех». И стало оказываться, что в «нетех» очень много, а кто и есть в «естех», у того оружие плохое, плоха лошадь и людей не столько, сколько он должен был привести со своей земли. Что за причина? Помещики оправдываются, что служить им нельзя, земля есть, но ее нужно обрабатывать, а рабочих рук нет; крестьяне были вольные, свободно переходили с одной земли на другую… Небогатый помещик призовет их к себе, порядится с ними, а тут подле богатый, многоземельный вотчинник светский или монастырь, работники им нужны, потому что везде земли много, а рабочих рук нет, они и переманивают крестьян от бедных помещиков…» (Соловьев, с. 250).

В 1550 г. государство использует, вероятно, последние резервы земли для предоставления ее в «службу»: в Московском и ближайших уездах «1078 служилым людям было роздано зараз 176775 десятин пашни в трех полях» (Ключевский, т. 2, с. 208). Эти «наиболее справные» помещики образовали впоследствии нечто подобное царской гвардии и служили офицерскими кадрами для провинциальных дворянских ополчений.

Как разворачивались события с начала 1550-х гг. мы доподлинно не знаем, можем лишь предполагать, исходя из текущих в это время процессов. Согласно В. О. Ключевскому, тогда именно «землю, недвижимость заставляли играть роль денег, заменять денежное жалованье за службу» (т.2, с. 221). Ясно, что деревни, которые получили новые помещики были разными, но по большей части малыми (были случаи, когда в одном селе было несколько помещиков, были случаи, когда помещики вовсе не имели крестьян, однако конкретно, когда и как крестьяне уходили с земли неизвестно).

Естественно предположить, что при последнем массовом испомещивании землями Подмосковного края в ход пошли далеко не лучшие земли (лучшие давно нашли владельцев). Не случайно именно после последнего массового испомещивания 1550 г. четко обозначилась «тенденция к запустению в первую очередь худых земель» и обезлюдивания малых деревень. Можно предположить, что многие новые помещики не получили должных средств к службе и за службу. Однако мы не можем предполагать возникновение эффекта неплатежа заработной платы, который во все времена был чреват потерей верности служилых господину. Не исключено, что был «выплачен» лишь «аванс», а выплата «заработной платы» поставлена в зависимость от выполнения работы.

Не случайно взоры советников царя почти одновременно с испомещиванием «отборной тысячи» обратились к «подрайской» (эпитет не случаен!) земле — Казанскому ханству. Как только тысяча поступила на службу царю, началась подготовка к завоеванию Поволжья. В 1552 г. была взята Казань, но вовсе так, как это было в 1487 г. при Иване III, тогда ханство было поставлено в вассальную зависимость и тем самым объективно созданы благоприятные условия для стихийной массовой крестьянской колонизации земель ханства. Эта вяло текущая колонизация продолжалась даже при неблагоприятных условиях, несмотря на взаимные набеги татар и русских всю первую половину XVI вв. На этот раз цели государства были иные: получить дополнительные средства для государственной казны путем прямого грабежа сокровищ богатого соседа и новый ресурс земли для испомещивания, т. е. колонизации организуемой государством.

Москва экспроприировала лучшие земли Поволжья — земли хана и татарской знати. Казань — татарская столица была стерта с лица земли. Согласно «Царственной книге», по приказу русского командования было произведено «поголовное избиение всех мужчин: «В полон имати жен и дети малые, а ратных избивати всех» «побитых во граде толикое множество лежаще, яке по всему граду не бе, где ступати не на мертвых…рвы же на той стороне града полны мертвых лежаще со стенами градными ровно полны мертвых лежаще и по Казань реке и в реке, и за рекою по всему лугу мертвии погани лежаща». Для въезда Ивана IV в город смогли «едину улицу очистити к цареву (ханскому — Э.К.) двору от Муралеевых ворот мертвых поснести, и едва очистили», несмотря на то что, расстояние от ворот до дворца было не более 100 сажен» (Худяков, с. 643–644).

Жестокость, превосходящая нашествие Батыя, надо полагать, была не случайной, как не было случайным последующее уничтожение татарских сел и деревень вокруг Казани в радиусе 50 верст, т. е. почти ста километров. По подсчетам Дамира Исхакова потери татар в период русского завоевания в XVI в. «составили более 1/3 населения, что означало фактическую демографическую катастрофу. Волго-уральские татары для восстановления своей численности, которую они имели в середине XVI в. потратили около 150 лет» (Исхаков, с. 130).

Казанское ханство было обречено на поражение, а его население на физическое уничтожение и вынужденную эмиграцию демографическим ростом и экологическом кризисом в русском северо-востоке. Население московского государства превосходило таковое в Казанском ханстве, согласно подсчетам Исхакова, как минимум в десять раз (Исхаков, с. 129), и, видимо, 9/10 русского населения, судя по масштабам народного бегства со старых земель, вышли из равновесия с природной базой.

На месте старой построена была новая Казань — русская, в которой татарам было запрещено селиться. Как писал известный татарский историк Газиз Губайдуллин, «русское крестьянство приходило в наш край по принуждению, а часть их ища спасения от усиливающегося гнета помещиков, которые в XV веке стали их усиленно эксплуатировать, поэтому после взятия Казани началось стихийное бегство из центральных областей русского крестьянства в новый край. На этой новой земле их прельщала, таким образом, свобода и обилие пустошей. Поступившие на службу к помещикам, эти крестьяне получали 10-летнюю льготу (от налогов и повинностей — Э.К.) и новые хозяева бережно относились к ним, вследствие недостатка рабочих рук в случае их ухода, хотя беглых и ловили, однако на первых порах, правительство смотрело на это бегство на «землю казанскую» сквозь пальцы, желая быстро колонизировать новозавоеванный край, ибо, кроме внутренних, существовали внешние причины» (Губайдуллин, с. 20–21).

Однако уничтожение татарской Казани привело к новому напряжению государства и общества. Крым и Турция выступили в защиту единоверцев татар и с 1555 г. началась напряженная борьба за Поволжье с Крымом и Турцией, которая продолжалась до 1572 г. В 1570 г. Девлет-Гирей даже взял штурмом Москву, сжег и разорил ее. В самом Поволжье было неспокойно. Сразу же после взятия русскими войсками Казани началось восстание татар, марийцев и других народов ханства, которое, постепенно затухая, продолжалось до 1560 г.

«Голод по всем московским городам и по всей земле, а больше в Заволжье» в 1556-57 гг. (Чтения ОИДР, 1895, кн. 3, с. 68–69, Цит. по Колычева, с. 36), необходимость отстаивать новые волжские рубежи от Турции и Крыма, начавшиеся ежегодные набеги крымцев на южные границы и вплоть до центральных областей государства создали в Московии почти невыносимое напряжение.

Не получив сразу ожидаемых результатов в Казани (чему помешал голод и восстание поволжских народов), но отмобилизовав большую армию, Иван Грозный ввязался в новую войну, обещающую быть победоносной, принести государству новые земли и тягловых крестьян. В 1558 г. армия двинулась на запад, в Ливонию, где развитие событий лишь поначалу складывалось в пользу Москвы. Однако с 1560 г. (определение срока Герке, Кристенсен, с. 126) начались «годы великого запустения». Эти годы знаменовались бегством крестьян из Замосковного края, поражениями в Ливонской войне, непрестанными набегами крымцев, ежегодно уводящих в полон тысячи крестьян.

Чтобы вести борьбу на три фронта: на западе против Польши и Швеции, на юге — против Крымского ханства, за которым стояла самое могущественное государство европейского средневековья — Турция, на востоке держать войска против недавно покоренных народов Поволжья, требовалась большая армия. Надо было испоместить новые тысячи служилых, найти для них землю с крестьянами.

В кризисных условиях царь демонстративно отказывается от власти, удаляясь в Александровскую слободу. Народ просит царя не бросать его на произвол судьбы. Царь требует для себя чрезвычайных полномочий и получает их. Гениальный Ключевский кратко и точно определил роль опричнины: «Царь как будто выпросил себе у государственного совета полицейскую диктатуру — своеобразная форма договора государя с народом». «На содержание этого (опричного — Э.К.) двора, «на свой обиход» и своих детей, царевичей Ивана и Федора, он выделил из своего государства до 20 городов с уездами и несколько отдельных волостей, в которых земли были розданы опричникам, а прежние землевладельцы выведены были из своих вотчин и поместий и получали земли в неопричных уездах» (Ключевский, с. 165).

Началось великое перемещение бояр. «До 12 тысяч этих выселенцев зимой с семействами шли пешком из отнятых у них усадеб на отдаленные пустые поместья, им отведенные». Многие из депортированных и не депортированных бояр уничтожаются физически. «Князь Курбский в своей Истории, перечисляя жертвы Ивановой жестокости, насчитывает их свыше 400. Современники иностранцы считали даже за 10 тысяч» (Ключевский, т.2, с. 165, 174).

Униженные и оскорбленные, лишенные исконных древних прав и привилегий бояре морально и физически сломлены, не протестуют, кроме бежавшего за границу диссидента Курбского. Главный оппонент царя — князь Курбский известен как участник Казанского похода, воевода в Ливонской войне. Опасаясь опалы за близость к казненным Иваном Грозным феодалам, в 1564 г. бежал в Литву, стал членом королевского совета (рады), воевал против войск царя. Потомки знают его прежде всего, как писателя публициста — автора трех посланий Ивану Грозному и «Истории о великом князе Московском».

Эпистолярный диалог Ивана Грозного и Курбского, согласно Ключевскому, можно свести к двум фразам. Курбский: «Обычай у московских князей издавна желать братий своих крови и губить их убогих ради и окаянных вотчин, ненасытства ради своего». Царь: «Жаловать своих холопей мы вольны и казнить вольны же». (Цит. по: Ключевский, т. 2, с. 155–158). Царь и «жаловал»: «К концу XVI в. государственное тягло стало гораздо тяжелее, чем вначале его» (Готье, с.363).

Парадокс в том, что не бояре — политически один из наиболее сильных слоев населения, но крестьяне выступили против политики царя и «проголосовали» ногами. Заселение Поволжья началось сразу после взятия Казани, но массово народ «рванул» на новые земли с начала 1560-х гг. и особенно после введения опричнины, т. е. после того как боярские вотчины были отданы в поместья, и крестьяне получили новых хозяев — владельцев земли. Интенсивность процесса была также связана с «замирением» Поволжья. В итоге великого исхода «громадное, измеряемое многими десятками тысяч число деревень (от 50 до 90 % в разных районах) превратилось в пустоши» (Дегтярев, с. 170). Именно тогда «англичанин Флетчер по пути между Вологдой и Москвой встречал села, тянувшиеся на версту, с избами по сторонам дороги, но без единого обывателя…» (Ключевский, т. 2, с. 298).

Размер бегства крестьян виден в сравнении с серединой века, когда только новые помещики получили земли, на которых было не менее 15 тыс. дворов, что составляло около 55 % всех дворов. Мы не знаем, сколько из как минимум девяти десятых всего населения ушло на новые земли, поскольку часть погибло от голода и мора, часть в войнах, часть попала в крымский полон, однако можем предположить, что большая часть. И в связи с этим утверждать: царь испоместил слуг своих, но они остались без крестьян на пустой земле, т. е. без оплаты своего труда. Последнее если не обусловило, то обострило кризисную ситуацию.

Крах полицейского режима, который сложился при Иване Грозном, достиг своего апогея в конце царствования Годунова, был предрешен, но одновременно полицейский режим как система правления был окончательно утвержден. Общество лишено собственности и самостоятельности. Значимость личности было приближена к нулю, а девиз государства Российского нашел свое выражение в словах Грозного именно тогда: жаловать своих холопей мы вольны и казнить вольны же.

***

По мере становления со второй половины XV в. Российского государства с каждым десятилетием расширялся круг вопросов, требовавших разрешения, возрастала острота проблем и необходимость все более быстрых действий. Время как бы сжималось. Особенно во второй XVI в. Не только утверждалась политическая и экономическая власть государства: «коренным явлением истории служилого землевладения в XVI в. был рост поместного владения и подчинение вотчины повинностям, лежавшим прежде только на поместьях» (Готье, с. 256). Во всех сферах жизни происходили быстрые и, что существенней, необратимые изменения, события чрезвычайной важности. Основные процессы и события социально-экологического кризиса, обусловившие весь дальнейший ход его развития, случились во второй половине XV — середине XVI в. Произошло резкое ухудшение климатических условий, беспрецедентное повышение неустойчивости климата, рост неблагоприятных для земледелия явлений природы. Вызрел экологический кризис, обусловивший переход к низкоурожайному безнавозному трехполью. Инерционный рост населения вызвал падение уровня и качества жизни.

Углубление экологический кризиса спровоцировало социально-экономический и как следствие его — политический кризис. В кризисной ситуации, когда общество не знало, что делать, оно делегировало право решения основных проблем государству, в итоге произошло падение ценности личности в системе ценностей этноса. Полицейское государство положило конец свободы черного крестьянства, ограничило свободы всех социальных слоев и групп. Лишило всех права собственности на землю. Решало проблемы путем развития экстенсивных технологий, захвата новых земель.

9

Невероятность иного

Первый российский царь, согласно традиции, представляется нам жестоким и свирепым самодуром. Он устанавливал и установил специфически российскую форму правления самодержавие, право принятия всех решений одним человеком царем. Ключевский утверждал: «Иван IV был первый из московских государей, который узрел и живо почувствовал в себе царя в настоящем библейском смысле, помазанника божия», что обострением внутренней вражды в обществе путем бесцельной и неразборчивой резни он расстроил успешно начатые внутренние реформы и внешние предприятия, внес в общество страшную смуту (Ключевский, т. 2, с. 184–187). По мнению великого русского историка «жизнь Московского государства и без Ивана (Грозного — Э.К.) устроилась бы так же, как она строилась до него и после него, но без него это устроение пошло бы легче и ровнее…» (т. 2, с. 184–187). Так ли?

Действительно ли жизнь Московского государства устроилась бы так как она устроилась, если бы вместо Ивана IV был бы другой государь? И наконец, в главные, переломные моменты истории приняты оптимальные или неоптимальные решения? Если вторые, то существовали ли первые, и с какой точки зрения были таковыми: текущего момента или будущего? Была ли возможность иного развития и, что важнее, какова вероятность иного? Попробуем рассмотреть альтернативные варианты принятия иных решений сначала в общих чертах, затем конкретно в переломные моменты.

Характеристики эпохи

Еще раз повторим основные характеристики эпохи.

Ускорению процесса сокращения резерва княжеских земель способствовал экологический кризис, который обусловил потерю существенной части ранее распаханных земель: к 1552 г. четко обозначилась «тенденция к запустению в первую очередь худых земель», которая «слабо прослеживается в отношении добрых земель», и концентрации дворов в крупные селения на добрых землях. На худых землях деревни малодворны. Позднее индикатором дефицита плодородной земли стало изменение форм записи в писцовых книгах. Писцы стали различать землю по качеству в середине XVI в.: в 50-е гг. формуляр писцовых книг дополняется характеристикой качества земли (Шапиро, с.60; Дегтярев, с. 158–160,156).

Взятия Казани не сняло, но потребовало от государства нового напряжения сил. Не решив комплексного — экологического, технологического, социального внутриполитического кризиса, но расширив его и преобразовав из внутри- во внешнеполитический, несмотря на огромные потери общества и во многом благодаря им, государство получило возможность укрепить свои позиции за счет общества. Обстоятельства, вызванные внутренней и внешней политикой государства, создали в Московии почти невыносимое напряжение. С 1560 г. начались «годы великого запустения». Эти годы знаменовались дальнейшим углублением экологического кризиса, поражениями в войне, крымцами, ежегодно уводящих в полон тысячи крестьян, усилением эксплуатации мелкими помещиками своих крестьян и бегством последних к крупным и на новые земли.

