Владимир Снегирев, Валерий Самунин

Смертоносный вирус «А». Кто «заразил» СССР Афганской войной

Предисловие

Про войну в Афганистане с участием советских солдат написаны сотни книг: мемуары, исторические расследования, хроники отдельных частей и соединений, произведения в жанре художественной прозы и поэзии, очерки журналистов… Можно сказать, что эта тема, если и не закрыта совсем, то достаточно хорошо освоена.

Но что предшествовало вторжению? Кем и как принималось решение о вводе наших войск в соседнюю страну? Что послужило основанием для принятия такого решения? Кто выступал против и за кем осталось решающее слово? И что это за мистическая страна такая — Афганистан, куда с маниакальной последовательностью, словно в капкан, попадают крупнейшие мировые державы? В XIX веке и начале прошлого века это были британцы, в 80-х годах минувшего столетия — наши соотечественники, теперь — американцы с их союзниками…

Нищий и невероятно отсталый Афганистан, как ни странно, больше, чем обыкновенная страна. Благодаря своему стратегически выгодному расположению в самом центре Азии он всегда был и будет в перекрестии прицелов не только ближайших соседей. Но горе тому, кто в надежде на легкую добычу является сюда с оружием в руках: босые, неграмотные афганцы неизменно хоронят эти надежды, заставляют повернуть вспять армады танков, стратегических бомбардировщиков и похожих на инопланетян чужих солдат.

Понять Афганистан — значит заглянуть в свое будущее.

Осознать то, что происходило и происходит там — значит избежать многих жертв.

Один из ключевых моментов в новейшей истории Афганистана относится к периоду с 27 апреля 1978 года, когда в Кабуле произошла так называемая Апрельская революция и власть захватила левая Народно-демократическая партия, до 27 декабря 1979 года, когда советский спецназ, повинуясь «интернациональному долгу», уничтожил одного из ярких лидеров этой партии, а на его место поставил другого лидера этой партии. Эти двадцать месяцев — ключ к разгадке и объяснению многих событий и процессов, происходящих на Среднем Востоке.

Кровавый переворот в апреле, в ходе которого революционеры убили президента Мохаммада Дауда, его семью, близких и соратников, стал первым звеном в цепи последовавших затем заговоров, интриг, новых убийств. Именно Апрельская революция, с одной стороны, предотвратила наступление исламских фундаменталистов и захват ими власти, а с другой, способствовала их консолидации и впоследствии — их широкой поддержке странами Запада и Востока. Именно Апрельская революция стала последним (пока?) социальным переворотом на земном шаре, исполнители которого провозгласили благие намерения, но в итоге потерпели сокрушительное поражение. И не только по вине внешних сил.

Отчего стремление революционеров вырвать Афганистан из тьмы Средневековья, провести демократические преобразования, экономические реформы не было поддержано широкими народными массами и даже встретило их явное и порой яростное сопротивление? Как получилось, что кремлевские вожди, которых вполне устраивал прежний буржуазно-феодальный режим М. Дауда и которые вначале довольно прохладно отнеслись к Апрельской революции, затем оказались фактически ее заложниками? Кто и почему убил в Кабуле американского посла Адольфа Дабса? Был ли Хафизулла Амин агентом ЦРУ? Какова во всем этом роль политиков, военных, работников спецслужб, дипломатов?

Вопросов и по сию пору гораздо больше, чем ответов на них.

Начавшаяся в декабре 1979 года «интернациональная миссия» с участием «ограниченного контингента советских войск», по замыслу кремлевских вождей, должна была носить локальный и быстротечный характер. Однако она очень быстро переросла в затяжной региональный конфликт, а затем и почти в прямое столкновение Советского Союза с широкой коалицией стран Запада, исламского Востока и Китая. Эта продолжавшаяся почти десятилетие война самым серьезным образом отразилась на последующем мироустройстве. Можно считать ее завершающим аккордом великого противостояния, долгое время составлявшего суть глобальной мировой политики.

Еще не скоро утихнут споры о том, нужно ли было нашим войскам пересекать в те далекие теперь годы южную границу. Являлся ли этот шаг неизбежным ответом на опасные вызовы внешних врагов или стал роковой ошибкой? Были ли другие способы предотвратить опасное наступление исламских радикалов, сохранить Афганистан в сфере советского влияния? Оппоненты с обеих сторон козыряют весомыми аргументами каждый в свою пользу. Но зато очевидно другое: наши противники блестяще использовали выпавший им шанс, чтобы сначала втянуть Москву в изнурительную войну, а затем объявить СССР «империей зла», надолго и прочно приклеить ему ярлык агрессора.

Широко распространена точка зрения, согласно которой война в Афганистане ускорила процессы, в конечном итоге приведшие к разрушению советского строя и советского государства. Действительно, она самым пагубным образом сказалась на экономике страны, разъедала моральные устои, значительно уменьшила число наших сторонников в мире.

Хотя, если вернуться к самим боевым действиям 40-й армии и к тем мерам, которые в Афганистане осуществляли тысячи наших советников, то надо признать, что к моменту ухода «ограниченного контингента» из ДРА[1] (февраль 1989 года) многие поставленные задачи удалось выполнить. Можно достаточно уверенно утверждать, что если бы не хаос, царивший в головах и действиях новоявленных российских руководителей после распада СССР, если бы афганский президент Наджибулла не был оставлен ими один на один со всеми своими грозными врагами, то история на Среднем Востоке могла бы пойти совсем по другому пути. Без талибов, наркотиков, террористов и последующего вторжения сил натовской коалиции. Впрочем, это только предположение…

Ясно, что советские войска вошли в Афганистан не по прихоти отдельных политиков, не по капризу генерального секретаря ЦК КПСС. Это стало итогом стечения целого ряда самых разных обстоятельств объективного и субъективного свойства, если хотите, логичным итогом продолжавшейся три десятилетия холодной войны.

Для каждого из нас, авторов книги, Афганистан и те трагические события, которые мы описываем, это не какой-то абстрактный, отстраненный сюжет, а часть нашей жизни. Один из нас, как сотрудник советского посольства, лично наблюдал перипетии «первого этапа» Апрельской революции и даже принимал в них непосредственное участие. Другой, как журналист и историк, тоже много раз посещал эту мистическую страну, написал о ней сотни статей, книги и кандидатскую диссертацию. Естественно, что в своей работе мы опирались не только на собственные воспоминания, но и на открытые источники (изданные в России и за рубежом книги, статьи, монографии), на документы архивов (многие из которых цитируются здесь впервые), а также на бесценные свидетельства участников и свидетелей тех событий (их список публикуется в конце книги). Всем им хочется выразить огромную благодарность.

Будучи историками, мы, тем не менее, намеренно ушли от сухого изложения событий, избрав нелегкий жанр политического расследования, художественно-публицистического повествования. Нам показалось, что в таком формате книга станет более привлекательной для широкого читателя, интересующегося узловыми моментами новейшей истории. При этом абсолютно все ситуации, описанные здесь, реальны. Те эпизоды или беседы, к которым авторы не имели непосредственного отношения, реконструированы на основе архивных документов или рассказов их непосредственных участников. Работая над книгой, мы также старались учитывать широко известную и в целом верную формулу «врет, как очевидец», а поэтому проверяли и перепроверяли каждое устное свидетельство.

В книге нет ни одного вымышленного героя. Изменены только несколько фамилий оперативных сотрудников резидентуры КГБ, работавших в Кабуле под прикрытием, — это сделано по их собственной просьбе.

Гроза над городом Кабулом

В среду 26 апреля 1978 года Кабул накрыла сильная гроза. Только к вечеру кончился дождь. Первый секретарь советского посольства Виктор Бубнов, высокий, по-богатырски сложенный молодой человек, вернувшись после работы домой, с удовольствием вышел на лужайку, чтобы насладиться свежим воздухом и пообщаться с огромным мохнатым псом, который сторожил его виллу. Однако расслабиться не удалось. В доме раздался телефонный звонок. С быстротой и легкостью, неестественной для такого высокого и крупного мужчины, Виктор заскочил в прихожую и взял трубку. Знакомый голос на языке дари попросил позвать Фаиза Джана. «Такой человек в этом доме не проживает. Вероятно, вы ошиблись», — скучным голосом ответил Бубнов и положил трубку. После чего тяжело вздохнул и потер огромной пухлой ладонью лысеющую голову.

Стало ясно, что сегодня ему не удастся насладиться этим тихим и прохладным весенним вечером.

По своей основной работе Виктор был сотрудником советской внешней разведки. «Ошибочный» телефонный звонок и прозвучавшая условная фраза означали приглашение на экстренную встречу с агентом «Махмудом».

Виктор хорошо понимал, что сам факт вызова на экстренную встречу не предвещает ничего хорошего: следует ожидать, что случилось или должно случиться нечто очень важное, и, возможно, трагическое. Этот «Махмуд» был афганским офицером, членом ЦК полулегальной Народно-демократической партии Афганистана (НДПА). Он много знал о хитросплетениях политической жизни Афганистана, умел отличать важные вопросы от малозначимой информации. «Махмуд» никогда не стал бы пользоваться условиями экстренного вызова из-за пустяка.

В те дни Кабул сотрясали важные политические события. 17 апреля «неизвестными лицами» был убит один из лидеров НДПА Мир Акбар Хайбар. Его называли «честью и совестью» этой партии. Никто не взял на себя ответственность за убийство, никто не мог с уверенностью назвать имена убийц и заказчиков убийства. НДПА сразу воспользовалась трагедией для того, чтобы вывести на улицы тысячи людей. Похороны Хайбара вылились в мощную антиправительственную демонстрацию, в которой участвовали не только члены партии, ее сторонники, но и многие жители Кабула, до того не интересовавшиеся политикой и прежде не принимавшие участия в каких-либо акциях протеста.

Президент страны Мохаммад Дауд был возмущен и напуган. Еще никогда за всю историю Афганистана столько людей не выходило на улицы, чтобы продемонстрировать свое негативное отношение к правящему режиму. После долгих раздумий и консультаций с ближайшим окружением президент пошел ва-банк: по его указанию были арестованы семь руководителей Народно-демократической партии Афганистана и в их числе ее лидеры — генеральный секретарь Нур Мохаммад Тараки и второй человек в партии Бабрак Кармаль.

В те апрельские дни Бубнов, как, впрочем, и другие его коллеги, скорее не умом, а сердцем явственно ощущал зловещую суть тишины, наступившей после похорон Хайбара. Тишины, которая сулила небывалую политическую грозу.

В половине девятого на видавшей виды голубой «Тойоте» он выехал к заранее условленному месту экстренной встречи. В свете фар Виктор увидел, как в темном переулке метнулась фигура его агента, облаченная в пуштунскую национальную одежду — длинную рубаху и широкие порты. Виктор выключил фары, проехал в темноте еще немного. Затем остановился и открыл замки, блокирующие двери. На заднее сиденье машины ловко заскочил «Махмуд». После традиционного афганского приветствия он с доброй улыбкой на лице извинился за то, что потревожил своего советского друга. Однако тут же заметил, что повод для встречи уж очень важен.

Когда Виктор привез афганца к себе домой, в комнате для гостей уже был накрыт горячий ужин. На низком журнальном столике стояла замороженная бутылка «Столичной», по стенкам которой стекали струйки «пота». Бубнов пригласил гостя к столу. Тот сел, положил себе в тарелку еды, однако от выпивки отказался.

— Спасибо, товарищ Виктор, — он с легким поклоном приложил руку к сердцу, — но этим же вечером я должен вернуться на расширенное заседание центрального комитета и офицеров нашей фракции «хальк». И это не просто заседание. Там решается судьба Афганистана: быть или не быть завтра вооруженному восстанию.

— Восстание… — как можно спокойнее переспросил Виктор, приподняв брови и наморщив лоб. Новость, конечно, была из ряда вон, но самообладания терять не следовало.

— Цель выступления, — несколько высокопарно объяснил гость, — заключается в том, чтобы свергнуть реакционный, фашистский режим Мохаммада Дауда и освободить из тюрьмы наших арестованных товарищей.

— Ну и к какому же решению склоняются участники заседания?

— Большинство за вооруженное выступление, хотя есть и такие, кто колеблется, — ответил «Махмуд». — Однако, скорее всего, в конце концов, и они согласятся с большинством. В последние сутки мы хорошо поработали среди офицеров — членов фракции «хальк». Мы почти уверены в том, что сможем опереться на 4-ю танковую бригаду, на авиаполк в Баграме. Есть у нас неплохие позиции и в 7-й пехотной дивизии. Но я пришел к тебе не только для того, чтобы рассказать об этом. Товарищи послали меня узнать, как отнесется советское руководство к нашему решению осуществить вооруженное восстание? Можешь ли ты уже сегодня вечером выяснить это?

Разведчик задумался. Машинально выпил стакан газировки.

— Попробую сделать все, что смогу, — буркнул он себе под нос.

В блокноте, который всегда лежал на столике в комнате для гостей, он записал суть полученной информации и вопрос, адресованный к советскому руководству. После этого вышел из комнаты на кухню, где его жена готовила для гостя чай. Дал ей эту записку и велел бежать в советское посольство, чтобы предать «депешу» резиденту, попросив его не медлить с ответом. Взяв поднос с чаем, изюмом и орешками, Бубнов вернулся в комнату для гостей.

Антонина, как и положено жене сотрудника разведки, не стала задавать лишних вопросов. Уже в темноте по малолюдным и почти неосвещенным улицам она добежала до посольства. Однако резидента на месте не оказалось. Не было его и дома. Возможно, выехал на встречу в городе. Тогда Антонина отдала записку заместителю резидента Орлову-Морозову и пересказала ему устное сообщение от мужа. Затем, встретив во дворе посольства кого-то из засидевшихся на работе «чистых» дипломатов, попросила довезти ее до дома.

Виктор хорошо понимал, что Москва вряд ли отреагирует на «сигнал» из Кабула раньше завтрашнего утра. А резидент и даже посол не имеют полномочий принимать решений по таким важным вопросам. Поэтому, дождавшись возвращения жены, он сказал своему позднему гостю, что его информация уже направлена в Москву, однако получить ответ в ближайшие несколько часов вряд ли удастся. При этом, чтобы «Махмуд» не вздумал упрекать советских товарищей в неповоротливости, он с укоризной заметил:

— Ты мог бы информировать нас хотя бы за сутки до сегодняшнего вечера.

Афганец пожал плечами. Возможно, он и сам еще вчера не знал, что дело примет такой оборот.

Когда гость уже собрался уходить, разведчик остановил его.

— Постой, — сказал Виктор. — Давай условимся так. Завтра в пять часов утра я подъеду в Микрорайон, на улицу, где живут наши специалисты. Ты знаешь эту улицу, она недалеко от твоего дома. Ты в это время должен выйти наружу. Если на тебе будет афганская национальная одежда, значит, никакого восстания не предвидится. Если же на тебе будет военная форма, я пойму, что принято решение о вооруженном выступлении.

После этого Виктор отвез гостя в Микрорайон, где все еще проходило заседание заговорщиков.

В пять утра, едва забрезжил рассвет, Бубнов припарковал свою машину возле дома советских специалистов. Его появление ни свет, ни заря в этом месте вряд ли могло привлечь чье-нибудь внимание. Ведь Кабул просыпается рано, для этого города пять утра — это время, когда идут на работу торговцы, едут велосипедисты, начинают гудеть автомобили. Почти в ту же минуту, когда Виктор выключил зажигание, мимо него, глядя прямо перед собой и как бы не замечая разведчика, сидящего в машине, прошел его вчерашний гость.

На нем была военная форма.

Бубнов заскочил домой, чтобы наскоро выпить чаю, и после этого сразу помчался в посольство. До начала рабочего дня еще оставалось много времени, но резидент уже был в своем кабинете. Полковник Осадчий что-то увлеченно и с удовольствием писал. На столе среди других бумаг Виктор увидел и свою вчерашнюю записку.

— Заходи, заходи, возмутитель спокойствия! — улыбаясь и протягивая руку, зычно сказал начальник. — Вот телеграмма, которую вчера по твоей просьбе написал в Центр Орлов-Морозов. Мне ночью пришлось ехать сюда, чтобы ее подписать. Прочитай, все ли тут правильно?

Виктор внимательно просмотрел текст.

— Все верно, Вилиор Гаврилович. Но я могу к этому и кое-что добавить. Буквально час назад снова видел «Махмуда». Он был в военной форме. Это значит, что сегодня начнется восстание.

Улыбка тут же сошла с лица резидента. Весь его вид теперь выражал крайнюю озабоченность.

— Твой источник, пожалуй, не будет обманывать. Он ведь не склонен к фантазиям? Я правильно понимаю? Не тот это человек, чтобы выдумывать.

Осадчий вышел из-за стола, прошелся по тесному кабинету.

— Да, это очень похоже на правду. Тем более что в последние дни все шло к чему-то такому. Что-то должно было случиться, — на этих словах резидент, словно спохватившись, сменил задумчивый тон на твердый голос начальника. — Вот тебе бланк телеграммы. Пиши прямо сейчас, прямо здесь. Коротко и категорично. Без этих «вероятно», «полагаем», «следует ожидать». Пиши: «Крючкову. Вне очереди». Сколько сейчас времени в Москве? Ха-ха, — глаза Осадчего снова стали веселыми. — Шесть часов утра. Самое время для таких телеграмм…

Меньше чем через пятнадцать минут в Центр ушло подтверждение информации о предстоящем перевороте.

В девять утра в посольстве собрались коллеги-разведчики. Осадчий собрал совещание, на котором попросил своих подчиненных при планировании на этот день оперативных мероприятий учитывать информацию, полученную Бубновым. Уточняющих вопросов резиденту не последовало, однако почти все сотрудники резидентуры известие о возможном перевороте всерьез не восприняли. И их можно было понять. Дело в том, что в годы правления Мохаммада Дауда не проходило и месяца, чтобы кто-то из оперработников не приносил информации о готовящемся заговоре. Был заговор «прогрессивных демократов», заговор прокитайской левоэкстремистской группировки «Шоулее джавид» («Вечное пламя»), заговоры экстремистских мусульманских фундаменталистов, заговоры организаций, выступающих за права национальных меньшинств… И каждый раз информация не подтверждалась.

Когда Виктор зашел в общую комнату, где обычно по утрам собирались сотрудники резидентуры, коллеги принялись шутить. Они демонстративно подходили к окну и, ехидно посматривая на проспект Дар-уль-Аман, подначивали друг друга.

— Ты видишь танки? — спрашивал один.

— Нет, а ты видишь в небе штурмовики? — издевался другой.

— Что-то и пехоты нигде не заметно, — резвился третий. — Странный какой-то военный переворот. Ни одного солдата на улице.

В 9 часов 40 минут в небе послышался гул. Это из кабульского аэропорта в Москву вылетел рейсовый самолет «Аэрофлота». Лайнер взмыл над горами, сверкнул в лучах утреннего солнца своими иллюминаторами и постепенно растаял в голубом небе.

И в этот момент где-то в районе дороги на Джелалабад раздался орудийный выстрел. Шутки мгновенно стихли. Лица стали серьезными. Всем, кто в тот момент находился в общей комнате, стало ясно: началось…

* * *

Пять лет назад, 17 июля 1973 года, сардар[2] Мохаммад Дауд без особых усилий свалил с трона афганского падишаха, своего племянника и двоюродного брата Мохаммада Захир-шаха. Он отменил монархический режим и провозгласил себя главой государства, премьер-министром и министром иностранных дел. Весь мир тогда говорил о военном перевороте и серьезных переменах, которые должны наступить в стране после смены политического режима. Однако некоторые наши оперработники, особо искушенные в афганских делах, имели информацию о том, что дело там обстояло не совсем так, как представляла эти события официальная версия.

Человек, очень близкий к монаршей семье, под большим секретом рассказал одному из сотрудников кабульской резидентуры о том, что король, скорее всего, сам инспирировал этот переворот. Умный и дальновидный, афганский монарх хорошо понимал, что ему не под силу справиться с взрывоопасной ситуацией, назревавшей в стране. С одной стороны, тогда все шире распространяли свое влияние и готовились к вооруженной борьбе мусульманские фундаменталистские организации, а с другой — все большую решимость выступить против правящего режима стали проявлять люди, сильно не любящие «Средневековье». И будь эти люди простыми крестьянами, рабочими, чиновниками, положение не было бы столь опасным. Но это были молодые офицеры — костяк афганской армии. В такой ситуации Захир-шах мог оказаться между молотом и наковальней. Сорок лет король оставался на троне, за эти годы перевидал всякого, случались и острые ситуации, но теперь интуиция подсказывала ему, что лучше уйти, отсидеться где-нибудь в тихом месте. А власть передать человеку более волевому, который смог бы взять ситуацию в стране под контроль и направить страсти, кипящие в обществе, в русло традиционной для Афганистана умеренно-националистической политики. Таким человеком как раз и был опальный премьер-министр, близкий родственник короля Мохаммад Дауд. Сам король накануне «государственного переворота» благоразумно выехал в Италию, а вся его родня и дворня странным образом избежали каких-либо репрессий или неприятностей, коими сопровождается любая насильственная перемена власти.

Информация о «монаршем благословении Дауда на республиканский переворот» направлялась в Москву, однако не была замечена начальством среди вороха сообщений, содержащих восторги по поводу вступления Афганистана «в новую стадию прогрессивного развития».

И для этих восторгов были формальные причины.

В своей первой речи, произнесенной по кабульскому радио наутро после захвата власти, новый афганский лидер заверил сограждан, что теперь страна пойдет по пути социально-экономического развития и демократизации. Он заявил, что будет устранено сословное и национальное неравенство, проведена справедливая земельная реформа, которая позволит крестьянам быть хозяевами на своей земле. Дауд высказал намерение покончить с коррупцией в чиновничьем аппарате, наладить государственный контроль над ценообразованием в сфере торговли и услуг. Были и другие благие намерения. И справедливости ради следует заметить, что в годы своего правления президент добросовестно пытался исполнить все обещания, данные им в той речи.

Говоря о внешней политике республиканского режима, новый глава государства особо подчеркнул, что будет всемерно крепить дружбу с «великим северным соседом» и давать отпор «проискам империализма».

Такой «крен» в сторону Москвы был вполне понятен, ведь к власти Дауда привели молодые офицеры, получившие военное образование в Советском Союзе. Многие из них были членами НДПА и тесно сотрудничали с Бабраком Кармалем. Став президентом, Дауд был вынужден назначить этих офицеров на высокие руководящие посты.

Свой первый государственный визит афганский президент совершил в нашу страну, где встретил теплый прием со стороны советских руководителей. В ходе этого визита и последующих встреч на высоком уровне в Москве и Кабуле были подписаны важные документы, предполагающие дальнейшее всесторонне развитие советско-афганских отношений.

Дауд — опытный политик, умный, прагматически мыслящий человек, — придя к власти, сразу же решил показать своим политическим противникам, «кто в доме хозяин». Первым делом он занялся подавлением исламских фундаменталистов, которые к тому времени от слов стали переходить к делу (брызгали кислотой в лица девушек, не желавших носить паранджу, организовывали теракты, а в некоторых районах страны даже пытались создать очаги вооруженного сопротивления). Он арестовал и посадил в тюрьму одного из основателей исламской экстремистской группировки «Мусульманская молодежь» — декана теологического факультета Гулам Мохаммада Ниязи. Через пару месяцев после этого, в декабре 1973 года, по обвинению в подготовке государственного переворота был арестован и казнен другой лидер исламских радикалов — Хабибулла Рахман, а его друзья, якобы примкнувшие к заговору, получили значительные сроки тюремного заключения. Именно при Дауде, а не в период правления лидеров НДПА, как считают некоторые, начался «исход» мусульманских фундаменталистов из Афганистана. После очередной провалившейся попытки организовать антиправительственные выступления страну покинула группа мусульманских экстремистов, в состав которой входили Гульбеддин Хекматьяр, Ахмад Шах Масуд и др. Тогда мало кто знал этих молодых людей. Это позже, с вводом в Афганистан советских войск, они создадут самые мощные вооруженные группировки, станут известными политическими деятелями.

Советские дипломаты и московские визитеры различных уровней, посетившие в это время Афганистан, даже не пытались скрывать своего удовольствия по поводу наступления Дауда на «исламскую реакцию». В Москве крепла уверенность в том, что «красный принц» — как окрестили его некоторые журналисты, — опираясь на поддержку просоветски настроенных молодых афганских политиков и помощь нашей страны, будет строить в Афганистане если не социализм, то, по крайней мере, такое общество, где друзья Советского Союза станут активно влиять на принятие политических решений. Другими словами, возникла химера «советизации» Афганистана.

Однако такая перспектива, кажется, вовсе не входила в планы Дауда. На самом деле он не желал менять фундаментальные устои, сложившиеся в течение многих веков. Как истинный националист, он глубоко чтил эти устои и хотел, чтобы проводимые им реформы не разрушали сформированную политическую систему, а лишь улучшали ее. В своей внешней политике Дауд стремился балансировать между сверхдержавами, извлекая при этом максимум пользы для своей страны. «Он прикуривает американские сигареты советскими спичками», — шутили по этому поводу в Кабуле. Поэтому, как только Дауду удалось расправиться с радикальными исламскими группировками, подавить мятежи национальных меньшинств на севере страны, он тут же решил избавиться от «министров-советистов», своих бывших соратников по государственному перевороту.

В результате в 1974-м и 75-м годах министерских и других высоких постов лишились многие члены Народно-демократической партии Афганистана. Кто-то из них был направлен послом за рубеж, а кто-то остался без работы. Наибольшее унижение пришлось испытать активному участнику даудовского переворота военному летчику Абдул Кадыру, который с поста командующего ВВС был отправлен на пенсию, а затем назначен на унизительную должность начальника армейской скотобойни. Сразу же после этого, общаясь с близкими друзьями-офицерами, Кадыр начал зондировать почву для организации нового, на этот раз антидаудовского государственного переворота.

Афганец многое может перенести и простить, но только не унижение его мужского, воинского достоинства.

В Москве смещение министров — членов «левых» организаций — поначалу вызвало некоторое недоумение. Почему? — морщили лбы чиновники на Старой площади и в МИДе, ведь вроде бы международный отдел ЦК выбрал по отношению к афганским «народным демократам» правильную тактику: наши товарищи неоднократно рекомендовали лидерам обеих группировок («хальк» и «парчам») «умерить свои революционные амбиции и всемерно поддерживать прогрессивный режим, установившийся в Афганистане». Уж очень не хотелось советским руководителям подвергать сомнению свою собственную прозорливость. Не хотелось им также разочаровываться в Дауде. Впрочем, разочаровываться и не стали. Просто многие наши высокопоставленные чиновники, занимавшиеся вопросами советско-афганских отношений, не мудрствуя лукаво, заглотили заготовленные Даудом объяснения предпринятых им кадровых перестановок. Мол, на данном этапе республиканской революции для успешного руководства страной требуются высококвалифицированные управленцы, а не армейские офицеры, которые только и умеют, что стрелять да маршировать.

Однако в это же самое время некоторые молодые дипломаты и офицеры разведки в Кабуле стали называть Дауда не иначе как Фантомасом. И не только потому, что президент имел явное внешнее сходство с героем популярного тогда французского фильма. Еще имелось в виду, что он может напялить на себя какую угодно маску, но под ней обязательно обнаружится страшноватая зеленая физиономия. Эти молодые люди были хорошо информированы о том, что происходит в Афганистане. Они знали, что в годы Второй мировой войны принц Дауд-хан, тогда командующий кабульским гарнизоном, выступал за активное сотрудничество с немцами. Что он вовсе не так прост, как о нем думают в Кремле и на Смоленской площади. Но они также сознавали, что поступающая от них в московские инстанции правдивая, часто негативная информация о режиме Дауда не доходит до высшего руководства страны, «тормозится» на всех этапах ее продвижения наверх. В результате, опасались они, у руководителей Советского Союза может возникнуть ложное представление об афганском республиканском режиме и о президенте Дауде, что в свою очередь может создать предпосылки для взаимного недопонимания лидеров двух стран.

Вскоре эти опасения оправдались.

В апреле 1977 года, когда афганский президент в очередной раз приехал в Москву с официальным визитом, Брежнев, которому постоянно докладывали, что Дауд нам друг и брат, по-дружески и по-братски высказал озабоченность советской стороны по поводу «исследовательских работ», которые американцы развернули у границ СССР под эгидой ООН. У Брежнева была информация разведки, доказательно свидетельствующая о том, что «ооновцы» в основном являются сотрудниками ЦРУ. Естественно, на эту информацию советский руководитель сослаться не мог. Реакция Дауда на слова Брежнева оказалась неожиданно нервной. Он дал понять, что вопрос о допуске или недопуске тех или иных специалистов на те или иные объекты — это прерогатива афганских властей, и ему не хотелось бы, чтобы советские друзья вмешивались во внутренние дела Афганистана.

Брежнев стоически проглотил эту «пилюлю». Однако она оказалась не последней на тех переговорах.

Следуя заранее заготовленным тезисам беседы, Леонид Ильич спросил афганского руководителя, как тот собирается строить свои отношения с Народно-демократической партией. Услышав этот невинный, как казалось генсеку, вопрос, Дауд снова занервничал и раздраженно ответил: «Дружеские отношения между нашими странами не нуждаются в посредниках!» Видя негативную реакцию собеседника, Леонид Ильич не стал развивать поднятую тему.

Этот эпизод произвел очень сильное впечатление на некоторых советских руководителей. Возникли опасения, что афганский президент собирается либо ограничить деятельность НДПА, либо и вовсе разогнать ее. В этой связи было принято решение всемерно форсировать уже начавшийся процесс объединения двух группировок («хальк» и «парчам») с тем, чтобы в конце концов заставить режим Дауда считаться с этой мощной и монолитной партией как с авторитетной политической силой.

Недоразумения, возникшие в ходе апрельских переговоров в Москве, немного остудили пыл «братских чувств» советских руководителей по отношению к Дауду. Но в то же время генеральная линия на поддержку республиканского режима Афганистана осталась прежней. В мидовских кабинетах, когда речь заходила об Афганистане, любили проводить параллель с Финляндией: тоже нейтральное дружественное государство с предсказуемой политикой.

Нам, в этом «подбрюшье» Советского Союза, были не нужны никакие потрясения.

* * *

Лев Николаевич Горелов уже почти три года возглавлял аппарат военных консультантов (потом их станут называть советниками) при вооруженных силах Афганистана. Служба шла без особых тягот и приключений. Оружие у афганцев от ракет до шомполов было сплошь советским, да и большинство офицеров прошло обучение в наших военных училищах и академиях. Многие свободно говорили по-русски, при случае охотно пили водку и с удовольствием вспоминали годы учебы в СССР, в особенности же наших девушек.

Сам Горелов и его помощники свободно путешествовали по стране, посещая воинские части, и при этом никогда не брали с собой оружия. Брали тульские ружья, если предполагалась где-нибудь охота. Охотились в основном на уток на озере недалеко от Кабула.

А так никакой другой нужды в оружии не было: везде наших генералов и офицеров ждали радушный прием и широко раскрытые объятия.

«Если хоть один волос упадет с головы советского человека, виновный поплатится жизнью», — не раз говорил в кругу своих приближенных президент Мохаммад Дауд.

Лев Николаевич был не из «паркетных» генералов. Фронтовик, десантник, он постигал военную науку на поле боя, послужил в дальних гарнизонах, знал, почем фунт лиха. 511 прыжков с парашютом! Вся грудь в орденах. Командуя десантной дивизией, участвовал в 1968-м во вторжении в Чехословакию, о чем, кстати, вспоминать не любил и всегда досадливо морщился, когда его спрашивали об этом. Семь лет спустя Горелов, тогда заместитель командующего 14-й армией, был неожиданно вызван телеграммой в Генштаб. Его принял сам начальник ГШ маршал Куликов: «Мы назначаем вас главным военным советником в Афганистане. Это связано с тем, что Советский Союз увеличивает там свое военное присутствие, расширяет масштабы военной помощи. Сосредоточьтесь на подготовке офицерского состава. И — никакой политики! — маршал вышел из-за стола, прошелся по просторному кабинету, бросил взгляд на приставной столик с двумя дюжинами разнокалиберных телефонов. — Обстановка в Афганистане только на первый взгляд простая. Если же поглубже копнуть, то очень интересные процессы выяснятся. Местных офицеров тянут в разные стороны — президент Дауд хочет иметь их своими сторонниками, у местных коммунистов на них свои виды. Ну, вы там на месте разберетесь».

Президент Дауд принял Горелова сразу по его прибытии в Кабул. Представил генерала высшему афганскому командованию, пожелал успехов. Ему выделили просторную квартиру в Микрорайоне, дали машину, предоставили переводчика.

Лев Николаевич знал о существовании НДПА, но, помня совет маршала Куликова, старался быть в стороне от разговоров о политике. И своих офицеров настраивал так же. Большинство военных консультантов — а их к тому времени в Афганистане было за 300 человек — даже не догадывались о том, что в недрах афганского общества зреет какая-то разрушительная революционная сила.

Работы у Горелова и его людей хватало. Афганские военные умели хорошо маршировать на парадах, но вот по части боевой подготовки, владения современным оружием, тактики они выглядели откровенно слабыми. Пришлось нашим советникам начинать с азов: посадили своих подсоветных за учебники, вывели в поле на учения — полковые, дивизионные, армейские. Кроме того, приходилось заниматься такими рутинными делами, как обустройство войск. Наши офицеры, попадая в Афганистан, с изумлением видели, что никаких даже элементарных казарм в армии нет, солдаты спят на полу или на земле, пищу готовят на кострах, едят что попало. Обычным делом был мордобой: офицеру ничего не стоило засветить кулаком в лицо солдату. Впрочем, и младшим офицерам тоже доставалось, их охотно поколачивали полковники и генералы.

На 19 апреля в посольстве было назначено традиционное «профсоюзное» собрание — так за рубежом в целях маскировки именовались партийные собрания. Военные советники загрузились в два автобуса, сам Горелов и его замы сели в «Волгу» и отправились из Микрорайона на проспект Дар-уль-Аман, то есть на другой конец афганской столицы. На полпути их колонна встретила огромную демонстрацию. Тысячи людей шли в центр Кабула, размахивая флагами и возбужденно выкрикивая какие-то лозунги. С трудом советникам удалось пробиться к посольству.

На собрании в числе первых выступил посол, который объяснил, что убит главный идеолог левых из фракции «парчам» Мир Акбар Хайбар. Демонстранты обвиняют в убийстве правительство, но у нас, сказал Пузанов, есть сведения о том, что Хайбар стал жертвой интриг внутри самой Народно-демократической партии. Возможно, его убрали халькисты. С какой целью? А вот тут, товарищи, надо подумать…

27 апреля генерал Горелов с утра покинул свой штаб, расположенный в Микрорайоне, и направился в советское посольство, где у него тоже был небольшой аппарат. Накануне он получил тревожные сигналы от ряда наших военных советников: в некоторых частях кабульского гарнизона происходит явная буза. Творится что-то неладное. Появились подозрительные люди, типа — агитаторы, подбивают офицеров принять участие в каких-то беспорядках. Вечером от афганцев поступила информация: арестованы все главные руководители НДПА. Тревожно было на душе у генерала. Предчувствие надвигающихся грозных событий носилось в воздухе. Надо бы с посольскими посоветоваться.

По дороге Горелов встретил колонну танков, направлявшуюся к центру города. Странно, заволновался генерал, куда это они собрались? По утвержденному плану на сегодня были запланированы командно-штабные учения на местности, но что танкам делать в центре столицы? Очень странно.

Едва добравшись до посольства, Горелов сразу пригласил к себе начальника штаба своего аппарата полковника Ступко.

— Почему танки в городе? Чей приказ?

— Не могу знать, — отрапортовал полковник, который совсем недавно прибыл в Кабул и еще плохо ориентировался в местной обстановке.

— А вы узнайте, — поморщился генерал. — Это ваша обязанность. Что докладывают наши товарищи из афганских частей?

Ступко замялся. Три пота с него сошло.

Потом, когда станут анализировать все то, что произошло в этот день, выяснится следующее. Консультант командира 4-й танковой бригады подполковник Ежков еще рано утром связался со Ступко и доложил ему о том, что из расположения бригады выдвинулись танковые батальоны под командованием офицеров-халькистов Ватанджара и Маздурьяра, причем — тут голос Ежкова даже задрожал от волнения — танки загрузились боевыми снарядами. И как же отреагировал на это начальник штаба полковник Ступко? Он отчитал консультанта, посоветовал ему «не говорить ерунды, заниматься своими делами» и повесил трубку.

Горелов сам сел за телефоны. Из его резиденции, расположенной в Микрорайоне, ничего нового сообщить не могли: знаем о несанкционированном передвижении войск, разбираемся, хотя связь с некоторыми нашими офицерами потеряна. По внутренней связи Горелов набрал посла, но и его на месте не оказалось: еще ранним утром Александр Михайлович Пузанов выехал в аэропорт провожать делегацию, которая до этого несколько дней вела здесь переговоры о демаркации некоторых участков советско-афганской границы.

Вскоре появился посол, причем вид он имел весьма растерянный. С трудом, говорит, проехал по городу, кругом танки, бронемашины.

— Вы, Лев Николаевич, свяжитесь по своим каналам с афганским командованием, выясните, что происходит, — порекомендовал Пузанов главному военному специалисту.

Генерал сам набрал номер подполковника Ежкова, консультанта при 4-й танковой бригаде. Тот подтвердил: «Танковый батальон во главе со старшим капитаном Ватанджаром самовольно покинул расположение части, вышел на Кабул, блокировал президентский дворец и министерство обороны. Захвачен также аэродром». Затем в посольство позвонил наш консультант из 15-й танковой бригады. Он сообщил: оттуда тоже танки пошли на город.

Тут уж не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять: в Кабуле происходит самый настоящий военный переворот. О чем Горелов и доложил послу. Пузанов выглядел откровенно растерянным.

— Что будем делать, Лев Николаевич?

— Наблюдать будем, Александр Михайлович. А что нам еще остается? Наблюдать и докладывать — каждый по своему ведомству. Вмешиваться нам не резон, пусть сами разберутся.

Посол только руками развел.

Затем Пузанов пригласил к себе обоих резидентов — от КГБ и ГРУ, чтобы спросить, что же все-таки происходит в городе.

— Мы еще вчера вечером получили сигнал о готовящемся выступлении против режима Дауда и информировали об этом Центр, — спокойно и, как показалось послу, с еле заметной издевательской улыбкой в уголках рта, сказал Осадчий. — Однако вчера еще не было до конца ясно, решатся ли противники режима на вооруженное восстание. Сегодня рано утром мы направили в Москву подтверждение этой информации.

При этом Осадчий и резидент ГРУ контр-адмирал Печененко незаметно для посла обменялись понимающими взглядами. Еще рано утром Осадчий рассказал о поступившем сигнале своему коллеге из «соседнего» ведомства и тот сразу же сориентировал своих сотрудников на сбор информации о ходе переворота. Вопреки распространенному мнению о том, что резидентуры «ближних» (так называли сотрудников КГБ) и «дальних» (так посольские именовали офицеров ГРУ) ревниво и даже враждебно относятся друг к другу, в Кабуле обе спецслужбы существовали под крышей дипмиссии вполне мирно, чему во многом способствовали дружеские отношения, сложившиеся между резидентами.

Постепенно информация тоненькими ручейками стала стекаться в посольство. Из разных концов города звонили наши специалисты и рассказывали о положении в том районе, где они находились. Звонили дипломаты из посольств социалистических стран, чтобы узнать о событиях и рассказать, что происходит на улицах, прилегающих к их дипмиссиям. Особую ценность представляла информация, поступающая от наших военных консультантов. Они, в частности, сообщали, что центр мятежа в настоящее время находится в районе кабульского аэропорта в помещении штаба ВВС и ПВО. Что командует военными действиями недавно назначенный начальником штаба ВВС и ПВО полковник Абдул Кадыр. Что первые «лобовые» танковые атаки на президентский дворец, кажется, отбиты гвардией Дауда, однако восставшие, скорее всего, не откажутся от своих намерений свергнуть существующий режим.

Примерно около часа-двух дня над Кабулом разразилась страшная гроза[3]. Надвинувшаяся на город мгла выглядела еще более мрачной из-за черного дыма пожаров, тут и там полыхавших в центре столицы. Порой казалось, что не только танковые орудия, гаубицы, минометы и другие виды оружия наносят разящие удары по дворцу, где засел Дауд, но и обрушивающиеся с неба молнии стараются поразить афганского президента.

Начиная с 15 часов 20 минут президентский дворец подвергался почти непрерывным бомбардировкам и ракетным ударам с воздуха. В бомбо-штурмовых ударах были задействованы самолеты «Су-7Б» и «МиГ-21», а также боевые вертолеты. Истребители-бомбардировщики постоянно кружили над городом. По единой команде они разделялись на две группы и с двух сторон, пикируя на Арк, выпускали ракеты. Затем, каким-то непонятным для сторонних наблюдателей образом не сталкиваясь, по принципу двух — зубья между зубьями — гребенок, они выходили из пике и снова взмывали в небо. Когда один из боевых самолетов оказался над районом Ришхора, он был сбит ракетой «земля-воздух», пущенной из расположения базирующегося там пехотного полка. Летчик катапультировался.

* * *

Чрезвычайный и полномочный посол СССР в Республике Афганистан Александр Михайлович Пузанов был весьма искушенным чиновником и дипломатом. Его выдвинул «наверх» сам Сталин, при котором Пузанов, совсем молодым человеком, возглавил партийную организацию Куйбышевской области. В состав ЦК КПСС он вошел на XIX съезде КПСС вместе с Брежневым и оставался членом ЦК, возглавляя советское посольство в Кабуле. Иными словами, он уже почти три десятилетия входил в элиту высшей советской номенклатуры…

В узком кругу своих приближенных Александр Михайлович любил рассказывать: «Бывало, принимает меня Леонид Ильич. В рамках отведенного времени, все ему доложив, я встаю, чтобы уйти, а он не пускает: посиди еще, куда ты спешишь, давай поговорим». Видимо, генсек ценил в нем настоящего породистого чиновника сталинской школы. Это и вправду был верный, преданный аппаратчик, твердо проводивший линию партии на всех доверяемых ему постах. По различным поводам и без повода он время от времени слал Брежневу и другим высшим руководителям из Кабула посылки — сладкий виноград, огромные и сочные кандагарские гранаты, нежные, тонкокорые мандарины, экологически чистые, чище которых не бывает, овощи.

За свою жизнь Александр Михайлович занимал много высоких постов. Был он даже Председателем Совета министров Российской Федерации. Затем руководил дипломатическими миссиями в КНДР, Югославии и Болгарии. Любил рассказывать о своей дружбе с генеральным секретарем Болгарской коммунистической партии Тодором Живковым. Однако ходили слухи, что именно по просьбе Живкова, высказанной Брежневу с глазу на глаз, он был отозван с должности посла в Болгарии.

Имел Александр Михайлович два увлечения, о которых знали в посольстве все — от советника-посланника до шофера. В ночь на пятницу — а пятница в исламских странах выходной день — посол уезжал ловить рыбу на водохранилище Наглу, расположенное посредине пути между Кабулом и Джелалабадом. Как правило, его сопровождал шеф протокола по имени Слава, бухгалтер посольства, повар посла, консул и кто-то из сотрудников разведки (Пузанов почему-то был свято убежден в том, что в функции резидентуры КГБ входит также и охрана его персоны). Кроме своих, он иногда приглашал болгарского посла Стоянова. Когда Стоянов не мог или не хотел ехать на рыбалку, он направлял вместо себя Колю Попова — атташе посольства Болгарии, сына известного генерала Попова, арестовавшего в годы Великой Отечественной войны болгарского монарха царя Бориса. Коля всей душой ненавидел рыбную ловлю и демонстративно никогда не брал с собой никаких рыболовных снастей. Да и не он один не хотел ловить рыбу. Но разве советскому послу откажешь…

Важным ритуалом, входящим в программу этой загородной поездки, был завтрак, организуемый Пузановым в четыре утра, когда вереница автомашин прибывала на смотровую площадку напротив плотины ГЭС Наглу. Петро — водитель посла — как цирковой иллюзионист, неизвестно откуда доставал скатерть-самобранку и расстилал ее на земле, придавливая камнями с четырех углов. Повар и бухгалтер резали вкусную свиную грудинку, открывали консервы — свиной язык в желе и осетрину в томатном соусе — раскладывали на скатерти черный хлеб и овощи: огурчики, помидорчики, редиску, зеленый лук. Это было хорошо. Но одновременно Петро доставал из багажника граненые стаканы и теплую водку. Наливал всем по полному стакану. Это было плохо. Потом Александр Михайлович провозглашал тост за удачную рыбалку, и каждый присутствующий должен был испить свою чашу до дна. Отказ не принимался. Посол обычно очень внимательно следил за тем, кто как пьет.

И еще одно незатейливое хобби имел Александр Михайлович. По вечерам он заманивал к себе в резиденцию старших дипломатов или руководителей советских коллективов и заставлял их играть с ним и его женой Татьяной Алексеевной в лото. Обычно его партнеры делали вид, что для них нет в жизни ничего важнее и радостнее, чем вытаскивать «бочоночки» с цифрами из холщевого мешочка и шуточно выкрикивать номера: «барабанные палочки», «туда-сюда» и прочее. Мало кто отказывался разделить с послом и его супругой это сомнительное развлечение. Но были и такие, кто, ссылаясь на занятость, отвергали приглашения Пузанова. К их числу относились резиденты КГБ и ГРУ. Их Александр Михайлович недолюбливал и, чего скрывать, немного побаивался.

Все было хорошо у нашего посла в Кабуле. Необременительные обязанности, приемы, встречи, вечерние прогулки по благоухающему посольскому саду, рыбалка по пятницам. И вот пришел этот черный день — 27 апреля 1978 года.

В Москву надо было обстоятельно докладывать о ходе происходящих за бетонным посольским забором событий. А что докладывать? Как написать, что угодный нам и даже дружественный режим, который мы всячески поддерживали, пестовали, может вот-вот рухнуть, и при этом его палачи — это не силы исламской реакции, не члены экстремистских маоистских группировок, а наши друзья, которых мы тоже всячески поддерживали и пестовали? Что подумают при этом Леонид Ильич, другие члены Политбюро? Почему эти наши искренние друзья не информировали нас заранее о подготовке переворота? Почему не посоветовались? Что будет дальше? А что, если Дауд одержит верх? Потребуется ли нам осудить участников переворота как политических авантюристов? А вдруг победят они? Должны ли мы первыми признать новый режим? «Вот незадача», — горестно качал головой посол.

Видимо, вопросы о том, кто победит и что мы должны делать в случае победы одной из сторон, мучили не только Пузанова. С утра Москва стала бомбить посла и обоих резидентов запросами: какова реальная обстановка в Кабуле, какие перспективы у восставших?

Опять старшие дипломаты, оба резидента и глава советских военных специалистов собрались у посла. Генерал Горелов доложил:

— Арк взять очень непросто. Это настоящая крепость с двумя рядами толстых стен, которые не пробить танковыми снарядами. Дворец охраняют две тысячи солдат гвардии. Они располагают танками Т-54. В нишах ворот дворца установлены противотанковые орудия и крупнокалиберные пулеметы.

— Но вы упустили одну важную деталь, — мрачно произнес резидент ГРУ. — Эти революционеры способны бросить в бой авиацию. Их план наверняка предусматривает захват авиабаз в Баграме и Шинданде. Напомню, что командует этими ребятами начальник штаба военно-воздушных сил полковник Кадыр. Тот самый, который свалил короля.

— Тогда у Дауда шансов почти нет, — согласился Горелов.

Кто-то вспомнил о том, что как раз на сегодня у президента было назначено заседание кабинета министров.

— И на нем должны были решить судьбу НДПА, — добавил Осадчий. — И судьбу ее арестованных лидеров.

Закончив совещание, Пузанов вышел из своего кабинета в комнату отдыха и там прилег на диван. Давило в груди. Сердце. Он попросил секретаршу Любу (жену водителя) позвонить в посольскую поликлинику и пригласить врача. Александр Михайлович, как типичный руководитель сталинского призыва, болел редко и никогда не показывал своих хворей на людях. Никто не должен был видеть, что семидесятидвухлетний посол слаб, что, как и любому смертному, ему бывает плохо. Он ждал доктора, и у него были дурные предчувствия.

Десять лет спустя в своей московской квартире окнами на Кремль, в знаменитом Доме на набережной Пузанов признается навестившему его соавтору этой книги, что уже тогда, утром 27 апреля 1978 года, он смутно, подсознательно понял: прежняя спокойная жизнь в Афганистане кончилась. Отныне все пойдет прахом. Будет много крови, много смуты, поломаются судьбы многих людей…

Вскоре пришел заведующий посольской поликлиникой — опытный врач и очень умный, тактичный человек — замерил давление, велел пить таблетки и не волноваться. Чудак, он сказал, что давление поднялось из-за погоды. Из-за надвигающейся грозы. «Причем тут погода?», — недовольно ворчал после его ухода Александр Михайлович.

Около 14 часов Осадчий и Печененко почти одновременно получили, видимо, согласованные московскими руководителями КГБ и ГРУ телеграммы с пометкой «вне очереди». В этих телеграммах говорилось об озабоченности членов Политбюро и других советских лидеров развитием политической обстановки в Афганистане и о необходимости регулярных докладов относительно развития ситуации в Кабуле. Москва высказывала настоятельную заинтересованность в получении информации о ходе боевых действий и перспективах каждой из участвующих в вооруженном конфликте сторон. С целью получения такой информации, каждой из резидентур предлагалось создать и направить в город группы оперативных сотрудников для ведения визуального наблюдения.

* * *

В ночь накануне восстания полковник Абдул Кадыр почти не сомкнул глаз. Ему, начальнику штаба ВВС и ПВО, партия велела возглавить вооруженное выступление против существующего режима. Он две недели назад лично составил план, который предусматривал молниеносную нейтрализацию командования нескольких ключевых воинских частей, расположенных под Кабулом, и затем — захват всех важных правительственных объектов, включая президентский дворец. По плану в революции должны были принять участие несколько десятков танков и бронемашин, штурмовая авиация с авиабаз в Баграме и Шинданде, а также полк коммандос.

Полковник не был идеалистом-романтиком. Он хорошо понимал, что составленный на бумаге план — это одно, а действительность — совершенно другое. В плане невозможно учесть все, что способно произойти. А любая непредвиденная случайность может поставить под удар революцию. Да что там революцию — неудача будет означать неминуемую гибель для всех, кто это затеял и, прежде всего, смерть для него самого, для членов его семьи, друзей и сослуживцев. Без вариантов. Власть не простит никого. Никому не будет снисхождения. Дауд и его окружение только и ждут повода, чтобы беспощадно расправиться со своими врагами.

Полковнику неслучайно доверили главную роль. Можно сказать, что Абдул Кадыр к тому времени стал профессионалом в деле устройства военных переворотов. Пять лет назад он участвовал в свержении короля на стороне Дауда, приобретя тогда бесценный опыт взаимодействия с разными воинскими частями. Хитрый и прагматичный Дауд догадывался или даже знал наверняка о его тайных связях с НДПА, но знал он и другое: за Кадыром готовы были пойти многие офицеры, а с этой силой следовало считаться.

По большому счету Кадыр не был идейным борцом. Например, таким, как лидеры НДПА Тараки и Кармаль, с юных лет посвятившие себя политической работе. Просто так сложилось. Учился летному делу в Союзе, а поскольку из года в год туда ездили одни и те же специально отобранные офицеры, как-то так почти сама собой образовалась группа единомышленников — они назвали ее «Военно-революционная молодежная организация». В 1963-м, когда она появилась, в группу входили семь человек, причем никакого руководителя не было, все на равных.

Не было также ни программы, ни устава, ни членских билетов. А что было? Были долгие разговоры о будущем родной страны, о том, каким образом преодолеть многовековую отсталость Афганистана. Через несколько лет они прослышали про «хальк» и «парчам», но в толк не могли взять, отчего обе группы враждуют? Вроде бы одна передовая партия, одни благородные демократические цели, и такая непримиримая война, такая ненависть по отношению друг к другу. Товарищи послали Кадыра узнать, в чем там дело, в чем суть разногласий. Он встретился с парчамистами. Те выставили щедрое угощение: шашлык, зелень, разлили по стаканам водку. Стали сразу приглашать военных вступить в ряды партии.

— Но отчего вы там ссоритесь? — спросил Кадыр. — Какая кошка между вами пробежала?

— Это вопрос технический, — отмахнулся Бабрак Кармаль. — Со временем все уладится.

— Нет, пока вы не объединитесь, мы отдельно поживем.

Чараймак[4] Кадыр не отличался особой грамотностью, но ему нельзя было отказать в природной хитрости, осторожности, умении терпеливо выжидать и добиваться своего.

Потом, прознав о его группе, — а она все росла и уже насчитывала больше сотни офицеров — к нему обратился доверенный человек Дауда: «С тобой хочет встретиться сам сардар». Идея антимонархического переворота уже созрела, оставалось заручиться поддержкой армии, поэтому Кадыр с его подпольной организацией пришелся весьма кстати. Сначала летчик отнесся к предложению поддержать Дауда настороженно. Но когда тот пообещал, что, свергнув короля, приступит к строительству социализма, Кадыр воспрянул духом и легко сагитировал своих товарищей. «Это будет социализм с учетом афганской специфики, — обещает Дауд. — Исламский социализм».

В июле 1973-го майор Кадыр и его люди выступили на стороне заговорщиков. Впрочем, особых проблем со свержением монархии, как мы уже говорили, тогда не возникло. В ходе переворота погибли всего шесть человек, и самым заметным среди них был начальник королевской гвардии. Король Мохаммад Захир-шах, словно почуяв неладное (или получив сигнал от надежных людей), накануне благополучно отбыл в Италию, а вслед за ним Афганистан беспрепятственно покинули члены королевской семьи и некоторые рьяные его сторонники.

Очень скоро новый глава государства объявил, что передает в пользование малоимущим крестьянам обширные плодородные земли в районе Чарикара. Кадыр присутствовал при этом историческом событии. Сделав свое заявление, Дауд бросил быстрый взгляд в его сторону, словно хотел сказать: «Я же обещал социализм и, видишь, слово свое держу».

Кстати, майор за участие в свержении короля был щедро награжден: ему дали должность командующего военно-воздушными силами и звание полковника. А в своей подпольной военно-революционной организации Кадыр к тому времени уже прочно считался лидером.

Конечно, никакого социализма Дауд в Афганистане строить не стал, но надо отдать ему должное: затеянные им реформы носили, безусловно, прогрессивный характер. Наверное, Дауд не меньше, чем Кадыр, хотел видеть свою страну передовой и процветающей. Однако он хорошо помнил об участи прежних правителей Афганистана, забегавших вперед. Например, Амануллы-хана, который еще в начале века разрешил женщинам снять чадру, а мужчинам облачиться в европейскую одежду. И сколько после этого продержался на троне Аманулла-хан? Даже военная поддержка Советской России его тогда не спасла.

И сейчас Дауд должен был считаться с тем, что слева его атакуют члены НДПА, но справа за всеми его действиями бдительно следят религиозные фанатики, фундаменталисты. С тем, что в обществе наряду с силами, симпатизирующими Великому Северному Соседу, есть и другие силы, которые хотели бы дружбы с Западом.

Дауд балансировал. Став главой государства, он пригласил министра обороны: «Почему наша армия вооружена только советским оружием? Езжайте в Индию. Посмотрите, что есть у Саудовской Аравии». Он пригласил командующего ВВС: «Почему все самолеты и вертолеты у нас сплошь советские? Поручаю вам выяснить, можем ли закупить такую же технику в Западной Европе».

Абдул Кадыр добросовестно выполнил поручение и вскоре доложил президенту: «Швейцария готова поставить нам транспортные самолеты, которые по своим показателям превосходят “Антоновы”. А во Франции можно закупить вертолеты, которые явно лучше советских Ми-8». Дауд выслушал это с одобрением и велел продолжать переговоры. Но Кадыра вскоре жестко отчитали руководители НДПА: «Ты должен постараться сорвать эти сделки. Надо в таких вопросах сохранить ориентацию на СССР. Это наш самый верный друг и стратегический партнер».

Правда, проблема эта тогда решилась сама собой. Все-таки и Индия, и Саудовская Аравия, и страны Европы за свое оружие, самолеты, технику требовали расплаты по полной, а Советский Союз помогал Афганистану практически безвозмездно. Оформлялись какие-то кредиты, выплачивались какие-то символические суммы, что-то шло по бартеру — за поставляемый из Афганистана природный газ.

Не только тайный подпольщик Кадыр был облагодетельствован Даудом за помощь в ликвидации монархии. Министрами стали несколько членов НДПА, в основном парчамисты. Все вместе они успешно провернули крупную операцию против исламских фундаменталистов и им сочувствующих, а заодно под сурдинку смели с пути своих явных и тайных недругов. В те годы движение религиозных фанатиков набирало силу, их кружки и объединения почти в открытую действовали в политехническом институте и университете. Будущие герои джихада Раббани, Гульбеддин, Масуд точили ножи против режима, который казался им чересчур светским. Но ведь у всякой оппозиции всегда есть покровители в самых верхах. А раз так, то и их следует записать в заговорщики. Кадыр со товарищи составили список из 50 человек, якобы замышляющих свалить президента, и этот список по разным каналам постарались довести до сведения Дауда. В нем были министр обороны, командующий ВВС и ПВО, бывший премьер-министр, известный племенной авторитет, солидный банкир, крупный предприниматель… Сюда же, естественно, включили Гульбеддина и Масуда, которые действительно сколачивали боевые отряды.

Вода камень точит. В какой-то момент президент поверил в версию заговора. Почти все пятьдесят заговорщиков были арестованы. Многих немедленно расстреляли, остальные получили крупные сроки. И только реальные враги — Раббани, Гульбеддин и Масуд — каким-то чудом избежали этой участи, они были вовремя предупреждены и скрылись — кто в горах, кто в соседнем Пакистане. Отчего так случилось — это известно только Всевышнему. Чисто афганский вариант…

Освободившуюся вакансию главнокомандующего ВВС и ПВО занял Абдул Кадыр.

Через полгода был разоблачен второй заговор — и снова, как это ни удивительно, с помощью члена подпольной левой организации. Генерал-лейтенант Мир Ахмадшах собрал вокруг себя генералов и офицеров, недовольных реформами Дауда. Однако он допустил серьезный промах, пригласив на одно из своих тайных собраний старшего лейтенанта Ватанджара из 4-й танковой бригады, который на беду оказался глубоко законспирированным членом НДПА. Ватанджар сообщил о планах потенциальных путчистов людям Дауда, все они были немедленно арестованы и расстреляны.

Но, балансируя между разными силами, проводя свою хитрую политику сдержек и противовесов, Дауд не забывал иной раз лягнуть и левых. В какой-то момент, почувствовав себя едва ли не заложником у коммунистов, он убрал из правительства всех, кого считал членами НДПА и им сочувствующих. Та же судьба постигла и полковника Кадыра: он был снят с должности, долгое время сидел дома, ожидая назначения, а затем был отправлен командовать… мясокомбинатом.

И лишь год назад Кадыра вернули в строй, назначив начальником штаба ВВС и ПВО. Одни поговаривали, что за эту должность была уплачена огромная взятка, другие — что здесь не обошлось без вмешательства советских товарищей, каким-то образом убедивших Дауда вспомнить о герое «антимонархической революции». Как бы там ни было, но получается: президент собственными руками рыл себе могилу.

По странному совпадению на это же время приходится эпизод с официальным принятием Кадыра в члены НДПА. Однажды вечером в дверь его скромного дома постучали. Открыв, он увидел у входа генерального секретаря ЦК Тараки, его любимчика Амина и техника-лейтенанта Гулябзоя из военно-транспортной авиации. Пригласив гостей войти, полковник зажег керосиновую лампу, распорядился накрыть чай. Тараки не без пафоса сказал короткую речь:

— У нас по уставу при приеме в партию положен обязательный испытательный срок. Но мы тебе доверяем. В виде исключения ты принят сразу. Поздравляем тебя.

— Спасибо за доверие, — удивился хозяин дома. — Но я бы хотел сразу сказать, что всяких интриг, хитростей, грязи я не потреплю. Для меня исключено участие в ваших дрязгах.

Амин пришел на помощь учителю:

— Вы нам не доверяете?

— А разве можно верить политикам? — простодушно ответил полковник.

— Напрасно. Мы ведь к вам сами пришли. И потом, хотим вам сказать, что партия объединилась, и больше в наших рядах нет никаких разногласий.

Так НДПА вместе с Абдулом Кадыром приобрела еще несколько сот сторонников из числа офицеров военной авиации и противовоздушной обороны.

Как-то совсем недавно, в самом начале весны, Амин передал полковнику приглашение явиться в дом другого летчика Асадуллы Сарвари, расположенный на западе Кабула. Кроме Амина и хозяина дома Кадыр застал там командира танкового батальона Ватанджара. Амин, лично удостоверившись, что в соседних комнатах их никто не подслушивает, объявил:

— Товарищи, хочу познакомить вас с очень важным решением. Политбюро полагает, что Дауд, узнав о нашем объединении, теперь нанесет удар по руководству партии. Есть такая информация из окружения президента. Если члены политбюро будут арестованы, то должна действовать военная организация внутри партии. Вы обязаны, — он жестким взглядом посмотрел на офицеров, — предпринять определенные шаги. Вплоть до начала вооруженного восстания против режима. Я пригласил вас для того, чтобы выработать план такого восстания.

Все следующие дни Кадыр работал над планом: сколько танков бросить на штурм президентского дворца, сколько — на захват министерства обороны, аэродромов и других важных объектов, перекрытие всех главных дорог. Кого из явных сторонников Дауда арестовать до начала выступления, а кого и сразу поставить к стенке. Как организовать взаимодействие между восставшими воинскими частями. Ватанджар обещал в первые часы революции дать не менее двадцати танков и столько же бронемашин — этого, как считал полковник, должно было хватить для успеха. По мере захвата других воинских частей бронетехники и тяжелого оружия прибавится. За авиацию Кадыр не беспокоился, здесь все было под его контролем.

Но вот что волновало профессионального заговорщика: на словах партия объединилась, но во время этих военных совещаний по обсуждению плана переворота ни одного парчамиста он не видел. И все тайные приказы в армии отдавались исключительно халькистам. Кадыр гадал: или Амин парчамистам совсем не доверяет, или хочет все сливки снять сам.

Далее события развивались стремительно. Убит любимец партии Хайбар. Похороны переходят в массовые демонстрации протеста. Для Дауда это шанс: по его приказу арестованы все главные руководители НДПА. Правда, Амин почему-то оказывается в тюрьме позже остальных и до ареста успевает передать Кадыру устный сигнал: завтра в 8.00 начать вооруженное восстание.

…Когда невыспавшийся и от этого раздраженный Кадыр рано утром 27 апреля подъехал к шлагбауму у штаба, дежурный офицер из комендантской роты отдал ему честь и радостно доложил:

— По приказу министра обороны сегодня во всех воинских частях объявлен праздник.

— В связи с чем? — не понял Кадыр и хотел по привычке засветить лейтенанту в физиономию. Чтобы не врал. Полковник по этой части был большой мастер.

— Потому что всех предателей родины арестовали и посадили в тюрьму.

— Ах, да, — спохватился Кадыр. — Это великий день для Афганистана.

— В десять утра будет митинг, — крикнул ему в спину лейтенант.

Кадыр поднялся к себе на второй этаж и стал ждать сообщений. Он прекрасно сознавал, что к вечеру станет или героем, или преступником. Да и доживет ли до вечера — вот вопрос.

Где-то около десяти к нему зашел взволнованный заместитель командующего: «Из 4-й танковой бригады вышли танки и направляются к центру Кабула». Кадыр сделал вид, что очень удивлен и отправился к командующему. Генерала Мусы Хана на месте не оказалось, он вышел в туалет. Ему недавно сделали операцию простаты, старика мучили сильные боли и недержание. И когда на его столе зазвонил телефон прямой связи с президентом, Кадыр снял трубку. Дауд был взволнован:

— Немедленно поднять в воздух штурмовую авиацию и уничтожить предателей.

— Есть, господин президент. Будет исполнено! — пообещал Кадыр, мысленно поблагодарив Аллаха за такую явную удачу.

Все, колесо закрутилось, понял полковник. Теперь его не остановить. Если еще минуту назад он был членом команды президента, таким же, как все в этом здании, верным присяге и Дауду, то теперь все изменилось. Он по другую сторону баррикады.

Но если танки идут к городу, то согласно его же, Кадыра, плану, два из них вскоре окажутся здесь и произведут залп по штабу. Точнее, по той части здания, где находятся кабинеты начальников. А тут как назло Муса Хан вызвал его к себе. Кадыр занервничал. Явившись к генералу, он доложил тому о звонке президента, соврал, что уже отдал команду баграмским летчикам подняться в небо и принялся уговаривать командующего спуститься на первый этаж. Старый Муса Хан мало что понял, но на уговоры поддался. Едва они спустились вниз, как к штабу подлетел БТР и дал длинную очередь из крупнокалиберного пулемета — сначала по окнам второго этажа, а затем и по первому. Осколками стекол Кадыру посекло лоб, пошла кровь.

— Вы арестованы, господин генерал, — сообщил он вконец испуганному командующему. — Сидите тихо, сейчас за вами придут.

Сам же опять поднялся к себе в кабинет, стал звонить на авиабазу Баграм.

Впоследствии, вспоминая эти часы, Кадыр не мог понять одного: отчего все его попытки связаться, согласно плану, с нужными воинскими частями терпели крах. Он называл пароли, которые заранее были переданы Амином, но никто на эти пароли не реагировал.

«Уже потом я стал понимать, в чем дело, — рассказывал нам Кадыр. — Оказывается, одним Амин сообщил пароль “Гильменд” и отзыв “река”, а другим — пароль “наводнение” и отзыв “ураган”. Первые были самыми близкими ему халькистами, вторые тоже халькистами, но не очень близкими. А парчамисты в армии — те вообще не знали никаких паролей. Амин, я думаю, хотел всю революцию сделать руками своих верных людей, но предусмотрел и запасной вариант, на тот случай, если не хватит сил».

После полудня с Кадыром связался Сарвари:

— Ты что там медлишь! Надо бомбить резиденцию Дауда, иначе пропадем.

Но все приказы, отданные летчикам, не проходили, не признавали они названный пароль. Потом Ватанджар звонит и тоже матом:

— Вы что там спите, так-перетак, все висит на волоске. Если сейчас самолеты не вылетят, значит, нам конец.

— А пароль какой? Дай мне правильный пароль.

— Бомбить немедленно — вот тебе мой пароль, — заорал танкист и прервал разговор.

Кадыр понял, что надо действовать самостоятельно. К этому моменту его парни уже арестовали почти все командование ВВС, а кое-кого успели отправить на тот свет. Полковник побежал на летное поле, где стоял готовый к вылету вертолет. Еще издали он стал махать экипажу фуражкой: «Заводи мотор!» Но вслед за ним бросился Касем, начальник контрразведки ВВС. Он на ходу вынул из кобуры пистолет: «Стой! Стрелять буду!» Тут из-за угла вырулил тот самый броневик и дал очередь из башенного пулемета по особисту, Кадыр видел, как голова его преследователя разлетелась на куски, словно спелый арбуз.

Через минуту окрашенный в камуфляжные цвета Ми-8 поднялся в воздух и взял курс на север. До авиабазы Баграм было всего 60 километров, 15 минут лета.

* * *

25-летний техник-лейтенант ВВС Сеид Мохаммад Гулябзой встретил утро 27 апреля в боевой машине пехоты. Он и экипаж этого «броневика», выполняя указание штаба восставших, выдвигались на указанную им позицию. Неожиданно по рации с ним связался его близкий друг летчик Асадулла Сарвари — 100-килограммовый гигант, очень похожий лицом на известного советского кинорежиссера Эльдара Рязанова. Сарвари сообщил, что командир вертолетной эскадрильи в Кабуле, узнав о начавшихся боевых действиях против Дауда, под каким-то предлогом заманил всех пилотов в ангар и там запер их. Это была очень плохая новость, потому что без поддержки с воздуха победить было невозможно.

Асадулла Сарвари сказал, что ему и Гулябзою вместе надо ехать на аэродром с тем, чтобы любой ценой освободить пилотов. Его машина нагнала броневик Гулябзоя, и они помчались к аэродрому. Однако боевые действия редко обходятся без недоразумений. Неожиданно со стороны Баграма прилетела пара штурмовиков Су-7Б и ракетами атаковала бронемашину Гулябзоя. В Баграме все были свои, и отчего они решились на эту атаку, так никто и не узнал. «Дружественный огонь». Четыре спутника лейтенанта были убиты, а его самого с тяжелыми ранениями в область живота Сарвари повез в военный госпиталь. Ворвавшись в хирургическое отделение, держа наперевес автомат Калашникова, летчик велел врачам бросить все дела и немедленно заняться своим раненым другом. «Если он умрет, я вас всех здесь перестреляю», — заявил он обескураженному медперсоналу.

Покончив с этим, убедившись в том, что жизни Гулябзоя ничего не угрожает, Сарвари продолжил свой путь на авиабазу. Он был настроен самым решительным образом. Завидев его, командир эскадрильи вышел навстречу, затем развернулся и, ни слова не говоря, направился в сторону взлетно-посадочной полосы. Он прекрасно понял, что его ждет. Игра была проиграна. Сарвари пошел следом. Со стороны казалось, что два летчика просто решили прогуляться. Однако для одного из них эта прогулка была совсем недолгой. Командир эскадрильи, отойдя от построек, остановился и повернулся лицом к Сарвари. Тот длинной очередью из автомата почти в упор расстрелял майора.

Через несколько минут все летчики были освобождены. Увидев труп своего командира, они сразу поняли, что может случиться с тем, кто не хочет поддержать восстание.

В то же самое время на авиабазе Баграм к северу от Кабула приземлился вертолет с начальником штаба ВВС и ПВО полковником Абдулом Кадыром. Он собрал на поле всех летчиков и техников и произнес перед ними зажигательную речь. Ее смысл сводился к тому, что революция, направленная на свержение «антинародного режима Дауда», уже почти победила. Осталось штурмом захватить президентский дворец — «этот оплот реакции и мракобесия». И летчикам баграмского гарнизона выпала великая честь — покончить с тираном.

Когда раздалась команда «на взлет», колеблющихся не оказалось. Теперь ничто не мешало нанести по ненавистному режиму удар с неба.

Полковник Абдул Кадыр опять оседлал свой вертолет и взял курс на Кабул. Уже когда он был в воздухе, с ним связались летчики баграмской авиабазы: «Назовите цель бомбо-штурмовых ударов». — «Цель — дворцовый комплекс Арк — резиденция президента Дауда».

Вернемся к 11 часам утра, когда колонна танков под командованием Ватанджара, не встретив сопротивления артиллерийской батареи, расположенной на пути от 4-й танковой бригады в город, вошла в центр Кабула. Командир артиллерийской батареи ничего не знал о вооруженном выступлении против правящего режима. Завидев танки, направляющиеся в сторону города, он тут же позвонил в министерство обороны. Там по случайности трубку снял один из участников восстания. Он разъяснил командиру батареи, что танки идут в Кабул, для того чтобы взять под охрану дворец Дауда.

Войдя в столицу, танковая колонна разделилась на три части: несколько танков направились в сторону кабульского аэропорта, на территории которого располагался крупный военный гарнизон и находился штаб военно-воздушных сил. Еще несколько танков двинулись к старинной крепости Бала-Хиссар, где дислоцировался полк коммандос, — здесь у восставших тоже не возникло никаких проблем, без единого выстрела они захватили крепость. Третья колонна выполняла самую важную задачу: этим людям было поручено приступить к штурму президентского дворца и взять министерство обороны.

Танк командира батальона Ватанджара ровно в полдень произвел выстрел по зданию министерства. Этот залп можно было считать сигналом к началу атаки. Затем танки под командованием других офицеров — Маздурьяра, Омара, Рафи — боевыми снарядами обстреляли президентский дворец. Всего на стороне восставших в боевых действиях участвовали около 60 танков. Гвардейцы, защищающие дворец, не колеблясь, тут же открыли по наступавшим огонь из крупнокалиберных пулеметов и гранатометов.

Министр обороны Г.Х. Расули, приехав в 8-ю дивизию, собрал офицерский состав и поставил задачу: следовать на Кабул, разгромить мятежные части, спасти правительство. Не дожидаясь, пока дивизия выступит, министр отправился дальше — поднимать другие воинские части. А с 8-й дивизией случилось вот что: колонна вышла, но вдруг следовавший в авангарде танк командира одного из батальонов развернулся в обратную сторону и дал предупредительный выстрел… по своим. После этого вся дивизия охотно сдалась одному-единственному экипажу, который целиком состоял из халькистов.

Вечером министр обороны прибыл в расположенную в предместьях Кабула 7-ю дивизию и сумел уговорить ее командование выступить на помощь президенту. Но едва боевые машины двинулись вперед, как на них с неба обрушился шквал огня, — это прилетели штурмовики из Баграма. Командир дивизии был убит, солдаты разбежались кто куда. Ночью схватили и самого министра — он был тут же казнен без суда и следствия.

Эта революция, как, впрочем, и большинство других, не делалась в белых перчатках.

В древней крепости Бала-Хиссар, где дислоцировалась часть спецназа, тем временем события развивались следующим образом. Командир части майор Хашим быстро осознал всю бесперспективность сопротивления восставшим и добровольно передал свои полномочия командиру первой роты старшему лейтенанту Шахнавазу Танаю, который, естественно, был членом партии. Тот вскоре вызвал к себе командира взвода связи капитана Имамуддина.

— Ты же связист, — скорее не спросил, а утвердительно сказал Танай. — Тогда вот тебе партийное поручение. По моему приказу пойдешь во дворец Арк, там встретишься с президентом Даудом и передашь ему послание Военно-революционного совета.

Имамуддин вначале решил, что сейчас получит от нового командира какую-то бумагу или запечатанный конверт с текстом послания. Однако ничего подобного не произошло, Танай велел хорошенько запомнить устный текст. Его суть сводилась к тому, что власть в Афганистане перешла к Военно-революционному совету. Дауду и всем его сторонникам надлежит сдаться.

— И с собой никакого оружия! — предупредил Танай связиста.

* * *

Сразу же по получении телеграмм из Москвы, в которых говорилось о необходимости организовать визуальное наблюдение за боевыми действиями, резиденты КГБ и ГРУ приступили к формированию оперативных групп. Решили, что от каждой резидентуры их будет по две, и в каждую группу войдут два человека. Одновременно в «театр боевых действий» запускались одна группа от КГБ и одна от ГРУ. Для каждой группы была разработана «легенда» ее нахождения в городе, составлен маршрут движения по Кабулу, рассчитанный примерно на полтора часа. Оперативные работники, направляющиеся в город, не должны были иметь при себе ни фотоаппаратов, ни звукозаписывающих приборов, ни оперативно-технических средств связи. Даже блокноты брать не разрешалось. Все эти меры были призваны максимально обезопасить жизнь людей в случае их задержания. Разъяренным афганским военным не следовало давать даже малейших поводов для подозрений в шпионаже. Любой случайный предмет мог подействовать на них, как красная тряпка на быка. И тогда уж точно не миновать беды.

33-летний Валерий Старостин, офицер КГБ, а по прикрытию в посольстве — третий секретарь, занимавшийся вопросами культуры, связями с интеллигенцией, духовенством и спортивными организациями, был назначен Осадчим на выезд в город во втором «экипаже» в паре со старшим товарищем — достаточно опытным, удостоенным серьезных наград сотрудником разведки. На Валерия выбор Осадчего пал потому, что этот парень обычно не терял самообладания в сложных ситуациях, свободно, без акцента, владел языком дари, хорошо знал город. Еще в студенческие годы, когда он был переводчиком, Валерий, движимый неуемной страстью востоковеда, исходил Кабул пешком из конца в конец.

Получив задание и пройдя инструктаж резидента, Старостин и его напарник пошли в общую комнату готовиться к выезду, а Виктор Бубнов и Юрий Китаев, входившие в состав первой группы, направились к выходу из посольства, к машине.

Глядя в окно, Валерий проследил, как покинули посольство сначала их «дальние соседи» из военных, а затем и его товарищи по резидентуре. Потом, чтобы не терять времени впустую, он подошел к большой подробной карте Кабула, висящей на стене общей комнаты, стараясь проследить маршрут, по которому ему и его напарнику следовало проехать. Попробовал мысленно представить себе те объекты, которые расположены на этом маршруте и которые представляли наибольший интерес для разведки.

Учитывая, что за рулем должен был находиться его напарник, он предложил и ему присоединиться к проработке маршрута. Однако тот как-то нервно отмахнулся: «Да ну его в ж…, этот маршрут»! Возможно, его, как и других коллег, которые молча стояли у окна, наблюдая за тем, что происходит в городе, больше интересовало, как авиация «долбит» в этот момент президентский дворец. Валерий отошел от карты и присоединился к стоящим у окна товарищам.

Полтора часа тянулись долго, мучительно долго. Чтобы хоть как-то убить время, он спустился по лестнице на первый этаж — сначала в комнату, где располагался протокольный отдел посольства, потом в вестибюль. По пути Валерий заглянул в свою почтовую ячейку. Там лежала открытка из Москвы от его бывшего непосредственного начальника в центральном аппарате разведки — поздравление с Первомаем. Валерий с удовольствием прочитал добрые слова некогда сурового, но справедливого начальника и машинально сунул открытку в карман пиджака.

В протокольном отделе и в вестибюле он пообщался со своими друзьями — «чистыми» дипломатами. О происходящем в городе обмолвились лишь в общих словах. Никто из собеседников не пытался расспросить его о чем-то конкретном. Возможно, так проявились такт и профессиональная этика, присущие дипломатам, а может быть, они и без Валерия хорошо понимали, кто в кого стреляет и почему.

Один из дипломатов, Михаил, предложил Валере и его семье остаться на ночь в его небольшой двухкомнатной квартире, расположенной на территории посольства. «Пусть в тесноте, но зато больше безопасности», — объяснил он. Этот приятель хорошо знал, что разведчик живет в двухэтажном особняке в районе Карте-Се. Недалеко от его виллы располагались парламент Афганистана, а также дом министра обороны Гулам Хайдара Расули и дом вице-премьера, министра финансов Абдул Иллы. Михаил понимал, чем грозит его товарищу такое соседство с людьми из ближайшего окружения Дауда.

— Спасибо, Миша, я посоветуюсь с женой. — Старостин с чувством пожал дипломату руку.

Между тем время шло, а Виктор и Юрий из города не возвращались. Старостин вернулся в общую комнату. Обстановка здесь становилась все муторней, все тоскливей. Но вдруг наступила небольшая разрядка: по проспекту Дар-уль-Аман, обгоняя движущуюся в сторону центра города бронетехнику, беспрерывно гудя клаксонами, проехал украшенный гирляндами цветов свадебный кортеж. Солдаты, в мрачном оцепенении сидевшие на броне танков и бэтээров, на несколько секунд ожили и как-то по-детски радостно и неуклюже замахали руками вслед молодоженам.

— Во дают! Нашли время жениться, — нарушил общее молчание шифровальщик, который пришел в «общую комнату», чтобы быть под рукой, если срочно потребуется Осадчему.

— Интересно, на чьей стороне едут воевать эти солдаты? Я насчитал уже около тридцати единиц бронетехники только в одной этой колонне, — ни к кому не обращаясь, произнес один из оперработников.

— На чьей стороне, на чьей стороне… Не сомневайся, на любой стороне они прольют немало кровушки, — как-то уж слишком надрывно ответил ему кто-то другой.

— Ну, где же, наконец, Витя с Юрой? — вдруг как бы сам про себя тихо спросил Валерий. Но его все услышали.

Напарник Валеры, тот самый опытный офицер, которому надлежало выехать в город вместе со Старостиным, после этих слов резко встал, чуть не уронив стул, на котором сидел, и, глядя себе под ноги, молча выскочил в коридор. Валерий заметил, что лицо напарника было смертельно бледным, а глаза стали какими-то потухшими, неподвижными.

Через пару минут позвонил резидент и вызвал Валерия к себе.

— Как ты себя чувствуешь? — вкрадчиво спросил он. С Валерой Осадчий был на «ты», хотя такая манера не относилась ко многим другим офицерам кабульской резидентуры. Полковник позволял себе тыкать только тем, кого числил в своих друзьях.

— Хорошо, — подозревая какой-то подвох, бодро ответил Валерий.

— А вот напарник твой внезапно заболел. Видимо, давление скачет. Пошел в поликлинику. Даже не знаю, с кем тебя посылать теперь в город. А может, ну его, этот город? Может, и ехать туда не надо, а?

Валерий уважительно молчал, как бы давая понять: «Вы начальник, вам виднее».

— Ну да ладно, иди, что-нибудь придумаем, — закончил беседу резидент.

Радостное оживление наступило в «общей комнате», когда в посольство вернулись Виктор и Юра. Выйдя из машины, они сразу же направились в кабинет резидента. В коридоре перед кабинетом Осадчего их как героев встречали коллеги.

— Ну как там? Кто побеждает? Много ли убитых? — посыпались вопросы.

Юра ничего не ответил, а Виктор охарактеризовал обстановку в городе кратко, но емко — одним словом из ненормативной лексики. Оба зашли в кабинет Осадчего. Через пару минут Юра вышел, держа в руке блокнот с бланками шифртелеграмм, и направился в кабинет заместителя резидента Орлова-Морозова писать срочное сообщение в Центр. Вскоре шеф потребовал к себе в кабинет Старостина.

— С тобой поедет Виктор, — сказал он.

— Понял, — бодрым голосом ответил Валерий. Работать в паре с Бубновым? О чем еще и мечтать. Виктор был его близким другом — это раз. И потом все знали, что он отважный и очень надежный человек.

— Тамаре пока ничего не говори, — предупредил резидент, — а то она работать не сможет! Она у нас пока главный источник информации.

— Конечно, — ответил оперативный работник.

Тамара, жена Валерия, работала в резидентуре переводчицей. В это время она сидела в отдельной комнате у специального радиоприемника, прослушивая переговоры, ведущиеся между штабами и воинскими частями, а также между различными подразделениями воинских частей. По результатам радиоперехвата аналитик резидентуры Володя Хотяев каждый час готовил подробную телеграмму в Центр.

Покинув кабинет Осадчего, Виктор и Валерий молча вышли из посольства, сели в голубую «Тойоту» Виктора. По проспекту Дар-уль-Аман направились в центр города, туда, где были слышны взрывы и выстрелы, где над крышами домов клубился черный дым. Проезжая мимо советского Культурного центра, увидели батарею рассредоточенных на местности противотанковых орудий, развернутых в сторону окраин. Неподалеку, возле управления дорожной полиции, стояли два бэтээра. Далее, спокойно миновав кабульский зоопарк и мечеть Шах-е-Ду-Шамшира, выехали на площадь Спинзар. Отсюда в сторону гостиницы «Кабул» и площади Пуштунистана пришлось продвигаться очень осторожно, маневрируя между движущимися, стоящими на месте, стреляющими или сгоревшими танками и бронемашинами. Между бронетехникой группами и поодиночке перемещались офицеры и солдаты в касках и бронежилетах с автоматами Калашникова наперевес или с гранатометами за спиной. Некоторые, кто на носилках, кто на спине, тащили куда-то раненых. Валерию показалось, что участники сражения так заняты своим делом, что не замечают ни голубой «Тойоты» с ее пассажирами-иностранцами, ни других «гражданских» машин, время от времени снующих по городу. Своими наблюдениями он поделился с другом-напарником.

— Им сейчас не до нас, — согласился Виктор.

Поняв, что на память лучше не надеяться, Старостин полез в карман пиджака, вытащил оттуда полученную из Москвы открытку, шариковую авторучку и начал делать короткие заметки на полях открытки и на ее картинке — набросок будущей телеграммы в Центр.

На отрезке пути от площади Пуштунистана, где располагалось Министерство обороны Афганистана, перед Арком и далее до улицы 26 саратана[5] шел ожесточенный бой. На приступ дворца, маневрируя между горящими танками и бронемашинами, беспрерывно стреляя из пушек и пулеметов, шли другие танки и бэтээры. Ответного огня из-за стен Арка, однако, заметить не удалось. Из этого разведчики сделали важный вывод: очаг сопротивления сторонников Дауда перемещается на территорию дворца. На площади перед Арком лежало не менее сотни убитых и тяжелораненых солдат и офицеров. Никто не пытался оказать им помощь. Некоторые раненые со стонами куда-то ползли, другие лишь молча шевелились. Кто-то из них пытался сделать себе перевязку. В лужах крови валялись стреляные гильзы, высокие армейские ботинки, шлемофоны танкистов, клочья униформы, фрагменты оторванных человеческих конечностей.

Виктор, преодолевая этот очень опасный участок маршрута, умело и хладнокровно увертывался от гусениц наступающих танков и колес бронемашин. Опасаясь взрывов неиспользованных боеприпасов, он старался не приближаться к тем танкам и бэтээрам, которые горели, тщательно объезжал убитых и раненых. Валерий быстро считал количество единиц подбитой и участвующей в штурме дворца бронетехники, старался выявить другие огневые точки, задействованные в штурме Арка и, не глядя на лежащую у него на колене открытку, не думая о «красоте слога», автоматически, корявыми каракулями записывал то, что удалось увидеть.

Миновав фасад президентского дворца, Виктор и Валерий поехали в сторону кабульского международного аэропорта. Они видели, как в ту же сторону двигались танки и бронетранспортеры. Здание «Радио Афганистана» находящееся по дороге в аэропорт, было плотно оцеплено танками. На круглой площади перед зданием аэровокзала они развернулись и теперь направились в Микрорайон. Там было спокойно и безлюдно. Жители «спальных кварталов», тихо молясь, сидели по своим квартирам. Не увидев здесь ничего заслуживающего внимания, оперативные сотрудники снова направились к центру города.

Оказавшись на улице 26 саратана, увидели много стреляющих и маневрирующих танков. Возле дома, где жил Дауд, горел БТР. Однако убитых и раненых видно не было. Один танк на предельной скорости, странно ёрзая по проезжей части улицы, двинулся навстречу голубой «Тойоте». В последний момент Виктор ловко вырулил из-под гусениц. В этот момент танк выстрелил из орудия в сторону Арка. От взрывной волны дверь в машине со стороны переднего пассажирского сидения открылась. Валерию, оглушенному выстрелом, захотелось выпрыгнуть из машины и залечь в кювете, обхватив голову руками. Он, вцепившись левой рукой в сиденье, изогнулся как мог и, ухватив дверцу, с силой захлопнул ее.

— Говорю же я всегда, не хлопайте дверью: машина и так старая, а вы хотите ее совсем угробить, — проворчал возмущенный Виктор.

Валерий на эти слова никак не отреагировал, однако про себя улыбнулся. В такой ситуации, когда следовало бы думать о смертельной опасности, о вечности и покаянии, тирада его друга, в которой он обращался не столько к Валерию, сколько к некому собирательному образу «ломателя» его машины, прозвучала комично. В то же время это был верный признак: железные нервы друга-напарника предельно напряжены.

Доехав до мечети Хаджи Якуба, голубая «Тойота» свернула налево, потом еще раз налево. Там находились резиденция американского посла, посольство Индии и министерство внутренних дел Афганистана. Возле резиденции американского посла и посольства Индии было спокойно. В будках перед входом, как и в мирное время, сидели афганские полицейские. Правда, теперь они не выглядели скучающе-спокойными. Было видно, что охрана предельно мобилизована на выполнение своего служебного долга.

Затем направились к министерству иностранных дел. Кое-где в белых стенах здания этого министерства были видны пробоины от снарядов и черные отметины от попадания тех снарядов, которые в стену попали, но ее не пробили. В окнах не было ни одного целого стекла.

Валерий вспомнил, что совсем недавно один афганский купец жаловался ему: «Ваше торгпредство в нагрузку к импортируемым нами ходовым товарам, таким как спички и галоши, навязывает товары, которые нам не нужны и доставка которых очень дорогая, — в частности, оконное стекло».

«Эх, чудак, — с иронией подумал Валерий, — если бы ты согласился на нагрузку в виде оконных стекол, то теперь бы мигом разбогател».

Проезд по улице, куда выходили центральные ворота ограды министерства, преграждала глубокая, уже начавшая заполняться водой воронка от взрыва авиационной бомбы. Не пытаясь ее объехать, разведчики по другим улицам выбрались на дорогу, ведущую к Кабульскому политехническому институту. На полпути встретили пока еще верную Дауду батарею гаубиц, орудия которой были направлены на город. Шоссе на Каргу и Пагман было перекрыто бронетехникой. Далее голубая «Тойота» направилась к дороге на Газни и Кандагар. Убедившись, что и она перекрыта сторонниками Дауда, оперработники, минуя Кабульский университет, взяли курс домой.