Именно в этих кризисных условиях царь, демонстративно отказался от власти, потребовал для себя чрезвычайных полномочий и получил их. Гениальный Ключевский и понял, и не понял смысла происходящего. Не понял, когда писал о противостоянии бояр и царя: «Но ни та (царь — Э.К.), ни другая сторона (бояре) не могла придумать другого порядка, который бы соответствовал ее желаниям, потому что все, чего желали они, уже практиковалось или было испробовано. Дело шло не о том, как править государством, а о том, кто будет им править» (Ключевский, т. 2, с. 160)… Дело шло как раз о том, как править. И Ключевский, противореча самому себе, гениально кратко и точно определил роль опричнины: «Царь как будто выпросил себе у государственного совета полицейскую диктатуру своеобразная форма договора государя с народом». С тех пор в России эта форма договора остается практически неизменной. Использовал же полицейскую функцию царь в целях как править — укрепления государства и госаппарата, в интересах служилых и не только за счет бояр, но и крестьян.

Опричнина известна как полицейская диктатура, но полицейская диктатура была не целью, а средством. Экспроприация полузависимой от государства феодальной собственности — земель бояр вряд ли была бы возможной в иных условиях. Диктатура всегда востребована для того, чтобы сломить сопротивление отдельных социальных слоев или большинства населения при проведении непопулярных акций.

В то время уже все землевладельцы, имеющие землю на правах поместья или наследственной родовой вотчинной собственности, должны были нести военную службу государю. Нести же ее могли «естех» только за счет крестьян, уровня крестьянской производительности труда, которая в свою очередь зависела от качества земли. Лучшая — добрая земля в то время была в опольях. Это старопахотная монастырская и вотчинная боярская пашня. Последнюю в значительной степени и экспроприировал Грозный, согнав с наследственных вотчин 12 тысяч семей, казнив глав более 400 богатых родов и «поймав» их земли в казну.

Экспроприации предшествовал ряд действий по решению проблемы испомещивания без экспроприации боярских земель. Сначала пошел процесс исчерпания земель великокняжеского домена. В 1550 г. государство использует последние (и, по всей вероятности, не слишком высокого качества) резервы великокняжеской земли Замосковного края для предоставления ее в «службу». Последовавший за этим захват «подрайской землицы» Казанского ханства и предоставление ее в «службу» является косвенным свидетельством дефицита «служебной» земли. По-видимому, и этой земли оказалось недостаточно, поскольку экономический смысл опричнины можно видеть в прецеденте использования следующего по очереди и последнего резерва — перераспределения боярской земли. При изгнании с половины территории государства наследственных владельцев земли — бояр по сути дела речь шла не просто о единичном акте экспроприации боярских земель, а о жестком прецеденте утверждения значительно более важного.

Опричнина является прецедентом, согласно которому в Московии утверждался единый земельный собственник государство, все светские собственники становились временными арендаторами государственной земли.

С начала царствования Иван Грозный считал всех подданных холопами, но сделал их таковыми лишь в опричнину, лишив всех землевладельцев главного вида их собственности. Факт: царь произвел революцию сверху малой кровью: обошелся без гражданской войны.

А могло ли русское общество вообще избежать такой революции? Могло ли оно выбрать иной путь развития, без аннексий и контрибуций, путь решения проблем не за счет других, а за собственный счет с императивом здесь и теперь? Где тот переломный момент, когда определялось грядущее? Вероятно, это произошло тогда, когда окончательно было установлено, кто и как должен владеть главным богатством, основным природным ресурсом землей.

Мог ли быть иным Судебник?

Предположим иные сущностные положения в Судебнике, а именно, вся земля принадлежит государству с правом выкупа в собственность и с поощрением выкупа, как это было в Западной Европе. При этом целинники — черные и монастырские крестьяне сразу становятся собственниками земли, уплачивая государству только установленные налоги. Черные крестьяне, бояре, помещики и церковь являются арендаторами государственной земли с правом выкупа земли в собственность.

Можно предположить, что при таком обороте роль земли и государства в обществе изменяются. Ценность земли в сознании народа возрастает. Особенно ценной становится земля, не затронутая экологическим кризисом — старопахотная. Ее стремятся приобрести в собственность для последующей сдачей в выгодную аренду не только лендлорды, но крестьяне. Утверждается слой богатых крестьян, за счет тех, кто быстрее других осуществил переход на новую прогрессивную технологию навозного земледелия. Быстро распространяется сама технология пашенного навозного земледелия. Бедные крестьяне — арендаторы или владельцы обесцененной экологическим кризисом земли получают возможность колонизации земель вассального Казанского ханства (Среднего Поволжья), уже обладая знанием новой прогрессивной технологии.

Государство может не просто установить налоги, но существовать за их счет, чеканить монету и гарантировать стабильность финансовой системы, поддерживая рыночное содержание серебра и меди в монетах. Все это требует существенных усилий. В прошлом в русских княжествах не было своего опыта подобной хозяйственно-экономической деятельности, но был успешный опыт Золотой Орды и Западной Европы. В результате подобной реформы государство получает значительные денежные средства, возможность платить за службу деньгами, а не только землей.

Оценка вероятности. По сути дела, речь идет о «мягкой» революции сверху. Подобная революция требует не только согласия на нее со стороны большей части общества, но, во-первых, тщательной проработки со стороны государства, во-вторых, аппарата готового ее провести в жизнь и подавить возможное сопротивление, в-третьих, средств для проведения. Ясно, что введение такого Судебника стоило бы государству много дороже того, что был принят. В дальнейшем расходы окупились бы и дали дивиденды, но далеко не сразу. Похоже, система принимает решение по принципу минимума диссипации энергии на данный момент. Иное развитие событий, т. е. принятия решения, исходя из результатов, полученных не немедленно, а за достаточно большой отрезок времени, в принципе не исключено, но не равновероятно с дающим, пусть много меньший, но немедленный результат.

Конечно, при принятии решений система может достигать своих целей разными путями. Конкретно, становление российского государства могло состоятся, опираясь на богатства церкви. Этот путь также был известен. Секуляризация церкви была успешно осуществлена в ряде стран Западной Европы. Была ли она реальна в Восточной и что дала бы для развития общества?

Шансы секуляризации

Предположим, что предложение Ивана III о секуляризации церковных земель проходит в единственно возможном варианте: через моральное осуждение церковных феодалов, эксплуатирующих труд крестьян. Предположим, что вне зависимости от решения Собора Государь заявляет об аморальности эксплуатации церковью крестьян, всю землю объявляет собственностью государства. Дальнейшее развитие событий представляется в двух приблизительно равно вероятных вариантах.

Первый. Собор признает аморальность эксплуатации крестьян церковью, государство секуляризирует церковные земли, получает таким образом резерв земли для испомещивания военных служилых. С бояр и черных крестьян оно может получать налоги деньгами, что дает возможность опираться не только на один источник оплаты труда чиновников. Главная проблема: надолго ли хватит церковных земель? Достаточно ли для перехода крестьянства на технологию интенсивного земледелия? Достаточно ли для содержания армии, способной держать в вассальной зависимости Казань, как источник земель для ползучей крестьянской колонизации? Если считать, что земли церкви равны землям светских феодалов, то кризисные явления не могут возникнуть ранее второй половины XVI в. Ориентировочный срок при, так сказать, прочих равных, примерно тот же — 1565 г. — год опричнины.

Следствие — признание аморальности эксплуатации человека человеком в принципе и необходимость для церкви защиты интересов крестьян. Далее, поскольку доходы церкви теперь могут складываться не из эксплуатации крестьян, а их добровольных пожертвований, начинает действовать установка на обмен результатами труда. Церковь становится слугой двух господ — государя и прихожан. Она вынуждена балансировать между интересами государства и общества. Чтобы успешно осуществлять баланс, чтобы кормиться из двух источников, в ее интересах поддерживать общество, причем не только феодалов, но и простых крестьян, входить в их положение, защищать в той или иной мере их интересы, хозяйственную самостоятельность перед государством, способствовать росту зажиточности. Рост зажиточности возможен в двух вариантах: в снижении тяглового бремени и во введении в оборот новых природных ресурсов: в колонизации новых земель. Церковные приходы по сложившейся схеме идут вслед за крестьянской колонизацией новых земель. Направления колонизации остаются неизменными: на север и вниз по Волге на земли вассального Казанского ханства. Государство пытается поставить церковь полностью себе на службу, но реально ставит на службу прежде всего клерикальную верхушку. Возникает противоречие интересов между верхами и низами церкви.

Второй. Вне зависимости от решения Собора Государь всю землю объявляет собственностью государства с правом выкупа ее в частную собственность, оставляя тем самым для церкви возможность через выкуп приобрести право собственности и эксплуатации крестьян, но оставляя ту же возможность и для самих крестьян, т. е. право выбора. Черные крестьяне, бояре, помещики и церковь объявляются арендаторами государственной земли. При освоении новых земель целинники черные и монастырские крестьяне становятся собственниками земли за резко сниженную плату.

Следствия. Государство получает значительные денежные средства, возможность платить за службу деньгами, а не только землей.

Государство позволяет черному крестьянству стать реальным владельцем обрабатываемой им земли. В ответ крестьянство получает стимул к собственности, к обзаведению своим хозяйством, повышению его органического строения капитала, в конечном счете, к интенсивному хозяйствованию, развитию интенсивных технологий, рыночных отношений, демократических политических институтов. Позволив черному крестьянству стать реальным владельцем земли, государство способствует изменению стереотипов мышления, возникших при эксплуатации технологии архаичного подсечно-огневого земледелия, ликвидирует базу, сохраняющегося до наших дней, разрыва между представлениями о мире и о себе и основной технологией производящего хозяйства. Вместо резкого сокращения судебных исков крестьян со второго десятилетия XVI в. идет нарастание их, что является также индикатором схождения интересов крестьян и государства. Чем больше крестьян становятся реальными собственниками земли, облагаемые налогами, тем быстрее идет процесс сближения интересов крестьян и государства, но одновременно произойдет и дифференциация крестьян на зажиточных и безземельных. Последние имеют возможность уходить на новые земли.

Оценка вероятности. Иное решение Собора или решение государя супротив Собора требует готовности общества к существенным переменам, осознание необходимости этих перемен, готовности заинтересованных слоев общества, в том числе и госаппарата понимать необходимость перемен и активно бороться за них. Издержки подобного развития чрезвычайно велики и потому опять торжествует принцип минимума диссипации энергии в процессе принятия решений, решения оптимального на тот данный момент, но не оптимального в исторической перспективе. Платить за то давнее решение приходится и нашим современникам, и не исключено, будут платить наши потомки. Думали ли о том наши предки? Как всегда, если кто-то и понимал цену для будущего принимаемых тогда (сегодня) решений, то не был услышан. Исключить возможность «услышать», учесть будущее полностью нельзя, но вероятность подобного развития событий довольно низка (для рассматриваемого момента его можно оценить в пределах 10–20 %).

Спустя полвека после проигранной «кампании» 1503 года, новая борьба с церковью в условиях социально-экологического кризиса, вызвало бы огромное, возможно, невыносимое напряжение, не обещало быстрой отдачи, напротив требовало жертв — подтягивания поясов от всех слоев общества на достаточно длительный и к тому же неопределенный срок. Много проще и быстрее решить свои проблемы за счет ограбления соседа, не думая о последствиях. Вариант решения проблемы госбюджета за счет экспроприации церковных земель лишь теоретически не исключен, практически невероятен.

Казань и Опричнина

Решить проблемы развития России без внешней экспансии и установления системы полицейского режима, окончательного подчинения Личности Государству во второй половине XVI в., видимо, было уже невозможно. Система Человек-Природа, находилась в состоянии столь крайнего напряжения, что никакие частные меры, к примеру, мир с Польшей и Швецией, по большому счету уже ничего не решали.

К середине XVI в. экологический кризис в Северо-Восточной Руси, если и не достиг еще апогея (процессы в природе более замедленны, чем в обществе), то вступил уже в ту фазу, когда скорое ухудшение условий существования стало очевидным и назрела необходимость принимать быстрые и принципиальные решения. Видимо, именно в это время нарастал процесс превращения значительной части распаханного леса в гниющую болотину. На месте бывших некогда вековых лиственных лесов заболоченная, гниющая земля, стала отравой для всего живого. Исчезла значительная часть животного мира. Природа, предоставленная сама себе, могла восстановить экологическое равновесие лишь за 80 лет.

За этот срок вначале (20 лет) на болотинах должны вырасти березы и выкачать как насосы воду из болот (еще 20 лет). Под сенью берез должны вырасти и вытеснить их хвойные (еще 40 лет). Тогда природа снова вошла бы в состояние экологического равновесия, но уже с более обедненным видовым составом растительного и животного мира. Этих не только 80, но и 20 лет у русского общества не было. Ему оставалось только одно: на 80 лет покинуть искалеченную землю, уйти в другие не затронутые экологическим кризисом, «здоровые» природные ландшафты.

Быстрый процесс превращения распаханных лесов в болота, обусловил бегство людей с болот и концентрацию их в крупных селеньях. Эти люди «замечательно» переполнившие деревни для обеспечения своего существования должны были срочно перейти к более производительным технологиям, интенсивному хозяйствованию, либо также срочно найти новые земли, где бы можно было хозяйствовать по-старому. Простые крестьяне были не в состоянии ни самостоятельно перейти к новым технологиям и интенсивному хозяйствованию, ни также самостоятельно отобрать старопахотные земли у других народов. И то, и другое они могли осуществить только, будучи ведомыми государством.

Государство было неспособно руководить технологической, а также, социальной, экономической, финансовой и др. перестройкой. Оно и не пыталось помочь крестьянам освоить новые производительные технологии. Но организовать захват новых земель у более слабых в военном отношении соседей оно могло. Выбор пути внешней экспансии, позволял государству решить и другие проблемы, которые к тому же для государства были более важными: испоместить своих непосредственных слуг. Помещики, лишающиеся бегущих от них крестьян, не могли «справно» служить, они нуждались в помощи государства для приобретения новых земель и крестьян, в удержании того и другого. Земли — от экологического кризиса, крестьян — от бегства с земли.

Все основные силы и социальные слои Московского государства были заинтересованы в захвате новых земель. Остаться на этой земле население уже не могло, но стихийное бегство означало и гибель государства, как системы, и, возможно, гибель этноса: ведь на западе, юге и востоке Московского государства земли принадлежали другим народам и государствам, которые не ждали русских крестьян с распростертыми объятиями.

Критериям слабого соседа с большими природными ресурсами удовлетворяло Казанское ханство, территория которого не слишком уступало Замосковному краю размерами, а население было в 10–20 раз меньшим. Объективно судьба ханства была решена процессами и интересами социальных слоев Северо-Восточной Руси.

В 1551 г. русские войска заняли ключевые позиции на водных путях Казанского ханства. «Столица оказалась в блокаде, селения разобщенными друг от друга. Прекратился торговый обмен, нарушился подвоз продуктов, волжская торговля была уничтожена» (Худяков, с. 133). Экономически Казань была поставлена на колени и без возражений согласилась принять ханом русского ставленника.

Далее новому хану был предъявлен ультиматум о передаче половины ханства — Правобережья Волги русскому государству. Для подписания договора был созван традиционный всесословный тюркский совет — курултай. Курултай дал санкцию на подписание тяжкого договора.