На маршруте Валерий и Виктор почти не разговаривали. Они не пытались обмениваться теми впечатлениями и выводами, которые приходили на ум. Однако, когда вернулись в посольство, у них не было разногласий по поводу того, что необходимо написать в Москву.

Можно себе представить, что пережил Осадчий, ожидая своих сотрудников из охваченного восстанием города. Когда они вошли в кабинет, казалось, что у него гора свалилась с плеч. Он сунул Валерию блокнот с бланками шифртелеграмм и велел ему срочно идти в кабинет Орлова-Морозова писать сообщение в Центр. Виктора оставил у себя, попросил его подробно рассказать об увиденном в городе, доложить свои соображения относительно шансов на победу той или иной стороны. Возможно, это был хитрый прием многоопытного начальника: после того как Валерий напишет свою телеграмму, у него появлялась возможность сравнить ее содержание с тем, что расскажет Виктор.

Минут через двадцать Валерий закончил свою работу. Получилось четыре страницы текста. Главным в телеграмме был категорический вывод о том, что восставшие имеют явное преобладание в боевой мощи, к тому же их моральный дух намного выше. В этой связи, на основании данных визуального наблюдения, проведенного в зоне боевых действий, следует ожидать, что к утру 28 апреля вооруженное сопротивление сторонников режима Дауда будет полностью сломлено и к власти придут лидеры НДПА во главе с Нур Мохаммадом Тараки.

* * *

В ночь с 24 на 25 апреля в дверь дома, где жил Бабрак Кармаль, позвонили. Гостей он не ждал. Внутреннее чутье подсказало профессиональному революционеру: пришли арестовывать. Бабрак доверял своей интуиции. Она никогда его не обманывала. Слишком много он пережил к тому дню: были и аресты, и слежка, и угрозы, и провокации. Все, как положено, если ты ступил на тропу борьбы. Не обманулся он и на этот раз. Когда Бабрак открыл дверь, в прихожую вошли два офицера полиции, одетые в новую, с иголочки, форму. Остальные полицейские остались снаружи. Офицеры вежливо представились, предъявили служебные удостоверения, спросили у хозяина дома его имя.

— А вы что, не знаете, кто я такой? — язвительно ответил Бабрак.

— Знаем, — спокойно ответил один из офицеров, симпатичный молодой человек с задумчивыми светлыми глазами. — Знаем, — повторил он, — но таков порядок. Вы же юрист, и не мы должны вам объяснять, как следует производить арест.

— Я Бабрак, сын Мохаммада Хусейна, — заложив левую руку за спину и гордо приподняв подбородок, ответил второй человек в НДПА.

Офицеры предъявили ему ордер, выданный главным прокурором, и сообщили, что по обвинению в организации незаконного массового шествия и собрания Бабрак Кармаль арестован.

Такое подчеркнуто вежливое поведение офицеров афганской полиции объяснялось тем, что накануне арестов министр внутренних дел Кадыр Нуристани лично провел инструктаж с участниками предстоящей операции, обратив их особое внимание на необходимость соблюдения законности и полицейской этики. Чтобы министр мог проконтролировать действия своих подчиненных, он приказал все разговоры в ходе задержания записывать на диктофон. Позже эти записи попадут в руки лидеров нового афганского режима.

Бабрак по случаю своего ареста не выразил ни протеста, ни беспокойства. Та политическая борьба, которую он вел почти тридцать лет, выработала в нем готовность к самым суровым испытаниям, к любым поворотам судьбы. Она превратила его в человека особого склада, живущего в недоступном большинству людей героическом измерении. Бабрак был профессиональным борцом, человеком идеи, ради торжества которой мог пожертвовать всем: материальным благополучием, свободой, здоровьем и даже жизнью. Тюрьма? Что ж, пусть тюрьма. Ему не привыкать. Еще в 50-е он, будучи студентом Кабульского университета, отсидел четыре года за участие в антиправительственных демонстрациях. Там, в тюрьме, он выбрал себе псевдоним Кармаль, что в переводе с пушту означает «трудящийся». Он не боялся тюрьмы. Не боялся он и насильственной смерти — казни или убийства из-за угла. Боялся он только одного: не выдержать, дрогнуть, сломаться, если спецслужбы применят изощренные пытки или психотропные препараты.

Сидя на бетонном полу в одиночной камере следственного изолятора МВД, Бабрак еще и еще раз пытался представить, какое преступление и в какой формулировке будет ему инкриминировано, какие вопросы ему зададут и что следует отвечать в ходе предстоящего дознания. Время шло. Тюремщик-хазареец с глупой и даже, как показалось Кармалю, виноватой улыбкой на лице принес сначала чай, затем обед и ужин. На все попытки заговорить с ним хазареец никак не реагировал. Время шло, но на допрос его так и не вызывали. «Арестовали, а теперь не знают, что со мной делать, ждут дальнейших указаний, — подумал Бабрак. — Ведь наверняка мой арест вызвал пусть и не однозначную, но достаточно острую реакцию в политически активной части афганского общества».

Он закурил. Прислушался к звукам, доносящимся из-за тюремных стен: гудкам автомашин, крикам торговцев. Кабул жил своей обычной жизнью. Кармаль поудобнее прислонился спиной к прохладной стене, глубоко вдохнул сигаретный дым, задумался.

Бабрак Кармаль был вторым человеком в партии. Вторым после Нур Мохаммада Тараки. Такое положение в какой-то мере ущемляло его самолюбие. Однако он понимал, что теперь, когда партия объединилась, двух равнозначных лидеров у нее быть не может. Поэтому необходимо поступиться своими личными амбициями ради консолидации всех национальных и революционных сил страны. Он всегда был вторым человеком в партии, с момента ее возникновения.

Бабраку вспомнился первый учредительный съезд НДПА, который прошел 1 января 1965 года в доме Нур Мохаммада Тараки. Тогда там собрались двадцать семь молодых мужчин, решивших посвятить себя «борьбе за лучшее будущее Афганистана». В гостиной рядами были расставлены складные металлические стулья. Неподалеку от двери, создавая теплый, домашний уют, потрескивала смолистыми арчевыми дровами печь-буржуйка.

Временным председателем съезда открытым голосованием избрали самого старшего из собравшихся делегатов — им оказался Адам Хан Джаджи, бывший военный пилот. Он, его заместитель и секретарь, которому поручили вести протокол, расположились за небольшим инкрустированным костью журнальным столиком. В первом ряду, слева, улыбаясь друг другу и обмениваясь короткими репликами, сидели Тараки и Кармаль. Говорить и аплодировать участники съезда старались тихо. Ведь собрание было подпольным, все помнили о конспирации, о том, что неподалеку от дома (на перекрестке двух переулков) бдительно несет свою вахту чоукидар[6]. Не ровен час, кто-то из соседей может позвонить в полицию и донести на пользующегося весьма сомнительной репутацией у властей хозяина дома.

На засыпанной снегом лужайке перед домом оставили охрану съезда — нескольких пришедших вместе с Кармалем крепких молодых парней. Время от времени эти «стражи», то ли проявляя бдительность, то ли для того, чтобы согреться, выходили за ворота и прогуливались по окрестным переулкам. Руководил группой охраны учащийся лицея «Хабибийя» Наджибулла по прозвищу «Бык». Тогда Наджибулла не мог даже представить себе, что пройдет двадцать лет, и он станет генеральным секретарем этой партии, а потом и президентом Афганистана.

Джаджи представил собравшимся Тараки, показал написанную им книгу «Новая жизнь», рассказал о его революционной деятельности. После этого слово взял сам хозяин дома. Но сначала он вынул из тумбочки небольшой кусок красной материи и бережно накрыл им журнальный столик, что произвело большое впечатление на всех присутствующих — опять долго и тихо аплодировали.

Тараки говорил об особенностях исторического развития Афганистана в условиях феодального деспотизма и антиколониальных войн афганского народа против британских колонизаторов, об усилении пагубного империалистического влияния на данном этапе развития страны, о нынешней социально-экономической отсталости, о прогрессивных и революционных движениях прошлого и о необходимости создания новой, опирающейся на научную теорию партии. Затем Тараки зачитал подготовленные им заранее тезисы программы и устава организации.

После этого председатель собрания представил Кармаля, который выступил с хорошо продуманной речью, касающейся главным образом основополагающих принципов деятельности будущей партии. «То состояние, в котором на данный момент пребывает афганское общество, не оставляет иллюзий относительно возможности проведения в нем немедленных радикальных прогрессивных преобразований, — горячо говорил Кармаль. — Однако плохими мы будем революционерами, если, убедившись в этом, останемся сидеть сложа руки! Нужно действовать ежедневно, ежечасно, чтобы подготовить народные массы к активному участию в политической жизни страны. Нужно сделать все возможное, чтобы заставить правящую власть на демократической основе допустить к управлению страной как можно более широкие слои населения Афганистана».

Заслушав выступления лидеров, участники съезда перешли к обсуждению основных положений программы и устава партии.

В перерыве, разбившись на группы, пили чай с печеньем, изюмом и орешками, толпились в прихожей и гостиной, спорили. Адам Хан Джаджи, постелив в дальнем углу молитвенный коврик, совершил намаз. Один из делегатов спросил Тараки: «Кто тебя уполномочил нас собрать? Кто тебя поддерживает?» На что тот с кроткой улыбкой ответил: «Собственная воля и народ Афганистана».

После перерыва много спорили по поводу будущего названия партии. Принимали проект устава и программы. Генеральную линию обозначили так: «Построение общества, свободного от эксплуатации человека человеком». Идейно-теоретическими основами был обозначен марксизм-ленинизм. Сама партия была названа «авангардом и представителем рабочего класса и всех трудящихся классов Афганистана».

Бабрак пытался против такой формулы протестовать. Ну, какой в феодальном Афганистане рабочий класс? Однако дискуссии не получилось. Тараки отвел его в сторону: «Советским товарищам понравится. Я с ними советовался». Тут уж крыть было нечем.

Перед началом голосования за кандидатуры в состав ЦК решили, что каждый делегат должен коротко представить самого себя. Шах Вали, выступив, попросил обратить внимание, что он является представителем класса буржуазии и поэтому способен ошибаться. Нур Ахмад Нур пошел еще дальше: он признался, что его отец является крупным феодалом и даже содержит свою личную тридцатитысячную армию. Пока «делегаты» съезда «переваривали» эту информацию, Нур Ахмад Нур пообещал, что отныне люди, преданные его отцу, будут служить партии.

Бабрак, хотя и имел псевдоним Кармаль («трудящийся»), на этом съезде выглядел не более пролетарием, чем остальные. Ведь его отец был генерал-губернатором провинции Пактия, и все это знали. Ну и что? Зато все знали и другое, главное: он с юных лет стоял во главе революционной молодежи, организовал множество антиправительственных выступлений, за одно из которых был исключен из университета и отсидел срок в тюрьме. Ну а что говорить о Тараки? Да, он действительно родился в небогатой семье крестьян-пуштунов, выходцев из кочевого племени. Но его родители умерли, когда он был еще ребенком. И тогда его взяли на воспитание муж и жена — англичане, проживавшие в Британской Индии. Тараки, как и большинство других участников учредительного съезда, никогда не работал ни у станка, ни в поле, и никоим образом не принадлежал к «трудовому сословию». Он был писателем, журналистом, чиновником министерства информации и культуры, пресс-атташе афганского посольства в Вашингтоне, переводчиком американского посольства в Кабуле, но никак не рабочим или крестьянином.

Втайне, в глубине души, Бабрак Кармаль очень хотел стать руководителем создаваемой партии. Но он хорошо понимал, что на фоне богатой политической биографии Тараки, который еще в сороковые годы примкнул к прогрессивному движению «Виш залмиян» («Пробудившаяся молодежь»), его революционные заслуги выглядят не столь внушительно. К тому же Бабрак догадывался, что не только ему одному, но и каждому из участников съезда по отдельности Тараки уже успел «под большим секретом» намекнуть на имеющиеся у него «особые контакты с советскими товарищами». Надо сказать, что хозяин дома, а впоследствии и его ближайшие соратники с целью повышения своего авторитета всегда с немалым успехом спекулировали на значительно преувеличенных, а зачастую и попросту придуманных ими «особых контактах с советскими товарищами». В этой среде такие контакты были в большой цене.

Приступили к выборам. Каждый голосовал за кого хотел. В итоге семь человек стали членами ЦК, четыре — кандидатами. Состоявшийся сразу после этого пленум большинством голосов избрал Нур Мохаммада Тараки первым секретарем ЦК Народно-демократической партии, а Бабрака Кармаля — его заместителем.

В два часа ночи съезд закончил работу, и делегаты — кто пешком, кто на велосипедах — отправились по своим домам.

Размышляя о судьбе партии, Бабрак в очередной раз вспомнил о том, что уже тогда, на учредительном съезде, обозначились первые трещинки в «монолите партийного единства». Так, Джаджи — тот самый, кто был председателем съезда, — не обнаружив себя в числе членов ЦК, настолько обиделся, что на другой день покинул их ряды. Трех человек — а именно Кармаля, Тараки и Бадахши — некоторые делегаты заподозрили в «двойном голосовании»: не только за других, но и за себя.

Эти трещинки быстро множились, расползались во все стороны. И в итоге образовали глубокую пропасть, надвое расколовшую партию. Кармаль вспомнил, что с самого начала возникли разногласия в вопросах стратегии и тактики. Тараки и его сторонники открыто называли себя «коммунистами». Они нацеливали партию на немедленное насильственное свержение правящего режима, а не на долгую систематическую работу с массами. Кармаль предпочитал более умеренные подходы. Не левацкие лозунги, а широкое использование легальных методов борьбы. Не насильственное свержение режима, а постепенное движение к национально-демократическим целям.

Начиная с 14 марта 1968 года, когда Бабрак Кармаль и его сторонники без участия Тараки начали издавать газету «Парчам» («Знамя»), раскол партии на две группировки оформился окончательно. И не только организационно, но и в терминах: сторонников Бабрака стали называть «парчамистами», а сторонников Тараки «халькистами» — по названию выходившей в 1965 году газеты «Хальк» (в переводе — «народ»).

Кармаль встал, прошелся по тесной камере, разминая затекшие суставы. Опять закурил.

«Зря они тогда не выбрали меня первым секретарем. Возможно, события в стране развивались бы совсем по иному. Некоторые члены ЦК и многие “кадры”[7] партии не вышли бы из ее рядов. Не было бы более чем десятилетнего раскола. И уж никоим образом я не пустил бы в партию Хафизуллу Амина, ведь самые большие проблемы начались как раз тогда, когда он вернулся в страну после учебы в США, сошелся с Тараки, стал членом ЦК», — с грустью думал Бабрак.

Любой другой политик подытожил бы такие размышления банальностью: вроде того, что «история не знает сослагательного наклонения». Любой другой. Но Бабраку пришли на ум слова, написанные иранским революционером Касеми в ночь перед расстрелом: «Наша весна прошла, прошлое прошло, и я иду вперед к своей судьбе…»

«Да, — думал Бабрак, — Дауд выбрал очень удачное время для разгрома нашей партии. Еще год назад ему это было не очень-то нужно. Тогда партия, разделенная на враждующие группировки, пожирала сама себя. Ну а годом позже это было бы ему не по силам. Ведь около девяти месяцев назад обе группировки приняли решение об объединении и этот процесс начал набирать силу».

Он огорченно покачал головой, снова вспомнив подробности прошлого раскола партии и вражды между халькистами и парчамистами. Ему теперь было неприятно думать о том, как члены одной партии, не жалея обидных и даже бранных эпитетов, щедро обменивались взаимными обвинениями: сторонники Тараки называли парчамистов «продажными слугами аристократии», а Кармаль и его люди определяли халькистов как «полуграмотных лавочников» и «пуштунских шовинистов».

И уж совсем нечестным приемом в этой внутрипартийной сваре были личные обвинения в адрес каждого из лидеров НДПА. Кармаль знал от людей Тараки, как тот пытался опорочить его в глазах советских товарищей. В своих посланиях в международный отдел ЦК КПСС, он, в частности, пытался уверить московских друзей в том, что Кармаль связан с афганской контрразведкой и разведкой ФРГ.

Но и сам Бабрак, хотя он и не был верующим мусульманином, поступил в отношении Тараки в соответствии с исламским принципом кисас («воздаяние равным») — око за око, зуб за зуб. Когда представился удобный случай на встрече с советским товарищем в Кабуле, он — хотя это и было ему очень неприятно — стал обвинять руководителя «халька» в перерождении, сомнительных связях с американцами и англичанами, в злоупотреблениях денежными средствами, направляемыми по линии ЦК КПСС на нужды НДПА. Советский товарищ — это был сотрудник резидентуры КГБ Алексей Петров — тогда спокойно и даже с долей иронии выслушал «ужасные» обвинения в адрес Тараки. Затем как ни в чем не бывало он призвал Кармаля в интересах общего дела забыть о личной неприязни к своему оппоненту, поступиться собственными обидами ради достижения единства партии. Судя по тону, каким все это было сказано, Кармаль понял, что его куратор излагает не свою собственную точку зрения, а установку, разработанную в Москве.

Такая же воспитательная беседа была проведена с Тараки. Сотрудник разведки дословно зачитал ему директиву ЦК КПСС: «Ваша междоусобная борьба, принявшая, к сожалению, затяжной характер, ведет к ослаблению обеих сторон, вносит раскол в ряды прогрессивных сил… Создавшееся положение может радовать только внутренних и внешних врагов Республики Афганистан, организующих антиправительственные заговоры, саботаж и другие враждебные новому режиму акты, стремясь реставрировать прежние порядки. В этой чрезвычайно сложной обстановке все прогрессивные силы должны отбросить прочь разногласия и объединить свои усилия на оказание всемерной поддержки республиканскому режиму, укреплению его социальной базы и организации отпора внутренней и внешней реакции».

Москва однозначно выступала не только за объединение партии, но и против любых шагов, способных повредить режиму Дауда. Когда афганский лидер в 1974 году впервые посетил советскую столицу в ранге главы государства, то он в беседе с Брежневым посетовал на то, что по данным органов безопасности левые силы якобы вынашивают планы по отстранению его от власти, если Дауд не пойдет на ускорение социально-экономических преобразований и не встанет на путь вначале некапиталистического, а затем социалистического развития. Леонид Ильич, выслушав гостя, выразительно приподнял свои знаменитые брови и укоризненно глянул в сторону секретаря ЦК по международным вопросам Б. Пономарева. «Мы это поправим», — пообещал он Мохаммаду Дауду.

И действительно, сразу после визита резиденту КГБ была направлена телеграмма, в которой настоятельно рекомендовалось встретиться с К. Бобраком (так в то время советские руководители называли Бабрака Кармаля) и М. Тараки и еще раз обратить их внимание на необходимость сплочения «парчама» и «халька» «с целью защиты интересов рабочих, крестьян, всех трудовых слоев афганского общества на базе сотрудничества с республиканским режимом и правительством республики во главе с М. Даудом» (курсив наш. — Авт.)

Шло время. Постепенно рекомендации Москвы об объединении партии становились все более настоятельными. На встречах с Тараки и Кармалем советские друзья все чаще требовали ответа на вопросы: что же все-таки необходимо для достижения единства партии и как долго еще придется ждать, пока оно наступит?

Тараки в таких случаях обычно заявлял, что он не против единства, если парчамисты, на правах «блудного сына», покаявшись в «узколобом сектантстве» и в «ревизионизме», вернутся в состав НДПА. Кармаля такая позиция не устраивала, поскольку в таком случае вся ответственность за более чем десятилетний раскол легла бы на него и его товарищей. Поэтому он настаивал на паритетном принципе объединения. Его позицию поддерживали люди со Старой площади.

После визита Дауда в Москву в апреле 1977 года, когда прозвучало сильно обеспокоившее Брежнева высказывание афганского президента по поводу НДПА, мол, «дружба между двумя странами не нуждается в посредниках», Тараки подвергся жесткому прессингу. Советские кураторы уже не уговаривали, а требовали прекратить распри, иначе Москва не будет оказывать партии ни политическую, ни материальную поддержку. В мае-июне 1977 года состоялись встречи специально приезжавших из Москвы сотрудников международного отдела ЦК КПСС с лидерами НДПА. Сам Тараки тоже выезжал в Советский Союз якобы на лечение, хотя на самом деле — для консультаций на Старой площади. Постоянно проходили напоминавшие базарный торг переговоры между Тараки и Бабраком. В результате была подготовлена почва для проведения объединительной партийной конференции. Такая конференция состоялась 3 июля 1977 года, а через два дня прошел пленум ЦК НДПА, на котором Тараки был избран генеральным секретарем партии, а Бабрак Кармаль, Нур Ахмад Нур и Шах Вали стали секретарями ЦК.

На недавних демонстрациях протеста после убийства Хайбара генсек и Кармаль шли во главе колонны рядом, взявшись за руки. Внешне это выглядело так, будто между двумя старыми борцами нет никаких разногласий, они — одно целое, но Кармаль знал, что это лишь видимость. Все еще впереди — новые споры, неприятие друг друга, война. «Все впереди и ничего изменить нельзя», — с горечью обреченно подумал он «Итак, что же мне могут инкриминировать? — снова спросил себя Бабрак. — Может ли прокуратура обвинить меня в нарушении закона о публичных собраниях? Может, но вряд ли это будет достаточно обоснованное обвинение. Ведь мы не должны были запрашивать разрешения на проведение похорон нашего товарища. Похороны — это ритуальный обряд, а не публичное собрание. Да, пусть эти похороны вылились в массовую политическую демонстрацию! Но какой закон ограничивает число людей, участвующих в похоронной процессии? К тому же этих людей никто не приглашал, не созывал. Они пришли сами, по своей воле, чтобы отдать дань уважения погибшему от рук убийц популярному политическому деятелю. Да, на могиле Хайбара звучали обвинения в адрес правящего режима, клятвы продолжить дело, за которое он отдал свою жизнь! Ну и что? А кто и каким образом должен определять темы выступлений во время погребения покойников? Таким образом, получается, что обвинения, которые могут выдвинуть против меня и других товарищей по партии, будут выглядеть малоубедительными, их легко оспорить. Но нет, Дауд не так прост! Если он решил покончить с нашей партией, ему нужны куда как более серьезные козыри. Ну, например, обвинение в заговоре, в попытке государственного переворота…»

Эта мысль сильно обеспокоила Бабрака. Он наконец-то понял, почему тревожные, дурные предчувствия преследовали его с того момента, как стало известно о гибели Хайбара. Взволнованный, он снова стал мерить шагами тесную камеру. «Да, скорее всего, это нечистая игра. Но кто дергает ниточки? Кто затеял все это? Дауд? А вдруг вовсе не его люди имеют отношение к убийству нашего товарища? Тогда кто? И еще вопрос — отчего враги выбрали жертвой не меня, не Тараки, а именно Хайбара? Ведь убить меня или Тараки было бы так же просто, как и его».

Член ЦК Мир Акбар Хайбар был найден убитым 17 апреля в 19 часов 55 минут на проезжей части улицы, ведущей от центра в сторону Старого Микрорайона, метрах в двухстах от моста через реку Кабул. Его тело обнаружили проезжавшие мимо полицейские. Но, скорее всего, убили Хайбара где-то в другом месте, а на дорогу выбросили уже мертвого. На следующий день о гибели оппозиционного политика в рубрике «происшествия» вскользь сообщило афганское радио. Власти пообещали провести тщательное расследование этого преступления, однако всем было ясно, что убийц никогда не найдут.

Хайбар был идеологом и одним из основателей НДПА, хотя в ее учредительном съезде не участвовал, так как в то время служил офицером полиции и формально не имел права заниматься политической деятельностью. В состав ЦК группировки «парчам» он вошел два года спустя, после ухода в отставку. Авторитет этого человека в партии был чрезвычайно высок. Ни один недостойный или несправедливый поступок не запятнал имя Хайбара. Даже в годы раскола и взаимной вражды двух группировок НДПА никто из халькистов не посмел упрекнуть его в чем-либо неблаговидном. Он был ярым поборником единства партии. Чистый, преданный благородной идее революционер.

«Почему же убили именно его? — размышлял Кармаль. — Не потому ли, что нашим врагам было необходимо спровоцировать меня, Тараки, членов ЦК, всю нашу партию на открытые выступления против режима. Не потому ли, что им нужно было добиться от нас таких действий, которые можно было бы квалифицировать как попытку организовать массовые беспорядки, восстание или что-то вроде этого? Я и Тараки, пожалуй, необходимы им как заговорщики, как государственные преступники, как главные обвиняемые на показательном судебном процессе».

Убийство Мир Акбара Хайбара всколыхнуло всю партию. Да и не только членов НДПА. Даже многие сторонники развития страны по западному образцу восприняли это злодеяние как «заговор темных сил», как неготовность режима Дауда к цивилизованному диалогу с оппозицией. Негодование кипело в обществе еще и потому, что столь подлое преступление бросало вызов основным принципам, содержащимся в древнем кодексе чести афганцев — пуштунвалай. Поэтому, когда весть об убийстве Хайбара пронеслась по Кабулу, город буквально содрогнулся от взрыва эмоций.

Лидеры партии тогда поняли, что превращение похорон Хайбара в массовую акцию дает им уникальный шанс продемонстрировать мощь и единство своей организации. Они хотели показать режиму Дауда и всему населению Кабула, что НДПА является не только самой многочисленной, но также и самой организованной политической силой в Афганистане. Накануне похорон были распределены функции и назначены ответственные. Кто-то заказывал катафалк и венки. Кто-то должен был подготовить транспаранты, знамена, портреты Хайбара. Большую группу девушек на нескольких грузовиках направили за город, в район Кухдамана, чтобы они собрали как можно больше цветущих там в это время года алых тюльпанов. Эти тюльпаны следовало раздать всем участникам траурной процессии. Были приглашены фотографы и кинооператоры. Из крепких молодых людей сформировали группу охраны членов ЦК. Был тщательно разработан маршрут траурной процессии — от места, где убийцы выбросили труп Хайбара, к кладбищу у подножия крепости Бала-Хиссар.

В день похорон Хайбара в траурном шествии приняли участие до пятидесяти тысяч человек. Следуя рекомендациям своих лидеров, многие партийцы пригласили поддержать эту акцию своих товарищей по работе или учебе, родственников, соседей. В рядах марширующих было очень много студентов, учащихся лицеев. Более половины демонстрантов составляли девушки, молодые женщины, которые эмоционально выражали свою скорбь и гнев, придавая тем самым особый драматизм тому, что происходило в этот день на улицах Кабула. Почти все участники процессии несли в руках букетики алых тюльпанов. Над головами демонстрантов развевались красные флаги, в обилии виднелись транспаранты и портреты Хайбара. После траурного митинга люди по одному двинулись мимо свежей могилы. Каждый проходящий бросал на нее свой букетик тюльпанов. К вечеру на том месте, где был похоронен афганский революционер, образовался огромный ало-зеленый курган. Похороны Хайбара были самой массовой политической демонстрацией за всю предыдущую историю Афганистана.

«Но странно, почему тогда власти не предприняли никаких провокаций в отношении участников шествия, не подтолкнули людей к стихийным беспорядкам? — продолжал размышлять Бабрак, расхаживая по тюремной камере. — Ведь сделать это было очень просто. Горючего материала было предостаточно. Студенты… Накал эмоций… С десяток, и даже меньше, провокаторов в колонну демонстрантов — и вот тебе схватки с полицией, погромы, стрельба… И бери нас тогда с Тараки и другими товарищами, и обвиняй нас тогда в попытке организовать восстание! Странно, почему же не было провокаций? А может, эту игру ведет вовсе не Дауд? Может, есть другая, более могущественная, более коварная, невидимая сила, заинтересованная в разгроме НДПА, в охлаждении отношений Афганистана с Советским Союзом? Конечно, Дауд многим кажется фигурой самостоятельной и независимой. Но кто знает, что происходит за кулисами? Что-то не так. Что-то явно не так…»

Время шло. Час проходил за часом. Ночь сменилась утром и днем. Кармаль чувствовал: за стенами тюрьмы происходит нечто очень важное. Какие-то события, на которые он теперь не в состоянии повлиять. Где-то вдали с лязгом прошли танки. Раздались выстрелы, сначала одиночные, затем разразилась настоящая канонада. Палитра привычных уличных шумов явно стала совсем другой: стихли крики торговцев, реже звучат клаксоны таксистов. Что происходит? «Мираб[8] стал пленником потока…» — вспомнил он где-то прочитанный или услышанный от кого-то стих.

В тюремном коридоре послышались быстрые шаги подкованных армейских ботинок, какие-то военные команды, звон ключей.

Было около пяти часов дня, когда двери камеры с лязгом распахнулись, и вошедший майор в черном танковом комбинезоне и шлемофоне с автоматом в руках, радостно улыбаясь, объявил, что товарищ Бабрак свободен.

— Что происходит? — спросил он танкиста.

— Революция! — пылко ответил офицер.

— Что с Тараки?

— Его и товарища Амина, как и вас, только что освободили из тюрьмы.

— А что с Даудом?

— Не знаю. В Арке пока идет бой. Поэтому, товарищ Кармаль, я должен отвезти вас в безопасное место.

Бабрак в окружении возбужденных офицеров и солдат вышел из здания МВД. Он с наслаждением вдохнул свежий воздух. Небо было затянуто черными тучами. Где-то, но теперь уже за горами, все еще сверкали молнии, однако в городе дождь закончился. Гроза уходила за горизонт. Пахло весной.

* * *

Для афганского президента начало этого дня не предвещало никаких неприятностей. На утро было назначено заседание кабинета, где Дауд хотел продолжить начатое накануне обсуждение только одного, но очень важного вопроса: как поступить с арестованными смутьянами и с их политической организацией? Разговор об этом начался в правительстве еще вчера, но поскольку мнения разделились, дискуссию было решено продолжить 27 апреля. Одни министры считали, что ничего особенного не произошло и дело надо спустить на тормозах, другие выступали с требованием жестких мер, говорили о том, что пора объявить военное положение и наказать зачинщиков антиправительственной демонстрации по законам военного времени. Особенно непримирим был министр внутренних дел Нуристани: «Казнить их немедленно, без суда и следствия, иначе нашу страну ждут неисчислимые бедствия». Дауд колебался. Как обычно, он хотел выслушать своих министров, прежде чем принять окончательное решение. «Казнить? — размышлял он. — Но что подумает о нас мировое сообщество? И потом, не станут ли эти люди, приняв мученическую смерть, героями? Не вызовет ли такой шаг новые потрясения в обществе?»

К вечеру в его доме на ужин по давно заведенному порядку должны были собраться все члены многочисленного семейства Дауда, так было всегда по четвергам и еще ничто не могло нарушить эту традицию.

Однако едва министры приступили к своему совещанию, президенту сообщили о танках, которые направляются к центру города. Он немедленно связался с министром обороны и начальником Генерального штаба: что у вас там происходит? Но никакого внятного ответа не получил. Тогда Дауд позвонил в штаб ВВС и ПВО, а также командиру Центрального армейского корпуса. Отдав необходимые распоряжения, он вернулся в зал заседаний, дискуссия продолжилась. А ровно в полдень по дворцу ударили танковые пушки.

Дауд предложил участникам заседания — тем, кто пожелает — покинуть президентскую резиденцию. Часть министров сделала это, сославшись на необходимость присутствовать на своих рабочих местах, другие остались, только перешли в подвальное помещение, где была зимняя оранжерея. Туда же спустились сам президент и члены его семьи (жена, дети и внуки), министр внутренних дел Нуристани, вызвавшийся лично охранять Дауда, вице-премьер и министр финансов А. Илла и еще несколько человек.

Штурмом взять президентский дворец было действительно непросто. Обнесенный высокими стенами, с хорошо организованной системой обороны, Арк представлял собой почти неприступную крепость. Но была одна проблема, которая сейчас сильно беспокоила президента. Дауд знал: среди 1600 гвардейцев, охранявших дворец, немало сторонников НДПА. Служба безопасности не раз докладывала ему об этом. Совсем недавно президент отправил в почетную ссылку — военным атташе в Индию — командира гвардии Зию Маджида, который не особенно скрывал свою причастность к партии. Увы, остальных вычистить не успел. И вот теперь за это придется расплачиваться.

Начальник связи гвардии — невысокий, сиплоголосый, с лицом, сплошь изрытым оспой, старший капитан Голь Ака — позаботился о том, чтобы с началом путча испортить почти все телефонные линии, соединявшие дворец с внешним миром. Поэтому Дауд не смог призвать на помощь верные ему воинские части. Еще один офицер из-за укрытия обстрелял машину президента, когда тот решил покинуть Арк, чтобы лично возглавить сопротивление путчистам. При этом сын Дауда был тяжело ранен, а сам президент отказался от рискованной затеи.

Около трех десятков офицеров входили в эту «пятую колонну», впоследствии почти все они будут щедро вознаграждены, получат генеральские звания и высокие должности.

Даже начальник президентской гвардии Сахиб Джан был хорошим другом многих офицеров, близких к высшему руководству НДПА. Но в тот день, он, верный древнему кодексу чести пуштунов, до конца исполнял свой долг — дрался с оружием в руках, защищая президента и правительство. В результате начальник гвардии был захвачен в плен и впоследствии казнен.

О Дауде писали и говорили всякое. Близко знавшие президента люди отмечали его недюжинную силу воли, ум, опытность в ведении тонких политических игр. Многие подчеркивали суровый, жесткий, даже жестокий характер сардара, его коварство, злопамятность. Говорили о почти нескрываемом высокомерии и тщеславии Дауда. Он гордился не только своей принадлежностью к правящему клану Афганистана, но и своим пуштунским происхождением. Президент ни на йоту не сомневался в том, что афганцы в большей степени, чем иные иранские народы, по крови, на генетическом уровне унаследовали благородные черты натуры своих давних предков — арийцев[9]. Возможно, поэтому в начале своего президентства он намеревался переименовать Афганистан в Ариану. Поведение Дауда, его отношение к жизни в главных, кардинальных вопросах определялось принципами кодекса чести афганцев (пуштунвалай), примерами доблестных деяний его предков. Оказавшись перед лицом смертельной опасности, под огнем танков, под бомбами и ракетами, рвущимися у него над головой, поняв, что игра проиграна, президент повел себя так, как должен был вести себя в такой ситуации афганец. Даже его враги впоследствии отдадут должное его мужеству и благородству.

Сразу после начала осады Дауд распорядился доставить во дворец всех членов своей семьи — родного брата, жену, детей, внуков. Ему предложили укрыться в посольстве Франции, которое располагалось вблизи Арка, французы были предупреждены и дали согласие на это, но президент решительно отказался: «Нет, я остаюсь здесь». Такое же решение приняли и все члены его семьи.

* * *

После своего освобождения почти все руководители НДПА собрались в офисе «Радио Афганистана», ставшем штабом восстания. День 27 апреля близился к концу. Из разных мест сюда то и дело поступали сообщения о захвате главных правительственных и силовых учреждений. К вечеру восставшие не контролировали, пожалуй, лишь один важный объект — им был президентский дворец Арк. Но уже все испытывали эйфорию от ощущения близкой победы. Кабул, а вместе с ним власть над Афганистаном, были в их руках. Дело оставалось за малым: ворваться во дворец и поставить точку.

В коридоре, где сновали вооруженные автоматами офицеры и солдаты, Бабрак Кармаль столкнулся с другим членом ЦК, парчамистом Сулейманом Лаеком. Этот колоритный, мрачноватый с виду пуштун был известен как тонкий лирический поэт и интеллектуал. Лаек тоже только что покинул стены следственной тюрьмы, куда явился сам, добровольно, узнав о заточении своих товарищей. Они обменялись долгими традиционными приветствиями, затем отошли к окну.

— Значит, революция? — кивнув в сторону улицы, вопросительно сказал Бабрак.

— Скорее, военный путч. Но видит Аллах, мы к этому непричастны. Все происходит помимо воли центрального комитета. Халькисты так решили… А победителей не судят, верно?

— Верно, — хмуро подтвердил Бабрак. — Не судят. Теперь главное — не дать этим авантюристам наделать глупостей. Если прольется большая кровь, история нам не простит.

— Кровь уже пролилась. И, вот увидишь, прольется еще. От нас теперь мало что зависит. Коней оседлали военные — они будут скакать во весь опор и махать саблями направо и налево. Всех порубят — и правых, и виноватых.

Кармаль рассказал, как во время их короткого пути из тюрьмы в офис «Радио Афганистана» Хафизулла Амин на людном перекрестке вылез из люка на броню, нацепил на себя давно снятые наручники (да и был ли он раньше в наручниках — это еще вопрос) и стал картинно размахивать скованными руками перед прохожими. «Пора разорвать цепи, которыми ненавистный режим сковал весь народ, — кричал Амин. — Да здравствует свобода!» Вот он и будет главным героем этой «революции», все сливки снимет.

— Это похоже на правду, — согласился Лаек. И понизив голос, произнес: — А знаешь, о чем говорят между собой многие товарищи? О том, что вовсе не люди Дауда причастны к убийству Хайбара. Будто бы это сделали уголовники, — тут он сделал многозначительную паузу и закончил почти шепотом, — по приказу Амина. Типичная, просто классическая провокация, призванная раскачать корабль.

— Ну, если это так, тогда получается, что все пока идет по его сценарию. Если только это так…

И словно в подтверждение его слов их пригласили в комнату, где начиналось заседание Военно-революционного совета. Вел его Хафизулла Амин — он, как заправский полководец, раздавал приказы летчикам, танкистам, спецназовцам. Генеральный секретарь партии Тараки влюбленно глядел на своего ученика. «Мы с тобой должны осуществлять политическое руководство восстанием, — шепнул он Кармалю. — А всю грязную работу сделают военные и товарищ Амин».

«Радио Афганистана» прекратило свое вещание примерно в 11 часов утра, сразу после того как здание, где оно размещалось, было окружено танками. Захватившие радио офицеры приказали сотрудникам редакций и техническому персоналу оставаться на своих рабочих местах, но к эфиру никого не допускали. Вещание возобновилось только тогда, когда закончилась гроза, бушевавшая над городом после полудня. Правда, никаких сообщений о происходящих событиях в эфире не прозвучало. Радио лишь транслировало напрягающие психику звуки метронома, военные марши и какие-то бодрые патриотические песни на языке пушту.

В семь часов вечера очередной военный марш неожиданно прервался. Потом послышались звуки переставляемых возле микрофона мелких предметов, шелест бумаги, невнятный шепот. Сначала выступил Хафизулла Амин, который объявил о переходе власти к военному совету. Затем он предоставил слово Ватанджару и Абдулу Кадыру. Было такое впечатление, что полковник буквально бегом ворвался в студию: его дыхание было неровным, голос постоянно срывался на фальцет.

«Это говорю я, полковник Абдул Кадыр, председатель Военно-революционного совета…» Далее в своей короткой речи Кадыр заявил, что национальные и прогрессивные силы страны, подвергшиеся необоснованным гонениям и репрессиям прогнившего, деспотического режима Дауда, силами вставших на путь вооруженной борьбы патриотов — солдат и офицеров афганской армии — свергли ненавистную народом власть. Дауду и некоторым его приближенным, по словам Кадыра, была предоставлена возможность сдаться и предстать перед судом народа. Однако бывший президент Афганистана и его приспешники оказали ожесточенное сопротивление представителям революционного командования и в результате перестрелки были убиты. Полковник Кадыр призвал военнослужащих армии и других силовых структур, продолжающих защищать уже несуществующий режим, во избежание ненужного кровопролития сложить оружие и подчиниться всем указаниям штаба революционного командования. Он заявил, что всю ответственность за поддержание порядка в стране берет на себя афганская армия. Затем он объявил о введении комендантского часа в Кабуле и в некоторых других городах страны.

Выступление руководителей военного совета в этот вечер транслировалось по афганскому радио несколько раз через каждые полчаса.

Правда, однако, заключалась в том, что законный президент Афганистана пребывал тогда в полном здравии и его не покидала решимость склонить чашу весов в этом сражении в свою пользу.

Озвучив намеренную ложь о его гибели, путчисты преследовали свою цель: вызвать смятение в рядах вооруженных сторонников Дауда, заставить их быстрее сдаться на милость победителей. Тогда же с помощью «пятой колонны» был запущен слух о том, что в случае продолжения сопротивления авиация сбросит на дворец мощную 500-килограммовую бомбу. В штабе восстания понимали, что им нужна немедленная, быстрая победа, что всякое промедление станет работать против них. Если Дауд сможет установить контакт с верными ему воинскими частями, подтянуть войска из Кандагара и Джелалабада, то ситуация сразу изменится отнюдь не в пользу восставших.

Штурмовики и боевые вертолеты усилили ракетные удары по убежищу президента. Верные люди из окружения Дауда сообщали, что дух гвардейцев с каждым часом слабеет и они вот-вот выбросят белый флаг. Но как поступить с Даудом? Ликвидировать при штурме как деспота и врага народа или захватить живым, чтобы затем предать революционному суду? Мнения по этому поводу разделились. Тараки, Амин и их соратники по фракции «хальк» высказывались за физическое истребление всего президентского семейства. Кармаль и другие партийцы из умеренных были за то, чтобы сохранить главе государства жизнь. Дискуссия вновь обнажила пропасть, лежащую между членами руководства партии. В своих спорах они дошли до того, что один из халькистов назвал Бабрака «прикормленным агентом Дауда» и предложил убить его вместе с деспотом. Но тут вмешался Тараки, огласивший свой окончательный вердикт: «Если Дауд и его люди прекратят оказывать вооруженное сопротивление и сложат оружие, их следует вывезти в безопасное место и обращаться с ними в соответствии с действующим законодательством и традициями афганского общества. Если же они продолжат оказывать сопротивление, то наши товарищи имеют право защищать свою свободу, личную безопасность и революционный порядок».

Однако в то же самое время Хафизулла Амин уже отдал своим людям другой приказ: «Сардар Мохаммад Дауд и его приближенные должны быть уничтожены».

Даже с наступлением темноты перестрелки в городе не утихали. А после полуночи, судя по зареву от пожаров, вспышкам взрывов, дорожкам трассеров в ночной мгле, боевые действия разгорелись с новой силой. Так продолжалось час-два. Затем интенсивность огня с обеих сторон пошла на убыль.

* * *

Наступал новый день, 28 апреля 1978 года. С первыми лучами солнца, когда муэдзин с минарета близлежащей мечети через громкоговорители призвал мусульман к утреннему намазу, президент собрал вокруг себя присутствовавших во дворце приближенных и офицеров личной охраны, пригласил командира гвардии. «Я уже сделал свой выбор и не отступлюсь от него. Вы же молоды, вам надо подумать о том, как сохранить себе жизнь», — сказал Дауд обычным для него, не допускающим возражения тоном. После этого он приказал Сахибу Джану передать гвардейцам свой приказ: «Во избежание ненужного кровопролития сложить оружие».

Вскоре после того, как внешняя охрана президента была распущена, в помещение, где находились Дауд, его жена, дети, внуки и некоторые приближенные, вошла группа военных во главе с невысоким офицером, который держался явно неуверенно.

Встав перед Даудом по стойке смирно, он отдал честь и представился:

— Капитан Имамуддин.

Дауд молча смотрел на офицера. Президент сидел лицом к входу в кресле, стоящем на большом темно-красном ковре. Рядом с ним, тоже в кресле, сидела его жена. Она с любовью занималась внуками, которые, расположившись на ковре, рассматривали картинки в детских книжках. Чуть поодаль от входа, поближе к цветнику на стуле, явно нервничая, сидел вице-премьер и министр финансов Абдул Илла. Справа от Дауда, сбоку от входа, на каменной кладке, ограждающей клумбы с кустами цветущих роз, находился министр внутренних дел Кадыр Нуристани. Он то и дело просовывал руку под лацкан пиджака, чтобы еще и еще раз нащупать рукоятку «Вальтера» в расстегнутой кобуре.

— Господин президент, — выдержав паузу, не очень уверенно продолжал Имамуддин, — политическая власть в стране перешла к Народно-демократической партии Афганистана. В соответствии с решением Военно-революционного совета вам надлежит сдаться.

Дауд, не понимая или делая вид, что не понимает, высокомерно закинул голову и тихим, но твердым голосом спросил:

— Кто тебя послал?