Однако Москве этого было мало, ее следующим шагом стало требование о ликвидации татарской государственности и замене ханства русским наместничеством. И новый договор были принят казанскими татарами, и они приступили к процедуре индивидуальной присяги на верность русскому государству. Но этот договор не вступил в силу.

Срыв произошел в самый последний момент. В свите наместника, медленно подъезжающего к Казани для торжественной церемонии вступления в должность, находились русские бояре и татарские феодалы. Трое казанцев, из свиты наместника, испросив его разрешения на более ранний въезд в Казань, поскакали вперед и в какие-нибудь полчаса-час подняли горожан на бунт (Худяков, с. 135–145).

Один из самых известных историков Казанского ханства Михаил Худяков был уверен, что мирное присоединение ханства к России было реальным и не состоялось лишь потому, что казанцы предпочли смерть унижению. «Проект унии рухнул. Присоединить казанское ханство к русскому государству добровольно, мирным путем, русским не удалось. Казанцы в последний момент не пожелали покончить со своей независимостью, и свобода была спасена. Этот порыв не мог изменить соотношения сил между обоими государствами, и, как впоследствии оказалось лишь отсрочил, но не предотвратил падения Казанского ханства. То, что не смогло произойти добровольно, через 7 месяцев совершилось насильственно, но последствия новой войны были ужасны, и судьба казанского народа оказалась несравненно более тяжкой» (Худяков, с.).

До открытия факта социально-экологического кризиса в Замосковном крае с мнением Худякова можно было соглашаться. Но после — все стало выглядеть иначе. Московскому государству не нужна была земля ханства, заполненная местными народами. Ему нужна была свободная от аборигенов земля. Аборигенов так или иначе надо было согнать со своих земель любыми способами, в том числе, а может быть прежде всего спровоцировав их на сопротивление.

Думаю, казанцам это было понятно, потому они и соглашались на унизительные условия договоров, которые сразу после очередного подписания заменялись новыми еще более унизительными. Мы никогда не узнаем по своей ли воле решили поднять население Казани на бунт три татарских служилых князя, были ли умышленно спровоцированы на эту акцию, было ли так задумано, просчитано или действительно все произошло случайно. Факт: произошло так, как было надо в интересах решения проблем Московского государства. На законном (в понятиях того времени) основании бунтующие туземцы теперь могли быть физически уничтожены, а земли их конфискованы.

Однако расчеты, связанные с завоеванием Поволжья, не оправдались. Удовлетворить желания различных социальных слоев одновременно оказалось невозможным. Расширение территории государства стало «спусковым механизмом» не предусмотренных ранее явлений (или их масштаба), главным из которых стал массовый исход крестьян из Замосковного края.

Крестьяне, не получившие в собственность землю, не освоившие новую интенсивную технологию, голодающие, двинулись на новые земли, не затронутые экологическим кризисом. Из состояния тревожного ожидания бедствий, устранения которых крестьяне, помещики, государственный аппарат связывали с «подрайской землицей», общество вошло в полосу сплошного бедствия. Весь юг до Москвы каждое лето был охвачен пожарами и грабежами, взятиями населения в полон крымскими татарами. Государство, завязнув в тяжелой борьбе с западными соседями, облагало население все новыми поборами. Ведущие идеологические и экономические страты общества — служители культа и бояре были деморализованы. Василий Ключевский так писал о последних: «Знатнейшие бояре правили областями, но так, что своим управлением приобретали себе только ненависть народа. Так, боярство не имело под собой твердой почвы ни в управлении, ни в народе, ни даже в своей сословной организации, и царь должен был знать это лучше самих бояр» (Ключевский, с. 173). Помещики, должные являться на войну людно, конно и оружно, предъявляли повышенные требования к подвластным крестьянам. Крестьяне в ответ еще сильнее, чем прежде бежали от помещиков.

Никогда в прошлом как природа, так и общество не находилось в состоянии столь сильного стресса, никогда еще не было так далеко от конечной цели всех душевных устремлений людей — уравновешенности, безопасности, приспособления и целостности. Поскольку вся общественная система находилась в состоянии крайнего напряжения, то спасти ее могли только крайние меры. И как бы они не были жестоки и даже на взгляд последующих поколений безумны, поскольку только они могли спасти положение, постольку они и могли быть приняты и были приняты обществом.

Общество скорее подсознательно, чем осознанно признавало, что в сложившейся системе главной ценностью является не личность, но государство, и только укрепление государства является панацеей от бед в данной ситуации. Вот почему прав Ключевский, 1 когда писал: «Но ни та (царь — Э.К.), ни другая сторона (бояре) не могла придумать другого порядка, который бы соответствовал ее желаниям, потому что все, чего желали они, уже практиковалось или было испробовано… Дело шло не о том, как править государством, а о том, кто будет им править» (Ключевский, т. 2, с. 160). Ни та, ни другая сторона до конца или вообще не понимали глубинного смысла происходящего, не знали его истоков и альтернатив развития, потому не знали какой может быть реальный иной порядок в принципе и думали лишь об одном: сколько человечности будет у правителя, т. е. о минимизации потерь на уже избранном пути.

Уже утвердилась система, в которой государство уже встало над обществом. Повернуть назад — значит разрушить сложившуюся систему. Плоха она или хороша, но это уже система, которая живет и прилагает все силы для своего выживания. С одной стороны, добровольно умереть она не может. С другой иной системы люди не придумали: все, чего желали они, уже практиковалось или было испробовано; и потому не было альтернативы данной системе.

Для дальнейшего существования как общества, так и государства, нужно было собрать все силы в один кулак, обществу умерить свои интересы в пользу государства до возможного минимума, государству — осуществить максимально возможный контроль над рассыпающимся обществом. Имя этой эпохи — эпохи небывалого до того ущемления общественных прав, на которое общество молчаливо согласилось, и резкого возрастания контроля государства над обществом — Опричнина. Это время установления самодержавия, когда один человек — государь стал распорядителем судеб всех своих подданных, когда он стал собственником распорядителем главного богатства государства — природы.

Последний штрих

Одним из ключевых моментов, позволивших установить режим самодержавия в России было заимствование от Золотой Орды принципа, согласно которому единственным собственником и владельцем земли является верховный правитель. Причем этот принцип в традиционном кочевом обществе, как убедительно было показано Данзанхорлоогийном Дашпуревом, не служил основой самодержавного полицейского правления. Более того никак не ущемлял традиционную кочевую демократию по той причине, что кочевое общество, в отличие от земледельческого двухъярусно. При неизменном состоянии нижнего базового яруса, в верхнем — надстроечном могли иметь место существенные изменения. Один и тот же базис служил основанием для милитаризованного национального государства и полуколониальной (конфуцианского типа) социально-чиновничьей структуры иноземного господства и практически демократических отношений самостоятельных родов, поэтому в традиционной Монголии не было места для «классического» рабовладения и феодализма.

Общественные отношения кочевников, основанные на моральных традициях, психологических установках и религиозно-мировоззренческих представлениях, имманентно присущие этому обществу социокультурные ценности определяются в конечном счете кочевым скотоводческим производством (Дашпурев, с. 8). Точно также как современное производство немыслимо без свободы личности и личной ответственности за свое рабочее место, так и традиционное кочевое общество не может нормально существовать без специфического психофизиологического контакта скотовода со своим скотом. Создание наиболее благоприятных условий для такого контакта, который непосредственно влияет на производительность труда, уровень доходности хозяйства владельца скота, требует в свою очередь «мягких» отношений между хозяином и работником. Во время войны простой воин полностью зависим от военачальника. В мирное время тот же военачальник полностью зависит от качества работы пастуха. Поэтому в обыденной жизни в степи нет места грубому господству и подчинению.

Перенесение принципа верховной собственности на землю в земледельческое общество способствовало утверждению самодержавия, полицейского режима, бесправия всех социальных слоев населения.

Послесловие

Концептуальной основой всего, о чем говорилось выше, являются фундаментальные положений социоестественной истории, базирующейся на общей теории систем, согласно которым общество рассматривается не как механизм, а как организм. Механистический метод анализа в конечном счете сводится к объяснению действия целого, исходя из действия частей. «Грубо говоря, это такое мировоззрение, которое утверждает, что целое является суммой его частей… Прямой противоположностью механистического мировоззрению является мировоззрение, которое считает «целое» отправной точкой исследования. Согласно этому мировоззрению, исходными являются законы, управляющие поведением целого. В той степени, в какой нас интересует поведение частей, мы пытаемся вывести его из законов, управляющих поведением целого» (Рапопорт, с. 87–88). Исследование системы как нечто целого, императивно требует изучать прежде всего взаимодействия различных аспектов природы и общества (Берталанфи, с. 24).

Общество с позиций общей теории систем рассматривается как живой организм, а «характерные свойства живых организмов, например, стремление к сохранению состояний подвижного равновесия, принцип эквифинальности (достижение конечных состояний независимо от начальных условий), совершенно очевидная целеустремленное поведение организмов и т. д., следует выводить из общих свойств открытых систем» (Рапопорт, с. 95). Система тем более организована, чем больше у нее возможностей противодействия возмущениям на пути достижения целей. Общество — сложная самоорганизующаяся система, т. е. изменяющаяся от неупорядоченности к порядку таким образом, что ранее не связанные или слабосвязанные ее части становятся более взаимосвязанными, сама же система самосовершенствуется от плохой организации к хорошей, к устойчивому подвижному равновесию.

Любой организм имеет цели и достигает их. «Цель в общем смысле — это просто некоторое конечное состояние, к которому стремится система в силу своей структурной организации» (Там же, с. 98). Главная цель любого организма — это сохранение самого себя.

Далее, в естественных науках имеется возможность воспринимать мир таким, каким мы его обнаруживаем. В истории общества мы «обнаруживаем» не реальный мир людей и природы, но отражение его поведения в письменных источниках, созданных людьми, которые не являются объективными, а субъективны потому, что деяния людей субъективны, и свидетельствах природы в тех случаях, когда прошлое нашло отражение на ней. Поэтому в социоестественной истории создается вовсе не фотография действительности, но лишь ее модель, право на жизнь которой определяется степенью приближения к действительности.

После такой краткой теоретической преамбулы, попробуем подвести итоги нашего рассмотрения эволюции большой системы российского суперэтноса и государства в одном и том же вмещающем ландшафте в XIV–XVI вв.

Исходя из вышеприведенных основных и ряда других теоретических положений, государство имеет цель совершенствовать общественный организм, заключенный в ее пределах, в направлении самоорганизующейся системы, т. е. такой, в которой движение от неупорядоченности к порядку, к большей взаимосвязанности частей происходит автоматически. Империя — государство, объединяющие разные народы, имеющие разную культуру, экономику и инфраструктуру, в единое целое.

Система может быть равно эффективной если руководится из одного центра (унитарное государство) или децентрализована (федеративное государство). Каждый из типов систем имеет свои достоинства и недостатки. Достоинства централизованной системы — способность концентрации сил, ресурсов и быстрой ответной реакции на негативное воздействие, недостатки — в сильном влиянии на все общество плохих решений, принятых в центре. Гибель центра — нередко гибель всей системы.

Золотая Орда — первое государство, возникшее на основной территории будущей Российской империи, объединившее все основные народы российского суперэтноса. Каким было это государство? Попробуем и взглянуть на феномен глазами современного человека. Прежде всего вдумаемся: что значит стандартная формулировка «Русь в вассальной зависимости от Золотой Орды»? Это значит, что одна часть государства, находится на особом положении. А другие части, например, Волжская Булгария, Хорезм, Северный Кавказ — не в вассальной зависимости? Не в такой, ответит историк. Но если даже одна часть на особом положении, то это государство, говоря современным языком, не унитарное, а конфедеративное.

В мире средневекового насилия, где главным насилием было преследование иноверцев, центральная власть этого государства, хотя могла, никогда не навязывала подданным какую-то одну религию, т. е. говоря современным языком представляла подданным пользоваться правом идеологической свободы. Более того охраняла эту свободу политическими и экономическими законодательными актами. Не преследовала рост русских монастырей, не облагала налогами священнослужителей. Более того центральная власть защищала не только иноверцев, но и иностранцев.

Служба в государственном аппарате как в центральном, так и на местах не ставилась в зависимость ни от вероисповедания, ни от этнического происхождения. Частями империи руководили представители местных традиционных элит, хотя их выбор контролировался центральной властью.

Оплату обществом центрального аппарата управления не только в период расцвета, но даже упадка Золотой Орды нельзя признать чрезмерной, угнетающим экономически население. В противном случае не появилось бы по большей части на голом месте более ста городов в степи, а население русских лесов не возросло бы настолько, что почти все леса были сведены под пашню и сразу после освобождения от ига пришлось принимать закон, регулирующий земельные отношения — индикатор дефицита пашни. В Западной Европе того времени наблюдается нечто противоположное: ярко выраженная демографическая стагнация.

Однако факт: Золотая Орда в период расцвета — по-видимому, самое свободное и отличающееся высоким уровнем жизни населения степной зоны, богатое государство Европы не выдержало испытание временем. В ее центральной части не успел сложиться системообразующий этнос, вбирающий в себя представителей всех народов империи. Хотя материальная культура была высокой, самосознание общества не достигло уровня, когда начинается устойчивый процесс саморазвития городов, а в них промышленности, торговли и инфраструктуры: в эпоху расцвета степные города создавались по ханским приказам. Наконец, это общество оказалось не достаточно интеллектуально развитым, чтобы не спровоцировать хозяйственной деятельностью экологический кризис, масштабы которого еще предстоит выяснить, но который, видимо, сломал государство.

И возможно, самое главное: могло ли на больших просторах России долго продержаться не унитарное государство, система, не столько руководимая из одного центра, сколько из многих? История показывает, что Российская империя оказалась более крепким образованием, и что стояло это государство уже принципиально иных основах, выраженных прежде всего в известной формуле триединства Самодержавие — Православие — Народность.

С самого начала России конфедерация, как форма правления, была исключена. Уничтожена относительная политическая свобода Новгорода, Пскова, удельных княжеств. Страна делилась на уезды, затем на губернии. Лишь с завоеванием Центральной Азии во второй половине XIX в. там сохранялись некоторые элементы местного самоуправления. Долгое время продолжались гонения на представителей иных конфессий. Даже когда они прекратились, социальная мобильность открывалась только с принятием российским подданным православия. Впоследствии, территориальная мобильность, возможность получения образования в государственных учебных заведениях и служба государству на высших должностях дозволялись лишь христианам. Не было равенства народов. Были подданные империи первого сорта православные славяне русские, малороссы (украинцы), белорусы и все другие — инородцы.

Если бы не XX век с его революциями, гражданской войной, созданием и развалом СССР, поиском иных форм существования, можно было бы сделать вывод, что специфика большого государства в российском вмещающем ландшафте заключается в необходимости руководства из одного центра, концентрации в этом центре всех сил и ценностей, унитарности, унификации, ограничении гражданских свобод, как условия выживания специфической российской общественной системы.

Литература

Акты, Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV — начала XVI вв. М. 1952,Т. 1–3.

Александров, Александров В. А. Типы сельской общины в позднефеодальной России (XVII — начало XIX в.) // Проблемы этнологии и этнографии. М. 1979.

Алексеев, Алексеев Ю. Г. Государь Всея Руси. Новосибирск. 1991.

Алексеева 1, Алексеева Т. И. Этногенез восточных славян по данным антропологии. М. 1973.