— Я выполняю приказ Военного совета революционного восстания.

В комнате опять воцарилась тишина. Дауд, не моргая, смотрел на парламентера, за спиной которого стояли три солдата — их автоматы были направлены прямо на президента, пальцы на спусковых крючках. Капитан Имамуддин, произнеся все те слова, которые ему велели сказать, теперь выглядел еще более растерянным, чем прежде. Дауд, казалось, глубоко задумался. Теперь его глаза глядели не вовне — не на людей, пришедших его арестовать, не на внуков, не на жену, не на министров, — а куда-то вовнутрь, к себе в душу. Пауза затягивалась. Жена Дауда позвала к себе внуков. Те бросили книжки и, прижавшись к ее коленям, удивленно смотрели на Имамуддина. Они еще никогда прежде не видели человека, который бы осмелился приказывать их деду.

И вдруг… с быстротой и ловкостью кошки, ловящей мышь, Дауд выхватил из кармана пиджака «дамский» бельгийский браунинг и выстрелил в Имамуддина. Пуля попала капитану в плечо. Офицер скорчился от боли, а стоявшие за его спиной солдаты открыли шквальный огонь из автоматов[10]. Меньше чем через полминуты все было кончено. Президент, все его родственники и приближенные лежали на темно-красном ковре, истекая кровью.

Когда из оранжереи убирали трупы, на столике в глубине помещения зазвонил телефон. Трубку снял один из служащих. Услышав голос, он извинился и тут же подозвал врача.

— Это говорит Малалай, жена Абдула Иллы. Могу я поговорить со своим мужем?

— Простите, мадам, это невозможно.

— Где он? Что с ним? Он ранен, убит?

— Убит.

— Где господин президент? Я могу поговорить с ним?

— Он, его супруга, дети и внуки тоже убиты.

— До свиданья, — едва слышно прошептала женщина.

Малалай повесила трубку. Она еще раньше знала, что в конце концов случится что-то страшное. Знала еще тогда, в феврале этого года, когда двадцатидевятилетний Абдул Илла был назначен вице-премьером и преемником Дауда на посту президента Афганистана. Тогда же у них родился второй сын. «Как много счастья досталось нам! Разве так может быть долго!» — иногда с суеверным страхом думала Малалай.

Эта молодая, очень красивая женщина опустила колени на молитвенный коврик: «Биссме лляхи аррахман аррахим…» — начала она молитву за упокой души только что погибшего мужа. Молилась она недолго. Поднявшись на ноги, Малалай точно знала, как должна поступить. Она прошла в спальню, открыла ящик комода, где под кипами постельного белья был спрятан пистолет. Потом направилась в детскую. Сначала подошла к кроватке старшего, четырехлетнего сына. Он во сне сопел и ворочался. Почувствовав приближение матери, сын открыл глаза и улыбнулся ей. «Какой ты красивый, мой мальчик», — подумала Малалай и выстрелила ему в лоб. От выстрела проснулся и заплакал малыш. Малалай быстро подскочила к его постельке и застрелила его. В этот момент дверь в детскую с шумом распахнулась и в комнату влетел солдат, который несмотря ни на что, так и не покинул свой пост возле их дома в одном из переулков Карте-Се. Увидев солдата, Малалай мгновенно приставила пистолет к своему виску и выстрелила в третий раз…

* * *

Людей из президентского окружения расстреливали весь этот день и весь следующий день. Всего было убито около сотни человек. Число убитых из гвардейцев и военных перевалило за полторы тысячи.

Участники переворота обкладывали разрозненные группы офицеров и солдат, сражавшихся на стороне президента Афганистана, как охотятся за обложенной красными флажками стаей волков. Противники очень хорошо знали друг друга. Выражаясь буквально, они знали друг друга в лицо, поскольку где-то когда-то вместе учились, служили, участвовали в маневрах, жили по соседству. Проигравшие дневное сражение офицеры сопротивлялись до последнего патрона, хорошо понимая, что пощады им не будет.

Постепенно очаги боестолкновений стали перемещаться от центра Кабула в другие его районы. Под утро в непосредственной близости от комплекса зданий советского торгпредства и посольского гаража, на небольшом пустыре, заросшем молодыми платанами и ивами, завязалась ожесточенная схватка каких-то пеших подразделений. Продолжалась она чуть более часа, потом стихла. Едва первые лучи утреннего солнца осветили Кабул, в этой рощице появились солдаты, которые стали собирать и грузить в армейские автобусы оружие и тела убитых военнослужащих.

В то самое время, когда у стен, окружающих комплекс служебных и жилых зданий советского посольства, шел бой, когда пули то и дело со свистом пролетали над прогулочными дорожками, клумбами и детскими площадками, то врезаясь в стены домов, а то «дырявя» припаркованные на стоянках автомобили, в нашем торгпредстве умер один из его сотрудников — участник Великой Отечественной войны Иванов. Сердце ветерана не выдержало нервного напряжения. То, что происходило в Кабуле, слишком явно, слишком жестоко напомнило ему о тех ужасах, которые пришлось пережить на фронте более трех десятков лет назад.

Иванов был первым советским гражданином, причиной гибели которого стало «великое смятение», охватившее Афганистан тем весенним утром 1978 года.

«Мы выбили им зубы и стали свободными…»

Утро 28 апреля выдалось свежим и солнечным. Ни облаков, ни дымки над окружающими Кабул горами. Снежные вершины четко прорисовывались на фоне бездонного голубого неба.

— Сегодня дождя точно не будет, — сказал Старостин своей жене Тамаре, когда они садились в закрепленную за оперативным работником «Волгу».

Вообще-то по пятницам был выходной день, но сегодня, учитывая особые условия, они спозаранку поехали на работу. Тамара, как и все женщины, обычно очень интересующаяся прогнозом погоды, не обратила на слова мужа никакого внимания. Сейчас ей было не до атмосферных явлений. Тамару волновало другое: как там сын-пятилетка, которого они прошлым вечером оставили у друзей в посольском жилом городке? Не напугался ли войны? «Господи, помоги, хотя бы все было хорошо», — молилась Тамара про себя.

При выезде на проспект Дар-уль-Аман Старостины стали свидетелями жуткой сцены. Лейтенант и два унтер-офицера вели из переулка под прицелом автоматов молодого человека в офицерской форме, но без фуражки, без галстука, без ремня и портупеи. Пленник выглядел подавленным, безразличным ко всему. За группой военных на небольшом расстоянии, плача и причитая, семенила молодая толстоватая женщина с длинными распущенными черными волосами, в домашней рубахе, в золотистых тапках с загнутыми вверх острыми носками. Неожиданно женщина рванулась вперед, догнала военных. Она схватила лейтенанта за рукав и, глядя ему прямо в глаза, начала что-то быстро говорить, размахивая у него перед лицом свободной рукой. Офицер пытался что-то ей отвечать. Конвоиры отвели арестованного вперед и тоже остановились, наблюдая за своим начальником.

Чтобы не попасть под горячую руку, Валерий не поехал мимо военных, а очень плавно припарковался возле парадного крыльца одного из расположенных на улочке коттеджей. Лейтенант слушать женщину, видимо, не желал. Он оттолкнул ее не резко, а как бы отстраняясь, и быстро направился к арестованному, на ходу расстегивая кобуру. Пленник, поняв намерение своего палача, сам подошел к придорожной канаве, встал на колени и положил руки за голову. Офицер выстрелил ему в затылок. Тело пленника вздрогнуло. Раскинув руки, словно для дружеских объятий, он упал вниз головой в еще не просохшую после вчерашней грозы канаву. Женщина, истошно заголосив, бросилась к убитому. Она стала тянуть его на дорогу, то за плечи, то за ноги. Палач и его спутники быстро скрылись в одном из переулков.

Когда Валерий вошел в кабинет Осадчего, он понял, что начальник торопится: Вилиор Гаврилович с нескрываемым раздражением, чертыхаясь, собирал в папку какие-то бумаги. Выглядел резидент очень плохо. Лицо его отекло, веки опухли, а под покрасневшими глазами образовались синие мешки. На письменном столе стояла кружка с недопитым чаем. На телеграммах из Центра лежали куски сахара, раскрытая пачка печенья. Возле книжного шкафа с многочисленными справочниками Валерий увидел койку-раскладушку с расстеленным жидковатым байковым одеялом и примятой подушкой.

— У тебя нет ничего срочного? — спросил резидент.

Из вопроса можно было понять: «Не лезь ты ко мне сейчас со своими делами. Разве не видишь, что мне не до тебя?».

От резидента Валерий отправился к его заму Орлову-Морозову.

Как всегда подтянутый, в элегантном костюме, тот спокойно сидел за письменным столом, держа в руке перьевой серебряный «Паркер» ручной работы, читал телеграмму. Во рту он, как обычно, держал ароматно дымящуюся, изящную английскую трубку.

Уставившись в препарируемый Александром Викторовичем текст, справа от него, за столиком, приставленным к письменному столу, всклокоченный, с сигаретой «Ява» во рту, нога на ногу, примостился аналитик резидентуры Владимир Хотяев. Заместитель резидента безразлично взглянул на Валерия поверх красующихся на кончике его носа прямоугольных «учительских» очков. Затем едва заметным жестом пригласил его сесть напротив Володи. Закончив правку информационной телеграммы, он аккуратно подвинул листы телеграммы Валерию, едва выдохнув: «На… почитай»…

С Орловым-Морозовым Валерий был знаком с первых лет своей работы в Центре. Он с симпатией и доверием относился к заместителю резидента, который был лет на десять старше его.

Сейчас Валерий внимательно прочитал готовую к отправке телеграмму. В ней по результатам уже добытых его коллегами сведений и данных ночного прослушивания эфира сообщалось о жертвах каждой из участвовавших во вчерашних боях сторон. Говорилось о полном поражении президентской гвардии, которая потеряла убитыми и ранеными не менее трех четвертей своего личного состава, о пока неизвестном количестве погибших в различных воинских частях афганской армии, где гибель солдат и офицеров в день переворота произошла не только в результате боестолкновений с восставшими, но и из-за внутренних «разборок».

Заканчивалась телеграмма такими словами:

«Мы хорошо понимаем, что (как бы мы ни пытались отрицать свою непричастность к событиям в Кабуле), по мнению большинства афганцев, а также в пропаганде западных СМИ, военный переворот в Афганистане будет неизбежно увязываться с геополитическими устремлениями Советского Союза в этой части мира и с проводимой им антиимпериалистической политикой. Мы не сомневаемся, что все просчеты новой власти в конечном итоге будут вменены нам. Потому мы считаем целесообразным максимально повлиять на пришедших к власти афганских друзей в плане ограничения их репрессивных действий против бывших сторонников режима Дауда, привлечения даудовских кадров к участию в проведении прогрессивных реформ. При этом мы, однако, сомневаемся, что наши доводы подействуют на Тараки и его сподвижников, пока в переговоры с ними не вступят более авторитетные фигуры, чем наш оперработник. В этой связи предлагаем завтра, 29 апреля с.г., или в последующие дни через наши возможности организовать негласную встречу совпосла с Тараки в корпункте ТАСС недалеко от совпосольства. Полагаем, что к этому времени посол будет обладать необходимыми полномочиями для проведения переговоров по изложенной тематике. В ходе такой встречи можно было бы также обсудить процедуру и формулировку признания нового режима в Афганистане».

Прочитав телеграмму, Валерий в красках рассказал о казни молодого офицера, которую он и его жена видели меньше часа назад по пути в посольство. Володя Хотяев от рассказа Валерия сильно возбудился и начал требовать, чтобы этот эпизод был обязательно вставлен в телеграмму. Или чтобы Валерием была написана отдельная, специальная телеграмма, в дополнение к предыдущей. У Володи была особая идея: всякие конкретные сюжеты, комиксы, мелодрамы, картинки оказывают куда большее влияние на стареющих советских руководителей, чем политические депеши и сухие цифры статистических данных.

Александр Викторович пару раз пыхнул трубкой и сказал:

— Нас и так наверху не слишком понимают… Вряд ли поймут нас и сейчас… Нужно чаще думать о людях, которым мы пишем… Поймут ли они нас или не поймут?.. Не будем давить на их… психику. А ты, Валера, сохрани эти свои впечатления до времени, пхх… — из трубки пошел очередной клуб ароматного дыма, — когда будешь писать мемуары. Если доживешь до такого времени…

Закончив свою тираду, он еле заметно улыбнулся. В это время в кабинете заместителя резидента позвонил телефон. В трубке послышался отрывистый голос Вилиора Гавриловича.

Орлов-Морозов, Володя и Валерий немедленно направились на совещание к Осадчему.

Войдя в кабинет резидента, Хотяев сноровисто подсунул на подпись начальнику только что обсужденную телеграмму. Вилиор Гаврилович на несколько минут — пока сотрудники здоровались и рассаживались — сосредоточился на тексте. Потом он одобрительно кивнул Хотяеву и размашисто подписал эту депешу в Центр.

Сев за стол, Осадчий одним взглядом охватил внешний вид «личного состава». Вроде бы общая картина не вызывала серьезных подозрений по части похмельности кого-либо из оперативных работников. А ведь повод для злоупотреблений был. За прошедшие сутки многие пережили, возможно, самые сильные впечатления в своей жизни.

— Вчера мы с вами не могли собраться из-за известных событий, — начал резидент не свойственным ему в обычной жизни зычным командирским голосом. — Каждый работал в «автономном режиме». Однако сейчас мы должны определиться. Я только что пришел от посла. При мне ему звонил Леонид Ильич Брежнев. Поэтому совещание у Пузанова несколько затянулось. Сейчас главная забота политбюро — это вопрос о признании нового режима в Афганистане. Я советовал Александру Михайловичу ответить, чтобы в Москве не слишком торопилось с официальным признанием новой власти. Пусть до нас это сделают какие-нибудь другие страны. Например, Болгария, Вьетнам, ГДР. А лучше бы, Индия. Как вы думаете, я прав? — При этом Осадчий, блеснув безупречно чистыми самозатемняющимися линзами «фирменных» очков, внимательно посмотрел на подчиненных. Возражений не последовало. — Сегодня у нас пятница. Встреч с агентами мало. Кто должен встречаться, пусть встречается. Но очень осторожно. По каждой встрече поговорим индивидуально. У кого нет встреч с агентами — все в город. Срочно собирайте отклики населения и иностранцев на то, что было вчера, позавчера… Вы меня понимаете? Все отклики несите Хотяеву. Ко мне только с серьезными вопросами. Особое внимание обратите на прогнозы развития политической ситуации. Сергей Гаврилович! — обратился резидент к офицеру безопасности Бахтурину. — К вам особая просьба. Срочно дайте мне полную информацию о пострадавших советских гражданах и о положении советской колонии в Кабуле и в других городах… Срочно!..

* * *

Владимира Хотяева сотрудники резидентуры за глаза называли Вовой Гвоздем. Володя это знал и не обижался. Те, кто его так называл, были в основном молодыми и смешливыми. Сорокалетний Володя казался им почти стариком. Аналитик резидентуры был высок ростом, тощ, прям фигурой, крючковат носом, кудряв прической. Напоминал англичанина. Но не эти внешние признаки стали причиной его прозвища. Владимир был несговорчив, иногда слишком прям и резок в суждениях, не шел на компромиссы, когда был уверен — и даже не очень уверен — в своей правоте. Иногда казалось, что Володя почему-то стремится умышленно раздражать начальство и нелюбимых им коллег. Ему всегда хотелось, чтобы откованный им в процессе умственных усилий «гвоздь» информации обязательно впился в ленивую задницу самому высокому начальнику в Москве и чтобы этот начальник, ощутив из глубины своего кресла боль Кабула, понял: нужно поступить так, как предлагает Вова.

Наступил вечер. Смеркалось. В общей комнате резидентуры было пыльно и накурено. Хотяев сидел там наедине с пишущей машинкой. Отхлебывая чай из полулитровой давно не мытой, рыжеватой по краям кружки, он курил и перебирал ворох принесенных ему отзывов о вчерашнем государственном перевороте. Бумажки в беспорядке лежали на его столе, сложенные вдвое и вчетверто, измусоленные в карманах оперработников, спутанные. В большинстве записок содержались восторженные отклики на приход к власти нового режима со ссылкой на «афганский народ».

Володе, вообще-то, было не очень понятно, что это такое — «народ». Советский народ, афганский народ… А тем более американский народ. По поводу этого термина он любил шутить: «Лев спросил бабуина: что такое народ? — Это что народилось, живет и умрет».

А что это за народ такой, «афганцы»? Пуштуны, таджики, парсиваны, хазарейцы, узбеки, кафиристанские арийцы… Мусульмане — сунниты, шииты, исмаилиты… Мужчины, женщины, дети… Молодые, старики… Здоровые, больные… Крестьяне, феодалы, учителя, чиновники, лавочники, бандиты, муллы, военные…

«Наконец-то мы вырвались из пут многовекового феодального мрака! Наконец-то мы выбили зубы ненавистному тирану!» — радовался в лежащих перед Вовой откликах на вчерашнюю революцию «афганский народ». В таких радостях вполне логично можно было заподозрить главным образом людей, близких к халькистам. Однако Володя был уверен, что не только члены НДПА, но и многие, очень далекие от этой партии афганцы сейчас считают именно так. «Господи, — думал Володя, — какая гадость, какая подлость! Еще пару дней назад я писал в Москву, с каким искренним воодушевлением “народные массы” воспринимают поездки Мохаммада Дауда по провинциям страны. Ведь и на самом деле были ликующие приветственные демонстрации! “Да здравствует гарант Конституции!” — орали тогда многотысячные толпы. И ведь удивительнее всего, они действительно в те дни любили своего президента и искренне ему радовались. А теперь эти же толпы с теми же ликующими лицами точно так же радуются гибели своего президента и «гаранта» никому не нужной и почти никем не прочитанной Конституции».

По поводу положительной реакции на свержение режима Дауда Владимир написал телеграмму в Центр. Записки оперработников, в которых рассказывалось о позитивной реакции афганского общества на государственный переворот, он сложил в полиэтиленовый пакет. «Когда пойду домой, сожгу», — решил он. Материалы, полученные от «источников», не причисленных к «агентурной сети», не могли считаться секретными, поэтому уничтожались они, как обычный мусор. Печка для сжигания таких бумаг находилась в посольстве возле лестницы на втором этаже.

После этого Владимир с жадностью гурмана, увидевшего любимое блюдо, посмотрел на оставшиеся несекретные бумажки. Написанное в этих «записочках» не вошло в подготовленную им телеграмму. Было отложено. Он знал, что ребята, которые писали эти записки, обязательно подготовят нечто особенное, сделают «из дерьма… котлетку».

Один из оперработников писал:

«Встретился с официальной связью, суфийским шейхом, хозяином магазина на Майванде Мобалегом в присутствии его учеников-мюридов. Беседовал с ним о вчерашнем государственном перевороте. Мобалег сказал:

— Знаю, что Тараки и его соратники совершили этот переворот ради справедливости. Однако эти интеллигенты — писатели, учителя — не понимают, всей глубины понятия “справедливость”. Они думают как люди Запада, как думаете, возможно, к сожалению, и вы. На Западе понятие справедливости давно утрачено. Там господствует глупость. Там судят не за преступление кражи, а за количество украденного. Что может быть глупее? Поэтому на Западе, да и для вас, нет правосудия, нет справедливости. Те люди, которые вчера пришли к власти, не смогут обеспечить справедливость. Они — не мусульмане. Они далеки от Бога. Поэтому они никогда не будут приняты населением страны, как достойные руководители Афганистана. Пусть они идут в мечети, пусть кривляются там в своих шутовских молитвах. Они “монафеки”, то есть лицемеры, а лицемерие — один из главных грехов ислама.

Вы — русский, советский, который прямо говорит: “Я коммунист! Я Бога не знаю!” — лучше для наших мусульман, чем они. Вы не скрываете свое лицо. Ваше лицо может не нравиться нам. Бог создает разные лица. Однако пока вы не лезете в наши дела, не посягаете на нашу честь, религию и имущество, нам безразлично, кто вы. Хвала Богу! — между нашими странами существует граница. Она проходит не только по земле или по реке. Она существует и в понятиях наших народов о жизни. Вы живете по-своему, а мы хотим жить так, как мы живем. И не надо эту границу переходить. Ни вам, ни нам.

Я знаю, эти халькисты-народники, притворяясь мусульманами, обязательно начнут насаждать ваши западные понятия, попытаются изменить сознание наших граждан, ограничивать власть духовенства, и это приведет их к гибели. Потому что они вступят в конфликт с собственным народом. Потому что они — интеллигенты.

Дауд убил сотни благочестивых мусульман. Однако на него никто сильно не обиделся. Все знали: Дауд — “свой”. Он книг о бедняках, как Тараки, не писал. В лицеях не преподавал. Он был сардар — феодал и тиран. Он был афганец. Он убивал одних мусульман ради блага других мусульман. Он был грешный, но мусульманин. Он был с народом. И в этом никто не сомневался. Он поступал, как принято у нас, в нашей стране, в нашей истории! Чем больше властитель убивает людей, тем больше его уважают. А эти ваши революционеры — не “свои”, они вне народа, они — ваши, западные».

Владимир криво ухмыльнулся. «Ну и рассуждают же эти фундаменталисты, — подумал он. — А ведь из подобного исламского рассуждения может получиться такое… даже страшно представить».

Потом он взял в руки другую записку:

«Во время беседы консул США в Афганистане Марик Уоррен высказал мнение, что в результате вчерашнего “коммунистического переворота” Советский Союз попал в капкан. Теперь, по словам Уоррена, у СССР существует два варианта афганской политики — и оба проигрышные.

Первый вариант: подключиться к осуществлению утопической программы НДПА, предполагающей строительство социализма в Афганистане. Такое подключение потребует вложения от нас огромных материальных средств. Потребуются также высококвалифицированные, дисциплинированные, знакомые со спецификой Афганистана человеческие ресурсы. Однако таких человеческих ресурсов и материальных средств у нас, в СССР, по словам Уоррена, на сегодняшний день недостаточно. Кпд от использования этих сил и средств будет минимальным. Таким образом, мы “выложимся” в Афганистане, так ничего и не получив взамен. В результате наша страна, отдав деньги на “социалистическое процветание южного соседа”, будет вынуждена отказывать себе во многом и, прежде всего, в оборонных программах. А что получится? Получится выгода для США!

Вариант второй: мы (Советский Союз) не будем вкладываться в достаточной мере в Афганистан. В результате наши афганские друзья через месяц-два вынуждены будут задуматься, как ответить на вопрос общественности, ожидающей от них “прогрессивных свершений”: “А какого хрена вы, парни, боролись за власть, совершали эту кровавую революцию, убивали президента, если ничего не можете сделать для своей страны? Где ваши «преобразования», где перемены к лучшему?” После этого начнется разоблачение дураков, поиск злодеев, выяснение причин обманутых ожиданий. Потом появятся указательные персты: “Вот он виноват, вот он!” Потом все передерутся. В горло друг другу вопьются. И каждый потерпит поражение. Их поражение также будет поражением для СССР, поскольку следующий, пришедший к власти режим, не простит нам известных отношений с НДПА. США и другие не дружественные нам страны, по словам Марика, укрепятся в Афганистане. Кроме того, нам перестанут доверять друзья в развивающихся странах.

Во время беседы Марик восхищался мастерством летчиков, бомбивших дворец Арк. Высказал предположение (со слов американского военного атташе), что в самолетах сидели наши, русские парни, а не афганцы. Я ответил ему: “Не сомневайся, в самолетах сидели афганцы. Кстати, мы можем научить летать на таких самолетах и так же умело бомбить не только афганцев, но даже американцев. Присылайте ваших летчиков к нам в СССР. Но для этого они должны вступить в Коммунистическую партию Соединенных Штатов Америки и поклясться в верности мировому коммунизму”. Марик моих слов не понял. Сильно пьяный был».

Аналитик резидентуры взял третью записку. В ней говорилось:

«Встретился с Ашраф-ханом, хозяином дома, который я снимаю рядом с посольством. Ашраф-хан — один из вождей племени ахмадзаев. Женат на дочери бывшего посла Афганистана в Америке и, одновременно, приемной дочери начальника афганского Генштаба генерал-полковника Фарука — Сурайе. Учился в Чехословакии. Бывшие правители Афганистана (король и Дауд) знали родителей Ашраф-хана и его родственников. Уважали их семью за благородное происхождение и добрый нрав. Ашраф-хан какое-то время был военным. Дослужился он то ли до капитана, то ли до майора. Теперь работает начальником департамента в министерстве планирования. Карьеру не строит. Государственная служба для него не более чем “присутствие”. Он крупный землевладелец. Богат. Доход ему приносят многие гектары плодородных земель в окрестностях Кабула, виноградники, что располагаются в районе Кух-е даман и в других местах. Эмир Афганистана Аманулла-хан в свое время подарил его отцу большой участок земли рядом с дворцом Тадж-бек, где Ашраф-хан сейчас и живет в богатом коттедже. Ашраф хорошо говорит по-чешски и по-русски. Любит Советский Союз. Постоянно ездит к нам в Москву за покупками для сына Азиза. Считает, что наши товары для детей лучшие в мире.

Сегодня утром он приехал ко мне, чтобы узнать, как я пережил вчерашние события. В процессе короткой беседы, которую я, надо сказать, ему навязал (он, скорее, молчаливый, чем словоохотливый человек), Ашраф выразил такое мнение:

“Тараки и те пуштуны, которые вместе с этим лидером НДПА вчера совершили государственный переворот, не принадлежат к верхушке афганской аристократии. Они не имеют достаточно тесных связей с вождями племен. Обычно пуштуны — даже не очень знатного происхождения — знают своих предков как минимум до седьмого колена. А знает ли своих предков Нур Мохаммад Тараки? Хотя бы до третьего колена? Вряд ли. А если знает, может ли он гордиться ими? Вряд ли. Кто они, его предки? Рабы, поденщики, нищие, пастухи…

Пуштунские племена всегда определяли политику в Афганистане. Кого они примут — тому и править. Как решат вожди племен, так оно и будет. Но вряд ли пуштунская верхушка поддержит новую власть. А, следовательно, эту власть вряд ли поддержат и пастухи…”

“Я, — сказал далее Ашраф-хан, — изучал в Чехословакии марксизм-ленинизм. И надо сказать, неплохо изучил эту науку, был отличником на экзаменах. Я знаю, что Тараки, доверяя «классовой теории», думает, будто пуштунские «низы» только и мечтают, чтобы покончить с угнетением пуштунских «верхов». Он думает так потому, что он больше англичанин, чем пуштун. Однако у меня, кроме знаний, полученных в Праге, есть знания, полученные от моего деда, от моего отца — настоящих пуштунов. Поэтому я полагаю, что Тараки ошибается. Классовая теория «верхов» и «низов» годится для Европы. Не посчитайте, что я пытаюсь критиковать марксизм-ленинизм. Это великое учение. Однако это учение — не для Афганистана. Оно для европейского общества. В нашем, афганском, обществе нет «классов. У нас нет рабочих, крестьян, капиталистов, какие существовали при Марксе на Западе. Вернее сказать, нет таких межклассовых отношений, которые тогда существовали в Европе. Зато у нас есть племена. Внутриплеменные и межплеменные отношения нельзя объяснить марксистко-ленинской теорией. Я об этом очень много думал. Следовательно, здесь, в Афганистане, теория марксизма-ленинизма неприменима. Я очень близко связан со своим племенем, и мне абсолютно непонятно, как это «низы» племени смогут бороться против «верхов»? Ну да, поссорятся две семьи. Тогда, конечно! Но это ведь не в смысле классовой борьбы. Ведь и «верхи», и «низы» в наших племенах одно и то же — родственники”».

Вова некоторое время поразмышлял над прочитанными материалами. Выкурил пару сигарет. Вот понаписали! Один грозит нелюбовью мусульман. Другой «раскорячивает» нас: «Будете много помогать, будете мало помогать…» Третий пишет с позиции как бы друга, но не друга наших друзей. И ведь все это правильно. И вот лежат эти бумажки передо мной. Пойду и сожгу их. Сжечь — и нет проблем! А может, и не сжечь? А может, добавить эту информацию в уже написанную телеграмму, испортить бочку меда как минимум тремя ложками дегтя?

Размышляя таким образом, Володя с картонной папкой в руке, где лежала уже написанная телеграмма и только что прочитанные им материалы, направился в кабинет Орлова-Морозова. Однако заместителя резидента на месте не оказалось, дверь была заперта. Тогда он пошел к резиденту. Но и того на рабочем месте не было. В его кабинете за боковым столиком сидел Орлов-Морозов. Напялив на кончик носа свои учительские очки, он разбирал какие-то бумаги.

— Заходи… Володя, — почти неслышно сказал он. — Вилиора Гавриловича… увезли… в госпиталь. Возможно, у него… инфаркт. Давай, что надо подписать?

Гвоздь, не зная, что сказать, сразу же положил на стол все принесенные материалы.

— А Вилиор Гаврилович как? — спросил Вова.

— Я только приехал от него. Не знаю… Я не врач… — едва выдохнул Орлов-Морозов.

Прочитав текст и поправив знаки препинания, замрезидента собрался подписать телеграмму. Занес свою серебряную перьевую ручку над текстом. Но перо так и не опустилось на бумагу. Потом он испытующе посмотрел на Володю поверх своих очков.

— Есть что-то еще?

— Почитайте, — Володя выложил взволновавшие его сообщения.

Орлов-Морозов читал очень медленно. Во время чтения на его лице не шелохнулся ни один мускул. Закончив читать, он сразу же подписал подготовленную Вовой телеграмму, где содержались только положительные отклики на вчерашнюю революцию. Потом тихо сказал:

— Эти материалы, которые не вошли в телеграмму, очень хорошие… Сохрани их… Будем над ними работать… Ты ведь понимаешь, что если всем этим мы сейчас… загрузим наших руководителей в Москве, то… их головы не выдержат… Они нас не поймут… К тому же 2 мая к нам… приезжает Иван Иваныч.

— А почему мы должны думать о состоянии голов руководителей или об… Иване Ивановиче? — возмутился Вова. — Ах, да! Иван Иваныч! — тут же осекся он.

Вова был потрясен. И инфарктом резидента, и отсутствием возможности сообщать в Центр то, что рассказывают источники информации, и, более всего, приездом Ивана Ивановича Ершова. До этого он не спал всю ночь и, что самое интересное, не хотел спать. «Пойду домой и напьюсь», — принял окончательное и бесповоротное решение Вова Гвоздь.

— Я вам больше не нужен? — почти спокойно спросил он начальника.

— Иди… Иди и отдохни как следует, — видимо, угадав намерение аналитика, ответил Орлов-Морозов.

* * *

Для Владимира Александровича Крючкова субботнее утро 29 апреля началось с традиционной зарядки. Начальник Первого главного управления КГБ СССР (внешняя разведка) был педантом и никогда не изменял своим правилам. Энергичная гимнастика входила в число этих правил. Он сам разработал свой комплекс упражнений и старательно делал эти упражнения, где бы ни застало его утро — на служебной ли даче в Ясенево, в городской ли квартире.

Была суббота, но даже в выходные Крючков не делал себе послаблений: встал, как обычно, в шесть утра, облачился в спортивный костюм, вышел на газон рядом с ясеневской дачей и почти час истязал себя привычной гимнастикой. Затем — душ, скромный завтрак, и пора на работу. На службу Крючков всегда ходил пешком. Да и идти-то было совсем недалеко, не более километра, по недоступной для чужих, обнесенной забором территории, примыкающей к комплексу зданий внешней разведки. Как и полагается секретному ведомству, комплекс находился в стороне от посторонних глаз, в лесу за кольцевой дорогой. Семь лет назад разведка справила здесь свое новоселье. Территорию обнесли надежным контуром защиты, а на главных воротах привинтили металлическую доску с малопонятной надписью «Научный центр исследований». Человек, придумавший эту надпись, видно, был большим шутником. Впрочем, редко кто отваживался дойти или доехать до главных ворот и лицезреть удивительную табличку, потому что съезд с кольцевой магистрали на дорогу, ведущую к «ученым», был уставлен запрещающими «кирпичами». А народ в ту пору у нас был дисциплинированный, к запрещающим знакам относился уважительно.

Говорят, только однажды на строго охраняемую территорию проник нарушитель: это был лось, соблазненный сочной травой, растущей в запретной зоне. Он умудрился как-то преодолеть все заграждения, хорошо покормился у разведчиков и уснул прямо на главной аллее, ведущей от дач к служебным офисам.

Сама эта утренняя прогулка для Крючкова была как бы продолжением зарядки. Она невольно заряжала хорошим настроением и оптимизмом. Но, глядя со стороны на невысокого человека, шагающего по аллее, никто бы не подумал, что он даже в малейшей степени наслаждается подарком природы.

Внешне Крючков мало напоминал высокопоставленного представителя ведомства, которое держало в страхе добрую половину земного шара. Даже, правильнее сказать, он его совсем не напоминал. Его можно было принять за бухгалтера, за мелкого чиновника, за школьного учителя, но никак не за начальника самой грозной спецслужбы. Щупловатый, круглая голова с большими залысинами, очки в роговой оправе, невыразительное, слегка татарское лицо. Говорят, Крючков был мордвином из племени мокша. И лишь глаза за мощными линзами выдавали личность неординарную: они были острыми, и под взглядом этих глаз неуютно чувствовали себя самые разные люди.

В то утро он по обыкновению шел от дачи деловитой походкой, глядя прямо перед собой. На его лице не отражалось ничего, кроме сосредоточенности. Суховато, без тени улыбки, кивал встречавшимся изредка сослуживцам.

В этом дачном поселке жили только самые главные из генералов внешней разведки, только свои. Каждый из них хорошо изучил привычки шефа. Да и между собой коллеги установили некий свод правил, нарушать которые было не принято. Считалось, например, дурным тоном как бы случайно подкараулить Крючкова на этом утреннем маршруте, чтобы затем, поздоровавшись, будто бы нечаянно присоединиться к нему и за разговором решить какие-то свои вопросы (поездка в загранкомандировку или получение квартиры для детей). Желающих проделать такой нехитрый финт находилось немного, относились к таким с презрением, но сам начальник Первого главного управления, как было замечено, не гнушался выслушать «преданных душой и телом» подчиненных в неформальной обстановке весеннего благоухания и даже, увы, привечал подобных энтузиастов. Некоторые из них впоследствии сделали неплохую карьеру.

Владимир Александрович привык использовать эти утренние прогулки для того, чтобы еще раз тщательно спланировать предстоящий рабочий день, вычленить самые важные, самые неотложные дела, которыми предстоит заняться тотчас же по приходу на место службы. В это утро его мысли были как никогда далеки от прелестей подмосковной весны. Афганистан вторгся в жизнь шефа внешней разведки, случившийся там два дня назад военный переворот уже был назван революцией. К власти пришли люди, которые еще вчера проходили по картотеке КГБ как агенты или «доверительные связи», это были руководители полуподпольной Народно-демократической партии, которым люди Крючкова передавали деньги (из специальных фондов ЦК КПСС, предназначенных на поддержку левых сил), с которыми тайно встречались на явочных квартирах, которых тщетно уговаривали не горячиться, не предпринимать до поры никаких действий против законной власти, но они, увы, не послушались, президент Дауд убит, прежний режим низвергнут, и теперь следовало понять, как ко всему этому надо относиться.

Вопросов было множество. Каковы истинные цели этих революционеров, так стремительно захвативших в Кабуле власть? На кого они опираются? Есть ли у них программа действий и что она из себя представляет? Как отнесутся к афганским событиям на Западе, не сочтут ли случившиеся перемены кознями Москвы? Как реагировать на факт физической ликвидации законного президента, членов его семьи, министров, многие из которых ходили в друзьях у Советского Союза? Что наконец в этой новой ситуации должна делать кабульская резидентура — как выстраивать отношения с людьми, которые еще вчера под оперативными псевдонимами скрытно сотрудничали с нашими оперработниками, а сегодня займут все высшие государственные посты?

Понятно, что надо посоветоваться с Андроповым. Прежде всего, надо понять, как ко всему случившемуся относится ЦК. Это первое, это надо сделать, не откладывая. Владимир Александрович Крючков был опытным бюрократом, прошел хорошую школу и никогда не принимал никаких решений сгоряча. Он считал себя — и не без оснований — настоящим солдатом партии, мобилизованным партией на службу в органы. Некоторые старые волки из Ясенево до сих пор не могли смириться с его появлением в их закрытом корпоративном сообществе. «Чужак», «непрофессионал», «партаппаратчик» — так за глаза называли они шефа. Крючков знал об этом, было кому доложить, но кто сказал, что разведку должен возглавлять непременно Джеймс Бонд? Пусть эти старые волки делают свое дело — вербуют агентов, проводят тайниковые операции, крадут секреты, собирают компромат, словом, занимаются тем, что умеют. А он будет делать свое. Разведка в нашем мире — и Крючков уже не раз убеждался в этом — важный (важнейший!) инструмент большой политики, и значит, возглавлять ведомство должен не оперработник, а политик, человек с партийной закалкой.

Взять хотя бы вот эту сегодняшнюю проблему с Афганистаном. Конечно, и на Старой площади сейчас ломают голову над тем, что нам делать с таким неожиданно свалившимся на голову «подарком». И в МИДе тоже, небось, всполошились. Но ведь ясно, что всю черную работу наверняка поручат Первому главному управлению. И не только потому, что его «питомцы» имели отношение к случившемуся в далеком Кабуле. Крючков нутром чувствовал, что Афганистан — это надолго, что там столкнутся интересы разных людей, разных группировок, разных идеологий, разных стран и даже разных политических систем.

Ровно в восемь утра он был в своем просторном кабинете и принимал доклад информационно-аналитической службы. Потом подписывал подготовленные к рассылке телеграммы. Знакомился с ежедневной запиской, которую Управление готовило для ЦК. Когда наконец с текущими делами было покончено, попросил помощника вызвать начальника отдела Среднего Востока, своего зама, курировавшего этот отдел, и руководителя информационно-аналитической службы.

Приглашенные появились в кабинете почти сразу, словно стояли за дверями и ждали вызова. Впрочем, возможно, так оно и было.

— Ну, что там у нас в Кабуле? — деловито и сухо спросил Крючков, когда вошедшие расселись за большим овальным столом. Подчиненные привыкли к тому, что их шеф никогда не начинал разговора издалека, а всегда сразу, бывало, даже не поздоровавшись, брал быка за рога. — Какие последние новости?

— Новости не очень хорошие, — его заместитель генерал Медяник протянул телеграмму. — У Осадчего, возможно, инфаркт. Очень это не вовремя. Без резидента там сейчас трудно придется.

— Инфаркт? Яков Прокофьевич, подумайте о том, надо ли помочь в госпитализации. Следует ли отправить в Москву или отлежится в Кабуле?

— Он считает, что скоро встанет на ноги. Осадчий, вообще-то, крепкий мужик.

— Да, да, конечно, — тут Крючков продемонстрировал свою блестящую память. — Вы же его хорошо знаете по совместной работе в Израиле.

Прежде Медяник был резидентом КГБ в Тель-Авиве и Дели.

— Но вы правы, — продолжил Крючков. — Даже на несколько дней наше хозяйство в Кабуле оставлять без резидента нельзя. В такой обстановке — нельзя. Какие будут предложения?

— Мы тут уже прикинули, — Медяник обвел взглядом коллег, словно приглашая их подтвердить его слова. — Надо срочно направить в Афганистан в короткую командировку группу во главе с Ершовым. Иван Иванович хорошо знает и оперативную обстановку, и этих революционеров. Самое время воспользоваться его богатым опытом. И резидентуре поможет, и афганским товарищам подскажет.

— Когда планируется вылет?

— Постараемся оформить людей побыстрее, — пообещал генерал. — Думаю, дня за три управимся.

— Действуйте.

Закончив совещание, Крючков попросил остаться Медяника и другого генерала — Леонова, руководившего информационно-аналитической службой. Вскоре ему предстоял разговор с Андроповым, и, по обыкновению, прежде чем выйти на председателя, он хотел еще раз обсудить с соратниками ситуацию, выслушать их мнения.

— Ну что, Яков Прокофьевич, не послушались нас афганцы. Мы им строго-настрого наказывали не трогать Дауда, не спешить. И ведь сколько безвинных жертв: президент, вся его семья, министры, гвардейцы, верные власти генералы…

Он повернулся к Леонову:

— Николай Сергеевич, а как, кстати, в мире реагируют на афганский переворот? «Рука Москвы»?

— А как же без этого. Правда, вяло пока реагируют — информации у них мало, но на Западе только ленивый не скажет, что это дело рук КГБ.

— Горячий народ, эти афганцы, — сказал Медяник. — Нетерпеливые очень. Кто эту «революцию» совершил? Да те офицеры, которые учились у нас. Поездили они по Союзу, посмотрели и решили: а почему бы и на родине не создать некое подобие советской Средней Азии? Конечно, в чем-то понять их можно: там, «за речкой», — феодализм, нищета, тотальная отсталость во всем, а здесь — цветущие города и кишлаки, повсюду электричество, школы, культура, медицина, всеобщая грамотность. И все это не где-то далеко-далеко, за океаном, а рядом, только через Пяндж или Амударью перейди, и вот она — совсем другая действительность. Они живут с иллюзией, что можно вот так сразу, словно речку перейти, изменить свою страну.

— Да, — согласился с ним хозяин кабинета, — этих людей, похоже, не надо агитировать за советскую власть, вербовать, убеждать или, тем более, принуждать любить нашу страну. Они сформировались с твердой уверенностью в том, что для Афганистана нет другого пути, кроме советского. Причем на все вопросы у них, кажется, есть готовые ответы, я правильно говорю?

— Ответы есть, — согласился Медяник, — хотя и не факт, что они верные. Подождем, не сегодня-завтра последуют заявления лидеров и, прежде всего, Тараки. Должен же он подвести под случившееся какую-то идейную базу, сформулировать хотя бы в общих чертах программу.

— Не дай бог, сразу объявят, что они встали на путь строительства социализма, — вступил в разговор Леонов. — Не хватало нам еще одной псевдосоциалистической страны в соседях. И так уже полмира кормим.

Три года назад генерал Леонов был одним из инициаторов совсекретной записки в ЦК КПСС, в которой руководители внешней разведки предлагали ограничить сферу советских интересов в мире. Или, вернее сказать, не расширять ее далее. Эти люди, имеющие доступ ко всей полноте экономической, политической, военной информации, прекрасно видели, каким тяжелым бременем для страны стала безвозмездная помощь развивающимся странам. Мудрецы из ЦК для таких нахлебников даже термин лукавый придумали — «страны некапиталистического пути развития». Как раз в 75-м разведка почувствовала сбои в организме советской империи, это был если не кризис, то первые признаки его. Москве стало уже не по силам обустраивать, кормить, вооружать, обучать такую прорву «друзей». Записка в кулуарах разведки получила название «Роман века», но, кажется, на Старой площади ходу ей не дали, там слишком велико было влияние ортодоксальных вождей, не желавших ничего менять.

Леонов был из тех генералов, что позволяли себе некое «вольнодумство». Его шеф как раз не отличался свободомыслием, его, скорее, можно было назвать консерватором, но к «либералам» в своем окружении Крючков относился снисходительно и не упускал возможности с ними подискутировать.

— А вы знаете, Владимир Александрович, — сказал Медяник, — я вот сейчас вспомнил одну историю, которую мне рассказал наш сотрудник. Очень показательная история. И сотрудник не дурак, он долгое время работал в Кабуле, на связи у него был Тараки. Так вот, незадолго до учредительного съезда НДПА, то есть где-то в 64-м, Тараки заявил нашему человеку: «Сейчас сформируем политические и руководящие органы партии и будем готовы к захвату власти». Оперработник уже не раз слышал такие разговоры, но тогда не на шутку рассердился: «Ну, возьмете вы власть и что дальше? Ведь все кончится тем, что тут же обратитесь к Советскому Союзу за помощью. Да еще и войска попросите прислать, чтобы защитить вашу революцию». И вот что поразительно в этой истории. Тараки абсолютно спокойно и четко ответил следующее: «Ну и что? Да, если будет надо, мы обратимся к СССР за помощью. И Советский Союз, верный своему интернациональному долгу, нам не откажет. И войска пришлет, если потребуется».

Крючков выслушал своего зама с непроницаемым лицом.