Алексеева 2, Алексеева Т. И., Макаров Н. А., Балуева Т. С., Сегеда С. П., Федосова В. Н., Козловская М. В. Ранние этапы освоения Русского Севера: история, антропология, экология. // Экологические проблемы в исследованиях средневекового населения Восточной Европы. — М.: 1993, с. 3–78.

Аннинский 1940, Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров в XIII и XIV вв. о татарах в Восточной Европе // ИА. - 1940. - т. З.

Аннинский 1997, Аннинский Л. Незваные и званые // Родина. 1997, № 3–4, с. 124.

Арсланова, Арсланова А. А. Кыпчаки и термин Дашт-и-Кыпчак (по данным персидских источников XIII–XVIII вв.) // Национальный вопрос в Татарии дооктябрьского периода. — Казань. 1990.

Аскаров 1991, Аскаров А. А., Буряков Ю. Ф., Гуляев В. И., Сайко Э. В. Дифференцирующее и интегрирующее действие Шелкового пути в культурно-исторических и этнических процессах // Города и караван-сараи на трассах Великого шелкового пути. Тезисы докладов Международного семинара ЮНЕСКО. Ургенч 2–3 мая 1991. Ургенч. 1991.98 с., с. 6–11.

Аскаров 1992, Аскаров А. А., Буряков Ю. Ф., Гуляев В. И., Сайко Э. В. Пространство и субъекты «диалога» Великого Шелкового пути. // Степи Восточной Европы во взаимосвязи Востока и Запада в Средневековье. Международный научный семинар. Тезисы докладов. Донецк. 1992.

Берталанфи, Берталанфи фон Л. Общая теория систем — критический обзор // Исследования по общей теории систем. Сборник переводов. М.: Прогресс. 1969, с. 23–82.

Борисенков, Борисенков Е. П., Посецкий В. Н. Экстремальные природные явления в русских летописях XI–XVII вв. Л. 1983.

Борисов, Борисов Н. С. Русская церковь в политической борьбе XIV–XV веков. М. 1986.

Бужилова 1, Бужилова А. П. Вятичи московские: комплексный антропологический анализ. // Экологические проблемы в исследованиях средневекового населения Восточной Европы. — М.: 1993, с. 98–109.

Бужилова 2, Бужилова А. П. Оценка палеопатологических характеристик у древнерусского городского и сельского населения (в сравнительном аспекте). // Экологические проблемы в исследованиях средневекового населения Восточной Европы. М.: 1993, с. 110–122.

Бунинский, Бучинский И. Е. О климате прошлого русской равнины. Л. 1957.

Васильев, Васильев Д. Д., Горелик М. В., Кляшторный С. Г. Формирование имперских культур в государствах, созданных кочевниками Евразии // Из истории Золотой Орды. Казань. 1993. 160 с., с. 33–44.

Васильев 1983, Васильев Л. С. Проблемы генезиса китайского государства (Формирование основ социальной структуры и политической администрации). М., 1983, 326 с.

Веселовский, Веселовский С. Б. Село и деревня в Северо-Восточной Руси XIV–XVI вв. М.-Л. 1936.

Виноградов и др., Виноградов Б. В., Глазовский Н. Ф., Габуншина Э. Б. Программа действий по борьбе с опустыниванием в Калмыкии. // Аридные экосистемы. Том 2. № 2–3, 1996. Май., с. 103–110.

Газиз (Г. Губайдуллин), Газиз Г. История татар. М. 1994, 197 с.

Григорьев, Григорьев А. П., Григорьев В. П. Ярлык хана Узбека венецианским купцам Азова. Реконструкция содержания // Историография и источниковедение истории стран Азии и Африки. Межвузовский сб. Вып. XIII. Л. 1990. 215 с., с. 74–106.

Греков, Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. М.-Л. 1950

Громовая, Громовая. И. Остатки млекопитающих из раннеславянских городищ вблизи г. Воронежа // Материалы и исследования по археологии СССР. М. Л. 1948, N 8

Грушевьский 1907, Грушевьский М. История Украины. Киiв, Львiв. 1907, т. 5

Грушевьский 1991, Грушевський М. С. Нарис iсторii Киiвскоi земли вiд смерти Ярослава до кiнця XIV сторiччя. Киiв. 1991.

Герке, Goehrke С. Die Wustungen in der Moskauer Rus, Studien zur Siedlungs-Bevolkerungs- und Sozialgeschichte. Wiesbaden, 1968 (Quellen und Studien zur Geschichte des ostlichen Europa, Bd. 1).

Готье, Готье Ю. В. Замосковный край в XVII веке. Опыт исследования по истории экономического быта Московской Руси. М. 1937., с. 411.

Горский 1960, Горский А. Д. Очерки экономического положения крестьян Северо-Восточной Руси XIV–XV вв. М. 1960.

Горский 1974, Горский А. Д. Борьба крестьян за землю на Руси в XV — начале XVI в. М. 1974.

Громов, Громов Г. Г. Альбом Мейерберга как источник по истории русского крестьянского жилища // Сов. этнография, 1985, N1.

Губайдуллин, Губайдуллин Г. С. Из прошлого татар // Gubaidullin, Firsov. From the tatar past. London. 1990. pp. 119.

Гуревич, Гуревич А. Я., Харитонович Д. Э. История средних веков. М. Интерпракс. 1994. 336 с.

Данилова, Данилова Л. В. Роль сельской общины в социально-демографических процессах (по материалам средневековой Руси // Социально-демографические процессы в российской деревне (XVI — начало XX в.) (Материалы XX сессии Всесоюзного симпозиума по изучению проблем аграрной истории). Вып.1. Таллин, 1986.

Дашпурев, Данзанхорлоогийн Дашпурев. Этапы модернизации современного монгольского общества (социально-философский анализ)». Диссертация, представленная на соискание ученой степени доктора философских наук. Институт философии РАН. М. 1996.

Дегтярев, Дегтярев А. А. Русская деревня в XV–XVII веках. Очерки истории сельского расселения. Л. 1980.

Добровольский, Добровольский А. О. Западный причерноморский участок Великого Шелкового пути в первой половине XIV века. // Степи Восточной Европы во взаимосвязи Востока и Запада в Средневековье. Международный научный семинар. Тезисы докладов. Донецк. 1992.

Джираудо, Джираудо Джанфранко. Тюркские модели древнерусской государственности и московское чувство царской преемственности. // Языки, духовная культура и история тюрков: традиции и современность. Труды международной конференции в 3-х томах. Июнь 9-13, 1992, г. Казань. Т. 3., М. 1997.

Джувейни, Ала ад-Дин Ата-Мелик Джувейни. Тарих-и джихангушай. — Джувейни. История покорителя Вселенной. // Родина 1997. № 3–4., с. 45–47.

Иванов 1995, Иванов И. В., Васильев И. Б. Человек, природа и почвы Рын-песков Волго-Уральского междуречья в голоцене. М., 1995, 264 с.

Иванов 1997-1, Иванов И. В., Луковская Т. С. Проблемы СЕИ аридных и семиаридных областей Евразии в Голоцене // Человек и природа. Материалы VI научной конференции «Человек и природа — проблемы социоестественной истории». М.: 1997, с. 33–35.

Иванов 1997-2, Луковская Т. С., Иванов И. В. Методы оценки некоторых параметров экосистем прошлых археологических эпох и численности населения древних обществ в песчаных пустынях // Человек и природа. Материалы VI научной конференции «Человек и природа — проблемы социоестественной истории». М.: 1997, с. 89–90.

Иванов 1997-3, Иванов И. В., Васильев И. Б., Луковская Т. С. Развитие природы и общества и их взаимодействие на территориях эоловых песчаных ландшафтов с прерывисто-дефляционным типом развития // Человек и природа. Материалы VI научной конференции «Человек и природа — проблемы социоестественной истории». М.: 1997, с. 89–90.

Измайлов, Измайлов И. Л. Некоторые аспекты становления и развития этнополитического самосознания населения Золотой орды в XIII–XV вв. // Из истории Золотой Орды. Казань. 1993. 160 с., с. 17–32.

Егоров, Егоров В. Сарай, Сарачик, Бахчисарай… // Родина. 1997. № 3–4., с. 72–76.

Ермолов, Ермолов А. С. Организация полевого хозяйства. СПб. 1914.

Залетаев 1996, Залетаев В. С. Аральский экологический кризис и его влияние на коренное население Приаралья // Материалы Пятой научной конференции «Человек и природа — проблемы социоестественной истории». М. 1996.

Залетаев 1997, Залетаев В. С. Реальные и мнимые парадоксы в системах современных взаимодействий природных объектов и их антропогенных аналогов // Человек и природа. Материалы VI научной конференции «Человек и природа — проблемы социоестественной истории». М. 1997, с. 82–89.

Заозерский, Заозерский А. И. Земские соборы // Три века. Россия от смуты до нашего времени. Ист. сб. под ред. В.В.Каллаша в шести томах. Т.1. XVII век. Первая половина. Репринтное издание. М. 1991.

Зудина, Зудина В. Н. Наш край в древности и в средневековье // Барашков В. Ф., Дубман Э. Л., Смирнов Ю. Н. Самарская топонимика. Самара: изд-во «Самарский университет». 1996. - 192 с.

Исламов, Исламов Р. Ф. Мамлюкский Египет и Золотая Орда: культурные взаимоотношения и взаимовлияния // Казанское востоковедение: традиции, современность, перспективы. Тезисы и краткое содержание докладов Международной научной конференции. — Казань. 1997. 304 с.

Исхаков, Исхаков Д. М. Некоторые итоги изучения демографического развития татар в XVI–XX вв. // Языки, духовная культура и история тюрков: традиции и современность. Труды международной конференции в 3-х томах. Июнь 9-13, 1992, г. Казань. Т. 3., М. 1997.

Казаков, Казаков Евгений. Об этнокультурных компонентах народов юго-восточной Европы в Волжской Болгарии (по археологическим материалам) // Татарская археология. 1997, № 1, с. 61–69.

Казакова, Казакова Н. А. Об идейных истоках нестяжательства // Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. М., 1972, с. 139–148.

Каппелер, Каппелер Андреас. Собирание земель Золотой Орды в 16–18 веках // Татарика, 1997/98, № 1, с. 26–29.

Капитонов, Капитонов С. М. К изучению опричнины Ивана Грозного // История СССР, 1963, N2.

Кириков. Кириков С. В. Человек и природа в восточноевропейской лесостепи в X — начале XIX в. М. 1979, с. 182

Клинген, Клинген И. Исторический очерк хозяйственно-экономической политики уделов // Сельскохозяйственный сборник удельного ведомства. СПб. 1905, с. 98.

Ключевский, Ключевский В. О. Курс русской истории // Соч. М. 1988. Т. 2.

Колебания, Колебания климата за последнее тысячелетие. Л 1988

Колычева, Колычева Е. И. Демографические и социальные аспекты экономического кризиса 70-90-х годов XVI в. (по материалам центральных уездов) // Социально-демографические процессы в российской деревне (XVI — начало XX в.) (Материалы XX сессии Всесоюзного симпозиума по изучению проблем аграрной истории). Вып. 1. Таллин. 1986, с. 35–47

Костенчук, Тюрюканов, Костенчук Н. А., Тюрюканов А. Н. Влияние природы и населения Великой Степи на современные ландшафты Российского Нечерноземья (К вопросу о происхождении феномена Окской флоры) // Тюрюканов А. Н., Федоров В. М. Н. В.Тимофеев-Ресовский: Биосферные раздумья. — М., 1996. - 368 с., с. 339–357.

Кочин, Кочин Г. Е. Сельское хозяйство на Руси в период образования русского централизованного государства. Конец XIII — начало XVI в. М.-Л. 1965, с. 462.

Копанев, Копанев А. И. Население русского государства в XVI в. // Исторические записки. М. 1959, т. 64.

Крамаровский, Крамаровский М. Г. Северное Причерноморье, Лигурия и Латинская Романия в XIII–XV вв. К вопросу о латинском компоненте в культуре Золотой Орды. // Степи Восточной Европы во взаимосвязи Востока и Запада в Средневековье. Международный научный семинар. Тезисы докладов. Донецк. 1992.

Крамаровский 1997, Крамаровский Марк. Золотоордынский город Солхат-Крым. К проблеме формирования городской культуры (новые материалы) // Татарская археология, 1997, № 1, с. 101–106.

Кристенсен, Кристенсен С. О. История России XVII в. Обзор исслед. и источников. М. 1989.

Крылова, Крылова Т. В. Демографические изменения в популяции краснохвостой песчанки Meriones Libycus (Rodentia) в аридных условиях Азербайджана // Аридные экосистемы. Том 2, № 2–3. 1996, Май, с. 153–163.

Крылова, Юшмашевский, Крылова Т. В. Климашевский С. М. Организация группировки блох краснохвостой песчанки (Meriones Libycus licht.) Закавказского равнинно-предгорного очага чумы // Аридные экосистемы. Том 2, № 4. 1996, Декабрь, с. 106–109.

Кулаковский, Кулаковский Юлиан. Прошлое Тавриды. Краткий исторический очерк. Киев. 1906.

Кульпин 1990, Кульпин Э. С. Человек и природа в Китае. М. 1990.

Кульпин 1995, Кульпин Э. С. Путь России. М. 1995

Кульпин 1996а, Кульпин Э. С. Бифуркация Запад-Восток. М. 1997

Кульпин 1996 6, Кульпин Э. С. О принципе минимума диссипации энергии в жизни социума // Материалы Пятой научной конференции «Человек и природа — проблемы социоестественной истории». М. 1996.

Ле Гофф, Ле Гофф Жак. Цивилизации средневекового Запада. М. Прогресс. 1992. 376 с.

Ле РуаЛадюри, Ле Руа Ладюри Э. История климата с 1000 года. Л. 1971.

Леса, Леса южного Подмосковья. М. 1985.

Людоговский, Людоговский А. Основы сельскохозяйственной экономики и сельскохозяйственного счетоводства. СПб. 1875

Макашов, Максимов А. А. История развития сельскохозяйственного ландшафта в лесной зоне Европейской части СССР // Охрана природы и заповедное дело в СССР. Бюл. 7. М. 1962. с. 102–132.

Мавродин, Мавродин В. В. Образование Русского национального государства. Л.-М. 1939.

Малышева, Малышева Г. С., Малаховский П. Г. Заволжская степь после пожара // Проблема изучения краевых структур биоценозов. Тезисы докладов Всероссийского семинара. Саратов. 1997.

Маслов, Маслов С. П., Шилов И. А. Краевые структуры биоты в плейстоцене-голоцене // Проблема изучения краевых структур биоценозов. Тезисы докладов Всероссийского семинара. Саратов. 1997.

Марков, Марков Г. Е. Кочевники Азии. Структура хозяйства и общественные организации. М. 1976

Мирошниченко, Мирошниченко Ю. М. Влияние выпаса на границы ценозов и их биоразнообразие или почему Северо-Западный и Северный Прикаспий является степью, а не пустыней // Проблема изучения краевых структур биоценозов. Тезисы докладов Всероссийского семинара. Саратов. 1997.

Насонов, Насонов А. Н. Монголы и Русь. // Свод Bibliotheca Gumilevica. Серия альманахов II. «Арабески истории». Вып. 3–4. «Русский разлив». Т. 1. — М. 1996, 558 с., с. 64–263.

Новые исследования, Новые исследования археологов России и СНГ. — С.-Пбг. 1997., 161 с.

Носовский, Носовский Г. В., Фоменко А. Т. Новая хронология Руси. — М., 1997. - 256 с.

Памятники, Памятники дипломатических сношений Московского государства с Крымом, Ногаями и Турцией. СПб. 1895. т. 2.

Памятники литературы, Памятники литературы Древней Руси. XIV — середина XV в. — М.: Худож. лит., 1981. - 606 с.

Панарин, Панарин С. А. Тунка на перепутье: набросок к современной социоестественной истории Прибайкалья // Материалы Второй конференции «Человек и природа — проблемы социоестественной истории». М. 1994, с. 92–105.

Пантин 1993, Пантин В. И. Великая русская распашка и формирование централизованного Российского государства // Кульпин Э. С., Пантин В. И. Решающий опыт. М. 1993.

Пантин 1994, Пантин В. И. Русь и тюркские государства Поволжья: взаимоотношения природы и общества // Материалы второй научной конференции «Человек и природа — проблемы социоестественной истории». М. 1994

Пантин 1995, Пантин В. И. Тюрки Поволжья и становлений российского суперэтноса. Генетические коды цивилизаций. М. 1995

Плетнева, Плетнева С. А. Половцы. М. 1990.

Плигузов, Плигузов А. И. Историографические заметки о «нестяжательстве» // Архив русской истории. 1992. Выпуск 2, с. 5–33.

Покровский, Покровский М. Н. Русская история с древнейших времен, т. 1. М., 1933, с. 128–130.

Попадюк 1994, Попадюк Р. В., Смирнова О. В., Яницкая Т. О. Проект эксперимента по реконструкции природной среды в бассейне реки Жиздра // Материалы второй научной конференции «Человек и природа — проблемы социоестественной истории». М. 1994

Попадюк 1995, Попадюк Р. В., Смирнова О. В., Яницкая Т. О. Эксперимент по реконструкции природной среды в бассейне реки Жиздра // Генетические коды цивилизаций. М. 1995.

Петров, Петров В. П. Подсечное земледелие. Киев. 1968.

Петров 1996, Петров К. М. Механизмы устойчивости аридных экосистем // Аридные экосистемы. Том 2, № 2–3. 1996. Май. с. 7–17.

Поволжье, Поволжье в средние века. М. 1970.

Полубояринова 1, Полубояринова М. Д. Русские люди в Золотой Орде. М. 1978.

Полубояринова 2, Полубояринова М. Д. Русь и Волжская Болгария В X–XV вв. М… 1993.

Полубояринова 3, Полубояринова М. Русские в Золотой Орде // Родина 1997. № 3–4, с. 53–57

Покровский М. Н., Покровский М. Н. Русская история с древнейших времен, т. 1. М., 1933.

Покровский Н. Н., Покровский Н. Н. От редактора // Алексеев Ю. Г. Государь Всея Руси. Новосибирск. 1991

Пресняков 1, Пресняков А. Е. Московское государство первой половины XVII в. // Три века. Россия от смуты до нашего времени. Ист. сб. под ред В. В.Каллаша в шести томах. Т. 1. XVII век. Первая половина. Репринтное издание. М. 1991.

Пресняков 2, Пресняков А. Е. Образование великорусского государства. // Очерки истории XIII–XV столетий. Пг. 1918.

ПСРЛ, Полное собрание русских летописей. М. 1965, т. 5, 7, 10, 11, 12, 3-е изд.

Пушкарев, Пушкарев С. Г. Обзор русской истории. М. 1991.

РФ А 1948, Русские феодальные архивы XIV–XV вв. М. 1948. Ч. 1.

РФА 1951, Русские феодальные архивы XIV–XV вв. М. 1951. Ч. 2.

Сафаргалиев, Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды // На стыке континентов и цивилизаций… (из опыта образования и распада империй X–XVI вв.) — М.: ИНСАН, 1996. - 768 с., с. 280–526.

Сайко, Сайко Э. В. Специфика функционирования и основания связей во взаимодействии оседлых и кочевых культур // Взаимодействие кочевых и оседлых культур на Великом Шелковом пути (Тезисы докладов международного семинара ЮНЕСКО, Алма-Ата, 15116 июня 1991 г.). Алма-Ата. 1991. 116 с., с. 24–28.

Сайко 1996, Сайко Э. В. Древнейший город. Природа и генезис (Ближний Восток. IV–II тыс. до н. э.). — М.: Наука, 1996. - 207 с.

Саушкин, Саушкин Ю. Г. Географические очерки. М. 1947.

Сказание, Сказание о Мамаевом побоище. 1907.

Сказкин, Сказкин С. Д. Избранные труды по истории. М. 1973. 454 с.

Скрынников, Скрынников Р. Г. Государство и церковь на Руси XIV–XVI вв.: Подвижники русской церкви. — Новосибирск. 1991.

Слепцов, Слепцов А. М. Изменение климата Европейской части СССР в ХIII-ХХ вв. // Человек и природа. Материалы VI научной конференции «Человек и природа — проблемы социоестественной истории». М.: 1997, с. 73–75.

Смирнова, Смирнова О. В., Киселева Л. Л. Изменение видового состава и распространения Восточноевропейских широколиственных лесов в голоцене по споропыльцевым и археологическим данным // Восточноевропейские широколиственные леса. М. 1994.

Соловьев 1992, Соловьев С. М. Общедоступные чтения о русской истории. М. 1992.

Соловьев, Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 1.

Сочнее, Сочнев Ю. В. Христианство в Золотой орде в XIII веке // Из истории Золотой Орды. Казань. 1993. 160 с., с. 107–118.

Средневековая Европа, Средневековая Европа глазами современников и историков. Книга для чтения. Часть вторая. Европейский мир X–XV вв. Серия «Всемирная история и культура глазами современников и историков». — М.: Интерпракс. 1955. 384 с.

Судьба степей, Мордкович В. Г., Гиляров А. М., Тишков А. А., Баландин С. А. — Судьба степей. — Новосибирск., 1997.

Сташевский, Сташевский Е. Д. Опыты изучения писцовых книг Московского государства XVI в. Вып. 1. Киев. 1907.

Тизенгаузен, Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. т. 1. — Спб., 1884.

Тихомиров, Тихомиров М. Н. Монастырь — вотчинник XVI в. // Российское государство XV–XVII вв. М. 1973.

Томсон, Томсон Джорж. Предвидимое будущее. М. 1958.

Тортика, Тортика А. А., Михеев В. К., Кортиев Р. И. Некоторые экологодемографические и социальные аспекты истории кочевых обществ. — Этнографическое обозрение. 1994, N 1, с. 49–62.

Уланов, Уланов В. Я. Крепостное право в России в XVII веке. // Три века. Россия от смуты до нашего времени. Ист. сб. под ред. В.В.Каллаша в шести томах. Т. 2. XVII век. Вторая половина. Репринтное издание. М. 1991.

Черепнин, Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. М. 1960.

Фахрутдинов, Фахрутдинов Р. Г. Золотая Орда и ее роль в истории татарского народа // Из истории Золотой Орды. Казань. 1993. 160 с., с. 5-17.

Фахрутдинов 1997, Золотая Орда и тюркский мир в средневековой Евразии. // Языки, духовная культура и история тюрков: традиции и современность. Труды международной конференции в 3-х томах. Июнь 9-13, 1992, г. Казань. Т. 3., М. 1997.

Федовов-Давыдов 1973, Федоров-Давыдов Г. А. Общественный строй Золотой Орды. М. 1973. 179 с.

Федовов-Давыдов 1991, Федоров-Давыдов Г. А. Оседлое и кочевое население в западных улусах чингизидов в XIII–XIV вв. // Взаимодействие кочевых и оседлых культур на Великом Шелковом пути (Тезисы докладов международного семинара ЮНЕСКО, Алма-Ата, 15116 июня 1991 г.). Алма-Ата. 1991. 116 с., с. 101–102.

Федовов-Давыдов 1992, Федоров-Давыдов Г. А. Золотоордынские города Нижнего Поволжья в системе «Шелкового пути» // Степи Восточной Европы во взаимосвязи Востока и Запада в Средневековье. Международный научный семинар. Тезисы докладов. Донецк. 1992.

Федоров-Давыдов 1997, Федоров-Давыдов Герман, Некоторые итоги изучения городов Золотой Орды на Нижней Волге // Татарская археология 1997, № 1, с. 88–100.

Федоров, Федоров М. Н. Кочевники и оседлое население в Караханидском каганате. // Взаимодействие кочевых и оседлых культур на Великом Шелковом пути (Тезисы докладов международного семинара ЮНЕСКО, Алма-Ата, 15116 июня 1991 г.). Алма-Ата. 1991. 116 с., с. 98–100.

Халиков, Халиков А. Х. Лесостепные и степные племена и народы Среднего Поволжья в эпохи раннего и развитого средневековья IV–XIII века // Степи Восточной Европы во взаимосвязи Востока и Запада в Средневековье. Международный научный семинар. Тезисы докладов. Донецк. 1992.

Ходжайов, Ходжайов Т. К., Швецов М. Л. Археолого-антропологическое исследование Маяк XIII–XIV вв. // Степи Восточной Европы во взаимосвязи Востока и Запада в Средневековье. Международный научный семинар. Тезисы докладов. Донецк. 1992.

Хрестоматия, Хрестоматия по истории средних веков. Т. 2. М. 1963.

Худяков, Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. // На стыке континентов и цивилизаций… (из опыта образования и распада империй X–XVI вв.). М. 1996, с. 531–764.

Шапиро, Шапиро А. Л. Проблемы социально-экономической истории Руси XIV–XVI вв. Л. 1977.

Швейковская, Швейковская Е. Н. Крестьянская семья и община как категория социальной структуры феодальной России (конец XV–XVII вв.). // Социально-демографические процессы в российской деревне (XVI — начало XX в.) (Материалы XX сессии Всесоюзного симпозиума по изучению аграрной истории). Вып. 1. Таллин. 1986, с. 5–14.

Эйгелис, Эйгелис Ю. К. Грызуны восточного Закавказья и проблемы оздоровления местных очагов чумы. Саратов. 1980. 262 с.

Ястребицкая 1, А. Л. Ястребицкая. Средневековая Европа в свете историкодемографических социокультурных исследований // Средневековая Европа глазами современников и историков. Книга для чтения. Часть вторая. Европейский мир X–XV вв. Серия «Всемирная история и культура глазами современников и историков». — М.: Интерпракс. 1955. 384 с.

Ястребицкая 2, А. Л. Ястребицкая. Городская Европа // Средневековая Европа глазами современников и историков. Книга для чтения. Часть вторая. Европейский мир X–XV вв. Серия «Всемирная история и культура глазами современников и историков». — М.: Интерпракс. 1955. 384 с.

Словарь основных терминов

Бифуркация — процесс и момент времени выбора нового канала эволюции. Согласно концепции Моисеева, эволюция биосферы происходит в четко очерченным границах и периодически доходит до некоей точки, когда появляется ситуация выбора дальнейшего пути. Здесь происходит бифуркация — слом границ — берегов каналов эволюции, и перед системой, перед развитием появляется возможность двигаться в самых разных направлениях. После того, как выбран новый путь развития, эволюция идет по этому новому пути, обратимости нет, потому что выбор в достаточной степени случаен, поскольку система не помнит своего прошлого.

Вмещающий Ландшафт — одно из двух главных «действующих лиц» СЕМ — живой биологический организм, жизненное пространство Человека хозяйствующего на уровне этноса и суперэтноса. Пространственное поле взаимодействия Человека и Природы определяется тем, что немцы называют lebensraum — жизненное пространство, т. е. такое, на которое распространяется сфера влияния человека. Основное жизненное пространство в СЕИ — вмещающий ландшафт суперэтноса.

Время взаимодействия Человека и Природы. Процессы в природе и в обществе разновременны и разномасштабны. В каждый определенный исторический момент во взаимоотношениях природы и общества протяженность и масштаб единого времени определяется активной стороной взаимодействия. Время активного воздействия природы на общество — эпоха агротрадиционалистских обществ, общества на природу — урбаносциентистских.

Временное поле СЕИ — минимальное для одной системы и максимальное для другой: не меньше века, не больше тысячелетий — таков временной интервал взаимодействия двух систем. За пределом тысячелетий нет жизни общества, за пределом столетия нет процессов в природе.

Главные «действующие лица» СЕИ — Человек Хозяйствующий и Вмещающий Ландшафт.

Катастрофа — процесс, в результате которого организм гибнет.

Кризис — процесс, в ходе которого организм решает проблемы развития.

Кризис цивилизации — совокупность хозяйственного, экономического, социального, политического, культурно-идеологического кризисов, затронувших суперэтносы. Кризис цивилизации — это бифуркация, момент и процесс выбора нового канала эволюции.

Организм. Согласно общей теории систем организмом называется система, обладающая не только определенными целями, но способностью следовать этим целям.

Социоестественная история (СЕИ) — научная дисциплина на стыке гуманитарных и естественных наук. Она исследует взаимодействие природы и общества. Ключевым словом здесь является взаимодействие, т. е. процесс, в котором имеет место прямая и обратная связь. Прямая и обратная связь во взаимодействии человека и природы проявляется прежде всего в хозяйственной деятельности человека, в технике и технологии.

В ходе эволюции биосферы Земли однажды произошло экстраординарное явление: закон природной эволюции был нарушен, его «нарушил» человек, нашел иной, свой путь развития. С этого момента начинается история двух суверенных начал: человека и природы — социоестественная история. Иной путь развития заключался в асимметричном «ответе» на «вызов» природы — не генетическом, но информационном. Роли информации в СЕИ уделяется особое внимание.

СЕИ — часть истории биосферы Земли.

СЕИ базируется на трех основаниях: 1) представлениях об эволюции биосферы, сформировавшихся к настоящему времени в естественных науках и нашедших свое отражении в модернизированной концепции эволюции биосферы Н. Н. Моисеева; 2) подходах социологической школы Макса Вебера; 3) установках исторической школы «Анналов». Тремя главными принципами СЕИ являются — неантагонистических отношений (со-жизни), Онсагера (минимума диссипации энергии) и Ле Шателье (способности любой системы отвечать на внешний вызов). Любая система принимает решение в соответствии с принципом Онсагера. В исторической науке аналогом принципа Ле Шагелье является закон «вызова и ответа» А. Тойнби.

Основным временным срезом социоестественной истории является исторический этап Голоцена — последние его 4–6 тыс. лет.

Социально-экологический кризис — кризис одновременно и природы, и общества.

Социально-экологическая стабильность — относительное динамичное равновесие сил внутри общества и между природой и обществом.

Суперэтнос — группа этносов, объединенных не только общей территорией (вмещающим ландшафтом), но и общей судьбой.

Человек хозяйствующий — одно из двух главных «действующих лиц» СЕИ. Человек хозяйствует в соответствии со своими представлениями о мире и о себе, системой ценностей и морально-этическими императивами, являющимися предметом изучения в СЕИ.

Цивилизация в СЕИ понимается как процесс развития (жизненный путь) суперэтноса, протекающий в одном и том же канале эволюции.

Приложение

1

Газиз Губайдуллин о Золотой Орде

Материальная культура и хозяйство в Золотой Орде. (Г. Газиз. История татар. — М.: Московский лицей, 1994.-200 с., с. 55–77).