— Потом Тараки был приглашен в Москву, — продолжал Медяник. — Визит был неофициальный, залегендировали его как бы по приглашению Союза писателей, в рамках культурного обмена. Литератор Тараки поехал встречаться с литераторами Москвы. Но на самом деле это были смотрины: афганца приняли на Старой площади, беседовал с ним заместитель заведующего международным отделом Ульяновский. И он строго-настрого рекомендовал Тараки не спешить с революцией. А вскоре после возвращения руководителя партии пригласил на чашку чая афганский монарх. И вот сидят они рядышком, мирно беседуют о судьбах Афганистана, о путях его развития. Потом король спрашивает: «Господин Тараки, я слышал, вы недавно были в Москве и вам там дали Ленинскую премию за достижения в области литературы. Я рад тому, что афганец удостоен столь высокой награды». Тараки смутился, потому что кроме меховой шапки — традиционного цековского подарка — он никаких наград из Союза не привез. «Нет, — говорит, — это ошибка. Я действительно был в Москве и встречался там с деятелями культуры, вот, собственно, и все». Тогда Захир-шах, глядя прямо ему в глаза, произнес: «Вы знаете, господин Тараки, я ведь и сам убежденный сторонник дружбы с Советским Союзом. И сам считаю, что в будущем Афганистан пойдет по пути социализма. Я тоже в каком-то смысле разделяю такие идеи. Но сейчас наша страна для подобных идей совершенно не созрела. Не стоит форсировать события. Иначе мы получим хаос, разруху, войну».

В кабинете возникла неловкая пауза. Крючков по-прежнему сидел с непроницаемым лицом и никак не реагировал на сказанное.

С одной стороны, он тоже был прекрасно осведомлен о тех усилиях, которые прилагались центральным комитетом для того, чтобы охладить чрезмерный революционный пыл афганских друзей. Но с другой… Если НДПА завтра заявит о своем желании немедленно приступить к строительству социализма, то еще неизвестно, как к этому отнесутся в нашем политбюро. Суслов и Пономарев — наверняка с одобрением. Так что пока лучше воздержаться от каких-то оценок. Пусть эти генералы поупражняются в остроумии и в прогнозах, им можно, а ему правильнее помолчать.

— «Хальк», «парчам», — поменял тему Медяник. — Вы думаете, они всерьез замирились? Надолго? Я так полагаю, сейчас дележка пирога начнется, государственные должности станут раздавать и опять обе фракции разругаются вдрызг. Еще и убивать друг друга начнут.

— Жаль, — вздохнул Леонов. — Жаль, не смогли мы уговорить ЦК, чтобы сняли с разведки эту совершенно несвойственную нам функцию — встречаться с партийцами, мирить их, сопли им вытирать.

Крючков укоризненно взглянул на собеседника, покачал головой. Критиковать партийное руководство? В их кругу это в определенных пределах допускалось, только не следовало переходить черту. Хотя по большому счету Леонов, конечно, прав. Зачем разведке такие хлопоты? Халькисты, парчамисты… Ценить их как источников политической информации? Но в Афганистане никогда не было проблем с информацией: с советской разведкой охотно работали и высокопоставленные чиновники в правительстве, и руководители спецслужб, и военные. Даже в ближайшем окружении короля, а затем Дауда мы имели своих агентов. Эти старики в ЦК — Пономарев, Ульяновский, Брутенц — все еще мыслили категориями давно почившего Коминтерна, только разведке доверяли они и передачу денег «друзьям», и доставку им инструктивных писем, и даже устройством личных дел афганских партийных функционеров должна была заниматься разведка. А ведь контакт нашего оперработника с членом полуподпольной оппозиционной партии грозил немалыми неприятностями. Обвинение в подрывной деятельности грозит суровыми карами в любой стране.

— Да, кстати, Яков Прокофьевич, — шеф понял, что разговор вырулил на конструктивную идею, — а не кажется ли вам, что сейчас появилась хорошая возможность включить в эту работу товарищей из центрального комитета? Я готов выйти на руководство с предложением направить в Афганистан группу компетентных партийных советников. Как к этой идее отнесутся наши афганские друзья?

— Поддержат, — охотно согласился Медяник.

— С благодарностью отнесутся, — уверенно подтвердил Леонов.

Крючков встал, давая понять, что разговор закончен. Пора было звонить Андропову.

* * *

Москва быстро отреагировала на предложение кабульской резидентуры о «переводе» работы с лидерами НДПА на другой, более высокий уровень. Пузанову поступило указание: «Используя возможности “ближних соседей”, вам следует провести неофициальную встречу с руководителем Народно-демократической партии Афганистана Нур Мохаммадом Тараки, который, видимо, в ближайшее время будет объявлен руководителем афганского государства. В процессе беседы постарайтесь получить информацию о первоочередных намерениях нового афганского режима в плане проведения внутренней и внешней политики, в осуществлении им экономических преобразований. Желательно выяснить, какие назначения на высшие государственные посты планируются. Особое внимание Тараки обратите на то, чтобы не допустить осуществления необоснованных репрессий по отношению к представителям прошлого режима, на необходимость привлечения к сотрудничеству квалифицированных специалистов и чиновников, не враждебных по отношению к афганской революции. Немалое значение могло бы иметь установление с Тараки хороших личных отношений».

Посол вызвал к себе Орлова-Морозова. Показал ему телеграмму.

— Нет проблем, Александр Михайлович! Когда вы хотите встретиться? Завтра?.. Во сколько?.. Я думаю, что такую встречу лучше организовать вечером. Я скажу Алексею Петрову, чтобы тот пригласил Тараки к… половине восьмого. Кто будет переводить беседу?.. Леша?

— Я возьму с собой Рюрикова. Он же оформит запись беседы. А Алексей Владимирович пусть сосредоточится на обеспечении встречи, на хозяйстве. Если надо, я пришлю к нему своего повара, завхоза.

— Я думаю, Леша справится без них. Хорошо, чтобы об этой встрече знало как можно меньше людей.

— Да, но Алексей Владимирович пусть присутствует во время встречи. От вашей службы у меня секретов нет. Мало ли, как пойдет разговор. А он, Петров, все же личный друг Тараки.

— Теперь такой… протокольный вопрос. Кто должен появиться в корпункте ТАСС первым — вы или Тараки?

— Я думаю, что поскольку встреча неофициальная, это значения не имеет. Делайте, как вам удобнее.

На следующий день посол СССР в Афганистане Александр Пузанов и второй секретарь Дмитрий Рюриков с соблюдением мер безопасности были доставлены в корпункт ТАСС, где их уже ждали Нур Мохаммад Тараки и сотрудник резидентуры, он же — заведующий тассовским корпунктом Алексей Петров.

Александр Михайлович пару раз видел Тараки на приемах в Советском посольстве, куда этого афганского политического деятеля иногда приглашали как «представителя творческой интеллигенции». Однако ни разу с ним не общался, не говорил. Тараки при виде появившегося в комнате посла Советского Союза встал и, лучезарно улыбаясь, протянул обе руки для приветствия. Пузанов с чувством поздоровался с ним. Потом, после традиционного у афганцев расспроса о здоровье и благополучии, все участники встречи уселись за стол. Тараки выглядел, как победитель в давнем споре. Вы видите, мы это сделали! Мы совершили революцию! Мы победили! — всем своим видом показывал он. Тараки весь светился, он хотел, чтобы Пузанов восхищался его прозорливостью и удалью. Однако Александр Михайлович, не мудрствуя лукаво, произнес очень короткий, но выверенный тост: «За советско-афганскую дружбу!»

«Блестяще! — мысленно поаплодировал ему Дмитрий Рюриков. — Вот что значит старая школа. Беспроигрышный вариант!»

Потом началась беседа. Тараки сказал, что военный переворот, который совершили «среди бела дня, а не под покровом ночи»[11] офицеры-халькисты, был спровоцирован самим Даудом, его деспотическим правлением. Если бы не убийство Мир Акбара Хайбара, если бы не аресты руководителей НДПА, то вряд ли это вооруженное выступление могло бы состояться. Однако в таком развитии событий он видит практическое проявление гегелевской диалектики объективного и субъективного.

«Эка куда хватил!» — подумал второй секретарь Дмитрий Рюриков, переводивший рассуждения Тараки на русский язык.

Перешли к более конкретным вопросам. Тараки достал из кармана сального, потертого пиджака примерный набросок будущего руководства Афганистана и передал его почему-то не послу и не Рюрикову, а Леше Петрову. Тот сразу же исправил ошибку своего афганского друга, отдав список послу. Посол попросил Рюрикова зачитать, что написано. Тот стал читать афганские каракули, кратко, вместе с Лешей Петровым, поясняя послу, кто есть кто в этом списке. После предварительного взгляда на кандидатуры посол резюмировал: «Хотелось бы, чтобы в составе руководства Афганистана были бы достойно представлены представители всех патриотических и прогрессивных сил страны». Тараки согласно кивнул, но дальше развивать эту тему не стал.

В ходе встречи обсудили проблемы будущего развития Афганистана. Тараки сказал, что теперь страна пойдет по социалистическому и коммунистическому пути, и это отвечает чаяниям афганского народа. Пузанов, желая несколько охладить «революционный пыл» своего собеседника, выразил мнение, что процесс, о котором говорит лидер НДПА, учитывая особенности афганского общества, предполагает достаточно длительный исторический период. Тараки на эти слова, похоже, обиделся:

— Нет, — сказал он, — к коммунизму мы придем, возможно, раньше, чем Советский Союз. Афганский народ в силу своих национальных традиций склонен к коммунизму. От нас требуется только одно — соединение афганской традиции и философии марксизма-ленинизма.

Пузанов понял, что дискуссия об афганской традиции и марксизме-ленинизме вряд ли будет конструктивной. Поэтому он, ссылаясь на поручение ЦК КПСС, обратил внимание Тараки на нежелательность репрессий в отношении представителей прошлого режима. Тараки спросил: «Репрессий в отношении кого? Каких представителей прошлого режима? Кого вы можете назвать по имени? Кого нам не следует репрессировать? Скажите конкретно, и мы к вашему мнению прислушаемся». Посол СССР не ожидал такого разворота беседы и потому провозгласил тост за здоровье Тараки и процветание нового афганского режима.

Расстались очень тепло.

* * *

1 мая 1978 года за час до полуночи полковник внешней разведки Иван Ершов был доставлен на служебной «Волге» в аэропорт Шереметьево. Вместе с ним в Афганистан летела группа, которой ему теперь предстояло руководить. Полковник познакомился с этими людьми всего лишь несколько часов назад — сначала в приемной, а затем в кабинете председателя КГБ. В группу входили: сотрудник второго главного управления (контрразведка), сотрудник девятого управления (охрана членов Политбюро), сотрудник седьмого управления (наружное наблюдение) и сотрудник четвертого управления (оперативно-технические средства). Когда Андропов ставил задачи, спрашивал, все ли понятно, все молчали, не высказывали сомнений, ничего не уточняли. А теперь, в самолете, у некоторых стали появляться вопросы.

Один из спутников Ивана Ивановича — статный, с вьющимися темными волосами подполковник-контрразведчик — тихо напевая «Ох, рано, встает охрана», аккуратно переместил подвыпившего коллегу из «девятки», который сидел рядом с Ершовым, на другое место — через проход, потом аккуратно подсел к начальнику.

— Иван Иванович, поскольку вы не спите, позвольте вас немного потревожить. Скажите, пожалуйста, как вам видится моя миссия в Кабуле, с чего следует начать, на что нужно обратить особое внимание? Я, признаться, волнуюсь. Мне очень хотелось бы оправдать оказанное доверие.

Ершову эти слова очень понравились. Подполковник с самого начала показался ему симпатичным, надежным, болеющим за порученное дело человеком. «Этот спать не будет, есть не будет, но не подведет», — подумал Иван Иванович. Закатив глаза кверху, тихим глухим голосом, он, как бы размышляя вслух, стал вводить контрразведчика в курс дела:

— Нам предстоит большая работа. Необходимо практически на пустом месте создать сильную и эффективную современную спецслужбу. Ведь новому афганскому режиму придется бороться против множества врагов. Это, прежде всего, ЦРУ и разведки стран НАТО, это иранская спецслужба САВАК. Наверняка в борьбу против нового режима включатся исламские фундаменталисты, обосновавшиеся в Пакистане и в провинциях Афганистана, а также и те, чьи классовые интересы будут ущемлены в ходе предстоящих прогрессивных реформ. Ленин, как вы помните, говорил: «Плоха та революция, которая не умеет себя защитить».

В Афганистане до сих пор нет ни разведки, ни контрразведки как государственных институтов. Та афганская спецслужба, которую называют «Эстехбарат», была крайне неэффективной и не пользовалась доверием руководителей страны. В кругах элиты, в армии, в госаппарате афганцы всегда хорошо знали друг друга лично. Кто-то на кого-то, естественно, доносил начальству, а руководители принимали решения не на основании закона, а так, как считали нужным. Причастность тех или иных людей в качестве агентов к иностранным спецслужбам считалась предательством только в том случае, если «предатель» выступал против правителя Афганистана или членов его семьи, клана. В Афганистане нет ни упорядоченных архивов спецслужб, ни методик вербовки, ни критериев оценки секретного сотрудничества. Нет зафиксированных в делах описаний хода и результатов расследований.

Лично вам следует организовать мощную, опирающуюся на закон контрразведку. Вам предстоит обозначить афганцам задачи в области контрразведывательной деятельности, составить вместе с ними планы работы по различным линиям на ближайшее время, подготовить смету расходов, поучаствовать в подборе эффективных, преданных революции кадров. Возможно, из числа бывших сотрудников «Эстехбарата» и полиции.

Подполковник, кажется, был впечатлен масштабом поставленных задач.

— Я спрашивал свое начальство: есть ли какие-то нормативные акты относительно советнической деятельности сотрудников КГБ за рубежом, которыми я должен буду руководствоваться в Кабуле? Мне сказали, что вы меня с ними ознакомите.

— Но не в самолете же! — удивился Ершов. — В резидентуре имеется «Положение о представительствах КГБ в иностранных государствах». Завтра, если будет время, дам вам его прочитать.

После этого Иван Иванович зевнул, давая понять, что хорошо бы оставить его в покое. Но спать он не стал. Он знал, что не заснет. Каждый раз Ершов очень волновался, когда летел в Кабул. Ведь с этим городом у него столько было связано…

Ершов происходил из Калужской области. Рос в бедной крестьянской семье. Он был маленького роста, что всегда сильно его тревожило. Поэтому носил ботинки на высоком каблуке, любил все большое, солидное. Иногда, когда он садился за руль представительского автомобиля, со стороны казалось, что водителя внутри нет вообще, и автомобиль едет сам по себе. От этого ужасного зрелища встречные водители, бывало, шарахались в стороны или съезжали в кювет. Говорил Иван Иванович писклявым голоском. Побаивался женщин и особенно своей жены Майи Алексеевны.

Иван Иванович был участником Великой Отечественной войны. Сначала, будучи кронштадтским юнгой, на крышах Ленинграда гасил фашистские «зажигалки». Потом был снайпером. Заканчивал войну комсоргом полка. Боевых наград у Ивана Ивановича было множество, целый иконостас.

После окончания войны он поступил на учебу в Институт военных переводчиков в Москве, где освоил французский язык. Как одного из наиболее политически надежных и хорошо успевающих выпускников, его пригласили во внешнюю разведку госбезопасности. Иван Иванович согласился. Однако, приступив к работе, он был немало удивлен тем, что начальство почему-то решило готовить его для использования в Афганистане, а не во Франции. Ершову тогда было невдомек, что желающих поехать в Париж во все времена было куда больше, чем тех, кто мечтал о Востоке. Не ему было суждено вытащить счастливый билет. В афганской столице, куда недавний фронтовик добирался на самолетах с тремя посадками, он работал «по прикрытию» в консульском отделе. При этом самостоятельно учил персидский язык. И надо сказать, выучил — в таком объеме, который позволял объясняться и читать несложные тексты.

Послом СССР в Афганистане в то время был Дегтярь — замечательный человек и видный советский дипломат. Он проникся симпатией к деловому, скромному, тщательно выполняющему свои обязанности по «линии прикрытия» офицеру.

Весной 1953 года, после ареста Берии, резиденту в Кабуле пришла «циркулярная» (разосланная по всем загранточкам) телеграмма: «Ваша агентурная сеть заражена предателями и двурушниками. Вы лично и все сотрудники резидентуры должны срочно прибыть в Москву».

Сотрудники разведки из всех стран мира, побросав важные дела, устремились на Лубянку. Там они, не получив никаких объяснений или инструкций, никем не принятые, никому не нужные, в смятении слонялись по коридорам, курили, сидя на подоконниках, пили пиво в буфетах и гадали, что с ними будет завтра.

Иван Иванович, узнав об указании ехать в Москву, своим звериным чутьем понял: нужно что-то предпринять. Он пришел к послу с папкой документов и с трагическим лицом. Объяснил, что работа консульского отдела будет полностью парализована, если он уедет. Посол, который имел очень высокий авторитет наверху, тут же отправил в Москву телеграмму, смысл которой сводился к следующему: «Пусть все они, “ближние”, “дальние” и прочие “соседи”, уезжают, но такого ценного работника консульского отдела, как Ершов, я отпустить не могу».

Коллеги Ивана Ивановича уехали, и никто из них обратно не вернулся. Кого-то уволили из органов, а кто-то позже поехал в другую страну. В Кабуле Ершов некоторое время был единственным представителем внешней разведки, а через некоторое время — теперь уже как к резиденту — к нему стали стекаться оперативные работники.

После первой кабульской командировки Ершов резко пошел в гору. Теперь полковник Ершов ехал в Кабул в третий раз. И уже как мэтр, как классик разведки. Таким он, по крайней мере, казался сам себе.

Первым делом он встретился с послом, передав ему посылку от дочери — сосиски, кефир, творог, селедку… Пузанов поблагодарил за услугу и поинтересовался, с чем бывший резидент КГБ пожаловал в Кабул? «Приехал по личному заданию Юрия Владимировича», — многозначительно сообщил Ершов. Говорил он тихо и таинственно.

Затем Иван Иванович поднялся по лестнице наверх в хорошо знакомую ему общую комнату кабульской резидентуры. Там уже давно сидел, молча курил, ждал его прихода Леша Петров. Иван Иванович вызвал оперработника в коридор (чтобы другие не слышали их разговора) и, ссылаясь на указание Центра, поставил перед ним задачу как можно скорее организовать его встречу с Тараки и Амином.

Иван Иванович уважал не столько людей, сколько их высокие должности, и теперь он очень хотел быть принятым первыми руководителями страны. Петров, уяснив задачу, тут же направился исполнять указание «засланца» из Центра. А Иван Иванович стал готовиться к важной встрече, проводя время от времени воспитательную работу в коллективе прибывшей с ним группы.

Однако прошел день, другой, а встречи все не было. Алексей Петров клялся Ершову, что уже несколько раз напоминал Тараки и Амину о просьбе представителя Андропова. Однако те, ссылаясь на занятость, все время откладывают встречу. Наконец, на четвертый день Алексей взволнованно сообщил, что сегодня в такое-то время в корпункте ТАСС полковник может встретиться с Амином.

— А как же Тараки? — обиженно спросил Ершов.

— Иван Иванович, у него теперь совершенно другой статус, — выражаясь как можно деликатнее, боясь вызвать гнев начальника, пояснил Леша. — Он теперь глава суверенного государства. Я, честно говоря, не могу связаться с ним напрямую.

Раньше, в годы своего резидентства, Ершов довольно часто встречался и с Тараки, и с Амином в корпункте ТАСС. Тогда он не слишком серьезно воспринимал этих людей. Да и сами халькисты не очень-то благоволили по отношению к резиденту. Он не нравился им по многим причинам. И, прежде всего, из-за своей надутости, зажатой манеры общения, очевидной неискренности, непоследовательности суждений и необязательности исполнения данных обещаний.

Теперь Амин был министром иностранных дел, заместителем председателя правительства, все переменилось. На встречу в корпункт ТАСС его привез Петров. Иван Иванович скромно ждал новоиспеченного руководителя государства, сидя на диванчике в холле. Увидев «русского друга», Амин, обнажив свою фирменную «американскую» улыбку, буквально бегом бросился к нему. Двумя протянутыми вперед руками он схватил ладонь Ершова, долго с чувством сжимал и тряс ее и беспрерывно бормотал слова традиционного афганского приветствия. Потом, обхватив Ивана Ивановича за то место, где у других людей обычно бывает талия, он увлек его в спецкомнату — хорошо знакомое ему помещение для тайных разговоров. На ходу Амин передал искренний привет и наилучшие пожелания от товарища Тараки и его сожаления по поводу отсутствия времени встретиться со своим «старым другом».

Расположившись в комнате, где стояло незамысловатое угощение, Амин изобразил на лице крайнюю сосредоточенность. Ивану Ивановичу показалось, что в его отношениях с Амином вроде бы ничего не изменилось. Он выпил рюмочку, откинулся на спинку потертого кресла с плюшевой обивкой и стал в расплывчатых выражениях объяснять суть вопроса, который бы хотел решить на этой встрече. Амин напряженно слушал, но явно не понимал, о чем речь. Очень скоро на его лице появились признаки тоски. Тогда, вежливо попросив у шефа разрешения «дополнить сказанное», в разговор вступил Алексей Петров. Он быстро, парой фраз, объяснил суть обсуждаемой темы: «Мы хотим установить с Демократической Республикой Афганистан на государственном уровне сотрудничество по линии разведки и контрразведки. Хотим обмениваться с вами секретной информацией. Можем прислать вам наших советников, которые научат сотрудников ваших спецслужб, как нужно работать в условиях сложной оперативной обстановки».

Амин задумался. Затем спросил:

— А как мы можем решить финансовую сторону этого вопроса?

— Все проблемы, связанные с обеспечением присутствия наших советников в Афганистане, мы берем на себя, — с готовностью произнес Ершов. — Кроме того, мы могли бы выделить некоторые финансовые средства, необходимые для становления афганских спецслужб. Мы готовы оснастить ваши органы безопасности последними достижениями оперативной техники. Можем также поставить вам автомобили советского производства.

— Что ж, это хорошо, — заметно повеселел Амин. — Мы всегда знали, что вы наши искренние, надежные друзья. Я не сомневаюсь в том, что товарищ Тараки, великий лидер нашей социалистической революции, одобрит любое соглашение относительно сотрудничества спецслужб, которое вы подготовите и представите нам на рассмотрение.

— А с кем и каким образом мы должны взаимодействовать по этим вопросам в рабочем порядке? — неосмотрительно «поперед батьки» спросил Петров. Иван Иванович поджал губы и свирепо посмотрел на подчиненного.

— С Асадуллой Сарвари. Я скажу, чтобы он связался с вами тотчас же, — лучезарно улыбаясь, ответил Амин.

После этого, выпив еще рюмочку водки и закусив консервированной сосиской прямо из банки, афганский политический деятель заторопился вернуться к государственным делам.

Асадулла Сарвари позвонил Петрову поздно вечером в тот же день. Он спросил, где бы он мог встретиться с товарищем Ершовым? Алексей, быстро рассчитав время, необходимое, чтобы разыскать Ивана Ивановича, дать ему собраться, решил назначить рандеву на площадке перед входом в советское посольство.

Узнав об этом, московский гость не преминул выговорить Петрову:

— Разве ты не знаешь, что перед иностранными объектами всегда дежурит наружка?[12] — гневно спросил он, торопливо надевая свежую рубашку и завязывая галстук.

— Знаю, — скромно ответил Леша.

— Так какого же хрена ты подставляешь меня?

— Перед кем? Ну, дежурит наружка, ну увидят ее сотрудники вас вместе с Сарвари, ну и кому они пойдут об этом докладывать? Тому же Сарвари? — стараясь придать своему «подколу» как можно более безобидный тон, сказал Петров.

На площадке перед воротами советского посольства стояла «Тойота-краун» белого цвета. За рулем сидел рослый и полный молодой мужчина в мешковатом помятом костюме, с умным, добродушным лицом. «Надо же, как похож этот афганец на нашего кинорежиссера Эльдара Рязанова», — подумал Иван Иванович. Увидев вышедшего из проходной посольства Ершова, афганец слишком проворно для своей массивной комплекции выскочил из автомобиля. Он, на английский манер, топнул правой ногой, держа правую руку так, будто в ней есть кончик стека. Затем вытянулся по стойке «смирно». Громким строевым голосом представился: «Пилот Асадулла Сарвари». Несколько церемонно открыл заднюю дверцу автомобиля и жестом пригласил Ивана Ивановича внутрь.

— Товарищ Иван Иванович, я не поздно вас потревожил? — спросил Сарвари, когда они в темноте ехали по проспекту Дар-уль-Аман в центр города. — Товарищ Амин сказал, что я должен как можно скорее встретиться с вами и решить вопросы установления сотрудничества по линии обеспечения безопасности.

— Парва нист, — радушно улыбаясь, ответил пилоту Ершов. Что означало «не имеет значения, все хорошо». — В нашей работе не приходится считаться со временем.

— Я уже это почувствовал! — как-то по-детски открыто и радостно рассмеялся Асадулла Сарвари.

В своем кабинете Сарвари предложил Ивану Ивановичу чай, орешки, изюм. Намекнул, что может организовать кебаб (шашлык), виски или «ватани»[13]. Ограничились чаем. Ершов, напряженно вспоминая слова и выражения, которые употреблял на языке дари Алексей Петров во время беседы с Амином, разъяснил Сарвари суть советского предложения о сотрудничестве спецслужб. Сарвари, зная о мнении Амина по этому вопросу, высказал почти что восторг. Однако он не представлял, что ему следует говорить и делать дальше. Иван Иванович перечислил список документов, которые должны составить и подписать договаривающиеся стороны. Предложил подготовить план совместной работы на месяц-два, подумать о контурах штатного расписания будущей службы безопасности, прикинуть смету расходов на оперативные нужды. Устно передал Сарвари только что полученную из Центра информацию о положении в пакистанском руководстве.

Сарвари, который в этот день собственными руками забил в этом самом кабинете нескольких противников революции, теперь тоскливо смотрел на Ершова карими глазами. Какие планы? Какие сметы? Сарвари был поставлен на этот важный участок революции, чтобы беспощадно истребить врагов. Он и истреблял их — денно и нощно. А этот маленький советский товарищ предлагает ему заняться какой-то бумажной волокитой.

Договорились, что на следующий день Иван Иванович представит Сарвари прибывших вместе с ним сотрудников КГБ, а бывший летчик даст Ершову людей, знающих русский язык, которые будут находиться в постоянном контакте с его группой и окажут помощь в переводе на дари и пушту необходимых документов. Прощаясь, Сарвари сказал, что двери его кабинета всегда открыты для Ивана Ивановича. Представляя ему своего адъютанта, шеф службы безопасности то ли шутливо, то ли горделиво сказал: «Знаете, это не просто офицер, это — лев». Адъютант отвез Ершова домой, в посольство.

* * *

Сотрудник резидентуры КГБ Юра Китаев занимался обеспечением безопасности советской колонии. По линии «прикрытия» он был вице-консулом. Кроме всех прочих функций на нем лежала одна из самых тяжелых обязанностей: поддерживать контакты с «совгражданками».

Кто они — эти совгражданки? Женщины, вышедшие замуж за афганцев. В основном за тех афганских студентов, которые, начиная с 60-х годов, тысячами учились в вузах Советского Союза. В этих ребятах наших девушек привлекало многое: и более яркая, более мужественная, чем у многих русских парней, внешность, и сдержанность в употреблении алкоголя, и их «экзотический» акцент, и их удивительное поведение. Афганцам присущи разумная щедрость, немногословность, самообладание в сложных ситуациях, верность данному слову, великодушие по отношению к слабому, уважение к старикам, верность в дружбе, нежное, внимательное отношение к женщинам и детям.

Совгражданки были молодые и не очень. Русские и не русские. Глупые и умные. Убежденные коммунистки и диссидентки. Искренне любящие своих афганских мужей или использовавшие их только для того, чтобы вырваться из «советского ада» в «капиталистический рай». Эти женщины все были разные, но, увы, очень часто среди них встречались склочные и визгливые.

Юра, вообще-то, любил женщин — в виде своей жены Татьяны. Но недолюбливал их в виде совгражданок. Особенно, когда они, постоянно требуя от него чего-то, угрожали: «Да я напишу на тебя жалобу Брежневу!» «Да, залетели теперь те совгражданки, которые выходили за афганцев только затем, чтобы бежать из СССР. Социализм их и здесь достал, — думал Юра, сидя на своем рабочем месте в консульском отделе посольства. — А теперь куда они побегут? В Израиль? В Америку? На Мадагаскар?»

Позвонила Наталья Нурзай:

— Юра, как ты и твоя семья пережили то, что случилось? Мы с мужем за вас так переживали, так беспокоились, места не себе находили! Живы, здоровы? Мальчики как?

— Нормально.

— Я и мой муж хотим пригласить тебя с супругой приехать к нам в Микрорайон, посидеть, пообщаться, поговорить. Давно не виделись.

Юре чем-то нравился муж Натальи — Абдул Каюм Нурзай. Он всегда выглядел человеком серьезным. Невысокий ростом, без усов, хотя и пуштун, халькист. Член партии чуть ли не со дня ее основания. Близок к Тараки. Преподаватель Пуштунской академии. Специалист в области языка пушту и истории Афганистана. Защитил кандидатскую диссертацию в Московском университете. Причем его научным руководителем был сам Дворянков — крупнейший советский ученый-афганист. По-русски Нурзай говорил гораздо грамотнее многих русских.

Юра также знал, что Наталья — одесская еврейка — умеет вкусно готовить. Поэтому он, долго не размышляя, ответил:

— Приедем завтра, если вам удобно.

— Удобно. Часов в пять. Запишите адрес. Впрочем, что ж это я? Он же у вас есть.

Адрес действительно был. Ведь Наталья совсем недавно приходила к Юре в консульство с каким-то скандальным вопросом. Повесив трубку, оперработник задумался: «А почему Наташа и ее муж пригласили нас именно сейчас, хотя до этого никогда не приглашали? И в друзья она ко мне раньше как-то не сильно набивалась. Ладно, выясню при встрече».

На следующий день Юра, купив букет цветов, игрушки для детей, захватив конфеты, водку и шампанское, вместе с женой приехал в Микрорайон в гости к Нурзаям.

Дверь открыл улыбающийся Абдул Каюм. Трехкомнатная квартира в пятиэтажке была наполнена ароматом вкуснейших блюд. Хозяин дома обнял Юрия и расцеловал его так, будто встретил любимого брата после многолетней разлуки. Обменявшись фразами приветствия, немного походив по квартире и пообщавшись с детьми, которые были искренне рады игрушкам, все сели за стол. Речь зашла о военном перевороте.

Хитрый Юра Китаев на вопросы Нурзая о том, что он делал во время боевых действий, отвечал уклончиво. Зато он активно разливал водку и провозглашал тосты, смешно имитируя грузинский акцент. Нурзай хорошо понимал Юрины трюки и знал, до какой степени кто должен опьянеть.

Далее пошел исключительно политический разговор: Абдул Каюм рассказал о том, как он, гуманитарий, филолог, никогда не служивший в армии, после получения записки Хафизуллы Амина о необходимости освобождения лидеров НДПА из-под ареста почти всю ночь ходил по квартирам офицеров в Микрорайоне и говорил:

— Завтра утром будет вооруженное восстание. Дауд и его фашистский, проамериканский режим должны быть сметены силами вооруженных сил Афганистана. Вступая в Народно-демократическую партию, ты знал свои обязательства. Ты должен поддержать нас. Это приказ. Поддержав нас, ты, может быть, будешь жить или умрешь, как герой. А если мы победим, ты добьешься многого в жизни. Не поддержишь — мы тебя повесим на следующий день перед окнами твоей квартиры, на электрическом фонаре, перед глазами твоей жены и детей.

Некоторые офицеры плакали, бросались к ногам Абдула Каюма. Говорили: «Ох, зачем? Зачем я, дурак, с вами, с вашей партией связался!» А он им отвечал: «А ты не подумал, чем рискую я, придя к тебе с таким предложением? С такой угрозой? Ты ведь знаешь, кто я? Ты же знаешь, что у меня, как и у тебя, есть и жена, и дети? А что будет завтра со мной, с моей женой, с моими детьми, если ты не сделаешь то, что я требую от тебя? Подумай серьезно. С такими вещами не шутят!»

— Вот так и совершаются государственные перевороты, — сказал Юра, глубоко задумавшись. — Вот он, механизм. Так такие дела и делаются. А мы: революция, революция… Народные массы!

Нурзай посмотрел на Юру и на свою жену Наталью выгоревшими изнутри серо-зелеными глазами и согласился:

— Да, именно так и совершаются.

Теперь Юра понял: цель приглашения в гости — это стремление Нурзая придать себе статус «героя революции», стремление набрать очки, извлечь какую-то выгоду из ситуации.

После рассказа о своей роли в военном перевороте Нурзай сам себе налил почти до края фужер водки и молча выпил. Занюхал куском черного ржаного хлеба, принесенного Китаевым. После этого он плавно углубился в размышления, не имевшие никакого интереса с точки зрения оперативного работника.

Наталья проводила Юру и его жену Таню к машине, объясняя неприятное окончание визита усталостью и нервным напряжением мужа. Прощаясь, она сказала:

— Знаете, как это тяжело — несколько дней быть готовыми к тому, что всех могут убить. И меня, и мужа, и детей! И за что?

Юра ответил:

— Держитесь поближе к нам, и никто на этой земле никогда не сможет причинить вам обиду. Вы гражданка самого великого государства в мире.

У Юры, когда они уже отъехали от Микрорайона, мелькнула мысль: все происходившее тем вечером было спектаклем, и в этом спектакле каждый из них неплохо сыграл свою роль.

* * *

В субботу, ближе к обеду, корреспондент ТАСС Алексей Петров вошел в общую комнату резидентуры с таким лицом, с каким, наверное, Александр Македонский входил в свое время во дворец повергнутого персидского царя Дария в Персеполе. «Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит», — мурлыкал он. Его цыганские навыкате глаза светились радостью, черные с проседью пышные усы гордо топорщились, а по красноте щек можно было догадаться, что он недавно принял рюмочку-другую с кем-то из новых руководителей страны. Петров небрежно бросил на стол перед аналитиком Володей Хотяевым список правительства Демократической Республики Афганистан.

— Давай, Володя, быстро пиши телеграмму по окончательно согласованному составу кабинета. Этот список сегодня или завтра будет опубликован. Потом я должен отнести его к послу.

Володя, не говоря ни слова, энергично задавил в пепельнице очередной окурок сигареты «Ява». Потом жадно впился глазами в текст. Все остальные сотрудники резидентуры бросили свои дела, поднялись с мест и через Володино плечо стали вглядываться в этот список.

— Леша, ты бы сегодня орден надел, — сказал Юра Китаев, положив руку на плечо Петрову. — Сейчас самое время. Теперь ясно, что тебе его не зря дали. Смотри-ка! Объединял ты партию, объединял. Казалось, дело безнадежное. И ведь, похоже, объединил. Список-то справедливый, почти полный паритет. Очень правильное распределение должностей. И он прочитал:

— Нур Мохаммад Тараки — председатель Революционного совета Демократической Республики Афганистан (ДРА), премьер-министр.

Кармаль Бабрак — заместитель председателя Революционного совета, первый заместитель премьер-министра.

Хафизулла Амин (халькист) — заместитель премьер-министра, министр иностранных дел.

Мохаммад Аслам Ватанджар (халькист) — заместитель премьер-министра, министр связи.

Абдул Кадыр (руководитель военного переворота) — министр национальной обороны.

Нур Ахмад Нур (парчамист) — министр внутренних дел.

Султан Али Кештманд (парчамист) — министр планирования.

Абдул Карим Мисак (халькист) — министр финансов.

Барэк Шафии (парчамист, один из самых популярных в то время в Афганистане поэтов) — министр информации и культуры.

Сулейман Лаек (парчамист, тоже очень популярный поэт и писатель) — министр радио и телевидения.

Ну а далее перечислялись люди менее известные и министерские посты менее значительные. Однако сохранялось примерно то же соотношение халькистов и парчамистов.

Володя Хотяев за пару минут написал телеграмму в Центр, где привел принесенный Петровым список и изложил свои позитивные выводы по составу нового афганского руководства. Пошел подписывать ее к Орлову-Морозову. Петров со списком афганского руководства решил направиться к послу.

— Ну ты бы не бежал так сразу! Пусть сначала наша телеграмма уйдет. Посидел бы, пообщался с народом, — с укоризной пробурчал Виктор Бубнов. — Рассказал бы товарищам по работе, как ты достиг таких успехов в деле объединения НДПА.

Алексей, похоже, обрадовался:

— Да, мужики, список говорит сам за себя. Не стану лицемерить, я счастлив, я горжусь! — решил поделиться с коллегами своей радостью размякший от всеобщего внимания Леша. — Вы же видели, чего мне все это стоило. Говоришь что с Тараканом (Тараки), что с Кармашей (Кармалем) по-человечески, разумно, спокойно доказываешь им необходимость единства партии — они ноль внимания. Давай, мели, Емеля, твоя неделя. Начинаешь «давить», они тут же донос на меня Бобу Пономареву! И самое гнусное: этот самый донос на себя самого, я же в ЦК КПСС и должен доставить. Спасибо, как-то Вилиор выручал. Писал пояснительные записки к этим доносам. Мол, Леша не виноват, он максимально тактично проводит обозначенную политическую линию, считается с самолюбием афганских лидеров, с которыми вынужден работать.

— Чего же ты теперь так радуешься? — криво улыбаясь, спросил Бубнов.

— Как же! Мои, ну… близкие мне люди стали руководителями страны.

— Ты что, Леша, не понимаешь, что это для тебя плохо? Теперь, через пару недель, если не раньше, тебя к ним никто и близко не подпустит. Да и они вряд ли захотят тебя знать. С ними будет теперь встречаться как минимум посол. А то и понаедут большие московские начальники. А с кем будешь встречаться ты? С кем ты теперь будешь работать? С нафарами?[14] Со своим слугой Гулямом?

— А что, если теперь Лешу назначат советником при высокопоставленных особах, как полковника Лоуренса Аравийского в свое время английская королева назначила советником при саудовском короле Фаруке? — съехидничал Старостин.

Петров, не обратив внимания на эти слова, но, видимо, осознав правоту сказанного Виктором, изменился в лице. Он вытащил из хотяевской пачки сигарету и грустно закурил.

— Зато, Леша, ты у нас теперь большой орденоносец! Ведь получить в мирное время орден Красного Знамени — это же очень здорово! — вернулся к наградной теме Юра Китаев.

— Да я этого ордена пока и не видел, — скромно заметил Петров. — Мне его пока еще никто и не вручил.

— А дырку-то в пиджаке, небось, уже просверлил? — не унимался Юра.

Орлов-Морозов с ничего не выражающим лицом сквозь учительские очки долго читал телеграмму, принесенную Хотяевым. Прочитав, слабо выдохнул:

— Да, состав руководства… хороший. Распределение должностей справедливое. Я здесь, Володя, только вставлю, что Тараки при распределении должностей прислушался к рекомендациям ЦК КПСС, доведенным до него совпослом на последней встрече в корпункте ТАСС. Это добавит нашим руководителям оптимизма.

— По-моему, у них и так оптимизма через край, — высказал свое мнение Владимир.

— Может быть. Однако когда люди сильно радуются, потом… часто наступает разочарование. Это, видимо, закономерность… какая-то.

— А у вас оптимизма нет?

— Ты знаешь, оптимизм есть… Только я не знаю, насколько он оправдан. Я боюсь, что… состав… руководства Афганистана скоро может измениться. Боюсь, что нам снова придется мирить халькистов и парчамистов.

* * *

Когда генерал-майор Заплатин получил предписание отбыть в служебную командировку в немецкий город Потсдам, он ничуть этому не удивился. Заплатин служил старшим инспектором политуправления сухопутных войск, и ему часто по делам службы приходилось навещать Германскую Демократическую Республику. В конце 70-х, когда холодная война вот-вот могла перерасти в «горячую», Советский Союз разместил на Западе колоссальные армейские ресурсы. Особенно мощный кулак был сосредоточен на немецкой территории — как можно ближе к вероятному противнику. Группа советских войск в Германии находилась под неусыпным контролем высшего руководства: там не переводились разного рода комиссии, инспекции, проверяющие и надзирающие. В случае начала третьей мировой войны солдатам и офицерам ГСВГ надлежало первыми погибнуть в ядерном смерче, но сначала они должны были выполнить свой долг: в пыль разнести всю Западную Европу.

На этот раз генералу Заплатину предстояло возглавить инспекционную группу. Жена, провожая Василия Петровича, слез не проливала и просила только об одном — чтобы он постарался вернуться к 30 мая, к ее дню рождения. «Конечно, Вика, не волнуйся», — он привычно чмокнул супругу и отправился на аэродром. Но в Потсдаме встречавший инспекторов командир дивизии отозвал Василия Петровича в сторону:

— Товарищ генерал, вас срочно просит с ним связаться член военного совета Группы советских войск.

Заплатин из кабинета комдива позвонил коллеге: что стряслось?

— Василий Петрович, у вас личные вещи сейчас с собой?

— Да, с собой, — покосился Заплатин на видавший виды чемодан.

— Тогда быстро обратно на аэродром. Самолет уже стоит «под парами», ждет вас. Срочный вызов в Москву.

Генерал Заплатин, давно привыкший ничему не удивляться, передал управление группой инспекторов другому человеку, а сам вылетел обратно в Москву. Там ему сразу говорят: «Срочно в главпур к Епишеву».

Генерал армии Епишев был начальником главного политического управления вооруженных сил страны, фактически куратором армии от ЦК, и прежде Заплатин видел его нечасто. Вошел он в кабинет, доложил как положено. Епишев:

— Вы знаете о том, что в Афганистане свершилась революция? — И не дожидаясь ответа, дальше. — Да, вот так, Народно-демократическая партия свергла прежний режим и провозгласила курс на прогрессивное развитие страны. А мы, как вам известно, всячески поддерживаем прогрессивные силы. Это наш интернациональный долг. Афганцы обратились с просьбой направить им советника начальника главного политуправления. Но, конечно, никакого политуправления там нет, все надо создавать с нуля. Вот мы тут обменялись мнениями с министром обороны и остановились на вашей кандидатуре. Как вы к этому отнесетесь?

Генерал Заплатин подумал было, что хорошо бы с женой посоветоваться, но, взглянув на бульдожий лик Епишева, понял: ответ надо давать сразу. И ответ в этом кабинете мог быть только один.

— Спасибо за оказанное доверие, — отчеканил он командирским голосом. — Постараюсь его оправдать.

— Вот и хорошо, — смягчился Епишев. — Он снял трубку правительственного телефона: — Борис Николаевич, мы нашли советника при афганском политуправлении. Генерал Заплатин, опытный политработник, везде характеризуется положительно. Примите его? — И, закончив разговор, Заплатину:

— Сейчас езжайте в центральный комитет партии, с вами побеседует секретарь по международным вопросам Пономарев, он введет в обстановку. И сразу — в Кабул. На сборы вам два дня.

Через час Заплатин вошел в приемную секретаря ЦК КПСС. Однако главный партийный босс по международным делам принял его не сразу. Секретарша вежливо объяснила, что Борис Николаевич Пономарев вызван к Леониду Ильичу (фамилию можно было не называть), а Заплатин пока должен побеседовать с его заместителем — Ростиславом Александровичем Ульяновским. Это потом генералу расскажут, что 74-летний Ульяновский — крупная фигура на восточном направлении нашей политики.

Когда генерал вошел в кабинет, Ульяновский стоял спиной к нему за пюпитром и что-то писал. Обернувшись, он приветливо улыбнулся гостю и пригласил его сесть к большому столу для заседаний. Был он высок, костляв и седовлас. Слава богу, расспрашивать генерала Ульяновский ни о чем не стал. Раз его Епишев сюда направил, значит, человек надежный, чего его лишний раз проверять. Он сел напротив. Принесли чай в мельхиоровых подстаканниках и знаменитые цековские баранки.

— Угощайтесь, Василий Петрович. Разговор у нас долгий будет.