После прихода монголов в Восточную Европу торговые дела здесь несколько расстроились. Однако, за счет того, что монголы объединили кочевых тюрков в централизованное мощное государство, торговля возобновилась. Снова сюда стали приезжать византийские, итальянские, армянские и другие иностранные купцы. Столица Золотой Орды, лежащая на путях оживленной международной торговли, превратилась в центр контактов восточной и западной культур. Экономическая жизнь региона резко интенсифицировалась, результатом чего стало быстрое накопление больших доходов от таможенных пошлин у государства и рост благосостояния населения. Одновременно это стало причиной значительного повышения культуры. Вскоре стали восстанавливаться разрушенные города. По Волге между современными городами Астраханью и Саратовым возникло много новых городов. Прежние, превращенные в пепел в период нашествия монголов, стали вновь отстраиваться. Жизнь вступила в период обновления. Произошло это, в частности, потому, что господствующие в государстве монголы хорошо усвоили, что «страной, созданной верхом на лошади, нельзя управлять с седла».

Начиная с Бату хана и до нашествия на Золотую Орду Тимура центром печатания денег считался город Булгар, что было обусловлено его выгодным географическим положением. Однако еще во время правления Бату в двух днях езды от Каспийского моря (в 100–120 верстах от нынешней Астрахани) был построен город, известный под названием Сарай. При Узбек хане (1312–1340) неподалеку от современного Царицына был отстроен Новый Сарай (Сарай Джадит). Помимо этого появились еще города Полистан, Бальджагин, Уксак, у впадения Волги в Каспий — Астрахань, Урала — Сарайчик. Вновь возродились города Булгар и Сувар. Не будем перечислять все новые города, выстроенные в то время, отметим лишь, что до настоящего дня археологи открывают здесь города. Дома в них строились как из обычного кирпича, так и в смеси с оловом, из глины и дерева. В городах воздвигались большие дворцы, мечети, приюты дервишей, медресе, бани, караван-сараи. По записям одного арабского путешественника мы узнаем, что на преодоление верхом расстояния от одного города до другого он тратил день. В некоторых городах были специальные кварталы для иностранцев и слободы со своими базарами. В городах действовал водопровод, где вода подавалась в специальных гончарных трубах. Богатые дома отличались богатыми интерьером и экстерьером, стены покрывались разноцветными изразцами, возле домов разбивались сады с фонтанами. Отделка стен выполнялась мастерами с большим вкусом, имела характерные, присущие только им украшения и методы обработки. На рисунках изображались преимущественно геометрические фигуры и растительный орнамент с черными и красными цветами, с которыми гармонично сочетались другие цвета. При строительстве зданий золотоордынцы использовали весьма стойкий и твердый цемент, рецепт которого до сего времени не известен. Умели делать мастера и ювелирные украшения из различных металлов. Троны для ханов делали из золота и серебра. Из металлов изготовлялось также и разное оружие, из глины — посуда, из камней — изразцы. Уже в XIII в. города Золотой Орды стали известными культурными центрами. В одном из своих трудов арабский ученый Ибн Гарабша писал: «Сарай является центром науки и источником всего самого доброго и лучшего. За короткое время здесь собралось много ученых и знаменитостей». Другой арабский ученый Аль Гаффари, живший при Берке хане (1256–1266), так описывает Сарай: «Сарай — огромный город. Там имеются базары, бани и молитвенные дома. Много товаров. Имеется и дворец, где живет хан. На крыше дворца установлен золотой полумесяц… Ханский дворец окружен стенами, башнями и другими домами, где проживают приближенные хана».

Как же татаро-монголы, известные всем как разрушители многих городов и культурных ценностей сами могли создать столь высокую культуру? Секрет известен. Монголы опустошали и разрушали все у врагов, но одновременно не только восстанавливали, но и приумножали культурные ценности. Всех, кто поднимал оружие против них, они безжалостно уничтожали, разрушали их города, но в то же время известно, что монголы еще со времен Чингиза всячески оберегали и высоко ценили ученых, мастеров, предоставляли им работу по специальности, часто увозили с собой. Поэтому у монголов собрались лучшие специалисты и ученые разных национальностей. По-видимому, уже в Европу монголы пришли с большим числом специалистов, которые были у монголов на особом положении, занимались наукой и строительством. Следует отметить, что Восточная Европа до прихода татаро-монголов была отсталым регионом, а народ — диким. Лишь хазары, булгары и кипчаки сумели создать высокую культуру с помощью византийцев, итальянцев, арабов, а также благодаря торговым людям из других стран. Что еще важно: до прихода монголов в Восточной Европе не было централизованного сильного государства.

Искусство и садоводство

О высокой культуре в Золотой Орде свидетельствует и развитие там прикладного и изобразительного искусства. Города обеспечивались водой для орошения садов с помощью специально заложенных в землю гончарных труб. Одновременно, как и Средней Азии, здесь была разбита арычная система. Часть поступающей в города воды использовалось на городские нужды. Так, в развалинах городов Золотой Орды были найдены девятипудовые приводные колеса. Распространенным явлением было орошение парков и садов в городах и на окраинах. Такие центральные города, как Сарай, располагались, говоря словами писателя того времени Аль Гумари, «между реками и песчаными массивами». Поэтому они требовали защиты от наступления песчаных масс. Специалисты Золотой Орды применяли самые передовые для того времени методы орошения, вели упорную борьбу с дефляцией песков вблизи городов. Движение барханных песков они останавливали рвами и закладывали на дно этих рвов бревна или воздвигали над рвами стены из саманного кирпича. Сарай был выстроен в районе дефляционных песков, что вынудило перенести столицу в другое место, туда, где почва была глинистой и не подвергалась движению. Однако прежний Сарай не терял своего значения, оставался центром торговли и инженерной мысли. Археологи при раскопках старого Сарая до сего времени находят много развалин разнообразных сооружений с большими печами, возле них много золы. Проживающее там сегодня население использует эту золу при стирке белья. На этих печах в то время работали мастера чеканки денег, оружейники, ювелиры. На раскопках тех мест археологи находят формы, с помощью которых отливалась всевозможная посуда, кувшины, другие изделия из меди. Все это позволяет говорить о том, что в Золотой Орде была развита металлургия. Это предположение подтверждают находки больших молотов. Дрова для печей привозились из Булгарии. О чем свидетельствует древняя рукопись на татарском языке, где повествуется о движении древесины на юг из района нынешней деревни Зуево вниз по Волге, а также металлов караванами по суше с Уральских гор. В районах городов и сел Золотой орды до сего времени находят осколки стеклянной посуды и сплавов из стекла. Ученые полагают, что стекло было не только привозным, но и местного производства. Особенно хорошо делали в Золотой Орде кувшины и другую посуду. Так, на расстоянии около четырех верст от Сарая при раскопках археологи обнаружили большое скопление обломков, а также немало целых горшков и кувшинов. Все это позволяет уверенно предполагать, что в Золотой орде были гончарные мастерские, целые фабрики по производству посуды из белой и красной глины. Здесь были вскрыты также двухэтажные печи. Найдены горшки с изображениями разнообразных животных и растений, с разными надписями. Последние иногда представляют собой стихи и даже целые сказания. Надписи и рисунки сделаны, как правило, в среднеазиатском или иранском, но есть и такие, которые были выполнены в чисто золотоордынском стиле. В Золотой Орде было широко развито прикладное искусство по изготовлению кирпича и керамики, отличавшихся высокими техническими и художественными характеристиками. Пролежав в земле 4–5 веков, кирпичи и керамика не испортились. Население, проживающее в настоящее время в этих местах, любит и хранит эти экспонаты у себя дома. На месте старого Сарая обнаружены развалины завода, изготовлявшего кирпичи и изразцы. Эти экспонаты хранятся в музеях Саратова и Казани. Кроме названного в Золотой Орде делали: объемное и плоское стекло, ковши, подносы, подсвечники, всевозможные золотые и серебряные браслеты, кольца. Ювелирное искусство было распространено и в городах Булгарии, являющейся частью Золотой Орды.

Творцы и мастеровые

При изучении вопроса об искусстве в Золотой Орде возникает один важный вопрос: в чьих руках были работы по искусству и кто их творец? Известно о рабстве в Золотой Орде. Рабами обычно становились военнопленные. На рынках торговали рабами, их продавали в другие страны. Возможно, подобно тому, как это было в Древнем Риме, Элладе и в тогдашнем исламском мире произведения искусства были в руках господствующего класса, а создатели их были рабы. Однако наличествуют некоторые факты, свидетельствующие о свободных мастерах в Золотой орде. Трудящихся того времени, разумеется, нельзя всецело приравнять к пролетариату. Раскопки, проведенные в районе городов Золотой Орды в самые последние годы, вскрыли жилые и производственные помещения рабочих. На севере бывшего Сарая, занимавшего площадь 36 кв. верст проведены раскопки, которые обнаружили мастерскую по изготовлению металлических предметов и жилища работников этой мастерской. Жилища были из глины. Найденная утварь говорит о крайней бедности. Это, по-видимому, те люди, которые как и мастеровые городов феодальной Европы, были хорошими специалистами. Не случайно, в ярлыках Золотой Орды эти работники именуются хезмет агасы — мастер дела. Вероятно, здесь господствовала цеховая система. Руководители цехов соответствующим образом именовали работников. Например, упомянутый в одном из документов ювелир Шахидулла именовался не иначе как алтынчы — золотых дел мастер.

Хлебопашество и хлеборобы

Основное ядро населения Золотой Орды было кочевым и жило в кибитках. Но в то же время, по словам арабских путешественников, в Золотой Орде в сравнительно небольшом количестве возделывались пшеница и ячмень. В ярлыках того времени упоминаются разные слои общества и среди них — хлебопашцы, отмечается необходимость уплаты налога под названием «мельничных денег». Мельницы и мельничные деньги говорят о том, что в Золотой Орде имело место хлебопашество. Археологи находят семена злаков в развалинах. Совершенно уверенно можно утверждать, что в Крыму, по берегам речек, в среднем течении Волги, в Булгарском улусе и других районах Золотой Орды безусловно существовало хлебопашество, а следовательно, и свои сабанчи — пахари, свободные в правовом и зависимые в экономическом отношении, поскольку подчинялись тарханам.

Земледельцы и землепашцы

В Золотой Орде был еще один слой общества, который занимался земледелием. Он состоял, в основном, из людей «белой кости»; самые типичные из них были из числа тарханов. Об этом мы знаем из ярлыков. О том, что у беков Золотой Орды, относящихся к знатным семействам, были свои земельные площади, мы узнаем от знаменитого историка и философа XIV в. Ибн Хальдуна. По его данным монгольские эмиры владели крупными земельными массивами в районе Сарая. Эти эмиры и тарханы были привилегированным слоем и освобождены от налога. В руках феодалов — алпаутов были «земли-воды» и мельницы, а также деревни — аул салары. В этих деревнях жили крестьяне-хлебопашцы. На алпаута — помещика, кроме зависимых от него крестьян, работали на принадлежащих ему землях арендаторы. Как и феодалы Западной Европы, алпауты жили, видимо, в укрепленных замках. В одном из ярлыков мы встречаем слова: «Бурунгу замандан биру мэтгэд тархан булган индирчи сэлэси блэн шэхэр каласи», которые известный ученый Радлов перевел на русский так: «С прежних времен, где были многочисленные тарханы из деревни Индирчи и известного замка ея».

Торговля и торговцы

Как уже говорилось, Золотая Орда располагалась на древнем торговом пути. После захвата монголами земель от Балтийского и Белого вплоть до Желтого морей, а также устройства хороших сухопутных почтовых дорог — ям на всем протяжении империи торговля оживилась более, чем прежде. Все это было до правления хана Хубилая (1259–1295). В это время Европа установила торговые связи со страной богатой и высокой культуры — Китаем. Торговый путь шел по Черному морю и югу современной России. Насколько этот путь был важен для итальянских торговых республик говорит тот факт, что для торговцев начали готовить специальные пособия об этом пути. В одном из них о кипчакских землях говорилось: «Прежде всего в городе Тана (который расположен там, где находится современный Новороссийск — Г.Г.) необходимо было взять с собой одного переводчика, знающего кипчакский язык и еще для охраны двух работников. С собой нужно брать также муку и соленую рыбу, так как в пути следования можно встретить много мяса, но нет того, о чем сказано выше. Вооруженных охранников брать не следует, так как татарские ханы всю дорогу от Тана до Китая

хорошо охраняют». Как говорится далее, дорожные расходы невелики. Они составляют небольшую от стоимости тех товаров, которые предназначены для продажи, «товары можно вести в повозках, которые могут брать до 30–40 пудов. В эти повозки обычно запрягают трех верблюдов… Для проезда от города Тана и до Сарайчика, расположенного на реке Джаик, требуется 34 дня. Отсюда уже можно ехать степью и морем до Ургенча». Кроме того, имеется несколько карт, составленных итальянцами, путешествовавшими в Китай.

Когда в 1370 году государство, созданное Чингизом рассыпалось, отношения Китая с монголами ухудшились, торговля резко ослабела. Однако дорога, идущая в такую богатую страну, как Индия, осталась и она также проходила через Золотую Орду. Иранские товары, через Дербент на Кавказе (Баб аль Буаб) шли по Каспию до Астрахани, оттуда по Волге, далее по Дону и проходили через город Тана. По этим дорогам и ездили итальянские и византийские купцы. Восточные и западные товары поднимались по Волге до Булгарии и там продавались на большом базаре. С одной стороны, Золотая Орда торговала западными и восточными товарами, а с другой — на базарах золотоордынских городов, таких как Булгар, Сувар, Кышан, Биляр большую роль стали играть те товары, которые производились на месте и вывозились русскими и финноуграми. Меха, получаемые от финноугров, шелка, приходящие из Истанбула, ткани, поступающие из Египта, украшения, выделываемые из бивней слонов, оружие, изделия из стекла из Египта, шерстяная пряжа и шелка из Ирана и Китая, хлопчатобумажные ткани из Бухары, жемчуг и кораллы из Индостана, всевозможные лекарства, ароматические коренья и растения. Все это продавалось на базарах Золотой орды. Арабские писатели того времени сообщали, что в городах Золотой Орды жили купцы — христиане, мусульмане: кипчаки, черкесы, русы, греки, иракцы, египтяне и представители других стран и народов. Они имели свои улицы и кварталы, обнесенные мощными стенами. ^Последние нужны были как ограда складов товаров. Описанное подобно тому, что было в городах Европы, где был в то время классический феодализм. Были ли в Золотой Орде купцы из татар? Из соглашений между Золотой Ордой и итальянскими торговыми государствами были здесь свои купцы, а судя по ярлыкам, некоторые из них «жили прямо на базаре».

Деньги

В те времена торговля шла как путем простого обмена, так и куплей продажей на медные, серебряные и золотые монеты. В Золотой Орде было много своих и иностранных денег, которые археологи находят по сей день. Татары еще со времен Чингиза стали чеканить золотые, серебряные и медные монеты. Для захваченных Чингизом стран чеканились особые монеты. В Золотой Орде свои деньги имели название данк, позже тэнгэ. Они считались четвертью диргама (дирхема), в некоторых местах четвертая часть золотника. На золотоордынских деньгах, как правило, был определенный знак — тамга правящего хана: арабскими буквами было высечено имя правящего хана. В золотордынском государстве деньги также назывались балиш. Балиши были золотые и серебряные. Золотой балиш весил пять золотников, серебряный — имел вес восьми серебряных диргемов. Стоимость балиша не была постоянной, она то поднималась, то падала. В Золотой Орде чеканкой денег занимались в городах: Великом Булгаре, Суваре, а также в Сарае. Кроме того имели хождение иностранные деньги, обычно — иранские динары и туманы, в ходу были византийские и русские монеты.

У китайцев с древности были в обращении бумажные деньги. Когда монголы захватили Китай, Угедей хан выпустил бумажные деньги. Их называли чаху. Впоследствии таких денег стало очень много. В период единства империи, созданной Чингизом, бумажные деньги были в обращении в Золотой Орде, где их называли балишами. Бумажный балиш стоил много дешевле золотого. Видимо, в Золотой Орде имели хождение также и кожаные деньги, известные как алатаг.