Ульяновский начал издалека. Чувствовалось, что он блестяще знает историю Среднего Востока. Он без труда называл даты важных исторических событий, имена монархов, их приближенных, генералов и дипломатов. Говорил о национальных особенностях («в этой стране проживает более 20 различных народов пяти этнических групп»). Коротко коснулся проблемы взаимоотношений пуштунов с другими народностями («их подавляющее большинство, их положение в афганском обществе традиционно считается привилегированным»). Заплатин с удивлением обнаружил, что в афганских вооруженных силах полным-полно наших советников («на сегодня, если не ошибаюсь, около трехсот человек и отношение к ним самое положительное»). Довольно долго говорил о религиозном факторе, и в особенности о крайне правом крыле исламского духовенства («вот где таится грядущая опасность»). Рассказал об образовании в 1965-м народно-демократической партии.

— Ах, да, — вдруг спохватился Ульяновский. — Вы же генерал. А как с военным человеком без карты разговаривать? — Он встал, прошел к шкафу, достал из него видавшую виды карту Афганистана. Вся она была потрепанная, ветхая, с карандашными пометками на полях. — Вот сейчас я вам продемонстрирую будущий театр ваших военных действий.

Он без труда показал на карте места компактного проживания пуштунов, таджиков, хазарейцев, белуджей, узбеков. Обратил особое внимание на то, что центральная власть в Афганистане традиционно слаба, все решают племенные авторитеты.

— Но когда возникает внешняя опасность, все внутренние разногласия забываются и афганцы единой силой выступают против врага, это надо помнить.

Затем речь пошла о партийных делах. Тут политработник Заплатин почувствовал себя свободнее. Стали встречаться знакомые формулировки.

— НДПА — это первая в истории Афганистана партия, которая отражает интересы рабочего класса и всех трудящихся, — как по писаному чеканил Ульяновский. — Главная задача революции состоит в том, чтобы обеспечить переход власти от бюрократических и торгово-помещичьих кругов к национально-демократическому правительству, действующему в интересах широких народных масс, — тут Ульяновский сделал многозначительную паузу и поднял палец вверх, — включая среднюю и мелкую национальную буржуазию. Может быть, вам, как политработнику, это покажется странным, но национальная буржуазия в таких странах способна играть прогрессивную роль, — Ульяновский снова притормозил, словно прислушиваясь к своим собственным, прозвучавшим в этом кабинете почти крамольно словам, а потом вырулил на привычную риторику: — Однако вы сами убедитесь, когда приступите к своей работе, как много внимания партия уделяет участию в революционном движении рабочего класса. Пролетарская среда уже насчитывает 300 тысяч человек, а это немалая сила.

Что касается революции, происшедшей 27 апреля, то она началась с бескровного — да, да, крови пролилось очень мало — государственного переворота, который осуществили члены партии. Но политическая революция в Афганистане является одновременно и социальной — она не должна ограничиться заменой одного правящего режима другим при сохранении неизменными основных отношений собственности. В этом смысле нашим — а теперь и вашим, — Ульяновский улыбнулся своей шутке, — друзьям предстоит еще ой как много работы. Вы скоро сами убедитесь, насколько отстала эта страна, какое невероятное количество проблем там надо решить.

После этого он перешел к разговору о ситуации внутри партии, рассказал о фракционных разногласиях, о том, каких трудов стоило советским товарищам добиться единства. Дал характеристику лидерам: Тараки, Кармалю, Амину.

— Внешне ситуация сейчас выглядит благоприятной, вот уже год халькисты и парчамисты не тратят сил на борьбу друг с другом. Но, — здесь Ростислав Александрович явно погрустнел, — в реальности все гораздо сложнее. Боюсь, как бы сейчас, когда пройдет эйфория от быстрой победы, разногласия не вспыхнули с новой силой.

Кстати, по нашим прогнозам революцию должны были совершить парчамисты, нам казалось, что они и настроены более решительно, и организованы лучше. Но мы ошиблись, все получилось ровно наоборот. И теперь, боюсь, вам больше придется иметь дело с халькистами — они, конечно же, получат все ключевые посты в правительстве, да и в армии у них позиции посильнее.

Затем Заплатин был представлен секретарю ЦК. Пономарев, которого генерал прежде видел только на фотографиях в газете или по телевизору, энергично поднялся ему навстречу, крепко пожал руку. От Ульяновского его отличала властная манера держаться, говорить и даже смотреть на собеседника. Никаких отступлений от генеральной линии! Ничего лишнего! Было сразу понятно, кто перед тобой: кандидат в члены политбюро, ветеран партии, начинавший еще со Сталиным, один из небожителей.

Узнав, что до его появления генерал уже успел предметно и долго пообщаться с Ульяновским, секретарь ЦК не стал повторяться, а с ходу перешел к политической обстановке и к тем задачам, которые предстояло решить Заплатину. Задач оказалось много, но по существу все они сводились к одной самой главной: обеспечить высокий боевой дух афганских вооруженных сил для предстоящих сражений с контрреволюцией. В том, что такие сражения предстоят, Пономарев, кажется, не сомневался.

— Да, вот что еще, — встрепенулся секретарь ЦК, когда встреча подходила к концу. — У нас, я имею в виду центральный комитет, пока нет там своих глаз и ушей. Приходится целиком полагаться на информацию «ближних и дальних соседей». Прежде это было нормально. Но теперь принято решение направить в Афганистан группу компетентных партийных работников, чтобы они помогли укреплению НДПА. Конечно, тогда у нас появится больше возможностей знать о том, что происходит внутри партии. Но это не исключает и вашей помощи нам. Оперативно и честно докладывайте о всем существенном и важном. Естественно, как положено, через свое руководство.

Вернувшись домой, генерал повинился перед женой: «Увы, свой день рождения тебе придется отмечать без меня». А через три дня во главе большой группы военных советников он вылетел в Афганистан.

Так ясным майским утром 1978 года генерал Заплатин оказался в Кабуле. На аэродроме, прямо у трапа, к нему подошел облаченный в гражданский костюм молодой афганец и на сносном русском языке представился:

— Начальник главного политуправления Экбаль Вазири. Поздравляю с прибытием, товарищ генерал. Если вы не устали, то предлагаю сразу включиться в работу. Нас с вами уже ждет товарищ Хафизулла Амин.

* * *

Как-то вечером Старостина вызвал на экстренную встречу агент «Хост». Встреча состоялась в переулке на склоне горы Кух-е асамаи. Людей там по вечерам не было, зато бегали, шурша по помойкам и даже, как казалось Старостину, топали лапами, здоровенные толстозадые крысы. Агент «Хост» был пожилым, седым, грузным афганцем, вечно задыхающимся из-за болезни сердца. Раньше он работал в МИДе Афганистана, занимал там высокие должности. Выйдя на пенсию, пытался заняться бизнесом. «Хост» не был богачом, хотя и бедным его вряд ли кто-то решился бы назвать. Он жил в большом красивом доме. Хорошая дружная семья. Успешные дети и внуки.

«Хост» был негласным членом НДПА («парчам»). В партии он не занимал никаких постов. Его имя не проходило ни по каким партийным спискам. Он, скорее, был даже не столько членом партии, сколько личным другом и доверенным лицом Бабрака Кармаля. Тот в его доме часто встречался со своей подругой и соратницей Анахитой, приглашал туда же близких людей для секретных бесед.

Увидев «Хоста», Валерий быстро подхватил его под руку и повлек в темную сторону переулка, произнося по пути слова традиционного афганского приветствия. После этого оперработник поинтересовался причиной вызова на экстренную встречу.

— Что случилось, устаз?[15]

— Сейчас у меня в доме, — кивком «Хост» показал в сторону, где находится его дом, — сидят Бабрак Кармаль, Барьялай (брат Кармаля), Нур Ахмад Нур, Анахита Ратебзад, Барэк Шафии и другие руководители фракции «парчам». К ним приходят офицеры-парчамисты, обиженные на Тараки и Амина. Они говорят, что нет возможности мириться с несправедливостью и произволом новой власти. Многих из них уже уволили с должностей. Начальниками над некоторыми из них назначили их вчерашних подчиненных. Есть и такие, кто боится за свою жизнь и за жизнь своих семей. Они просят руководителей «парчам» дать согласие на вооруженное выступление с целью свержения халькистов и установления в стране справедливого народно-демократического режима.

Слова «Хоста», как электрошок, ударили Старостина. Стараясь не показать своего волнения, он спросил агента:

— А как товарищ Кармаль и его соратники реагируют на такие обращения офицеров?

— Товарищ Кармаль старается успокоить их. Говорит, что все проблемы взаимоотношений с халькистами должны разрешиться в процессе предстоящей большой созидательной работы. Халькисты в конце концов поймут, что только в условиях единства можно решить те грандиозные задачи, которые стоят перед партией и всеми прогрессивными силами страны.

— В чем же причина такого негативного отношения нового руководства страны к парчамистам? — спросил Старостин. — В каких грехах Тараки и его сторонники обвиняют вас?

Валерий примерно знал, каким будет ответ, однако ему непременно нужно было услышать предполагаемую информацию из уст агента.

— Во-первых, Тараки и Амин обвиняют нас в сотрудничестве с режимом Дауда. Они об этом не скажут вам, советским товарищам, не напишут об этом в газетах. Они прекрасно знают, что с Даудом мы пытались сотрудничать, выполняя ваши рекомендации, советы Москвы. Но своих рядовых членов партии они настраивают именно так: парчамисты — пособники преступного режима Надиров[16]. Во-вторых, они говорят, что парчамисты трусливо не принимали участия в вооруженном восстании 27 апреля и потому не только не могут претендовать на занятие государственных должностей, но даже не достойны тех должностей, которые сейчас занимают. Да, действительно, многие офицеры-парчамисты в день восстания бездействовали. Некоторые из них не могли понять, что происходит, и потому, исполняя свой долг, сражались на стороне Дауда. Но это было только потому, что они ничего не знали о восстании. Я в какой-то степени могу понять Амина. Чтобы начать выступление, ему нужно было опираться только на самых преданных, самых близких офицеров. На таких, которые не станут долго рассуждать: нужно начинать революцию или нет. Если бы он расширил круг посвященных, тогда бы могла возникнуть дискуссия. Информация дошла бы до вас, до советских товарищей, и вы бы обязательно попытались предотвратить переворот. Однако говорить о том, что «парчамисты» совсем не принимали участия в революции, не справедливо. Среди наших товарищей, сражавшихся плечом к плечу с халькистами, были настоящие герои.

Под конец почти сорокаминутной встречи Валерий, взяв «Хоста» за лацкан пиджака, доверительно шепнул, глядя ему в глаза:

— Вы вызвали меня на эту встречу сами или вас прислал товарищ Кармаль?

«Хост», как показалось Валерию, спокойно и искренне ответил:

— Я сам хотел встретиться с вами и все рассказать. С Кармалем содержание той информации, которую я вам передал, подробно не обсуждал. Однако сказал ему, что о происходящем сегодня в партии я обязан рассказать советским товарищам.

— И что ответил товарищ Кармаль?

— Он сказал, что от советских друзей у нас секретов нет.

На следующий день Старостин подождал приезда Ершова на автомобильной стоянке перед посольством. Когда начальник припарковался, Валерий подошел к нему, поздоровался и попросил пару минут для разговора.

Иван Иванович, едва услышав о вчерашней встрече с агентом и о разногласиях, назревающих в НДПА, сильно расстроился и даже пришел в ярость. Он как-то зло и при этом нецензурно стал обвинять Старостина в незнании политической и оперативной обстановки, в непонимании происходящих в Афганистане процессов. Валерий пытался объяснить начальнику, что ничего «от себя» он не сообщил. Мнения своего, позволяющего судить о понимании или непонимании процессов, не выражал. Ничего не придумал и не добавил, а только честно рассказал то, что услышал вчера от хорошо известного Ивану Ивановичу (в бытность его резидентом в Кабуле) агента.

— Значит, этот твой агент — предатель! — как-то истерично, и даже визгливо воскликнул Ершов.

— Это не мой агент, а агент внешней разведки КГБ. И вербовал его не я. Именно вы, Иван Иванович, приказали мне принять его на связь, — парировал Старостин.

— Ничего, скоро с этой публикой вам работать не придется.

Сказав это, начальник быстро направился к входу в посольство. Валерий, чтобы немного поостыть, прошелся по территории. Порадовался свежей траве. Полюбовался цветущими кустами и клумбами. После этого он пошел к Орлову-Морозову. В кабинете заместителя резидента сидел Хотяев. Видимо, они вместе работали над каким-то документом. Старостин рассказал об информации, полученной на вчерашней встрече и о неудачном докладе Ивану Ивановичу. Хотяев, услышав информацию Валерия, явно распалился, разнервничался. Орлов-Морозов, тщательно раскуривая трубку, спросил:

— А ты знаешь, пхх, Валера, зачем Иван Иванович приехал в Кабул?

— Думаю, замещать заболевшего Осадчего. Руководить нами.

— Нет, он приехал… для ведения переговоров об учреждении… в Афганистане представительства КГБ. Так как ты думаешь, нужна ли ему твоя информация… о назревании противоречий в руководстве страны? У него теперь другой взгляд на вещи, другие амбиции…

— Так что, мы не пошлем теперь эту информацию в Центр? Ведь такой важный сигнал! — возмутился Вова Гвоздь.

— Право подписи теперь… у Ивана Ивановича… пхх… (из трубки пошел ароматный дым). Он теперь старший оперативный начальник, — с философским спокойствием констатировал заместитель резидента. — Что я… могу сделать?

* * *

Нур Мохаммад Тараки и Кармаль Бабрак на встречах с советскими друзьями обычно весьма охотно употребляли спиртное. Однако, встречаясь друг с другом, они пили только чай. Так было и сразу после Апрельского переворота, когда два лидера за чаем обсуждали, как лучше организовать массовые первомайские торжества и отразить в СМИ атмосферу всенародного ликования по поводу победы революции. Решали, что следует делать с имуществом Мохаммада Дауда и королевской семьи. Договорились устроить выставку-продажу теперь уже ничейного «богатства». Однако самый важный вопрос, который они обсуждали, состоял в согласовании примерного списка нового руководства Афганистана. Но в конце концов такой список составили. Причем обе фракции в этом списке были представлены почти поровну.

По поводу назначения Абдула Кадыра на пост министра обороны дискуссии не возникло. Ну а кто, если не он? Герой вооруженного восстания, полковник, член НДПА, добровольно и без колебаний отдавший партии захваченную власть!

Другой герой революции, танкист Аслам Ватанджар, конечно, также мог бы претендовать на это место. Однако сам он большого стремления стать министром обороны не проявлял, ничего для себя не требовал. «Дадим ему должность вице-премьера и министра связи», — решили Тараки и Бабрак.

А как не включить в правительство таких популярных в Афганистане людей, как Сулейман Лаек и Барэк Шафии? Поэты, кумиры молодежи! Однако появилась проблема. «Профильное» ведомство было одно, а равноценных кандидатов в министры — два. Тогда решили министерство информации и культуры «разбить» на две части: собственно министерство информации и культуры и министерство радио и телевидения. Первое досталось Барэку Шафии, а второе — Сулейману Лаеку. Оба парчамиста удовлетворились полученным.

Некоторые сомнения у Тараки поначалу вызвала предложенная Кармалем кандидатура Нур Ахмада Нура на должность министра внутренних дел. Однако Кармаль напомнил главе Революционного совета, что у отца Нура, крупного феодала Абдула Саттара, есть целая армия (несколько тысяч) преданных ему вооруженных бойцов из пуштунского племени попальзаев. Этих людей вполне можно использовать в интересах нового режима где угодно, в том числе и в «полосе независимых племен». К тому же Нур Ахмад Нур долгое время руководил подпольной организацией офицеров-парчамистов, куда входило большое число старых сотрудников МВД. Взвесив все эти обстоятельства, Тараки согласился с кандидатурой Нура.

Кармаль надеялся, что первая встреча с «советскими друзьями» после победы 27 апреля состоится в паре с Тараки. А как же иначе? Он всерьез поверил в то, что реально будет вторым человеком в партии и государстве, что без него Тараки не станет принимать никаких важных решений. Однако советский посол почему-то пригласил на встречу лишь одного Тараки. И глава государства не преминул обратить внимание Кармаля на это обстоятельство, чтобы нанести мощный удар по его ахиллесовой пяте — самолюбию.

Вернувшись после встречи с Пузановым в бывший королевский дворец Арк (теперь его стали называть Дом народов), слегка подвыпивший, буквально расплывающийся в благости председатель Ревсовета ночью пригласил Кармаля в свою резиденцию. На встрече присутствовал также улыбающийся безупречной «американской» улыбкой и заведенный, как часы-будильник, на любое дело Хафизулла Амин.

Тараки сказал, что составленный совместно с Кармалем список высшего афганского руководства очень понравился советским товарищам. Завтра утром он собирается утвердить состав кабинета министров и как можно скорее его опубликовать. Кармаль ответил на это, что у него нет возражений, и он также рад тому, что советские товарищи одобрили этот список. Ведь в нем почти поровну представлены и халькисты, и парчамисты.

При этих словах Амин перестал лучезарно улыбаться, недобро сверкнул глазами в сторону Кармаля и раздраженно сказал:

— Товарищ Кармаль! Когда же это закончится? Халькисты, парчамисты… Почти год прошел после объединительной партийной конференции… Пора бы уже привыкнуть к тому, что существует только единая Народно-демократическая партия Афганистана. Теперь уже нет ни «халькистского» крыла, ни «парчамистского».

Тараки, который, видимо, не ожидал такого поворота, с интересом смотрел на Амина.

— Товарищи! — Тот актерски поднял глаза к потолку, словно призывая на помощь Всевышнего, потом перевел взгляд на генсека. — Я предлагаю в ближайшее время созвать расширенное заседание политбюро ЦК и решить на нем вопрос не только о недопустимости ведения раскольнической деятельности, но и также даже о недопустимости употребления рядовыми членами партии терминов, напоминающих о прошлом расколе в партии. А все попытки раскольнической пропаганды я предлагаю карать самым жестоким, самым страшным образом — вплоть до исключения из партии.

Кармалю сразу стало ясно, что о его встречах с офицерами-парчамистами и об их требованиях призвать к ответу «халькистский режим» стало известно Амину. «Возможно, среди этих офицеров были люди Амина, — подумал Бабрак, и стал вычислять: — Кто?»

— Правильно! — отреагировал на эти слова Тараки. Он вскочил со своего места и пару раз энергично прошелся по кабинету, левой рукой слегка поддерживая жирноватый животик, а правую закинув за спину. — Правильно! А как вы думаете, товарищ Бабрак?

— Я всегда выступал за единство партии. И сегодня являюсь одним из наиболее яростных сторонников установления товарищеских отношений в партийных рядах. У нас нет и никогда не было разногласий по поводу целей нашей борьбы. В конечном счете и вы, и мы — коммунисты и «советисты». Однако мы не всегда соглашались друг с другом по поводу конкретных шагов. По поводу тактики партии, по ее кадровому составу. К сожалению, вражда в наших рядах затронула часть некоторых наших людей. Я думаю, что на расширенном заседании политбюро мы откровенно поговорим обо всем в присутствии товарищей, которых мы туда пригласим.

— Ну, так давайте проведем такое заседание, которое предлагает товарищ Амин! Действительно, все обсудим и решим, — резюмировал Тараки. При этом он подошел к мини-бару, налил себе в стакан виски, бросил в напиток пару кусочков льда и выпил содержимое стакана, не предложив никому к нему присоединиться.

Кармалю, как заместителю председателя Революционного совета и первому заместителю премьер-министра, при распределении государственных офисов предоставили огромный кабинет в одном из зданий на территории Дома народов.

Все в этом кабинете было не так. На дубовом, натертом до блеска красноватой мастикой паркете, на старинной мебели, на стенах — словом, всюду — виднелись разводы размазанной и не смытой пыли. Неприятное впечатление производили крашенные лет двадцать назад голубой краской казенные стены и золотая, отвисающая черной колышущейся паутиной, лепнина под высоким серо-бурым потолком. Этот кабинет изнутри пах гнилью, запах гнили шел из стен, от ненадежных деревянных балок. Обставлено помещение было массивной французской мебелью прошлого века. Размеры кабинета, грандиозность письменного стола, как казалось Бабраку, должны были подчеркнуть его невысокий рост, щуплость фигуры и нелепость занимаемого им поста.

Да, очень скоро лидер парчамистов понял, что попал в золотую клетку. Что никакой реальной власти у него нет и не будет. Что все его высокие должности — фикция, пустая формальность. Ему звонили, его посещали только ближайшие товарищи. И разговоры у них были лишь об одном — о том, как Тараки, Амин их соратники делят власть, творят беззаконие, повсюду задвигают парчамистов — так, словно они не их товарищи по партии, а самые злейшие враги. Бабрак выслушивал, обещал разобраться, но что он мог сделать? Никакой власти, никаких рычагов воздействия на ситуацию у него не было. Ему не носили на подпись документы, не знакомили с информацией, с ним не советовались по кадровым вопросам. Никакой государственной работы не было. Тараки после праздника Первого мая к себе его больше не приглашал.

Будь Кармаль Бабрак обычным чиновником-бюрократом, такое положение, пожалуй, ему бы очень понравилось. Сиди себе в большом кабинете, руководи полусонными подчиненными, раздавай интервью афганским и иностранным журналистам… А также используй административный ресурс в целях собственного обогащения, как это умело делают другие… Добывай через доверенных лиц деньги, вкладывай их в бизнес, пристраивай на теплые места друзей и родственников… Почему бы и нет?

Но Бабрак Кармаль никогда не был и не мог стать чиновником-бюрократом. Он был профессиональным революционером. Материальные блага его не интересовали. Ему требовалось действие. Он хотел видеть перед собой многотысячные клокочущие толпы. Он знал, что брошенная им с трибуны идея тут же обретает свое материальное воплощение. Люди возмущаются или ликуют. Народные массы будут делать то, к чему он их призовет. Кармаль просто не мог существовать без реального действия. Сидение в кресле и безделье сводили его с ума. А Тараки словно забыл о нем.

Сидя в своем большом и неуютном кабинете, с тоской глядя на молчащие телефоны, Кармаль предавался своим невеселым мыслям. Наверняка Тараки осведомлен о растущем недовольстве в среде парчамистов, которых активно изгоняют из армии и государственного аппарата. И ему, скорее всего, докладывают о том, что эти люди приходят ко мне, их вождю, и требуют, чтобы я организовал и возглавил еще одну, теперь уже «по-настоящему социалистическую» революцию, цель которой — свержение халькистов. Но если я решусь на такое, то новое восстание, скорее всего, провалится, а я, мои друзья и сторонники будут уничтожены.

Как-то к Кармалю пришел назначенный министром внутренних дел Нур Ахмад Нур со списком кандидатур на руководящие должности в МВД. Кармаль внимательно прочел этот документ. Задал несколько вопросов. Однако, получив исчерпывающие разъяснения Нура, согласился с ним.

В список вошли лояльные к новой власти представители прошлого режима — главным образом специалисты-криминалисты, технари и вспомогательный персонал. Было там также несколько человек, имевших непосредственные выходы на крупных феодалов и вождей племен. По партийному признаку в число вновь назначенных на высокие должности кандидатур вошло примерно равное число парчамистов и халькистов. Кармаль написал поверх этого списка: «Согласен».

После этого Нур понес документ на подпись Тараки. Тот, пробежав глазами список и не выразив никакого мнения ни об одном из кандидатов, посоветовал министру обратиться за консультацией к товарищу Хафизулле Амину. Нур Ахмад Нур, не сумев скрыть своего раздражения, довольно задиристо спросил:

— А какое отношение министр иностранных дел имеет к назначениям в министерстве внутренних дел?

Тараки интеллигентно улыбнулся, лукаво посмотрел на Нура и спокойно ответил:

— Ну, сынок, ты же не хуже меня знаешь, что до Апрельской революции товарищ Амин руководил подпольной организацией офицеров армии и полиции.

Министр внутренних дел снова отправился к Кармалю. Тот был буквально взбешен услышанным. Его и без того смуглое лицо почернело. Глаза засверкали недобрым огнем.

— Что будем делать? — спросил Нур.

— А что мы можем? Ведь без санкции премьер-министра вы не сможете утвердить кадровый состав руководства МВД, а без визы Амина он его не подпишет. У вас нет выхода.

Да, если второе лицо в партии и государстве было предано забвению, то глава внешнеполитического ведомства, напротив, вовсю пожинал плоды обрушившейся на него славы «героя революции». Еще недавно малоизвестный функционер НДПА Хафизулла Амин стал появляться везде и повсюду, как черт из табакерки. Когда к афганским властям обращались с какими-то вопросами иностранные представители, то на эти вопросы отвечал только товарищ Амин. Он всегда был готов лично встретиться с кем угодно, невзирая на статус иностранца или важность вопроса. Он умудрялся бывать на всех публичных собраниях, принимать участие во всех массовых мероприятиях. Его лицо постоянно сверкало белоснежной улыбкой с первых страниц афганских газет — всегда рядом с вождем, но, однако, несколько пониже и помельче, чем лучезарный образ «великого товарища Тараки».

Как-то в один из майских дней в пятницу — а это, напомним, в Афганистане выходной — Амин позвонил по обычному городскому телефону в советское посольство. Дежурный, не знавший персидского, не понял, кто это звонит и чего он хочет. На его счастье мимо, к выходу из посольства, шел заместитель директора советского Культурного центра, востоковед Будрин, которому дежурный и протянул трубку с просьбой «переговорить с иностранцем».

— Это Хафизулла Амин, первый заместитель премьер-министра и министр иностранных дел Демократической Республики Афганистан. Здравствуйте, товарищ! — послышался голос с другого конца провода. — Я звонил в кабинет товарища Пузанова, но там никто не берет трубку.

— Здравствуйте, товарищ Амин! Я заместитель директора Культурного центра СССР в Афганистане Руслан Будрин.

— Товарищ Руслан! Мне нужно переговорить с вашим послом. Хочу договориться о срочной встрече или хотя бы о срочном телефонном разговоре. Вы можете организовать наш контакт?

Будрин прикрыл микрофон телефонной трубки рукой и, сделав страшные глаза, зашипел на дежурного:

— Где сейчас посол? Ну?

— Он уехал в Наглу на рыбалку, будет к вечеру.

— Товарищ Амин! Наш посол в данное время покинул свою резиденцию. Он осматривает один из важных объектов советско-афганского сотрудничества к юго-востоку от Кабула. Прибудет, скорее всего, во второй половине дня, — перевел Будрин слова дежурного.

— Товарищ Руслан, можете ли вы позвонить мне сразу же, как только приедет посол? Запишите мой телефон. Я буду работать у себя в кабинете и ждать его возвращения в посольство.

Руслан Будрин тут же связался со вторым секретарем Дмитрием Рюриковым, который сразу пришел в служебное здание посольства. Руслан рассказал ему о звонке Амина и о беседе с ним. После этого Будрин и Рюриков почти до вечера играли в шахматы в фойе посольства — ждали посла.

Когда Пузанов приехал в посольство, он выслушал короткий доклад Будрина, а потом, пригласив Рюрикова следовать за ним, пошел в свой кабинет звонить министру иностранных дел ДРА.

Впрочем, Амин проявлял инициативы не только на ниве внешнеполитических дел. С первых же дней он стал внимательно следить за тем, что происходит в силовых структурах — в армии, МВД, службе безопасности. Все кадровые назначения там происходили только с его согласия. Начал он с Минобороны, убрав со всех сколько-нибудь значимых постов не только сторонников Кармаля, но даже политически нейтральных офицеров. Парчамистов увольняли, а начальниками над ними ставили вчерашних подчиненных. Причем среди этих вчерашних подчиненных были в основном пуштуны из пагманского племени харути, то есть родственники Амина.

В то же время были заключены под стражу или уволены со службы многие уважаемые генералы прошлых режимов. Даже такие, кто в свое время активно способствовал развитию советско-афганских армейских связей. В грязной и холодной камере тюрьмы Пули-Чархи оказался генерал-полковник Фарук — бывший начальник Генерального штаба, затем начальник военной академии, личный друг маршала Жукова. В конце ноября 1978 года только благодаря очень напористым усилиям Виктора Бубнова этот старый, больной и заслуживающий глубочайшего уважения человек был освобожден из тюрьмы.

* * *

— Вот так сразу, с корабля на бал? — удивился генерал Заплатин, когда прямо из аэропорта, едва он покинул прилетевший из Москвы самолет, ему предложили ехать на встречу с министром иностранных дел и заместителем премьера Хафизуллой Амином.

Встречавший его Экбаль Вазири, новоиспеченный начальник главного политуправления афганских вооруженных сил, широко улыбнулся и пояснил:

— Революция! У нас очень много дел. А товарищ Амин взял на себя обязанность курировать армию, помогать полиции, службе безопасности. Он работает двадцать четыре часа в сутки.

Хафизулла Амин сразу понравился Василию Петровичу. Живой, полный идей и желания немедленно претворить их в жизнь. Лишенное усов и бороды лицо. И все в нем — глаза, мимика, улыбка — излучали колоссальную энергию. Выразив искреннюю радость по поводу приезда советника, афганский руководитель принялся объяснять, чего он ждет от Заплатина.

— Понимаете, товарищ генерал, — с напором говорил вице-премьер, нетерпеливо посматривая на Экбаля, который переводил, — мы связываем со своей армией огромные надежды. У вас в Союзе революцию совершил пролетариат в союзе с беднейшим крестьянством. А у нас — армия. Офицеры и солдаты выполнили в Афганистане роль пролетариата. Мы через свою армию должны пропустить тысячи людей и воспитать из них стойких и идейных защитников революции.

Не буду от вас скрывать — ситуация непростая. После великой Апрельской революции мы были вынуждены заменить почти весь командный состав, убрать всех ненадежных офицеров и генералов. Им на смену пришли молодые, не очень грамотные люди. Вы скоро увидите их. Не удивляйтесь, если кто-то покажется вам неподготовленным. Их надо учить, воспитывать. И здесь решающую роль должны сыграть армейские политорганы.

Вот товарищ Экбаль — ему партия доверила создать эту структуру. Пусть вас не смущает то, что он человек сугубо гражданский. Товарищ Экбаль окончил философский факультет Московского университета, он старый и проверенный член партии. Дауд упрятал его в тюрьму за подрывную работу в вооруженных силах. Его жена и ребенок умерли от голода. Такие люди, как товарищ Экбаль, — золотой фонд нашей партии.

Заплатину понравилось, что Экбаль с трудом перевел последние слова. Он покраснел, смутился, стал запинаться и наконец совсем умолк, умоляюще глядя на Амина.

— Переводи, — жестко велел ему Амин. — У нас нет никаких тайн от советских друзей. Они должны знать, кто действительно герой, а кто только маскируется под настоящего партийца. К вашему приезду мы отобрали в армии кадры для их возможного использования на политработе. Пожалуйста, побеседуйте с каждым из этих людей и выскажите свое мнение. Очень прошу вас быть при этом максимально честным, и если кто-то вам не понравится, скажите мне, мы обязательно учтем вашу оценку.

Амин рассказал гостю о себе, о том, что учился в Штатах, что хорошо знает английский язык. Коротко коснулся ситуации в партии: «Ряды наши растут и крепнут. Партия стала грозной политической силой».

Напоследок условились встречаться каждую неделю. «Но если у вас возникнут вопросы, требующие немедленного совета, приходите ко мне в любое время», — сказал Амин.

После этого Экбаль повез Заплатина к главе государства. Тараки оказался совсем другим человеком. В отличие от взведенного, словно тугая пружина, Амина, генсек производил впечатление мягкого, улыбчивого дедушки. Казалось, он никуда не спешит и готов говорить с гостем на любые темы — от кабульской погоды до роли комиссаров в советских вооруженных силах. Что касается рабочих установок, то от Тараки прозвучали почти слово в слово те же просьбы: как можно скорее создать в Афганистане политорганы по советскому образцу, потому что армия есть основная опора новой власти.

Все следующие дни Заплатин посвятил беседам с отобранными офицерами. Их было человек тридцать. Двоих Заплатин забраковал сразу, причем одним из них оказался личный адъютант Тараки 25-летний офицер военно-транспортной авиации Гулябзой. Его кандидатура была заявлена на должность начальника оргуправления главпура. Однако на собеседовании герой революции заявил, что хотел бы совмещать свою работу в главном политуправлении с должностью адъютанта главы государства. И вообще, как было ясно из разговора, герой революции не собирался гореть на партийно-политической работе. Заплатину это не понравилось.

— Нет, так не пойдет, — прямо сказал он Гулябзою. — Выбирайте: или-или.

— У меня будет надежный заместитель, он справится.

— Вы даже себе не представляете, насколько важна должность начальника оргуправления. Этот человек должен стать сердцем, мотором политорганов. Так что никаких совмещений.

— Посмотрим, — ухмыльнулся Гулябзой и покинул кабинет.

Откуда было советнику знать, что этот молодой человек является чуть ли не приемным сыном генсека, который в нем просто души не чает. На следующий день Тараки в своей обычной мягкой манере попытался убедить советника пойти навстречу герою. Но Заплатин проявил неожиданное упорство.

— Если вы хотите создать работающий орган, тогда доверьтесь мне. Если же вам нужна декорация, тогда поступайте как знаете.

И вождь был вынужден согласиться. Начальником оргуправления стал племянник Амина, выпускник Ленинградской академии связи. Он хорошо говорил по-русски и показался советнику вполне подходящим для этой должности.

Сам того не сознавая, Заплатин после этого набрал очки в глазах будущего правителя Афганистана.

Но и с Тараки он сохранил добрые отношения. Глава государства принимал его чаще других советских товарищей. Даже главный военный советник генерал-лейтенант Горелов не мог так запросто навещать дворец Арк. С Гореловым у новой власти вообще все складывалось непросто. И Тараки, и Амин никак не могли смириться с тем, что генерал до этого был на короткой ноге с Даудом, пользовался его расположением, сопровождал его в поездках по стране. Заплатину стоило большого труда убедить афганских руководителей в том, что Лев Николаевич вполне лоялен революционным переменам, а его бесценный военный опыт может сослужить хорошую службу. В конце концов, с присутствием Горелова смирились, но полного доверия к нему так и не возникло.

Заплатин с большим энтузиазмом взялся за обучение отобранных офицеров. Правда, при составлении плана занятий он столкнулся с неожиданной проблемой. С чего начать? Чему посвятить самую первую, самую важную тему? Как политработник советской закалки, он предложил эту тему сформулировать следующим образом: «Великая Апрельская революция: ее историческое значение, уроки, выводы, необходимость защиты ее завоеваний». С точки зрения нашего политработника звучало совсем неплохо. Но Амин вдруг засомневался:

— А кто будет писать материал на эту тему? У нас внутри партии еще ничего не устоялось, по многим вопросам нет полной ясности. Нет, давайте с этим повременим.

Скорее всего, Амин при этом имел виду то, что именно он должен войти в историю как главный вдохновитель и организатор победы в Апрельской революции. Пока же — на этом этапе — ему приходилось делить лавры с Тараки, Кадыром, Ватаджаром. Да еще и Кармаль путается под ногами. Но, погодите, придет время, и мы все расставим по своим местам.

Тогда Василий Петрович предложил запасной вариант: «Наш северный сосед — Советский Союз».

— Совсем другое дело, — воскликнул Амин. — Вы не жалейте времени на эту тему.

Заплатин не пожалел, отвел десять часов. И очень скоро убедился в том, что попал в десятку: афганцы слушали его лекции, раскрыв рты. Им все было интересно про СССР.

Возможно, тот, кто сейчас читает эту книгу, не поверит нам. Почему это афганские офицеры так тянулись именно к Советскому Союзу, а не к Западу, где жизнь казалась более благополучной и сытной? Но так было, и здесь нет никакой натяжки. Удивительно, но те афганцы, которые отправлялись учиться гражданским специальностям, военному или полицейскому делу в американские, западноевропейские (в основном в ФРГ) учебные заведения, возвращаясь на родину, испытывали разочарование в западном образе жизни, а иногда даже ненависть к нему. Они, ожесточенные Америкой или Европой, охотно становились агентами советской разведки, вступали в НДПА. Они были более «советистами», чем их товарищи, обучавшиеся в СССР.

Чем же им так не нравилось западное общество? Вот вопрос! Когда таких афганцев просили на этот вопрос ответить, они обычно не могли четко сформулировать, в чем же дело. Одни говорили про падение морали, про размытость таких понятий, как совесть и честь. Другие обижались на Запад за то, что их, офицеров афганской армии, воспринимали там как людей второго сорта и выражали по отношению к ним плохо скрываемое презрение. Объясняя так или иначе свою неприязнь, эти офицеры не могли сформулировать главного: им, людям традиционного общества, прежде всего было неприятно произошедшее на Западе разрушение устоев такого общества, преобладание индивидуализма над коллективизмом. В то же время в СССР эти традиционные коллективистские устои бережно сохранялись и даже были закреплены в Кодексе строителя коммунизма.

В отличие от многих других советников, приезжавших в Афганистан (а также в Эфиопию, Анголу, на Кубу и т. п.), чтобы элементарно поправить свое финансовое положение, Заплатин относился к своей новой работе с величайшей ответственностью. И именно поэтому очень скоро у него стали возникать неприятные вопросы. Например, он с удивлением обнаружил, что далеко не все его коллеги трудятся по десять-двенадцать часов в день, как подобает в такой революционной ситуации. Напротив, некоторые лишь до полудня утруждают себя присутствием на службе, а затем, сытно пообедав и приняв водочки («для дезинфекции»), остаются дома или идут в гости к таким же сибаритам.

Другая проблема касалась информации о положении в Афганистане, направляемой в Центр по разным каналам. Сколько раз Василий Петрович пытался договориться с коллегами, чтобы по основным моментам информировать Москву согласованно. Разнобой в оценках ситуации путал союзные ведомства, очень мешал делу. На словах все были «за». Но представитель КГБ и резидент ГРУ втихую гнали своему начальству не то, о чем договаривались, а случалось, прямо противоположное. «Как же так? — сокрушался наивный Заплатин. — Где же их партийная честность? Ведь условились же»…

Впрочем, представления насчет честности сильно поколебали и некоторые из афганцев, с которыми Заплатину пришлось работать. Например, министр обороны Абдул Кадыр. При первой же встрече с советником министр произнес фразу, которая озадачила Василия Петровича.

— Вы мне не верьте до конца, товарищ генерал, — вот что сказал Кадыр и невозмутимо продолжил: — Я ведь легко могу вас обмануть. Языка вы не знаете. Тонкостей наших афганских тоже. Так что мой вам совет: не верьте до конца всему тому, что вам будут говорить.

А поняв, что Заплатин никак не возьмет в толк смысл сказанного, пояснил:

— У вас, у советских, как? Вы что думаете, то и говорите. У нас по-другому. Слова ничего не значат. Не всегда верьте словам.

— А чему же я должен верить?

— Ну, это по-разному, — ушел от ответа Кадыр. — Поживете здесь подольше, сами поймете.

* * *

Заместитель резидента Орлов-Морозов пригласил к себе Хотяева, положил перед ним стопку напечатанных на машинке документов.

— Это материалы прошедшего… позавчера расширенного заседания… политбюро ЦК НДПА.

— А кто их переводил на русский язык?

— Посольские ребята. Слава богу, теперь этим… заниматься будут они. Посол уже направил по поводу пленума информационную телеграмму. Я ее читал. Там говорится, что заседание политбюро является еще одним шагом на пути достижения… полного единства партии. Я, правда, так… не думаю. А ты, Володя, посмотри своим… взглядом.

Владимир взял материалы и пошел в общую комнату. Там уселся на свой персональный стул, закурил и стал внимательно читать документы. Итак, состоялось расширенное заседание политбюро ЦК НДПА. На нем выступил Тараки с докладом «Об Апрельской революции и задачах, стоящих перед НДПА». Текст доклада он, видимо, писал сам. «Изюминкой», как показалось Хотяеву, была идея о почти полном совпадении принципов пуштунской племенной демократии (практика решения всех вопросов в ходе собрания-джирги) и марксистко-ленинской теории демократического социалистического государства. Тараки в своем докладе утверждал, что если другим, особенно европейским странам, для построения социалистического общества необходимы десятилетия и даже века, то Афганистан уже сейчас — по менталитету своих граждан, особенно пуштунов, является наиболее предрасположенным к социализму и демократии государством. В конце своего выступления Тараки предложил ввести в состав ЦК новых членов — офицеров, обеспечивших победу Апрельской революции.

Затем слово взял Кармаль. Он обратил внимание собравшихся на необходимость товарищеского взаимодействия в работе всех членов партии, независимо от их прошлой принадлежности к фракциям «хальк» или «парчам» и, в то же время, недопустимости грубого вмешательства в служебные дела ответственных руководителей только на том основании, что те ранее не принадлежали к «халькистскому» крылу НДПА. Не оспаривая идею Тараки о «предрасположенности Афганистана к социалистическому пути развития», он обратил внимание собравшихся на множество факторов, препятствующих продвижению афганского общества по пути прогресса и социализма. Это и козни империалистических держав, и внутренняя реакция, и экономическая отсталость страны. Кармаль просил членов ЦК смотреть на внутреннюю реакцию — на феодалов, вождей племен, духовенство — не глазами врагов, готовых расправляться с теми, кто с ними не согласен, а глазами уважительных детей, жалеющих своих престарелых, старомодных родителей.

После Кармаля выступил Хафизулла Амин. Он выразил полное согласие с идеями товарища Тараки, однако покритиковал товарища Кармаля за его терпимость к «силам внутренней реакции», намекнув при этом, что Бабраку есть кого жалеть из числа «вампиров, сосущих кровь афганского народа». После этого он особенно обратил внимание участников заседания на необходимость соблюдения партийной дисциплины и недопущения употребления терминов, напоминающих о прежнем расколе партии. «Теперь в Афганистане нет ни “халька”, ни “парчама”, — заявил Амин. — Я требую запретить употребление этих терминов не только в партийной среде, но и в средствах массовой информации. Есть только Народно-демократическая партия Афганистана, и все мы члены этой единой партии. А те, кто с этим не согласен, пусть покинет наши ряды».

— Интересная вещь получается, — осенило Хотяева. — Таким образом Амин, используя запрет на термины, пытается прихлопнуть Кармаля и его сторонников. Ведь на персидском языке название НДПА звучит как: «Хезб-е демократик-е хальк-е Афганистан». Получается, что «бренд» халькистов остается в названии партии и на ее знамени, а об упоминании другого крыла даже говорить запрещается.

Хотяев написал по этому поводу телеграмму в Центр. В ней он обосновал вывод о том, что расширенное заседание политбюро не только не будет способствовать укреплению единства партии, но, напротив, явится дополнительным раздражителем для парчамистов и может способствовать новому расколу.

Этот документ он сразу же доложил Орлову-Морозову. Тот внимательно вчитался в текст, пожал плечами и сказал: «Вряд ли проблема афганских терминов… может быть достаточно глубоко понята… в Центре. Но в аналитическом плане ты, Володя, отработал тему как надо». Потом замрезидента и Хотяев пошли с телеграммой к только что приехавшему из Москвы Осадчему.

Бодро выглядевший после отпуска и лечения Вилиор Гаврилович тут же подписал депешу в Центр.

На следующий день резидент советской разведки собрал совещание своих сотрудников, включая технический персонал и оперативного водителя. Он коротко, но не без гордости сообщил, что во время отпуска его принимали председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов, секретарь ЦК КПСС Борис Николаевич Пономарев и многие другие, очень важные партийные и государственные персоны. Андропов поставил задачу: использовать все возможности разведки, чтобы помочь новому режиму выстоять и утвердиться в непростых внутриполитических и внешнеполитических условиях. Предупредил, что мы ни в коем случае не должны вмешиваться во внутренние дела суверенного государства и, прежде всего, брать на себя роль третейских судей в разрешении тех противоречий, которые после Апрельской революции с новой силой обострились в рядах Народно-демократической партии. При этом Юрий Владимирович просил подумать, стоит ли нам поддерживать негласные контакты с представителями «парчамистского» крыла НДПА. А вдруг об этих наших контактах с парчамистами станет известно Тараки и тот заподозрит нас в «закулисной игре»? В таком случае искреннему, товарищескому характеру наших отношений может быть нанесен существенный ущерб![17]

Далее Вилиор Гаврилович рассказал о встрече с Крючковым. Тот, видимо, уже зная о сомнениях Андропова насчет парчамистов, предложил всех агентов из числа бывших сторонников этого крыла НДПА «законсервировать». А контакты со всеми «объектами вербовочных разработок» из числа парчамистов пока прервать. Поведав о московских новостях, встречах и беседах, Осадчий сказал, что конкретные вопросы будет обсуждать с каждым из сотрудников один на один.

Рассказывая о проведенном в Москве отпуске, Вилиор Гаврилович ни разу не упомянул о посещении врачей или лечении по поводу недавно перенесенного инфаркта. Словно никакого инфаркта и не было.

Первым на беседу резидент вызвал к себе Алексея Петрова.

— Знаешь, Леша, тебе, видимо, скоро придется покинуть Афганистан. Сколько лет ты здесь сидишь?

— Четыре года с хвостиком.

— Надоело?

— Не знаю, как и сказать.

— Ну что ж, это полноценная загранкомандировка. В Москве тебе готовится замена. Ты много сделал. Заслужил высокий орден. О тебе сложилось хорошее мнение у руководства разведки. Ты не подвел нас также и по прикрытию — как корреспондент ТАСС. Тассовское руководство, насколько я знаю, ни в чем тебя упрекнуть не может. Я уверен, что теперь ты высоко поднимешься по службе. Ты ведь сам отлично понимаешь, что твое присутствие здесь, в Кабуле, создает некоторую тревогу в кругах НДПА. Если между Тараки и Кармалем завтра начнется свара, то и тот, и другой побегут к тебе, чтобы донести до руководства СССР накипевшее по «негласным каналам», в то время как теперь существуют «каналы гласные». Это напряжение необходимо снять. Ведь ты меня понимаешь, Леша?

Алексей согласно кивнул, хотя внутри сильно огорчился из-за слов начальника. Он припомнил то, что ему недавно говорил Виктор Бубнов («А хорошо ли, что близкие к тебе, Леша, люди теперь возглавили Афганистан?»). Петров понимал доводы Центра, изложенные ему непосредственным начальником, и не мог с ними не согласиться, однако из Кабула уезжать ой как не хотелось. Да, в Москве ему предложат командировки в другие, «хорошие» страны. Однако эти «хорошие» страны ему были не нужны. Алексей неплохо знал персидский язык, а на английском изъяснялся с трудом. Он со скукой думал о том, что теперь «обозначатся» командировки в Европу или Америку. Престижно и денежно, но как-то тоскливо и совсем не интересно.

Следующим в кабинете Осадчего оказался Виктор Бубнов.

— С кем из ваших агентов и оперативных связей, Виктор Андреевич, вы считаете возможным расстаться в складывающихся на данный момент условиях? В свете того, что я говорил на общем совещании? Другими словами, с кем из парчамистов вы готовы прекратить связь?

— Ни с кем, — твердо и спокойно ответил Бубнов. — Вилиор Гаврилович, вы же не хуже меня понимаете, что те агенты, те люди, с которыми я здесь встречаюсь, кроме всего, мои друзья. Требуйте от меня всего чего угодно, но только не предательства друзей.

— Ты что, Витя, — перешел резидент на доверительный тон, — я бы от тебя такого никогда бы и не потребовал. И к тому же, Витя, насколько я знаю, у тебя на связи нет ни одного парчамиста. Ты меня извини, я должен был формально тебя спросить об этом. Сам понимаешь, есть указание Центра, а с ним не поспоришь.

Потом настала очередь Старостина.

— Валерий, я думаю, что тебе, в свете поступивших указаний, следует законсервировать «Хоста» и отказаться от работы с «Артемом», — сухо велел Осадчий.

— Почему? — не менее сухо поинтересовался Старостин, который уже заранее продумал свои аргументы и линию разговора.

— Потому что они парчамисты.

— Вилиор Гаврилович, а вам не кажется, что, идя на консервацию агентов-парчамистов, мы допускаем серьезную ошибку? Во-первых, мы тем самым дискредитируем работу разведки. Секретную работу. Ведь то, что предлагает Центр, заранее допускает возможность провала или как минимум утечки информации. Они там, в Центре, почему-то думают, что мои контакты с агентами кому-то, кроме вас и центрального аппарата, могут стать известными. Почему же они нас так недооценивают? Почему они там думают, что «Хост» или «Артем» должны или разболтать о нашем сотрудничестве, или провалиться?

Во-вторых, мне абсолютно непонятно, почему Центр не интересует информация из среды «парчамистского крыла» партии. Ведь в нем, этом «крыле», в настоящее время происходят очень непростые и даже очень опасные процессы. А как же мы узнаем о планах и намерениях парчамистов, если не будем поддерживать контакты с агентурой из их среды? Вот выкинут они завтра какой-нибудь «сальто-мортале», и тот же Центр обвинит нас в неспособности отслеживать развитие политической обстановки в стране. И что мы тогда ответим Москве? Напишем, что вы же сами, товарищи руководители, запретили нам работать с агентами-парчамистами? Примет ли начальство такое наше оправдание?

В-третьих, а чего ж это Центр так боится, что Тараки и Амину станет известно о наших контактах с представителями «парчама»? Ну, допустим, при каком-то маловероятном стечении обстоятельств и станет известно. Что ж, переживут эти наши товарищи Тараки и Амин, а потом еще покладистей будут. А куда ж они от нас денутся? Что, переориентируются на Запад или на китайцев? Так тогда же их ближайшие соратники по партии в клочья порвут.

И в-четвертых. Вы лучше меня это знаете, что законсервировать активного агента очень непросто. Это всегда больно бьет по его психике.

Пока Старостин говорил, Осадчий его ни разу не прервал. Когда оперработник закончил свой монолог, Вилиор Гаврилович твердо сказал:

— Валера, я знаю, что ты отчасти прав. Но есть указание высокого московского начальства, и мы не можем против него возражать. Поэтому не рассуждай, а думай, как лучше выполнить это указание.

— А что тут думать! «Хост» никогда официально не был членом НДПА, никогда не был известен как сторонник «парчама». Его имя не проходило ни по каким партийным спискам, никаких партийных постов, должностей он никогда не занимал, ни в каких официальных мероприятиях партии не участвовал. Сегодня он пенсионер, бывший чиновник МИДа. Все это «прописано» в его деле, хранящемся в Центре. Его мы всегда можем, и я думаю, должны представить как представителя старого режима, который будет использоваться нами для получения информации из среды афганской аристократии, королевского и даудовского чиновничества, контрреволюционных кругов. Ведь мы должны добывать такую информацию?

Осадчий улыбнулся и согласно кивнул.

— С «Артемом» другая ситуация. Он действительно был активным членом фракции «парчам». Со школьной скамьи ходил в революционерах. За ним следовали толпы молодежи. За свои революционные дела он даже сидел в тюрьме. Он и сегодня поддерживает дружеские отношения со многими видными парчамистами первого эшелона. Однако, как известно всем парчамистам, халькистам и даже многим людям, не имеющим отношения к НДПА, он более трех лет назад был с треском изгнан из партии лично Бабраком. Это дело тогда получило большой резонанс. Если вы помните, в свое время Бабрак Кармаль после громкого скандала, случившегося из-за женитьбы Наджибуллы на представительнице королевского рода, издал директиву для членов своей фракции, чтобы те, прежде чем принять решение о женитьбе или замужестве, советовались со своими непосредственными партийными руководителями. «Артем», решив вступить в брак со своей нынешней женой, пошел к Кармалю. Но тот запретил ему жениться на женщине, которая в свое время отвергла ухаживания Бабрака. «Артем», невзирая на запрет Кармаля, женился. И тогда был исключен из партии. Итак, ни тот, ни другой не являются членами «парчама».

— Знаешь, Валера, за что я тебя люблю? — у Осадчего явно улучшилось настроение. — За честный огонь в глазах и за изворотливость натуры. Ты способен убеждать людей. Но не зазнавайся. Ведь убедить человека можно только в том, в чем он сам хочет убедиться.

— Спасибо, Вилиор Гаврилович! Я так понимаю, работу с «Хостом» и «Артемом» можно продолжать?

— Да, но встречи с ними сократи. Внимательнейшим образом отслеживай ситуацию вокруг. Требуй от них строжайшего соблюдения правил конспирации в работе. Ладно, есть у нас, как ты сам знаешь, «мертвые души», которые только значатся в числе наших помощников, а толку от них никакого. Вот они-то и будут парчамистами.

— А как же Иван Иванович? Не настучит?

— С ним мы как-нибудь разберемся.

* * *

В середине июня Виктор Бубнов встретился с агентом «Махмудом». Афганец выглядел очень плохо. Исхудал, синяки под глазами. Кожа лица обрела желтовато-зеленоватый оттенок. Некогда добротные пуштунские усы обвисли и теперь не могли бы устрашить противника или вызвать восхищение у женщин. Еще вчера ловкий в движениях, «Махмуд» теперь стал двигаться медленнее и скованнее. Он опасался растревожить только недавно зажившую рану, полученную во время переворота 27 апреля.

Виктор с искренним чувством обнял агента и в первый раз за все время знакомства назвал его «братом». Сели, выпили «по сорок капель» (водка «Московская» в экспортном исполнении), закусили тем, что поставила на стол Антонина. Потом стали беседовать о политике.

Перед Виктором стояла задача: выяснить, что же, наконец, происходит в партии. Насколько серьезны обозначившиеся противоречия между фракциями с точки зрения халькистов и к чему они могут привести. Не мудрствуя лукаво, Виктор напрямую, «по-братски», спросил гостя:

— А как складываются у вас отношения с товарищем Кармалем и его друзьями-парчамистами? Нам известно, что в партии появились какие-то трения.

— Знаешь, брат, в партии и в руководстве страной складывается очень непростая ситуация, — глубоко задумавшись, ответил «Махмуд». — Я, честно говоря, не люблю Кармаля и его друзей. Лучше бы их не было рядом с нами. И в Афганистане лучше бы их не было.

— Почему?

— Уж больно они речистые, хитрые, верткие. На все у них есть свое слово, свое доказательство, своя правда. Они интеллигенты, далекие от нужд и чаяний афганского народа.

— Ну и что дальше? — спросил оперработник, глядя испытующим взором в абсолютно черные зрачки агента.

— Я думаю, что Кармаль очень скоро попросит товарища Тараки отправить его куда-нибудь послом. Он сегодня, с одной стороны, не может смириться с тем, как его «упаковали». С другой стороны, не хочет поддерживать тех парчамистов, которые требуют от него немедленно вступить в заговор для свержения Тараки. Естественно, он не согласится поехать в Америку в ФРГ или в другую капиталистическую страну. А в СССР его никто не назначит.

— Откуда ты знаешь о том, что какие-то парчамисты собираются свергнуть Тараки?

— От Асадуллы Сарвари — начальника службы государственной безопасности Афганистана. Это бывший летчик, мой близкий друг. Ты с ним незнаком?

— Незнаком. Однако слышал, что он жестоко пытает и убивает людей в застенках АГСА[18].

— Товарищ Сарвари, поверь мне, очень честный человек, настоящий революционер. А если кого-то он расстрелял или замучил, так это необходимо для победы революции. Товарищ Амин каждый день передает товарищу Сарвари много людей, с которыми ему необходимо разобраться. Большинство из них — западные шпионы, ярые реакционеры, террористы. «Плоха та революция, которая не умеет защищаться», — говорил Ленин. Будь ты или я на его непростой должности, мы бы делали то же самое. Или, пожалуй, проявляли бы еще большую жестокость…

— Значит, Сарвари известно все, что происходит вокруг Кармаля?

— А ты как думал? Ведь он же и подсылает к нему некоторых людей из числа «мнимых парчамистов».

— Ты знаешь этих людей?

— Естественно, нет. Разве Сарвари назовет их имена даже мне, его другу? Да и спрашивать его об этом как-то неудобно. Если вам это нужно, пусть ваш советник, который по линии КГБ приехал к товарищу Сарвари, подробно расспросит его об этом.

— А как ты думаешь, Кармаль догадывается о том, что к нему подсылают таких «мнимых парчамистов»?

— Я не знаю точно, есть ли у товарища Кармаля какие-то конкретные сведения о работе АГСА против него. Но если даже таких сведений у него нет, я не сомневаюсь, что он обо всем догадывается. Он очень умный, очень хитрый и дальновидный политик. Иногда мне кажется, что он умеет читать мысли, предвидеть события.

— И что из этого следует?

— А то, что я уже сказал. Кармаль и его друзья в ближайшее время сами попросятся за границу в качестве послов или на другие должности в разные страны. Они захотят отсидеться, выждать, посмотреть, что будет завтра. И в Афганистан они, скорее всего, больше не вернутся. Мы их сюда не пустим.

— А я и не знал, что ты такой непримиримый противник парчамистов. Раньше ты мне ничего подобного не говорил.

— «Непримиримый противник» — это слишком сильно сказано. Кто я такой, чтобы быть «непримиримым противником» товарища Кармаля и его очень известных в народе соратников? Он может стать моим «непримиримым противником», только если таковым его объявит товарищ Тараки. Парчамисты мне действительно не очень-то нравятся, я знаю о них много плохого, не слишком доверяю им, однако, пока товарищ Тараки не скажет, что они наши «непримиримые противники», я их такими считать не могу.

— А он так пока не говорил?

— Пока нет. Я думаю, что сейчас по-настоящему «непримиримым противником» товарища Кармаля является в нашей партии только один человек — товарищ Амин.

— Почему?

— Ты же знаешь, товарищ Кармаль — заместитель товарища Тараки на всех должностях. Случись с Тараки какая-то беда, ну там, гибель в результате несчастного случая, теракта или внезапной болезни, и тогда Кармаль станет законным руководителем партии и государства. А это означает конец политической карьеры товарища Амина.

— А какие у него амбиции?

— Я думаю, он спит и видит одно: как бы занять место товарища Тараки. И потому ему необходимо сегодня убрать Кармаля и других наиболее популярных в партии и в стране деятелей «парчамистского» крыла НДПА.

— А ты, брат, не думаешь, что после того, как он уберет со своей дороги парчамистов, ему захочется избавиться и от своих соперников в стане халькистов?

— Среди нас, халькистов, у товарища Амина нет соперников. Он сегодня второй, после товарища Тараки. И товарищ Тараки не раз давал нам это понять. Кроме того, я уверен, задумай товарищ Амин что-то против одного из нас, товарищ Тараки не допустит несправедливости.

Содержание этой беседы с «Махмудом» показалось Виктору Бубнову очень важным. На следующий день он изложил услышанное от агента в телеграмме, адресованной Центру. Однако никакой реакции из Москвы не последовало.

* * *

С началом лета в Афганистан хлынули советники от разных советских ведомств. Направил своего представителя в Кабул и центральный комитет КПСС.

Прежде Валерий Харазов был вторым секретарем ЦК компартии Литвы, кандидатом в члены ЦК КПСС и депутатом Верховного Совета СССР. То есть по номенклатурной шкале он входил в состав высшей советской элиты. А почему выбор пал именно на него? Возможно, сказалось то, что двумя годами ранее он успешно справился с аналогичным заданием, будучи партсоветником в Анголе.

В три дня собрался литовский секретарь в дальнюю дорогу. Тот же Ульяновский, напутствуя его, честно признался: «Я не знаю, чем ты там будешь заниматься. На месте сам сориентируешься. Мой тебе совет следующий. Постарайся не допустить трех бед: раздрая между ЦК и армией, между правительством и религиозными деятелями, между властью и племенами. В истории Афганистана было много случаев, когда обиженные племена приходили в Кабул и свергали правительство».

Кандидат в члены политбюро Пономарев тоже был краток: «Ситуация в партии непростая. “Хальк” и “парчам” по-прежнему, несмотря на наши титанические усилия, продолжают враждовать. Происшедшее год назад объединение носит скорее механический, формальный характер. Прежде мы больше сотрудничали с парчамистами и знаем их лучше. Вы, кстати, разберитесь там, как правильно называть второго человека в партии — Бабрак Кармаль или Кармаль Бобрак?»

Вот и все напутствие. Харазов понял, что не очень-то расположены на Старой площади к беседам об Афганистане. Ему показалось, что как-то раздражала коллег эта афганская тема, неприятной была для них. Только несколько месяцев спустя он уяснит, в чем дело: из Кабула что ни день поступала неприятная информация, на которую следовало реагировать. А как реагировать — этого никто не знал. «Разберешься на месте» — вот и весь наказ.

В Афганистане, едва Харазов ступил на раскаленный бетон кабульского аэродрома, его приветствовал невысокий человек в афганской военной форме, но без знаков отличия:

— С прибытием, Валерий Иннокентьевич!

Харазов обрадовался: генерал Горелов раньше служил командиром десантной дивизии в Литве, они встречались и даже приятельствовали. Сейчас главный военный советник сразу взял новичка под свое крыло и охотно согласился ввести его в курс дела.

Впрочем, знакомство с самой болезненной проблемой произошло для Харазова почти сразу после прилета в Кабул при первой встрече с главой афганского государства и генеральным секретарем ЦК НДПА. Тараки после ритуальных приветствий рассказал о ситуации в стране, заверил, что скоро здесь будет построен социализм. Посоветовал держать постоянный контакт с товарищем Амином и решать с ним все возникающие вопросы. А затем, попрощавшись с другими участниками встречи, попросил Харазова и посла Пузанова задержаться у него в кабинете. Когда они остались втроем, Тараки с непроницаемым лицом объяснил, что советским товарищам хочет сделать заявление Бабрак Кармаль. Второй человек в партии и государстве вошел, холодно поздоровался с советскими гостями и, сев рядом с ними, уперся злобным взглядом в Тараки. В кабинете повисла неловкая тишина. Потом ее прервал срывающийся от волнения голос Кармаля:

— Я прошу советских товарищей, — говорил он, не отрывая горящих глаз от хозяина кабинета, — передать руководству ЦК КПСС о том, что у нас в центральном комитете сложилась ненормальная обстановка. В работе политбюро отсутствует всякая демократия и коллегиальность. Фактически всю власть в стране и партии узурпировали два человека — Тараки и Амин. Они готовят и принимают самые важные и принципиальные решения без коллективного обсуждения, игнорируют мнения других членов ЦК и политбюро. Меня отстранили от всех партийных и государственных дел, от принятия любых решений. Я нахожусь как бы в золотой клетке. В этих условиях я должен или притвориться больным или уехать послом в какую-нибудь страну.

Харазов был в замешательстве. Его предупреждали о разногласиях, но что дело зашло так далеко… Как на все это следует реагировать? Почувствовав его настроение, Пузанов подвинул партсоветнику свою записку: «После того, как Кармаль уйдет, попросите товарища Тараки о новой отдельной встрече с ним для обсуждения этих деликатных вопросов».

Не дав Кармалю закончить его монолог, Тараки с силой стукнул кулаком по столу:

— Хватит! Это все ложь! У нас в партии и государстве полная демократия. Решения принимаются коллегиально. Но если кто-то не желает с ними считаться, то мы пройдемся по ним железным катком. Да!

«Ого, — подумал Харазов, — какие страсти! А мне говорили о Тараки как о добром дедушке, который мухи не обидит. Далеко у них зашло. Так далеко, что обратного пути, кажется, уже нет. Не просто враги, а враги смертельные. Даром, что члены одной партии».

Бабрак Кармаль встал, сухо попрощался с советскими гостями, глаза его были красными, лицо еще больше потемнело от гнева. Когда он покинул комнату, Тараки опять стукнул кулаком по столу: «Мы пройдемся по своим врагам железным катком!»

…Да, в Афганистане потом будет еще много партсоветников — из провинциальных обкомов, республиканских ЦК и даже со Старой площади. Некоторые из них ничтоже сумняшеся станут с энтузиазмом переносить опыт советского партстроительства на афганскую почву. Создавать парткомы, проводить партсобрания, организовывать партучебу… Все, как у нас: если собрание, то президиум, речь докладчика с обязательным цитированием Ленина, Брежнева, Тараки (а затем — Амина, Кармаля, Наджибуллы), голосованием, принятием резолюции, клятвами в верности завоеваниям «Великой Апрельской революции». Коммунистические субботники, Ленинские уроки, соцсоревнование, ударники труда, делегаты, съезды — все, как у нас, один в один. Весь формализм, всю шелуху, всю аппаратную никчемность тащили они из Союза в Афганистан. К чести Харазова следует сказать, что он избежал подобного стиля. Интеллигентный и мягкий, Валерий Иннокентьевич искренне пытался разобраться в том, что здесь происходит, хотел докопаться до сути тех процессов, которые определяют жизнь афганского общества, его ближайшее будущее. А советы, если и давал, то очень аккуратно.

Амин, встречи с которым были регулярными и долгими, дотошно допытывался у Харазова, как выстроена структура КПСС, какова роль рядовых членов партии, что из себя представляют руководящие органы. Однажды он обмолвился, что не худо бы по советскому образцу и их партию назвать коммунистической. Валерий Иннокентьевич постарался объяснить, почему этого делать не следует.

Амин прямо на глазах выдвигался на первые роли. Он уже руководил не только министерством иностранных дел, но и курировал вооруженные силы, спецслужбы, полицию, влезал в вопросы экономики, партийного строительства, идеологии. Горелов и Заплатин явно симпатизировали ему, генералам нравилась его бьющая через край энергия, невероятная работоспособность, стремление брать на себя ответственность. На фоне большинства других функционеров Амин, безусловно, смотрелся в выгодном свете. Жесткий? Но ведь это Восток, возражали военные советники Харазову, здесь иначе нельзя. Или ты, или тебя. Берет на себя слишком много? Но ведь не силой берет — Тараки сам с готовностью наделяет его все новыми полномочиями и уверяет при этом, что все равно лучше Амина никто с ними не справится. И разве это не так? Беспощаден по отношению к парчамистам? Но у них самих рыльце в пушку — сеют смуту в партии, вечно чем-то недовольны, демагоги и прохвосты… В среде наших военных советников Амин котировался очень высоко, именно его считали главным героем революции, мотором нынешней власти, с ним связывали надежды на будущее.

Сам Харазов не спешил ставить все точки над «и». Наблюдал, выслушивал разные мнения, делал выводы. Для него было очевидно лишь одно: никакими уговорами и увещеваниями добиться мира и согласия в НДПА не получится, процесс принял необратимый характер. Значит, придется принимать чью-то сторону.

За те три месяца, что он пробыл в Кабуле, Тараки принял его еще только один раз. И то с неохотой. Афганский вождь, уже вкусивший всю сладость своего пребывания на троне, явно не желал выслушивать от какого-то провинциального партработника из Литвы советы по поводу того, как руководить партией. Тараки стремительно терял чувство реальности. Он уже возомнил себя отцом нации, исторической личностью, а о скорой победе социализма говорил, как о деле почти решенном. Зачем ему выслушивать какие-то глупые советы? Некоторые товарищи из Союза явно не понимают афганской специфики, не сознают всей значимости победы Апрельской революции, не верят в скорое построение социализма. О чем с ними говорить?

У Харазова было поручение от ЦК КПСС — обязательно встретиться с афганским генсеком и передать ему специальное послание, суть которого опять — уже в который раз — сводилась к необходимости единства в руководстве партии. Когда они, наконец, встретились, и партсоветник озвучил послание, Тараки демонстративно отказался от обсуждения этой темы, а только сквозь зубы сказал: «Передайте вашему руководству благодарность за внимание и заботу».

На заседании политбюро 17 июня Амин, прибегнув к уже привычной для него революционной риторике, восславив «любимого вождя и учителя Нур Мохаммада Тараки», дав оценку ситуации в стране и в партии, затем обрушился с резкой критикой на Б. Кармаля и его сторонников. По его мнению, они вместо того, чтобы включиться в конкретную работу, занимаются интригами, вносят раскол в жизнь партии и общества. Амин прямо предложил подумать над тем, насколько правомерно пребывание этих людей в руководстве партии. Тараки отмолчался. Кармаль же, не в силах с собой совладать, бурно отреагировал на провокацию: «Если товарищи сочтут это разумным, то мы готовы оставить свои посты в партии и государстве». Амин словно только того и ждал: «Тогда я ставлю на голосование предложение — отправить товарища Кармаля и его единомышленников на дипломатическую службу в зарубежные страны». Через минуту все было кончено: с перевесом всего в один голос прошло предложение Амина.

Кармаль должен был отправиться послом в Чехословакию. Его брат, член ЦК Махмуд Барьялай, — возглавить дипмиссию в Пакистане. Другой член ЦК доктор Наджибулла (будущий генсек и президент) получил назначение в Тегеран. Глава МВД Нур Ахмад Нур стал послом в США. Анахита Ратебзад — в Югославии. Член ЦК Абдул Маджид Сарболанд был направлен генконсулом в Бомбей. Перед тем, как покинуть Афганистан, Кармаль конспиративно собрал всех видных соратников, на этой встрече было решено, что руководить фракцией на время его отсутствия будет министр планирования и экономики Султан Али Кештманд. Внедренная в ряды парчамистов агентура службы безопасности тут же сообщила об этом Хафизулле Амину.

Да и в резидентуре КГБ тоже прознали, что парчамисты не сидят сложа руки. Возможно, именно поэтому Пузанов отказался принять Б. Кармаля накануне его отъезда из Кабула. Посол понимал, что об этом немедленно станет известно Амину. В пятницу 21 июня Кармаль, Барьялай, Сарболанд и Анахита неожиданно появились у ворот советского посольства. Однако после недолгих препирательств с посольской охраной кортеж из четырех машин развернулся и нырнул в ближайший переулок. Гостям было сказано, что посол Пузанов находится на выезде в городе, хотя это было неправдой, Александр Михайлович, несмотря на выходной, был в своем кабинете. Проделав недолгий путь, кортеж остановился у виллы, где проживал корреспондент ТАСС. Хорошо известный Кармалю Алексей Петров к тому времени уже покинул Кабул, а на его место приехал новый сотрудник КГБ — Леонид Бирюков. Он только что прибыл в Кабул и еще до конца не сознавал всей глубины разногласий между халькистами и парчамистами. Кармаля и его соратников он знал лишь заочно — по московскому досье. Каково же оказалось изумление сотрудника разведки, когда около десяти часов вечера в его доме раздался звонок и у ворот он увидел четверку знаменитых парчамистов.

— Я — Бабрак Кармаль, — представился Бирюкову Бабрак Кармаль, — а это мои товарищи по центральному комитету. И он назвал своих спутников.

— Да, я знаю вас, товарищ Кармаль, очень рад, — выдавил обескураженный оперработник. — Пожалуйста, проходите.

— Будет лучше, — сказал Кармаль, — если наши автомобили тоже заедут внутрь.

— Да, да, конечно, — Бирюков открыл ворота, и на территорию виллы тут же въехали четыре машины, в которых кроме водителей оказались еще и личные телохранители членов ЦК.

Кармаль по-хозяйски, словно у себя дома, тут же прошел в ту комнату на первом этаже, где прежде его принимал Петров, а до него — резидент Гаврилин, тоже использовавший прикрытие корреспондента ТАСС. Анахита с шестимесячным ребенком на руках — сыном Махмуда Барьялая — поднялась на второй этаж, где ею занялась супруга оперработника Нина. Наджиб и Сарболанд расположились в холле.

— Необходимо срочно встретиться с товарищем Пузановым, — объяснил Кармаль цель их неожиданного визита. — Но нам в этой встрече отказывают. А дело не терпит отлагательств.

Из его последующих разъяснений Леонид понял, что гости убеждены: советские товарищи не знают о том, как принималось решение политбюро насчет почетной ссылки парчамистов, а если советским товарищам рассказать всю правду, то они немедленно вмешаются и поставят на место зарвавшихся халькистов.

Бирюков, хоть и был новичком в кабульской резидентуре, но уже кое-что понимал в том раскладе, который сложился к лету 78-го. Слушая Кармаля, он удивлялся его наивной вере в справедливость советских товарищей, в их способность вмешаться и помочь. Но что делать? Не укажешь же уважаемым гостям на дверь. А они между тем терпеливо сидят, ждут от него помощи.

Поставив перед афганцами чай, Леонид сказал, что сходит в посольство и попытается найти там Пузанова. Дежурный комендант, с усмешкой глядя на него, пояснил, что Александр Михайлович уехал на рыбалку, а когда вернется — этого никто не знает. В резидентуре Леонид застал Ивана Ивановича Ершова, но тот, выслушав коллегу, глубоко задумался, а потом дал «ценный» совет: «Ты выясни, чего они хотят, а утром доложишь».

Время между тем приближалось к полуночи. Бирюков не солоно хлебавши вернулся обратно, выставил на стол всю имевшуюся в доме выпивку (с закуской, правда, было плохо: орешки да чипсы) и стал слушать жалобы парчамистов. Иногда кто-то из них звонил по телефону, но говорить старались на пушту, которого Леонид не знал. Он лишь догадывался по отдельным словам и по тону, что звонят, скорее всего, военным и о чем-то этих военных просят.

Ситуация была дурацкая. Глубокой ночью в доме сотрудника КГБ сидели и вели беседы видные афганские оппозиционеры, практически враги существующего режима. Они открыто ругали Тараки и на чем свет крыли Амина, они звонили с его телефона, который наверняка прослушивался службой безопасности. И они, похоже, до утра не помышляли уходить. А и как уйдешь? После наступления комендантского часа мало кто отваживался разъезжать по Кабулу, даже зная пароль. А этим людям, бросившим вызов режиму, ясное дело, не следовало играть с судьбой.

Поздно ночью Бирюков сделал последнюю попытку получить какую-то помощь извне. Он вспомнил, что на соседней вилле, занимаемой уехавшим в отпуск Валерием Старостиным, сейчас живет бывший резидент Гаврилин, приехавший сейчас в короткую командировку. Опытный и искушенный в афганских делах Валентин Трофимович входил в группу Ершова. Однако полковник, как и все остальные, тоже предпочел отсидеться в кустах. Узнав, что и посольские, и Ершов оставили Бирюкова один на один с возникшей проблемой, Трофимыч посоветовал «корреспонденту» дождаться утра и обо всем подробно доложить начальству.

Лишь с рассветом гости покинули виллу ТАСС. Прощаясь, Бабрак Кармаль пристально взглянул прямо в глаза Бирюкову и проговорил уверенно: «А ведь мы с вами, товарищ Леонид, еще встретимся».

С явным облегчением закрыв за афганцами ворота, Бирюков присел на прохладный камень крыльца. Закурил. И вдруг над крышей виллы низко-низко пролетел вертолет. Он сделал круг над окрестностями, вернулся и завис прямо над его домом. Леониду стало не по себе. «Вот сейчас бросят оттуда гранату — и все, конец», — подумал он. Вертолет какое-то время посвистел лопастями у него над головой, потом резко накренился и ушел в сторону центра. А Бирюков, несмотря на ранний час, сразу направился в посольство. Удивительно, но и Пузанов уже был на месте. Абсолютно сбитый с толку, не выспавшийся и растерянный оперработник стал сбивчиво докладывать послу о случившемся. Но Александр Михайлович, оказывается, уже обо всем знал.

— Успокойся, дорогой, — сказал он в несвойственной ему отеческой манере. — Мы уже проинформировали Москву о том, что Бабрак Кармаль и его товарищи провели ночь в корпункте ТАСС. Все в порядке. А сейчас иди и обо всем доложи своему начальству.

Выйдя от посла, Бирюков сел за составление телеграммы в Центр и спустя какое-то время положил перед Орловым-Морозовым 15 страниц убористого текста. Заместитель резидента невозмутимо пробежал написанное, потом поднял глаза на оперработника:

— А ты хочешь и дальше работать у нас? Хочешь? Тогда мой тебе совет: или оставь это мне или сам порви всю свою писанину. И забудь о ней навсегда.

Заместитель резидента уже хорошо понял, что подобного рода послания лишь вызывают раздражение у Москвы.

Не найдя понимания у советского посла, Кармаль предпринял попытку объясниться с главой государства. Нанеся прощальный визит Тараки, он попытался предупредить его о грозящей опасности: «Ваш “любимый ученик” не остановится ни перед чем на пути к единоличной власти, откройте же, наконец, глаза». Но Тараки в ответ только рассмеялся: «Обида затуманила твой разум. Амин готов без промедления отдать за меня свою жизнь — вот в чем правда». На этом и распрощались.

Главному партсоветнику Валерию Харазову о ночном инциденте, связанном с парчамистами, ничего сообщать не стали. У Харазова почему-то не сложились отношения с «ближними». Возможно, виной тому была его дружба с Гореловым, мнение которого к тому времени по многим вопросам часто не совпадало с позицией работников КГБ. Или его слишком независимый характер. Он прекрасно ладил с послом Пузановым, проводил долгие беседы с военными, а вот с чекистами за три месяца так ни разу и не встретился. Он подозревал, что направляемая им в ЦК КПСС информация иногда сильно расходится с тем, что пишут в Москву по своим каналам «ближние».

Однажды наш экономический советник, по службе имевший рабочие контакты с министром планирования, сказал Харазову, что с ним хочет встретиться Султан Али Кештманд. Валерий Иннокентьевич предложил местом для встречи тот скромный особняк, который был выделен для работы аппарату партсоветников. Кештманд отказался («Не хочу, чтобы об этом тут же донесли Амину») и в свою очередь предложил ночью встретиться на пустыре за жилыми домами Микрорайона. Тут уж отказался Харазов: официальному представителю ЦК КПСС не пристало участвовать в таких шпионских играх. Через несколько дней Кештманд был арестован — как заговорщик, иностранный агент и враг революции.

Едва освоившись с обязанностями посла в Праге, Бабрак Кармаль получил указание от афганского руководства немедленно вернуться домой. Якобы для того, чтобы получить новое назначение. Но, почувствовав неладное, он с помощью сотрудников чехословацкого МГБ покинул Прагу и укрылся на одной из секретных дач недалеко от курортного города Карловы Вары. Амин был вне себя. По его заданию в Чехословакию направилась группа киллеров, но их успела нейтрализовать чехословацкая контрразведка.

В те же дни Кабул посетила партийно-правительственная делегация под руководством секретаря ЦК компартии Чехословакии Васила Биляка. Тараки и Амин в беседе с гостями стали настаивать на выдаче им Кармаля. «Если вы не сделаете этого, то мы не сможем считать вас своими друзьями», — угрожали они. Но Биляк в ответ только вежливо улыбался. Когда же официальная часть встречи закончилась и Тараки ушел, Амин сказал гостю:

— Если нам удастся напасть на след Кармаля, мы привезем его в Афганистан и здесь расстреляем как агента ЦРУ.

Биляк, получивший на сей счет твердые инструкции из Москвы, опять оставил слова Амина без комментариев.

Бабрак Кармаль летом и осенью 1978 года стал большой головной болью не только для халькистов, но и для Москвы. С одной стороны, его, опытного афганского революционера, преданного идейного борца, проверенного и испытанного друга СССР, следовало оберегать от мести «соратников». С другой, нельзя было давать Тараки и Амину даже малейшего повода для недовольства. Эти два человека олицетворяли собой реальную и законную власть, которой требовалось выражать уважение и поддержку. Кармаль же вовсе не желал тихо отсиживаться в своей невольной ссылке, он принимал у себя других видных парчамистов, обсуждал с ними планы борьбы с врагами. И об этом почти сразу же становилось известно Кабулу: служба безопасности плотно обложила своей агентурой опального революционера.

Амин прекрасно понимал, что Чехословакия дала укрытие его недругу не сама по себе, а только заручившись согласием Москвы. Поэтому не упускал возможности попенять советским товарищам: что же это вы покрываете заговорщика и агента ЦРУ? Он ведет против нас подрывную работу, а вы, получается, способствуете этому? Наконец, резидент КГБ Вилиор Осадчий разразился телеграммой в Центр, суть которой сводилась к тому, что надо бы приструнить товарища Кармаля.

«Бывший посол ДРА в Праге Кармаль Бобрак (именно так продолжали тогда писать в документах фамилию афганского лидера. — Авт.), которому чешские товарищи предоставили политическое убежище, после смещения с должности посла и его отказа вернуться на родину ведет среди парчамистов, находящихся за рубежом (в капиталистических и социалистических странах) и в Афганистане, работу по сплочению их для борьбы против существующего в Афганистане режима, против правящей Народно-демократической партии и правительства ДРА», — писал резидент.

Заместитель заведующего международным отделом ЦК Р.А. Ульяновский, ознакомившись с этой шифровкой, немедля вышел с запиской в секретариат ЦК: «Полагали бы целесообразным обратиться в ЦК КПЧ с предложением провести с К. Бобраком беседу о необходимости прекращения им деятельности, враждебной прогрессивному режиму в Афганистане». И вскоре советский посол в Праге получил указание встретиться с одним из руководителей чехословацкой компартии и передать ему просьбу: провести воспитательную беседу с афганским лидером. Тезисы этой беседы прилагались. Там, в частности, говорилось о том, что «подобная деятельность К. Бобрака ставит и тех, кто предоставил ему гостеприимство, и советских товарищей в ложное и затруднительное положение перед нынешним революционным режимом в Афганистане». Афганскому функционеру предписывалось «сделать из этого правильные выводы».

Говорят, Кармаль, молча выслушав сей приговор, мрачно заметил: «Погодите, совсем скоро советские товарищи заговорят со мной по-другому».

Как в воду смотрел.

А миссия партсоветника Харазова завершилась в Афганистане спустя три месяца. Он без всякого сожаления расстался с этой так и не понятой им страной, вернулся в тихий и уютный Вильнюс. В Москве сделал остановку, чтобы отдохнуть и подлечиться. Думал, что его пригласят на Старую площадь, начнут расспрашивать о ситуации в НДПА, поинтересуются его мнением насчет того, как строить отношения с «революционерами». Но шли дни, а из ЦК никто не звонил.

* * *

За два с половиной месяца, прошедших после Апрельской революции, в Афганистане было раскрыто около тридцати заговоров против новой власти. «Заговорщиков» арестовывали, быстренько выбивали из них признательные показания и после этого обычно расстреливали. Без всякого суда.

В августе по обвинению в государственной измене были арестованы начальник Генерального штаба Шахпур и начальник столичного госпиталя доктор Али Акбар. Оба они были беспартийными, но каток репрессий уже настигал всех, кто хоть в малой степени подозревался в нелояльности новой власти. Затем настал черед министра обороны.

Абдул Кадыр, как и раньше, не скрывал своего негативного отношения к распрям в НДПА. Министр прекрасно понимал, что добром для него это не кончится, однако природное упрямство побеждало здравый смысл. Когда в Кабуле был развернут узел закрытой связи, Кадыру позвонил министр обороны СССР маршал Устинов. Выслушав его поздравления и напутствия, Кадыр ответил:

— Товарищ маршал, я жизнь готов отдать за дело революции. Я искренний и преданный друг СССР. Но вы должны знать о том, что в нашей партии непорядок, там продолжаются разногласия. И теперь мы очень надеемся на ваших советников — на их волю и мудрость.

Он также попросил прислать подробные карты Афганистана.

— Карты мы вам немедленно пришлем, — ответил Устинов. — А насчет разногласий не волнуйтесь, все будет хорошо. Мы оперативно направим в Афганистан новых авторитетных советников. Думаю, что ваши руководители прислушаются к их мнению.

Карты Кадыр действительно получил едва ли не на следующий день. Они были секретными, поэтому после работы их надлежало под роспись сдавать генералу Горелову. А вот насчет разногласий… Новые советники прибывали в Афганистан каждый день, однако ситуация в партии становилась все хуже. К середине лета те парчамисты, которые не уехали за границу и не были брошены в тюрьмы, ушли в подполье.

Кадыр не был парчамистом. Он все еще пытался соблюсти свою непорочность, оставшись вне фракций. Но независимых к этому времени уже быть не могло. Те, кто не приползал на коленях к Тараки и Амину, клянясь им в личной преданности, автоматически причислялись к стану врагов и подлежали истреблению.

Еще в мае Амин как бы в шутку обратился к министру обороны с просьбой присвоить ему звание генерала.

— Но это не моя компетенция, — отговорился Кадыр. — Звание генерала может присвоить только глава государства.

— Ах, Кадыр, — погрозил ему пальцем Амин. — Просто ты не хочешь признать мои заслуги в успехе вооруженного восстания.

К тому времени в Кабуле уже была издана и широко распространялась брошюра, в которой все заслуги в успехе Апрельской революции приписывались Амину и халькистам.

А в августе он пригласил Кадыра в гости. Повод был подходящий: министра обороны ввели в состав ЦК партии, то есть оказали ему высшую степень доверия. Дочь Амина разлила по стаканам дорогой шотландский виски. На стене в гостиной висела карта Афганистана, выполненная из полудрагоценных камней.

— Видишь эту карту? — спросил хозяин дома. — От Сеистана до Бадахшана все твое. Теперь ты хозяин этой земли. Но с одним условием — если не пойдешь против меня. Иначе — смерть.

— Я не хочу идти против тебя, — заверил его Кадыр. — Но скажи, отчего ты обманул меня? Ведь помнишь, ты приходил ко мне вместе с Тараки, и вы клялись в том, что партия будет единой.

Амин резко отставил в сторону свой стакан — так, что виски пролился на стол. Он подошел вплотную к Кадыру, взял его за локоть и, глядя прямо в глаза, сказал:

— Доверься мне, и тогда все у тебя будет хорошо.

Кадыр освободил локоть и сделал шаг назад:

— Я знаю, ты можешь арестовать меня и даже убить. Но есть твои амбиции и твоя игра, которая мне непонятна, и есть дело революции, которому я служу.

…Так рассказывал нам Кадыр о том разговоре. И клялся в том, что никаких действий против Тараки и Амина он не предпринимал. Трудно сказать, был ли Кадыр до конца искренен с нами. По официальной версии, парчамисты и некоторые генералы из Минобороны, возможно, каждые в отдельности, готовились к свержению режима, разрабатывали план очередного переворота. В афганских источниках приводится даже дата, на которую была назначена очередная «революция», — 12 сентября 1978 года. Начальник Генштаба Шахпур Ахмадзай и ряд старших офицеров Минобороны якобы должны были обеспечить поддержку воинских частей, нейтрализацию «халькистского» командования. Министру планирования Султан Али Кештманду и другим видным парчамистам поручалась работа с гражданским населением, они должны были по сигналу вывести людей на улицы в знак солидарности с противниками Тараки и Амина. Все склоняются к тому, что главным режиссером-постановщиком очередной политической драмы на кабульской сцене надлежало снова стать Абдулу Кадыру. Однако сам он в разговоре с нами отверг такое предположение. Зато доподлинно известно следующее: 17 августа 1978 года, то есть спустя 112 дней после Апрельской революции, один из главных исполнителей этой революции был брошен в тюрьму.

Накануне вечером министру обороны принесли телефонограмму от командира 20-й дивизии, которая дислоцировалась на севере страны в Кундузе. Там было сказано: «Силы мятежников захватили аэродром, просим оказать помощь».

«Что-то тут не так», — подумал Кадыр и велел дежурному офицеру еще раз связаться с Кундузом и попросить подтверждения. Через несколько минут ему кладут на стол еще одну телефонограмму — с подтверждением просьбы о помощи. Кадыр идет к Тараки: «Вот такая ситуация. Предлагаю перебросить туда полк коммандос из крепости Бала-Хиссар». В это время в кабинет к главе государства заходят Амин в компании с другими героями революции — Гулябзоем и Ватанджаром. Тараки показывает им телефонограмму из Кундуза и говорит о предложении Кадыра перебросить полк коммандос. Амин берется за телефон, сам звонит в Кундуз. Потом кладет трубку:

— В Кундузе все спокойно. Там нет никаких мятежников. Это все интриги Кадыра. Наверняка хотел поднять спецназ, чтобы еще один переворот устроить. Он ведь у нас мастер по этой части.

Кадыр вытянулся перед Тараки:

— Кого вы пригрели? Этот человек очень опасен. Он опаснее любого врага, — сказав это, министр отдал честь, повернулся и вышел из кабинета. В тот момент ему было абсолютно ясно, что произойдет дальше. Он понял, как его «развели» с Кундузом. Брат Амина Абдулла накануне был назначен уполномоченным Революционного совета по зоне «Север» — наверняка это он организовал ложные сообщения о захвате мятежниками аэродрома.

На следующее утро, как всегда, перед началом рабочего дня, к министру обороны заглянули Горелов и Заплатин. Абдул Кадыр бодро доложил им, что никаких особых происшествий ночью не произошло, все войсковые части на месте и занимаются плановыми учениями. И вдруг звонок. Он снимает трубку: «Понял, уже иду». И советникам: «Президент вызывает. Если хотите, ждите здесь моего возвращения». Потом помолчал немного, глядя куда-то в сторону, и добавил: «Но на всякий случай хочу вам сказать: прощайте». Отдал Горелову секретные советские карты и ушел.

Прошел час, второй. Наконец в кабинете появился адъютант Кадыра:

— Министр обороны арестован по подозрению в государственной измене.