Дороги и почта

Говоря о торговле, нельзя пройти мимо дорог и почтовой связи. Оживленные торговые сношения, которые были у Золотой Орды с Китаем, Индией, Средней Азией и Ираном, требовали особого внимания государства к торговым путям и почтовым связям. Хорошие коммуникации весьма оживляли торговые дела. Природные условия страны кипчаков были разнообразны: сплошные лесные массивы, реки, болота, степи. Для контроля страной со столь пестрыми природными условиями требовалось прежде всего устройство хороших дорог, пригодных для проезда в любое время года. Интенсивные торговые связи с другими странами обусловили необходимость обеспечения нормальных условий на путях движения купцов не только по стране, но и вне ее. Дороги были нужны для быстрого передвижения больших масс войск, а также для организации быстрой и надежной связи со всеми уголками страны. Дороги постоянно ремонтировались, велось большое строительство новых дорог. Через некоторые реки были переброшены мосты. У переправ через крупные реки содержались специальные лодки и лодочники, тут же на берегах рек были дома, где проживали проводники. Персонал, обслуживающий дороги, имел специальные наименования, как например, кэмэчи (лодочник), куперчи (мостостроитель). Придорожным жителям вменялось в обязанность сопровождать государственных чиновников, путешественников и купцов, предоставлять им при надобности лошадей, кормить, устраивать их ночлег и отдых. Обслуживание имело специальное название глуфэ (или алапа), а самих путешественников называли не иначе как кунак кешен (твой гость). На больших дорогах были сооружены специальные дома — ямы, в которых содержались почтовые лошади, всегда готовые для нужд путешественников.

Государственное устройсво

Из вышеизложенного видно, что в золотоордынском обществе экономические и общественные условия вполне соответствовали началу феодализма. Если рассмотреть политическое устройство, то и здесь мы увидим основы феодализма. До смерти Мэнкэ (1259), когда единство империи, сформированной еще при Чингизе сохранялось, а хан, живущий в Кара-Коруме, еще был верховным правителем, Золотая Орда была в вассальной зависимости от Великого ханства. Во всех важнейших вопросах, таких как объявление войны или заключение мира, Золотая Орда была полностью подчинена центру, но во внутренних делах имела автономию. Связь кипчакской страны с монгольским центром полностью прервалась после смерти Мэнкэ. Золотоордынские ханы начали величать себя такими громкими титулами, как хакан ал азам (верховный правитель, царь царей — Э.К.), эссультанель гадиль (могучий султан — Э.К.). Так же и русские их называли царями и признавали их равенство с такими правителями как римский император. По-видимому, титулом царь официально стали именовать себя золотоордынские ханы начиная с хана Узбека, после того как последний женился на дочери кесаря Малого Андроника Палеолога. На монетах, отчеканенных во времена Узбека, можно видеть изображение двуглавого орла — герба Палеологов. Подобное отмечается и в истории России, когда Иван III женился на Софье Палеолог.

Чтобы стать ханом в Кипчакии, нужно было быть потомком сына Чингиза Чжучи и быть избранным на специально созванном для выборов хана курултае. В период процветания Золотой орды ханы были весьма самостоятельны в принятии решений. В то время была такая народная поговорка: «Где ступило копыто ханского коня, земля уже принадлежит хану». Если при жизни Бэрке и Узбека так и было, то при последующих ханах положение изменилось и роль ханов в управлении государством снизилась. Причиной ослабления ханской власти были те ограничения, которые шли от представителей белой кости, помещиков-алпаутов, старейшин родов. Курултай уже мало отличался от собраний европейских вассалов в период феодализма. На указах и ярлыках ставилось не только имя хана, но и перечислялись имена всех вассалов — оппонентов правительства. Так например, на ярлыке, выданном Узбек ханом митрополиту России значилось: «Все наши князья (беки), высшие, средние и низшие, и сильные воеводы, и вельможи наши (удельные) князья, управляющие улусами и наши удельные князья». В другом ярлыке, выданном Айбуляк ханом киевскому митрополиту, встречаем таких феодалов, как «ордынские и улусные князья». Феодалы в Орде, как и в Европе различались по иерархии, хотя значение ее было не столь весомым, как в Европе. Иерархия татарских феодалов представляется такой: улуг бек, тубэн бек, улус бек (удельный князь), иль бек (князь), тархан (соответствует европейским рыцарям). Государственное и общественное устройство в Орде были так похожи на подобные в феодальной Европе, что итальянцы, жившие в торговых колониях на берегу Черного моря и имеющие торговые отношения с Ордой, быт ее уподобляли Священной Римской империи — объединению немецких княжеств в тогдашней Европе. В своих посланиях они называли хана императором, беков — баронами, мелких феодалов — рыцарями.

Законы и ярлыки

Основным законом в Золотой орде, как и в остальных улусах бывшей монгольской империи, была Яса Чингиз хана. После принятия ислама в нормы жизни стали входить установки исламского шариата. Одновременно каждый хан издавал свои законы, фирманы, называемые ярлыками. Ярлык происходит от монгольского слова джарлик и означает — закон, фирман. Ярлыки вначале писали по монгольски, потом по уйгурски, на тюркском языке. В XIV в. ярлыки и другие государственные документы Золотой Орды писались уйгурским алфавитом. На каждом ярлыке был знак (тамга), отпечатанный розовым или золотым цветом.

Жизнь хана

Обычно ханы жили в местности, называемой Гулистан, близ города Сарай. Однако там они проводили лишь зиму, а летом, как и прежде, кочевали, жили в войлочных кибитках. Кибитки их, как правило, были красиво украшены золотыми предметами. Внутри кибитки устанавливался трон, на котором было много украшений из золота, серебра и драгоценных камней. В праздничные дни или во время приема иностранных гостей хан восседал на троне. Старшая жена и другие его приближенные сидели вокруг него. У подножия трона сидели ханзаде. Дочери хана сидели напротив отца. Если же у хана было много жен, то одна из них — старшая имела очень большие права. По разрешению мужа она могла даже издавать законы — ярлыки. Известно, что жена одного хана издала ярлык, отменяющий налоги с русских духовных лиц. Ханы женились на дочерях византийских императоров, русских князей. Во время кочевок жены и ханы жили в отдельных кибитках. У них были свои, обслуживающие только их, муллы, мечети. Была и своя охрана. В то же время жены ханов не имели привычки прятаться от мужчин, иностранцев. Они любили вести беседы с иностранными путешественниками. Золотоордынские ханы совсем забыли трудовую жизнь воина и государственного деятеля, характерную для времен Чингиза. Работать они не любили, больше проводили время в пиршествах с алкогольными напитками и женщинами. Известны случаи с Узбек ханом, который приходил на пятничный намаз в пьяном виде и не мог стоять на ногах во время молитвы. В целом, дисциплина поведения и мораль ханов резко снизилась, пали нравственность и порядочность, участились случаи убийств ради власти. Некоторые из ханов, восходили на престол, убив старшего брата или даже отца. Сами они часто погибали не своей смертью, их убивали братья и другие родственники.

Управление

Государство, управляемое ханами Золотой Орды, арабы называли Эрду мыгаззам. Территория государства была разделена на несколько частей, каждая из которых называлась улусом. Русь, входившая в состав Золотой Орды, подразделялась на несколько улусов. Башкирские, марийские земли являлись отдельными улусами. Кавказ, берега Черного моря также представляли собой улусы. Улусы назывались по именам феодалов, возглавлявших их. Главы улусов, где проживало нетатарское население, назывались баскаками. Каждый более-менее крупный город Руси также возглавлялся баскаком. Главный город Руси был Владимир. Там «сидел» Великий князь, а представитель хана именовался улуг баскаком — большим баскаком. Местожительство баскака любого улуса называли юрт. Задача баскака состояла в том, чтобы держать улус в полном подчинении хану. Он обязан был доводить до сведения всех жителей улуса ярлыки хана. У каждого баскака была своя, подчиненная только ему, группа войск. В подчинении у него было несколько помощников, именуемых турэ, которые управляли крупными частями улусов и проживали там. Район работы турэ именовался юан. Каждый улус делился на несколько частей, во главе которых стояли матимуры. Баскаки время от времени проводили перепись населения улуса, собирали салым (налог) и гошер (десятая часть товара). В городах, где проживали тюрки, во главе улуса вместо баскака был властитель, именуемый даруга. Обязанности у него были такие же, как и у баскака. Правительство страны именовалось давлет шурасы — государственный совет. Ведущие руководители — турэлэр — были членами этого совета. Дела, рассмотренные на совете передавались хану для утверждения и издания соответствующего ярлыка. Делопроизводством в совете занимались специалисты, именуемые учун бетекче. Они писали докладные записки и готовили другие документы, направляемые для решения хану. Для выполнения срочных дел в улусы направлялись специальные чиновники, называемые ильче.

Доходы государства

После окончания крупных войн и значительного сокращения доходов за счет военных трофеев, золотоордынское государство полностью отрегулировало вопросы бюджета, его расходную и приходную часть (чыкышы, хэрэжы). Налоги были трех видов и налагались: во-первых, на тюркское население — самих татар, во-вторых, на подчиненные им народы, в-третьих, на товары купцов — пошлины или тамга (отсюда происхождение слова таможня, тамга салым — таможенный налог). Основная статья доходов в Золотой Орде формировалась за счет таможенных сборов. На границах государства и на базарах находились государственные чиновники — турэлер, исполнявшие, помимо других обязанностей, функции таможенников. Турэлер брали с купцов определенную часть товара или соответствующую им сумму денег. Основной налог с тюркского населения назывался салыг. Он взымался с каждого человека. Еще был салым по названием флан сэяк. С владельцев производственно-складских помещений — амбаров взымался налог амбар малы, за использование весов — тутнак. Проезд по через мост также облагался налогом. Военный налог назывался улак. Он состоял в обязанности каждого тюрка предоставить армии лошадь, быка или верблюда. Невыплата налогов именовалась бург. С тюрков и подчиненных Золотой Орде народов, с населения автономных улусов взымались налоги на посевные земли, пашни, воды, озера с рыбными промыслами, сенокосы, леса, виноградники, сады, мельницы. Помимо налогов имели место трудовые и иные повинности. Местное население обязано было достойно встречать чиновников. Эта общая повинность называлась кунак тешен. В нее, в частности, входила обязанность накормить чиновника — шусун. Рекрутская повинность именовалась чирек урын. Кроме того, была повинность по охране дорог — караул.

Налоги вначале собирали баскаки тюркско-монгольского происхождения, затем ханы стали поручать сбор налогов людям других национальностей, иностранцам, которые сильно угнетали населения, собирая не только положенную для передачи хану сумму налогов, но и сверх того — для себя. Мэнгэ Тимур Хан покончил с такой практикой и передал сбор налогов татарским турэ. Для сбора налогов производилась перепись населения. Вначале ее проводили не тюрки, а баскаки арабы. Учетчик имел право забирать людей в распоряжение государства. Так, если в семье было три сына, одного из них он забирал, иногда забирал дочерей, забирал нищих. Очередные переписи проводились после смерти хана. Например, после смерти Бату, а также после краткого царствования Сыртака. При следующем хане Бэрке, вступившем на престол в 1257 г. были проведены две переписи.

Доходы золотоордынского государства слагались, в основном, из салымов, взимаемых с тюрков, и налогов с населения подчиненных территорий. При этом денежная часть доходов была относительно незначительна. Что касается основных налогов с тюрков, то размер их был установлен еще при Чингиз хане. Владелец скота обязан был с каждых пяти голов скота отдать одну шкуру государству. Если он не выполнял обязанность, то терял свободу и превращался в раба. Хозяин, имевший 100 голов живности, обязан был отдать государству одно животное. Только духовенство, за исключением иудейского, было свободно от налогов.

Религия

Когда монголы и среднеазиатские тюрки под командованием Бату, пришли в Восточную Европу, народы кипчакской страны исповедовали разные религии. Много было приверженцев иудаизма, особенно в городах Хазарии и Булгарии. В то же время у тюрков Восточной Европы, проживающих в городах, а также среди кочевых хлебопашцев был распространен ислам. Особенно много мусульман было в городах Булгарии вследствие интенсивных торговых связей с арабскими странами и Ираном. Финноугорские племена оставались еще язычниками, однако и среди них, находящихся под властью тюрков (особенно булгар), были мусульмане. Следует отметить, что большинство кочевых тюрков придерживалось веры древних предков, но благодаря тесным экономическим связям с мусульманскими странами в стране постепенно распространял свое влияние ислам, что способствовало появлению в языке половцев многих арабских и персидских слов. Встречались в тюркской среде и христиане. Монголы, пришедшие из пограничных с Китаем земель, а также тюрки были в своей массе язычниками, но влияние Китая сказывалось на них. Поскольку в то время в Китае был распространен буддизм, возникший в Индии, часть монголов и тюрков были буддистами.

Прийдя в Восточную Европу, тюрки, татары, монголы, ставшие хозяевами в стране кипчаков, оказались весьма вдалеке от Центральной Азии и Китая с их шаманизмом и буддизмом. Соседями завоевателей стали страны, народы которых исповедовали ислам и христианство. В это время между миром мусульман и христиан было знаменитое военное противостояние, получившее название «крестовых походов». Тюрко-татары, поскольку они расположились именно в месте стыка двух культур — мусульманской и христианской, были поставлены перед необходимостью сделать свой выбор. На жителей Кипчакии наибольшее влияние оказывала мусульманская культура. Родственные народы — сельджукские турки за Черным морем и тюрки Маверанахра — земли между Аму- и Сыр-Дарьей — уже давно приняли мусульманство. Вообще, объективно монгольские ханы действовали как союзники христианских

стран, когда низвергали халифа — главу мусульман и захватывали его столицу — Багдад, покоряли мусульман Египта, Сирии, Ирана и части Малой Азии. Но не ханы Золотой Орды. Когда скончался Бату, ханом Золотой Орды стал Бэрке, который был во враждебных отношениях с монгольскими ханами — властителями Ирана. Союзниками кипчакского государства в его борьбе против соперников монголов при таком положении дел могли быть только мусульмане. В такой политической и культурной обстановке ханы Золотой Орды и знать выбирают ислам и заключают союз с египетскими и сирийскими мусульманами.

Свобода вероисповедания

Хотя в Золотой Орде официальной религией стал ислам, последователям других религий была предоставлена полная свобода вероисповедания, что соответствовало Ясе Чингиз хана и традициям Великого каганата хазар. Согласно Ясе ни одну религию нельзя запрещать и угнетать ее приверженцев, наоборот к любой религии предписывалось уважительное отношение. К людям унижающим другие религии применялась даже высшая мера наказания — смертная казнь. В улусах Золотой Орды религиозные деятели всех религий были освобождены от уплаты налогов. Во всех городах разрешалось строить храмы последователям всех религий. Отношение к духовным лицам было почтительным. Известно, в частности, что в Сарае епископ русской православной церкви был весьма влиятелен.

Среди Золотоордынских тюрков ислам стал широко распространяться во время царствования Узбек хана (1313–1342). Именно в это время Кипчакию чаще всего посещали духовные лица мусульманских стран. Нужно отметить, что около ханов всегда было много саидов, считавшихся потомками самого Мухаммеда и его близких родственников.

В Золотой Орде было построено большое число мечетей, медресе. Шакирды, обучавшиеся в медресе, пользовались большим уважением в народе и у ханов. Даже жены и дочери ханов любили беседовать со студентами медресе, духовными учителями. Уже в правление Бэрке в страну стали приглашаться не только духовные деятели, но и ученые, специалисты разных отраслей знаний. Уже в те времена в Золотой Орде жили крупные ученые, например, в Сарае — такие мусульманские ученые как Кутбутдин Альрази, Сагъдетдин Тафтазани, Сеид Джалялетдин, Хафезетдин Базари. Благодаря этим ученым столица Золотой орды стала центром науки и просвещения.

Взлёт и падение Золотой Орды

Время яркого процветания Золотой Орды длилось недолго. Каждое государство, подобно человеку, имеет разные стадии развития: детство, юность, возмужание, старение, когда постепенно начинают отказывать органы, и наконец, смерть. Подобный путь прошла и Золотая Орда. Ее юность была при Сыртаке и Бэрке, возмужание и расцвет при Узбек хане (1312–1340). Именно тогда ею был внесен значительный вклад в исламскую культуру. В те времена византийские императоры, именовавшие себя властелинами всего мира, с опаской поглядывали на Золотую Орду, стремились породниться с ханами, выдавали замуж за них своих дочерей, не обращая внимание на то, что ханы были мусульманами. Могучие египетские мамлюки искали союза с золотоордынцами, посылали дары, также хотели породниться с ханами Орды. Приезжающие в Орду русские князья подобострастно кланялись ханам, русское духовенство улаживало проблемы дарами, римские папы направляли в Орду своих послов, торговые республики Италии — Генуя и Венеция заключали с Золотой Ордой разнообразные соглашения при этом ханов именовали не иначе как императорами. Это было время наивысшего расцвета Золотой Орды. Двор хана был местом большого сосредоточения торговцев и ученых. В городах Золотой Орды построили много мечетей, православных церквей, постоялых дворов (караван-сараев), а также других сооружений разного функционального назначения. Процветание Золотой Орды длилось до 1359 года, до смерти могущественного хана Бердибека. Этот хан, занял престол отца, умертвив последнего. После смерти Бердибека все изменилось в стране. Начались кровавые гражданские войны, обусловившие начало процесса упадка государства.

С конца XV века берут свое начало фундаментальные изменения в экономике и политике всей Европы, которые были связаны с открытием новых торговых путей. До того, как было описано выше, в Китай и Индию ездили по суше и рекам Евразийского материка. Европейские купцы из Балтийского моря попадали в Волгу, или через Босфор и Дарданеллы — в Черное море, останавливаясь в Крыму, либо в Азове. Оттуда поднимались по Дону, переправлялись в Волгу, по Волге добирались до города Атиль или, позднее, до построенной почти на том же месте Астрахани или Таджи-Тархана, затем в Каспий — на кораблях в Иран или Среднюю Азию, в богатые и культурные страны Востока, где вели оживленную торговлю. Однако с конца XV в. описанный выше торговый путь потерял свое значение. Европейские купцы стали ездить в Индию, Иран и Китай океанским путем, открытым мореходами Португалии и Испании. Старая, некогда очень живая дорога совсем заглохла. Соответственно упало и торговое значение поволжских городов. Постепенно уменьшился поток иностранных купцов и путешественников. В городах поредели и стали замирать базары. Татарские купцы, лодочники и ямчи (ямщики), обслуживающие купцов и путешественников, ведущих торговые дела с арабами и иранцами, остались без работы. Жизнь в Золотой Орде замерла. В это время на Золотую Орду навалилось еще одно несчастье. Уже в XV в. османские турки захватили Дарданеллы, а вскоре все проливы между Средиземным, Черным и Азовским морями перешли в их руки. Татары, проживающие в городах Кафе и Азове, ранее ведущие торговлю с генуэзцами и венецианцами, потеряли свою работу. Торговля перешла в руки турок, которые сначала повысили пошлины, затем возникли распри между турками и итальянцами, перешедшие в войны. Через проливы перестали ходить суда итальянских купцов. Как следствие этого на некогда живой торговой артерии на Волге жизнь совершенно замерла. Поскольку основная статья доходов в Золотой Орде формировалась за счет таможенных сборов, казна стала пустеть. Сильно пошатнувшаяся экономика страны уже не позволяла содержать войско, необходимое для поддержания внешней и внутренней стабильности. В стране начались беспорядки и даже восстания. Экономическое ослабление повлекло сильное ухудшение качества управления государством. Ханы большой страны после смерти Мэнгу, державшего бразды правления в своих руках, утратили властные функции. Окруженные большим числом жен и слуг, они продолжали беспечно и весело жить в своем Гулистане, утопающем в великолепных садах. Летом уходили в степи, где жили в кибитках, пили кумыс и праздно проводили время. Увлечение алкогольными напитками нарастало. Даже Узбек хан, как уже говорилось, приходил на пятничный намаз в таком пьяном виде, что не мог стоять на ногах во время богослужения. Ханы перестали заниматься управлением страной. Тот же Узбек хан, некогда признаваемый самым компетентным правителем среди ханов, перестал вникать в дела. Однажды, когда ему начали читать адресованное ему письмо, он даже сказал: «Если в нем написано, что-либо, кроме приветствия, говорите с моим визирями». Все проблемы передавались на решение бекам и другим представителям «белой кости». Уже Мэнгу хан (1281–1282) полностью передал ведение государственных дел визирям. Увлечениями ханов стали беседы с бедняками, шейхами и иностранцами. Больше всего любили ханы сказки. В гаремах их было огромное число жен разных национальностей. Эти жены стали вмешиваться в решения государственных вопросов, некоторые из них писали ярлыки. На ярлыках появилось типовое выражение: «Так думают жены и эмиры». Некоторые жены получали богатые подарки, а затем покровительствовали приносящим дары. Были случаи, когда приезжающие в Орду русские князья за получением ярлыка на Великое княжение, сначала обращались к влиятельным женам, одаривали их и только потом шли на прием к хану. Известны факты, когда ханские жены — дочери властителей других стран служили своими действиями на пользу своей родины и в ущерб Золотой Орде, часто играли решающую роль в государственных делах. Существенны их роль в смене ханов и вклад в падение Золотой орды.

Когда ханы устранились от государственных дел, последние стали вершить придворные. Прежде всего, они без стеснения стали грабить население, казну и природные ресурсы. Убив хана, стремились занять трон. Широко известны имена таких придворных вершителей судеб державы, как Ногай, Мамай, Едигей. Вместо отважных государственных деятелей, таких как Бату и Сыртак, в чьих руках не дрожала сабля, а идеалом норм поведения была принятая курултаем как закон Чингизова Яса, ханский трон стали занимать совсем другие люди. Они жили только во дворцах, ели изысканную пищу, пили алкогольные напитки, веселились в окружении жен. Живя распутной жизнью, они игнорировали нравственные императивы и в борьбе за трон стали убивать своих близких. Так, хан Бердибек (1342) был убит сыном, Джанибек убил брата.

Междоусобные войны и их результаты

Следствием многоженства Чжучи из его многочисленных детей можно было создать целую орду. Они ничего не умели делать полезного для народа и страны. Каждый из них стремился к власти, которой они добивались убивая царствующего хана, и сажая на его место своего близкого родственника. Иногда за престол бились одновременно три претендента. В итоге в Золотой Орде за 250 лет сменилось до пятидесяти ханов. Большинство из них умерло не своей смертью. В результате междоусобной борьбы центральное правительство теряло, а правящие отдельными улусами беки и эмиры набирали силу. У каждого из них были свои войска. Эмиры начали действовать как суверенные правители. Центральная власть их побаивалась. Эмиры стали часто воевать между собой. Каждый из них, превращая свой улус в самостоятельное государство, начал чеканить свои деньги, устанавливать международные связи, заключать с другими государствами соглашения и договора без всякого на то разрешения хана Сарая. Народ перестал подчиняться Центру: платить ему налоги. Беки, собиравшие салым, не передавали его в казну, а стали тратить на свои нужды. Перестали поступать в казну и таможенные сборы и пошлины. В страну, где царили бесправие и бесконечные войны, перестали ездить иностранные купцы. Товаров не стало, казна опустела. Старый путь из Европы в Индию по Волге пришел в запустение. Купцы прокладывали новые дороги на восток вокруг Африки. Экономический фактор также был причиной падения Золотой Орды.

Усиление вассалов Золотой Орды

Народы, платившие ранее дань Золотой Орде, перестали бояться ее и признавать ее власть. Сибирские народы, проживающие на восток от Урала, и башкиры стали освобождаться от Золотой Орды и обретать свободу. Раздробленная Русь, собрав разрозненные княжества вокруг Москвы, обретала черты великого русского государства. Если раньше русские князья шли к хану с поклоном и надлежащим пиететом, то теперь, подкупив нужных людей, взяли в свои руки сбор дани. А затем вообще перестали платить салым хану, используя собранные средства на свои войска и оружие. Русские князья стали готовиться к решающему бою с Золотой Ордой. Победив в нескольких сражениях татар, они стали прогонять ханских баскаков, демонстративно топтать ханские ярлыки. Участились набеги русских на ханские земли, неоднократно жгли Сарай. В конце XV века Великое татарское государство пало, а города его превратились в развалины. На месте Золотой Орды появилось несколько малых ханств: на юге Восточной Европы — Крымское ханство, в Азии за Уралом — Сибирское, в нижнем течении Волги — Астраханское, в степях между реками Волга и Яик — Ногайская орда, на берегах Волги и Камы — Казанское ханство. Это были не новые государства, а бывшие вассалы Золотой орды.

2

Провинциальный город Золотой Орды

Бырня П. П., Рябой Т. Ф. «К вопросу о топографии золотоордынского города в Молдавии, (по материалам Старого Орхея) // Новые исследования археологов России и СНГ. Материалы пленума ИИМК РАН. 28–30 апреля 1997 г. С-П. 1997 (с. 107–110). (в сокращении).

Социальный уклад феодальной эпохи отражался в облике и структуре средневекового города, его топографии посредством строений различного назначения: жилищ, хозяйственных, ремесленных и торговых сооружений. Решающую роль в определении облика города применительно к той цивилизации, которую представлял, играло присутствие, характер и расположение на его территории монументальных сооружений. Это были общественные здания, отражающие социальный уклад эпохи, монументальные объемы которых определяли силуэт города.

Материалы для исследования топографии золотоордынского города на территории Молдавии послужила данные археологических исследований в Старом Орхее. Шехр ал-Джедид, возникший, как и все города Золотой Орды, по приказу ханов, в течение короткого промежутка времени, являлся продуктом новой цивилизации, генетически не связанный с поселениями предшествующего и последующего времени и выполнял несколько иные функции, из-за чего его топография имела иной облик.

Планировочно-композиционным центром служила площадь, в центре которой возвышалась каменная мечеть. Это было прямоугольное монументальное каменное сооружение с мощным порталом, в раме которого имелась высокая арочная стрельчатая ниша. В глубине располагался малый прямоугольный портал, очерчивающий вход во внутренний двор. В северо-восточном углу здания — мощный шестиугольный фундамент для ствола минарета. В южной стене здания полукруглый выступ указывал на место михраба внутри мечети, обращенного на Кыблу, т. е. в сторону Мекки. Сведения о строительстве здесь мечети содержатся в надписи на одном из каменных блоков, которая гласит: «Благотворитель благочестивый приказал построить эту мечеть Алих… сан». Располагаясь в центре, мечеть с ее минаретом служила акцентирующей точкой города.

Здесь же на городской площади располагался караван-сарай — постоялый двор, где останавливались караваны с товарами. Он служил также общественным местом, где купцы узнавали новости о торговле, ценах, совершали сделки.

На центральной площади, между мечетью и караван-сараем, на территории более двух тысяч квадратных метров располагалась ювелирная мастерская, 11 тандыров (печи для выпечки лепешек), гончарные горны и другие сооружения. Все это составляло единый торговый комплекс на центральной площади, где обычно скрещивались главные улицы города и где располагались самые значительные городские строения: соборная мечеть, определявшая культовые и караван-сарай, определявший торговые функции города.

На окраине располагались общественные и культовые сооружения. На правом берегу реки, окаймлявшей город с трех сторон, располагались три каменные бани. Это были крупные прямоугольные каменные здания с двумя (женским и мужским) отделениями. Наиболее крупной, с помещениями крестообразной планировки была баня, предназначавшаяся для зажиточных слоев населения. Бани — носители общественных и культурных функций города, являлись не только местом для мытья, но и местами встреч, общения и даже деловых переговоров.

Другими культовыми памятниками Шехр ал-Джедид, кроме мечети, были мазары и городские кладбища. На северо-западной окраине города, на самом видном месте, над обрывом каменного берега реки Реут, располагались два кирпичных мазара — мавзолеи, выражавшие религиозно-идеологические воззрения горожан-мусульман, являлись усыпальницами для высокопоставленных или духовных лиц. Местом захоронения рядовых горожан были два кладбища на западной и восточной окраинах города. На западном кладбище было вскрыто 136 погребений.

Жилища горожан располагались по всей территории города, но наиболее изучены в этом плане северная, западная, южная и центральная части поселения. В западной части города, на узком перешейке, располагались небольшие однокамерные дома, иногда на каменном фундаменте и круглые юрты. В северной, южной центральной частях города располагались жилища рядового населения- земляночного и полуземляночного типа, прямоугольной формы, снабженные тамбурами входа. Отапливались они печами, очагами, тандырами или канами — системой из отопительного сооружения (тандыра) с горизонтальными дымоходными каналами и дымоходной трубой.

На юго-западной окраине располагались группа печей для выжига извести, снабжавших строителей необходимым материалом для строительного раствора. За пределами города, на левом берегу реки, располагался гончарный район, где исследованы остатки ярусных горнов для обжига керамики.

Возникший в специфических условиях город Шехр ал-Джедид, судя по характеру его монументальных сооружений представлял собой город восточного типа, но не имел ни типичного арка-цитадели, ни общего торгово-ремесленного предместья-рабата, ни общей городской стены. Все это позволяет выделить его наряду с другими золотоордынскими городами, в особое явление, отличное от периферийных центров Золотой Орды, развивавшихся в районах с оседлой цивилизацией — Хорезма, Крыма и Волжской Булгарии.

Content

Эдуард Сальманович Кульпин
Золотая Орда
Проблемы генезиса Российского государства

От автора

Предисловие

Забытая цивилизация

1 Нашествие

Ужас Европы

Прекращение неистовства

«Термоядерный» взрыв

2 Сила «звонкой» монеты

Быстротечность времени

Порядок ради торговли

Таможенные сборы — основа доходов?

3 Мираж степных городов

Веротерпимость

Обаяние Востока

Явление цивилизации

Гибель империи

4 Земля и люди

Бремя империи

Жизнь степи

Динамика демографического роста

5 Слагаемые гибели

Факторы стабильности

Индикаторы кризиса

Прецедены

6 Тени минувшего

Дискуссионные компоненты

Крушение

Призрак Куликова поля

Россиия: рождение в муках

7 Капкан большой системы

Генеральный принцип реципрокности

«Обилие стоячих вод»

«Вольный и перехожий арендатор»

8 Экспроприациия собственности

Поместное владение

Власть против церкви

Полицейская диктатура, как форма договора государя с народом

9 Невероятность иного

Характеристики эпохи

Мог ли быть иным Судебник?

Шансы секуляризации

Казань и Опричнина

Последний штрих

Послесловие

Литература

Словарь основных терминов

Приложение

1 Газиз Губайдуллин о Золотой Орде

2 Провинциальный город Золотой Орды