— Что! — побагровел лицом Горелов. — Да как они посмели? Это же мой друг. Герой революции. — И трехэтажным матом в адрес руководителей афганского государства.

Заплатин его едва успокоил. Но через минуту Горелов снова:

— Они там все с ума посходили. У них что ни министр обороны, то обязательно заговорщик или шпион. Немедленно идем к Амину.

— Не сейчас, — остановил его Заплатин. — Ты не в себе. Сгоряча такого наговоришь, что потом скандала не оберешься. Давай возьмем паузу, а после обеда сходим к товарищу Амину.

Амин встретил их так, словно ничего не случилось. Демонстративно обращаясь к Заплатину, а не к старшему по званию и по должности Горелову, он сразу опередил все вопросы:

— Догадываюсь, зачем вы пришли, дорогие советские друзья. Да, — он сокрушенно развел руками и сделал скорбное лицо, — просмотрели мы врага. Прямо под самым носом просмотрели. Хочу официально вам сообщить: бывший министр обороны Абдул Кадыр оказался предателем, главарем заговора против партии и революции.

— Не слишком ли много заговорщиков, — запальчиво возразил Горелов. — Два дня назад вы арестовали начальника Генерального штаба по такому же обвинению…

— Хочу и вам, дорогой товарищ генерал, сообщить, — холодно прервал его Амин, — что начальник Генштаба Шахпур и его сообщник доктор Али Акбар уже дали признательные показания в своей измене. Оба они — агенты ЦРУ и по приговору революционного суда будут расстреляны. Не сомневайтесь, признается и Абдул Кадыр.

— Я и не сомневаюсь, — опять с горячностью произнес Горелов. — Знаю, как вы умеете выбивать любые признания. Но сейчас мы обращаемся к вам с официальной просьбой — предоставить конкретные доказательства вины министра обороны. Ведь у вас же должны быть какие-то серьезные основания для ареста?

— Они у нас есть, — Амин опять остановил взгляд на Заплатине. — И передайте своему руководству: в кратчайший срок мы их обязательно предъявим.

…Едва Кадыр вошел в одно из помещений дворцового комплекса Арк, как сзади на него набросились четыре бугая из службы безопасности, повалили на пол, скрутили и отволокли в подвал. Вечером забрали у него генеральскую форму, одели в простое солдатское белье. И провели первый допрос, причем сразу «с пристрастием». Кадыру раньше рассказывали, как происходят такие допросы, он уже был к этому готов. Это называлось «пригласить Владимира»: электроток от полевого телефона пропускали через конечности, и человек, каким бы сильным он ни был, начинал корчиться, как на горячей сковородке. Его бывший подчиненный, недавний летчик, а ныне шеф службы безопасности Асадулла Сарвари лично крутил ручку полевого телефона:

— Ну, признавайся в своей измене. Рассказывай, как хотел нашу революцию американцам продать.

От боли Кадыр чуть не до потолка взлетел.

— Что хотите, — закричал он, — то и пишите в протоколе. Я все подпишу. Со всеми обвинениями соглашусь.

— Кто за тобой стоит? Кто твои сообщники?

— Я сам по себе. Ты же меня знаешь, я ни к каким фракциям не принадлежу.

Через несколько дней Кадыра перевезли в тюрьму Пули-Чархи, расположенную в двадцати километрах от города. Вскоре он узнал, что в соседнюю камеру брошены видные парчамисты Кештманд и Рафи. По версии следователей, Кадыр проходил как военный руководитель заговора, а остальные были зачислены в политическое руководство.

Член политбюро, министр планирования Султан Али Кештманд был арестован в тот день, когда он во главе официальной правительственной делегации собирался вылететь в Венесуэлу, на форум развивающихся стран. Ему позвонил секретарь Амина: «Приезжайте в Арк, вас срочно хочет видеть товарищ Тараки». Ничего не подозревая, министр явился во дворец. Встретивший его майор Тарун объявил: «Ты арестован». — «За что?» — «Потом узнаешь».

Кештманду надели мешок на голову, долго возили в джипе по городу, потом бросили в подвал. В полночь пришли соратники по партии — Сарвари, Тарун, начальник контрразведки Азиз Акбари, племянник Амина Асадулла. Кештманд и не думал отрицать то, что в отсутствие Бабрака Кармаля он оставался главным у парчамистов, что руководство фракции тайком собиралось и обсуждало текущую ситуацию. Тайком — потому что любые открытые совещания такого рода были уже невозможны, схватили бы сразу всех. Но, утверждал Кештманд, никакого заговора они не планировали, никаких действий против власти не осуществляли. Напротив, говорил Кештманд, он призывал своих соратников быть благоразумными, не дразнить власти. Но тем, кто его допрашивал, такие признания были не нужны, им требовалось другое.

С первого же допроса министра стали пытать электротоком. Сарвари и здесь не отказывал себе в удовольствии проверить на человеке действие электричества, вырабатываемого полевым телефоном. Кештманд корчился от боли. Уже на вторую ночь он попросил мучителей убить его.

— Всему свое время, — рассмеялся Сарвари. — Сначала ты нам расскажешь, как готовил заговор против партии. Ведь ты ненавидишь нас, так?

— Теперь ненавижу, — соглашался Кештманд. — Потому что вы называете себя коммунистами, а на самом деле вы — настоящие фашисты.

— Расскажи о своем личном участии в вооруженном заговоре.

— Но ведь я гражданский человек. Какое личное участие? Кто этому поверит?

Десять ночей подряд Кештманда жестоко избивали и терзали электротоком. Один из охранников шепнул ему, что в соседней комнате пытают его жену Кариму. Теперь Кештманд был готов подписать любые признания. И подписал. В протоколе допроса говорилось, что он собирался вывести своих сторонников на улицы и организовать демонстрации против режима[19].

Волна арестов захлестнула страну. Планировавшийся переворот — неважно, готовили его на самом деле или нет, — пришелся как нельзя на руку Амину. Прекрасный повод для того, чтобы окончательно поквитаться с внутренней оппозицией. В конце лета и в начале осени более 3000 парчамистов и людей, заподозренных в сочувствии им, были брошены в тюрьмы, расстреляны без суда. Всего же, как свидетельствуют официальные афганские источники, в период с апреля 1978 года по сентябрь 1979 года были арестованы и затем уничтожены более 12 тысяч человек.

В сентябре афганские СМИ опубликовали материалы допросов арестованных и их «признания». Судя по ним, целью готовившегося переворота было свержение «халькистского» правительства, которое «сошло с пути социализма», создание режима, «который смог бы удовлетворить чаяния широких народных масс и обеспечить ему поддержку всех государств мира». Все руководители заговора, включая Кадыра, Кештманда, Шахпура и других, были приговорены к смертной казни, остальные к длительным — до 20 лет — тюремным срокам.

Бравый десантник Горелов был не единственным из советских, кто пытался спасти или хотя бы облегчить участь «заговорщиков». Однако, сталкиваясь с аргументами Тараки и в особенности с твердой позицией Амина, наши люди обычно тушевались, от их былой уверенности не оставалось и следа. Они уже поняли, кто в доме хозяин, и не желали ссориться с этим хозяином: одни — из соображений собственного благополучия, другие — исходя из тезиса о невмешательстве во внутренние дела чужой страны.

Когда посол Пузанов в очень осторожной форме поинтересовался у главы афганского государства, каковы причины ареста министра обороны, то Тараки в ответ на это разразился гневной тирадой. По его словам, в Кабуле был раскрыт антиправительственный заговор с участием США, Китая, Ирана, Саудовской Аравии и ФРГ. Заговорщики хотели ликвидировать Тараки и Амина. Откуда об этом стало известно? Начальник Генерального штаба Шахпур и доктор Али Акбар во всем признались и выдали имена остальных предателей, среди которых министр обороны Абдул Кадыр и еще целый ряд известных лиц.

Посол сдержанно кивнул. Вчера резидент ГРУ Печененко рассказал ему, что, по информации от агентов, Шахпур настолько измучен пытками, что постоянно плачет и просит быстрее его расстрелять.

— Вот ваши товарищи просят за Кадыра, — продолжал между тем Тараки, — а ведь он тоже признал за собой некоторые ошибки. Сейчас с ним работают, — при этих словах дрожь пробежала по всему телу посла, — и вы можете не сомневаться в том, что мы добьемся признания и от него.

Афганский лидер встал, прошелся по кабинету, гордо выпятив грудь и напустив на себя вид настоящего вождя.

— Мы с большим уважением относимся к мнению советских товарищей, — сказал он. — Любое ваше слово — закон для нас. Но вспомните слова Ленина о том, что надо быть беспощадными к врагам революции. Вспомните о том, что для окончательной победы Октября вам пришлось ликвидировать миллионы врагов. Согласен, репрессии — оружие чрезвычайно острое. Но вся история вашей страны учит нас, что этим оружием надо распоряжаться решительно.

Вернувшись в посольство, Пузанов сел за телеграмму в Центр. «По нашему мнению, действия руководства НДПА ведут к укреплению революционной власти, усилению роли партии во всех сферах афганского общества и, прежде всего, в вооруженных силах страны. Что касается ареста министра обороны Абдула Кадыра, то, по нашим наблюдениям, он был политически незрелым человеком, склонным к авантюризму и мелкотемью».

* * *

2 августа в Кабул с секретным визитом прибыл «товарищ Владимиров» — под такой фамилией станет навещать Афганистан начальник разведки Крючков. Вместе с ним прилетели полковник Богданов, которому предстояло стать первым руководителем представительства КГБ и самый молодой генерал в ПГУ Калугин — начальник управления внешней контрразведки. Вообще-то, судьба Олега Калугина к тому времени, похоже, уже была решена, звезда его закатилась. Коллеги донесли Крючкову о неосторожных высказываниях «выскочки Калугина» в его адрес, Владимир Александрович до поры затаился, но стал по крохам скрупулезно день за днем собирать компромат на молодого генерала, и компромата набралось столько, что головы Калугину было не сносить. Его подозревали — страшно сказать — даже в работе на ЦРУ. Оставалось решить, какой будет казнь, а пока «приговоренный», не догадываясь о своей ближайшей участи, сопровождал шефа в его первой афганской командировке.

Но если для начальника разведки поездка в Кабул была всего лишь кратковременным приключением (сегодня Кабул, завтра Москва, а послезавтра — Прага, Варшава, Гавана…), то его спутник полковник Богданов летел совсем с другим настроением. Ему предстояло остаться в Афганистане на неопределенный срок. А он так не хотел ехать в Афганистан…

Леонид Павлович Богданов не питал к этой стране никаких чувств, она была не интересна ему ни с точки зрения службы, ни, тем более, как место длительного проживания. У него были другие амбиции.

Нет, Афганистан никак не входил в планы полковника Богданова. Это в любом случае была ступенька если не вниз, то и не вверх. Он полагал, что достоин лучшего. Между нами говоря, полковник очень хотел получить генерала. Отец у него был генералом, крупным начальником в погранвойсках, сам Леонид Павлович службу начал 10-летним пацаном — в Суворовском училище, все ступени прошел, нигде не споткнувшись, так почему бы и нет?

Но… В середине лета его пригласил кадровик:

— Ну что, Леонид Павлович, — начал он после приветствия, — не хотите поучаствовать в деле защиты Апрельской революции?

— Это каким же образом?

— Да вот товарищ Тараки обратился к нам с просьбой помочь в создании органов безопасности. Будем формировать там группу советников, и есть мнение, что вы могли бы ее возглавить.

Богданов терпеливо и, как ему показалось, очень убедительно объяснил, отчего он не может принять такое предложение. Сослался на то, что лишь недавно прибыл из «длинной» командировки в Иран и теперь имеет право на передышку. Рассказал о проблемах в семье, о неладах с собственным здоровьем… Да и разве мало у нас других достойных людей, способных закрыть эту амбразуру? Кадровик возражать не стал, счел причины достаточно уважительными. На этом и расстались.

А через неделю, когда Богданов уже решил, что вопрос закрыт, вдруг срочный вызов к Крючкову. Тот не стал заходить издалека, интересоваться делами и здоровьем. Сразу в лоб:

— Есть решение руководства КГБ СССР направить вас руководителем представительства в Кабул.

— Но ведь я уже объяснил товарищу в кадрах. У меня масса серьезных противопоказаний…

— Я все знаю, — прервал Крючков. — Однако по своим личным и деловым качествам вы более других подходите на эту роль.

— Дайте хотя бы день на раздумье, — взмолился Богданов.

— Думать вы можете сколько угодно, — обычной скороговоркой, налегая на «о», проговорил шеф, — но при этом не забывайте: вопрос с вашим назначением решен и обратного хода нет, — Крючков уткнулся в бумаги, давая понять, что разговор окончен.

4 августа представителей советской разведки Крючкова, Богданова и Ершова принял Тараки. Он был радушен и излучал оптимизм. Все шло по плану. Революция победила. Советский Союз, как он и предполагал, намерен оказывать Афганистану широкую экономическую и военную помощь. Сам этот визит шефа разведки является убедительным свидетельством того, что Москва ни в чем не откажет Кабулу.

Крючков, передав новому хозяину дворца Арк подарок от Брежнева — ружье в деревянном футляре с визитной карточкой генерального секретаря, — сообщил, что просьба афганского руководства о создании в Кабуле представительства КГБ удовлетворена и завтра будет подписано соответствующее соглашение между двумя спецслужбами. Затем он витиевато поздравил Тараки с победой революции, но тут же добавил ложку дегтя:

— Нам представляется, что вы находитесь только в самом начале пути, и на этом пути вас ждут немалые трудности, которые носят объективный характер. Созрели далеко не все условия для намеченных революционных преобразований, а объявленная цель построения социализма, да еще в такой короткий срок, у некоторых товарищей вызывает большие сомнения. Возможно, мы не располагаем всей информацией на этот счет, — дипломатично оговорился Крючков, — поэтому будем благодарны товарищу Тараки, если он поделится с нами своими планами.

Афганский руководитель, снисходительно выслушав гостя, широко улыбнулся, поднял вверх обе руки, словно извиняя Крючкова, и произнес длинную речь, суть которой сводилась к тому, что в Москве, кажется, так и не оценили до конца того, что в апреле произошло в Кабуле.

— Да, я хорошо помню предостережения ваших товарищей, — говорил он, — ваши советы не спешить, сотрудничать с режимом Дауда. Но теперь всем ясно, что правы оказались не вы, а мы. По многим факторам наша революция напоминает Великую Октябрьскую революцию, но мы добились своей победы не под покровом ночи, а в открытой схватке, под ярким солнцем. И это придает нашей победе особый смысл. То, что происходит сейчас в Афганистане, это начало диктатуры пролетариата по советскому образцу. Но то, что сделано у вас за 60 лет, мы сделаем за пять. Приезжайте к нам через год, и вы увидите, как изменится Афганистан. Наши мечети станут пустыми. Наши крестьяне создадут кооперативы наподобие ваших колхозов. Наша революция откроет путь к социализму для всех народов Востока. Я надеюсь, как коммунист, вы согласны с такой позицией?

Крючков с готовностью кивнул и многозначительно глянул на Богданова. Полковник по-своему истолковал этот взгляд: теперь ты будешь изо дня в день слушать эти речи, и тебе предстоит правильно реагировать на них, а как правильно — это мы еще посмотрим. Сам начальник ПГУ проявил обычную для него осторожность и не дал втянуть себя в дискуссию с первым лицом государства. Он вежливо выслушал длинный монолог афганского лидера, в ответ произнес какие-то обтекаемые фразы, и на этом аудиенция была закончена.

С Амином Крючков встречался трижды. Впоследствии он вспоминал, что сначала «любимый ученик Тараки» произвел на него вполне благоприятное впечатление: молодой, энергичный, красноречивый, преданный Советскому Союзу. Но некоторые детали настораживали. Например, было видно, что Амин уже тогда считал себя негласным хозяином страны. Что он собирался продолжать массовые репрессии, объясняя их необходимостью истребления всех явных и тайных врагов. Что, на словах клянясь в верности советским товарищам, он был намерен вести свою собственную игру, и еще неизвестно, как далеко он зайдет.

По дороге из дворца в посольство Крючков молча смотрел из окна машины на картинки кабульской жизни. Он пытался угадать, как станут здесь развиваться события? Насколько глубоко мы увязнем в Афганистане? А вдруг случится чудо и у этих революционеров все получится? Нет, нет, урезонивал он сам себя, чудес не бывает. Похоже, нам придется подставить свои плечи под эту ношу. Возможно, он вспоминал слова своего заместителя генерала Медяника, рассказанную им историю о том, как четырнадцать лет назад Тараки с уверенностью сказал сотруднику советской разведки: мы совершим революцию, а вы, верные своему интернациональному долгу, нам поможете. И даже, если мы попросим, введете сюда свои войска.

Главный противник

В пятницу ранним утром по городскому телефону домой Старостину позвонил «Анархист». Такой псевдоним в переписке с Центром оперработник дал американцу, с которым вот уже почти полгода поддерживал дружеские отношения.

— Хай, Валерий! Это я, «старый крен» (в произношении «Анархиста» так звучало русское слово «хрен»). Я уже здесь. Я вернулся. Вчера прилетел из Соединенных Штатов через Лондон.

— Ну и какая погода в Лондоне? Небось туманы, дожди, прохлада? — мрачно после душной и потной бессонной ночи спросил Старостин.

— Да почти такая же, как здесь. Жарко, да еще и очень душно.

— Значит, не одни мы здесь мучаемся.

— Валерий, мы могли бы встретиться сегодня вечером? Я привез тебе из Штатов привет и кое-какие подарки.

— Дальше ничего не говори. Я уже догадался. Ты привез мне привет из Лэнгли[20] — предложение, от которого я не смогу отказаться, — и миллион долларов в чемоданчике из крокодиловой кожи.

— Я был бы рад так порадовать тебя, но мои приветы и подарки намного скромнее.

— Ладно, давай встретимся сегодня в семь пятнадцать у входа в зоопарк, — закончил беседу Старостин.

«Анархист» нравился Валерию. Он был довольно интересной личностью. В бурные для молодежи Запада 60-е годы американец закончил учебу в Гарвардском университете, где изучал русский и персидский языки. Ему светила карьера советолога. Однако от возможности поступить на престижную государственную службу он по политическим соображениям отказался. Объяснял это тем, что в годы учебы в университете до такой степени увлекся учением идеологов анархии Михаила Бакунина и князя Кропоткина, что сама мысль служить «американскому империалистическому государству» стала казаться ему глубоко безнравственной и отвратительной.

В отличие от своих однокашников, делавших карьеру в стенах Госдепа и ЦРУ, «Анархист» занялся чем придется. В конкретном выражении это были бесконечные приключения и хаотичные попытки заработать «быстрые деньги», предпринимая довольно странные, а порой и рискованные действия.

Во время арабо-израильской войны 1969 года он, вооружившись кинокамерой, пробрался на линию огня между позициями израильских и сирийских войск и отснял уникальный фильм, который принес ему определенный доход и много неприятностей. После этого торговал всякой мелочью, изобретал принципиально новые фасоны воротничков для мужских рубашек. Писал и публиковал статьи по искусству Востока и практической магии. В конце 70-х годов парня заинтересовал бизнес, связанный с фальсификацией предметов старины и экзотических товаров. Главным направлением этого бизнеса должно было стать изготовление и искусственное старение персидских и афганских ковров. «Анархист» открыл магазин экзотических пуштунско-белуджских товаров в Гарварде, нанял управляющего, а сам отправился в Афганистан, где ему удалось организовать несколько мастерских по производству ковровых и прочих фальшивок.

Оперативный работник понимал, что этот американец вряд ли годится на роль агента. Уж очень существенен его главный недостаток: парень не имеет непосредственного доступа к секретной информации. Поэтому Старостин не мог обоснованно возражать против рекомендаций Центра прекратить контакты с «Анархистом». Хорошо, что Осадчий поддерживал стремление молодого сотрудника работать с американцем. Как-никак, а он все же представитель «главного противника», тесно общается с американскими дипломатами, помогает им крутить в Кабуле незаконные коммерческие аферы. Дает заслуживающую внимания информацию о жизни американской колонии. Тонко разбирается в политике. Да и, в конце концов, что мы теряем от эпизодических контактов с этим малым? Смешные деньги на выпивку и прочее угощение.

В переписке резидентуры с Центром по этому вопросу шла обычная бюрократическая жвачка.

Встретившись с «Анархистом» у входа в зоопарк, Старостин на своей служебной «Волге» доставил американского друга к себе домой в район Карте-чор. Там американца ждали обильный ужин, приятная выпивка и только что политая водой, отдающая вечерней прохладой и запахом скошеной травы лужайка. Расположились в паша-хане, то есть в «комарином домике». Так называются в Афганистане беседки, создаваемые искусными садовниками внутри большого куста, где можно поставить журнальный столик и пару кресел.

Тамара, как обычно, предложив гостю угощение, собралась скромно удалиться, но «Анархист», словно угадав ее желание оставить мужчин наедине, попросил жену Валерия присесть рядом и выслушать его. Он довольно долго морщил прыщавый лоб, подбирая слова, а потом, смешно ударив себя рукой по колену, неожиданно воскликнул по-русски: «До чего же мир тесен!» После этого вынул из ковровой «хиппарской» сумки с кисточками, которую обычно носил на плече, книгу американского востоковеда Ричарда Фрая «Наследие Ирана» и передал ее Валерию. Далее на английском языке он принялся обстоятельно рассказывать, что хорошо знаком с профессором Гарвардского университета Фраем. Одно время он учился у него персидскому, а теперь связан по бизнесу с его сыном, который является, пожалуй, наилучшим в Америке экспертом по персидским коврам и по коврам вообще как произведениям искусства. Фрай, узнав от сына, что «Анархист» в июне приехал из Афганистана в США, выразил желание встретиться с ним, чтобы выслушать впечатления очевидца об Апрельской революции. Встретившись, бывший учитель и ученик долго беседовали о том, как могла случиться эта революция, как сложится обстановка в Афганистане после нее и как Соединенные Штаты должны реагировать на происходящие в этой части мира события. Во время беседы «Анархист», желая придать больший вес своим словам, сослался на мнение, высказанное как-то Старостиным. Фрай сказал, что хорошо помнит русского востоковеда, археолога, а теперь, к сожалению, дипломата. Затем профессор попросил «Анархиста» передать Валерию экземпляр своего главного научного труда «Наследие Ирана».

Получив добротно изданный фолиант, Валерий внимательно пролистал страницы этой книги. Восхитившись типографским искусством издателя, он спросил американца, почему профессор не сделал ему дарственной надписи. «Анархист» ответил, что он с тем же вопросом обращался к Фраю, но тот сказал, что Валерий сам догадается.

Старостин стал ворошить в памяти эпизоды, связанные с американским востоковедом Ричардом Фраем.

1966 год. Таджикистан, древний город Пенджикент на берегу реки Зеравшан, примерно в тридцати километрах от Самарканда. Раскопки дворца согдийских царей. Домик археологической экспедиции с комнатками на пару человек и пруд во дворе, в котором водилась реальная гидра в виде водяной змеи. Вставали рано, в пять утра. Быстро завтракали. В половине шестого ехали в кузове грузовика на раскопки. Работали до полудня. Лопатами орудовали местные таджики — пэтэушники, а задачей Старостина было высмотреть, а затем определить, какой предмет в раскопе может представлять научный интерес. К полудню, когда начиналась жара, участники экспедиции возвращались на базу, обедали вкуснейшим борщом, который готовила добрая таджичка Гульджамо. После этого до ночи ученые трудились над отчетами и докладами. А остальные раскопщики, в том числе и Старостин, гуляли по окрестным садам, ели виноград и дыни, общались с местным населением или уезжали на рейсовом автобусе в Самарканд, где можно было за смешные деньги отведать в чайхане на Пенджикентской улице плов и запить его местным вином.

В тот сезон на стенах дворца согдийских царей были найдены уникальные, хорошо сохранившиеся надписи, прочитать которые мог только один человек в мире — сотрудник ленинградского Эрмитажа Владимир Лившиц. Очень симпатичный и умный Лившиц прибыл в экспедицию из Ленинграда. Он привез на такси из Самарканда подругу-узбечку и ящик вина для участников экспедиции.

В то же самое время, узнав о надписях, обнаруженных на раскопках, в Пенджикент примчался из Америки и Ричард Фрай со своим четырнадцатилетним сыном. Американец поразил всех членов экспедиции хорошим (почти без акцента и грамматически безупречным) знанием русского языка, точным цитированием произведений Достоевского, а также последним достижением западной науки и техники — фотоаппаратом «Поляроид». Такого фотоаппарата у нас тогда еще никто не видел. Сфотографировал — и вот тебе тут же фотография.

Старостин затем еще много раз встречался с этим ученым на различных научных форумах. Последний раз он виделся с профессором около года назад на проходившем в Кабуле семинаре, посвященном кушанской культуре. Тогда Валерий счел невежливым не пригласить американского ученого к себе в гости. Фрай с радостью принял приглашение. Однако на следующий день, в перерыве между семинарскими заседаниями, он подошел к Валерию и, не скрывая огорчения, отказался от предстоящей встречи. Американец пояснил, что в соответствии с существующим у них порядком доложил офицеру безопасности своего посольства о намерении пойти в гости. Однако фэбээровец настоятельно потребовал, чтобы ученый отказался от мысли принять приглашение русского дипломата и вообще воздерживался от личных контактов с советскими.

«Видимо, теперь, после того предупреждения, Фрай побоялся как-то “обозначить” свое знакомство со мной, хотя продолжает, вспоминая прошлые встречи, относится ко мне неплохо», — решил Старостин по поводу отсутствия дарственной надписи.

— Ну и как уважаемый профессор Фрай оценивает перспективы отношений США с Афганистаном в связи с Апрельской революцией?

Мнение Фрая очень интересовало Старостина, поскольку этот востоковед в то время был самым авторитетным в США экспертом по Центральной Азии и политическим советником Белого Дома. В качестве советника он в какой-то степени влиял на решения администрации президента Соединенных Штатов.

— Я знал, что ты обязательно задашь мне этот вопрос, — хитро улыбнулся «Анархист». — Ты, возможно, думаешь, что я пришел к Фраю и сразу же спросил его: «Уважаемый Дядя Сэм,[21] что вам известно по этому важному для нашего русского друга вопросу?» Такой беседы не было и быть не могло. Я заранее знал, что думает Фрай, и лишь следил за его реакцией на мой рассказ об афганской революции.

Основываясь на этих наблюдениях, я могу думать, что правительство моей страны не сильно скорбит по поводу свержения президента Дауда. Ведь он был правителем авторитарным, не стеснявшимся откровенно презирать принципы нашей американской демократии. Дауд конституционно установил в Афганистане однопартийную, как и у вас, в Советском Союзе, политическую систему. Он был афганским националистом, бредившим идеей воссоединения пуштунов, живущих по разные стороны линии Дюранда. Пожалуй, именно из-за давления Дауда на короля Захир-шаха Афганистан в свое время не присоединился к Багдадскому пакту. И это произошло не потому, что этот наследный принц афганской династии возлюбил вас, советских коммунистов-марксистов. Он вас никогда не понимал и не любил. Ни вашего Ленина, ни вашего Сталина, ни вашего Хрущева. Он видел в вас лишь политических союзников, способных оказывать помощь в укреплении афганского государства. Укрепляя свое государство и, прежде всего, армию, Дауд тешил свои националистические амбиции.

В Афганистане мы, американцы, стали заложниками английской политики. Англичане в свое время расчленили афганское государство, породив тем самым большую проблему — как для афганских правителей, так и для руководителей Пакистана. В Белом доме, как рассказал мне Фрай, до сих пор помнят, что именно Дауд, еще в бытность премьер-министром королевского правительства, через своего резидента в Пуштунистане Ахтара Мохаммада[22] организовывал мощные вооруженные выступления пуштунских племен в Северо-Западной пограничной провинции Пакистана с целью дестабилизации обстановки в этой стране. Дауд был опытный политик, который умел точно рассчитывать свои силы и наносить жестокие удары. Фрай не сомневается: останься Дауд у власти еще на год, на пару лет, он смог бы значительно укрепить афганское государство, вооружить и оснастить свою армию и свои спецслужбы. А потом, используя дружеские контакты с вами, советскими, он начал бы всеми имеющимися в его распоряжении силами и средствами борьбу за присоединение Пуштунистана к Афганистану. И тогда у США появилось бы множество непредвиденных проблем.

Дауд был по-настоящему серьезным политиком. И по своему благородному, монаршему происхождению, и по своей безупречной политической биографии. К его голосу могли бы прислушаться руководители многих других стран мира. И в том числе тех стран, которые сегодня идут в фарватере политики моей страны, — Соединенных Штатов Америки. Поэтому, — он сделал многозначительную паузу, — хорошо, что убили Дауда.

— Значит, Дауд рассматривался вами как нежелательный лидер? — попытался спровоцировать «Анархиста» Старостин.

— Вы же не думаете, что это мы убили его.

— Ну, а как Фрай и другие американские эксперты-политологи рассматривают приход к власти Тараки и его партии?

— Спокойно. Соединенные Штаты никогда не имели в Афганистане никаких серьезных экономических или политических интересов. Наши джентльмены из Белого дома всегда вполне вежливо считали, что Афганистан является территорией геополитических и жизненных интересов вашей, а не нашей страны. У вас очень продолжительная граница с Афганистаном. У вас есть советские республики, народы которых кровно связаны со своими родственниками в Афганистане. Вас, русских, здесь любят. А мы? Что мы можем? Бродить по этой горной стране лишь в качестве хиппи, ищущих сакральную истину, или же создавать здесь фальшивые ковры, чем я и занимаюсь…

— Ах, уж вы такие бедолаги! — вознес к небу глаза Старостин.

— Вы можете строить здесь социализм, — продолжал «Анархист». — Для Афганистана социализм, пожалуй, неплохой социально-экономический строй. Ведь Россия, когда в ней произошла ваша Октябрьская революция, по уровню развития была очень похожа на Афганистан. Лет через пятьдесят вы, возможно, примете Афганистан в число ваших союзных республик. Однако из этого вашего стремления к советизации Афганистана может произойти нарушение баланса сил в Центральной Азии и гражданская война. Для США это вполне благоприятное развитие событий. Ведь что ни говори, афганский народ в большинстве своем живет пока еще в четырнадцатом веке — по местному календарю. Так что, Валерий, приход к власти Тараки и его сотоварищей не только не огорчает американских политиков, но напротив, порождает у них надежды на то, что, занявшись таким грандиозным и безнадежным делом, как строительство социализма в этой отсталой азиатской стране, афганские «революционеры» навсегда позабудут о своих братьях в Пуштунистане. По крайней мере, пока эти братья им о себе ничем серьезно не напомнят. К тому же вы, русские, — а в Вашингтоне в этом уверены — сделаете все, чтобы не позволить «таракистам» или каким-то другим, более или менее лояльным к вам руководителям Афганистана допустить радикальные действия, направленные на нарушение статус-кво на территории Центральной Азии. А Соединенным Штатам Америки это как раз и нужно.

— Значит, мистер Фрай и ты, дружище, считаете, что американское государство уважает и будет уважать интересы и возможности Советского Союза в этом регионе мира и оставит Афганистан в сфере жизненных интересов моей страны?

— Я думаю, что профессор — скорее, ученый-востоковед и специалист по древнейшей истории Ирана, нежели политик, способный разбираться в современных афганских хитросплетениях.

— Ну а ты-то что думаешь сам?

— Я думаю, что Афганистан, с точки зрения США, впрочем, как и многие другие похожие на него страны третьего мира, является всего лишь ареной противостояния наших великих государств. Сразу же после Второй мировой войны наше правительство пыталось вовлечь афганцев в военный блок, предполагающий создать угрозу у южных границ СССР. Когда главным носителем ядерных зарядов были стратегические бомбардировщики, мы, американцы, построили современный аэропорт в Кандагаре. Афганцам это строительство было очень выгодно, они в него не вложили ни цента. Некоторое время назад в нашей прессе прошли публикации, будто сотрудники вашей военной разведки доложили своему начальству, что в районе этого аэропорта в горах американцами проделаны пещеры, где можно спрятать наши стратегические бомбардировщики. Интересно, какой идиот придумал эту чушь?

Валерий лично знал тех «дальних соседей», которые написали информацию в Москву о пещерах в районе Кандагара. Они сами рассказывали ему, зачем им понадобилось скормить начальству такую заведомую «липу». Хотели выдвинуться. Хотели, чтобы их фамилии заметили наверху. По получении этих «важных сведений» в Министерстве обороны СССР возник большой переполох. Значительные силы ГРУ были брошены на выявление «пещерных» ангаров американских стратегических бомбардировщиков в Афганистане. В конце концов все выяснилось, определилось и забылось. А те люди, которые, проявив бдительность, сообщили эту якобы полученную от агентов туфту, были повышены по службе.

— Действительно, зачем бы вам там, в горах, долбить пещеры? — задумчиво произнес Старостин.

— Однако когда появились межконтинентальные ракеты, — продолжал «Анархист», — этот аэропорт захирел, стал никому не нужен. Теперь, когда между нашими странами ведется психологическая война, нам очень важно было бы скомпрометировать коммунистический режим Тараки и устроить вам здесь нечто вроде западни, расставить капканы.

Валерий вспомнил, что это слово «капкан» он уже встречал в записи беседы своего коллеги с американским дипломатом Мариком Уорреном.

* * *

Закончив беседу с «Анархистом» и подбросив его на своей машине в центр города, Старостин вернулся домой. Размышляя над тем, что сказал американец, он мысленно согласился с ним в том, что Афганистан для США является лишь ареной противостояния с Советским Союзом. А для нас, для Советского Союза, чем он является? Стратегическим партнером? Плацдармом для возможного наступления на юг? Надежной нейтральной страной, отодвигающей от наших границ опасность ядерной атаки? Полигоном для грандиозного социального эксперимента, который в случае удачи можно будет распространить на всю Азию? Или — всем этим сразу?

Да, скорее всего, наши политики, которые не жалеют сил и ресурсов для сохранения Афганистана в орбите советского влияния, руководствуются целым набором разных причин, и каждая из них существенна.

Валерий подумал о том, что, видимо, существуют какие-то объективные геополитические законы, которые определяют устремления государств, отношения между этими государствами в той или иной части мира, независимо от существующих в этих государствах политических режимов, от социально-экономических систем. Ведь Афганистан очень давно, еще в середине XIX века, был ареной жесткого противостояния между царской Россией и имперской Британией.

Старостин покопался в памяти, вспоминая эпизоды этого великого противостояния мировых держав. Ладно, Россия и Британия — их интерес еще можно понять: Россия имела общие границы с Афганистаном на севере, а колониальные владения Британии граничили с ним на юге и востоке. Но ведь и немцы приглядывались к этому региону, создав здесь еще в начале 1941 года обширную разведывательную сеть. И надо отдать должное германским усилиям в тот период: когда Гитлер напал на СССР, то первая реакция Кабула оказалась положительной, афганские руководители были убеждены в том, что очень скоро Советы потерпят поражение, перестанут существовать как единое государство и тогда Афганистан сможет увеличить свои территории за счет среднеазиатских республик.

Немцам Афганистан был нужен именно как плацдарм для реализации планов наступления на Индию. И недавние противники — Москва и Лондон — объединили тогда свои усилия в борьбе против фашистской агентуры.

С началом холодной войны противостояние спецслужб в этом регионе продолжалось.

В середине 50-х годов советской военной разведкой в Афганистан была направлена группа из 56 агентов, завербованных в Таджикистане и Узбекистане. Перед этой группой стояла задача в случае начала мировой войны развернуть диверсионную деятельность против США и их союзников на территории сопредельного государства. Однако как только эта группа обосновалась в Афганистане, заместитель ее командира и связист сразу же обратились к местным властям с добровольным признанием в шпионаже. Они сдали «под чистую» всю группу. Афганским властям их признание было не совсем по душе. Их абсолютно не интересовало, что это за группа и зачем она прибыла на их территорию. Афганцы понимали, что деятельность потенциальных диверсантов не была направлена против существовавшего у них режима.

Горе-агентов никто не судил. По поводу их провала не было ни одной публикации в прессе. Однако и предатели, и те, кого они предали, оказались в одних и тех же тюремных камерах. Советский Союз от причастности к этой группе сразу открестился: мол, какое-то недоразумение, провокация спецслужб западных стран. Диверсанты лет десять, если не более, просидели в кабульской тюрьме Демазанг. О них все забыли — и советские власти, и афганцы. Но вот наступило время разрядки международной напряженности. И приехавший в 60-е годы в Кабул резидент внешней разведки КГБ Эрик Некрасов предпринял активные меры к освобождению тех, кто еще оставался в живых. Некоторые из бывших агентов вернулись на родину, но были и такие, кто после выхода из тюрьмы остался жить в Афганистане.

В 60-е годы Советский Союз развернул широкомасштабное всестороннее сотрудничество со своим южным соседом. Американцы, не желая полностью уступить этот плацдарм Советам, тоже предложили Кабулу реализовать ряд проектов. Например, они с помпой принялись за строительство дорогостоящего ирригационного комплекса в Гильменде. Но вскоре оказалось, что часть денег, выделенных на реализацию этого проекта, разворовали афганские чиновники, а американцы, которые могли бы предотвратить хищения, получили «откаты». Состоялся громкий судебный процесс, в ходе которого один из афганских чиновников-расхитителей был приговорен к смертной казни — случай для того времени исключительный, вызвавший огромный общественный резонанс.

Советские Союз в те же годы с блеском завершил создание джелалабадского агрокомплекса, построил ГЭС в Наглу. Усилиями советских инженеров был сооружен Кабульский политехнический институт, куда вскоре приехали высококвалифицированные преподаватели и переводчики. И это не считая успешного ввода в строй менее значительных объектов.

В 1971 году в Афганистане случилась небывалая засуха. Тогда Советский Союз, который сам закупал зерно за рубежом, направил голодающим афганцам значительную партию пшеницы. Потом нам стало известно, что афганские чиновники пустили эту пшеницу в продажу, вместо того, чтобы, как оговаривалось в договоре, раздать ее населению бесплатно. Американцы же поступили умнее. Они расфасовали свою пшеницу в мешочки с надписью US.AID (американская помощь) и поручили раздачу зерна своим волонтерам.

Размышляя об американцах, Валерий вспомнил посла США в Афганистане Теодора Элиота. Какой симпатичный был человек! Он всегда демонстрировал дружественный настрой по отношению к нам, советским. Какие прекрасные встречи американских и советских дипломатов он организовывал! Какие речи о необходимости советско-американского сотрудничества произносил! Правда, надо вспомнить и о том, что период его пребывания в Кабуле совпал с так называемой разрядкой, когда советско-американские отношения достигли набольшего за послевоенный период уровня благожелательности. Тогда состоялся совместный космический полет, были подписаны важнейшие договоренности о ядерном разоружении. Ну и, конечно же, немалое значение имели добрые личные отношения четы Элиотов с четой Пузановых. Когда Элиот работал еще в Москве советником посольства США, Татьяна Михайловна Пузанова была заведующей отделением в одном из элитных родильных домов, и ей пришлось принимать роды у жены американского дипломата. С тех пор между ними завязалась дружба.

Правда, не все было гладко даже в годы разрядки. Валерий вспомнил свой недавний разговор со вторым секретарем американского посольства Малиновским. Дипломат не без гордости утверждал, что является родственником легендарного советского маршала, героя Великой Отечественной войны. Когда Старостин стал источать елей по поводу наметившейся советско-американской дружбы и пользы, которую могло бы принести сотрудничество СССР и США в деле оказания помощи таким бедным странам, как Афганистан, Малиновский резко его оборвал: «Я скорее поверю в существование ведьм (witches), чем в возможность американо-советской дружбы. Мы были и навсегда останемся стратегическими противниками. И в том числе здесь, в Афганистане. Такова реальность, и здравомыслящие люди должны ее принимать».

Надо сказать, что в период кульминации разрядки американцы значительно снизили свою активность в деле оказания экономической помощи Афганистану. В это время они не участвовали ни в одном крупном экономическом проекте. Возможно, тогда они действительно признали Афганистан зоной жизненных интересов Советского Союза. А может быть, и другое. Дауд тогда слишком откровенно опирался на СССР. Именно в эти годы стала поступать информация, что ЦРУ установило тесные контакты с лидерами радикальной исламской оппозиции, бежавшими в Пакистан.

Посол Элиот, хотя и демонстрировал дружеские чувства по отношению к послу Пузанову, дело свое, однако, знал хорошо. Он предпринял много усилий для того, чтобы подготовить государственный визит М. Дауда в США (он должен был состояться в мае 1978 года). Подводя в одной из своих телеграмм итоги 1977 года, Элиот писал в Вашингтон: «Американо-афганские отношения в этот период были прекрасными. Президент М. Дауд поддержал в ООН позицию США по вопросу Гуама и по вопросу Пуэрто-Рико. Он принял приглашение совершить государственный визит в США. Мы удвоили свой вклад в программу обучения афганских офицеров. Афганское руководство недавно подтвердило, что оно хочет более видимого осуществления американской помощи — для того, чтобы противостоять доминирующему советскому присутствию».

24 апреля 1978 года, за день до ареста лидеров НДПА, Элиот, срок пребывания которого в Афганистане подошел к концу, нанес прощальный визит президенту Дауду. Позже из окружения афганского президента просочилась информация о том, что этот «ярый сторонник разрядки» советовал афганскому руководителю принять самые жесткие меры в отношении лидеров НДПА, которые угрожают безопасности существующего в стране режима. В обмен он обещал значительное расширение всестороннего сотрудничества с США. Трудно сказать, выражал ли при этом посол свое собственное мнение или выполнял волю Государственного департамента.

Наконец, уже перед самым своим отъездом из Кабула, Элиот рекомендовал Госдепу как можно быстрее определить свое отношение к правительству Тараки. «Мы не можем с полной уверенностью квалифицировать новое афганское правительство как “коммунистическое” или “некоммунистическое” в контексте соответствующего раздела “Акта об оказании иностранной помощи”, — писал Элиот в своей телеграмме. — Новое руководство, несомненно, пришло к власти посредством насилия и кровопролития, но оно заявляет, что это было неизбежно при свержении “тиранического диктаторского режима” Дауда. Скорее всего, истинные цели и намерения нового правительства еще некоторое время будут оставаться в тени».

Американский посол призывал Вашингтон не отворачиваться от Кабула, ибо в противном случае «такая позиция может вынудить новый афганский режим стать тотально зависимым от СССР».

«Мы сможем в очень скором времени определять игру», — с оптимизмом завершал свое послание дипломат.

Элиот покинул Афганистан в мае 1978 года. На его место прибыл другой высокопоставленный американский дипломат Адольф Дабс. По сравнению со своим предшественником он сначала показался Валерию человеком серым и мало примечательным. С его приездом общение советских дипломатов с американцами приняло чисто протокольный характер.

На приход к власти «прокоммунистического» режима НДПА американцы отреагировали спокойно. Они не отказались от принятых ранее не слишком обременительных для них обязательств по оказанию экономической помощи. Они не предпринимали попыток развязать информационную войну против Тараки — Амина. Они просто стали выжидать, чем обернется, во что выльется эта «революция» и какие объективные предпосылки возникнут для того, чтобы нанести здесь удар по Советскому Союзу. При этом американцы значительно усилили работу с лидерами исламских радикальных группировок в Пакистане, приступили к формированию террористических групп и вооруженных отрядов, состоящих из религиозных фанатиков и разного рода маргиналов.

Что касается непосредственно американской разведки, то в Кабуле в те годы она старалась «не высовываться», вела себя осмотрительно. Конечно, у ЦРУ была своя агентура, причем — не исключено — даже в самых высших эшелонах власти, включая руководство НДПА. Но в отношении советских граждан церэушники обычно вели себя деликатно, прекрасно сознавая те опасности, с которыми могут быть связаны их вербовочные подходы.

* * *

В начале сентября 1978 года руководитель представительства КГБ Богданов передал афганскому руководству свои предложения по структуре создаваемых органов безопасности ДРА. Когда Леонид Павлович и его группа приступили к этой работе, от Амина прозвучало только одно пожелание: чтобы их госбезопасность была такой же мощной, как КГБ. Из этого и исходили. Предложенная схема была следующей.

По аналогии с нашим Первым главным управлением создать подразделение внешней разведки, которое на первых порах сориентировать на Пакистан и Иран, откуда исходила главная опасность для ДРА.

Опять-таки, исходя из нашего опыта (Второе главное управление) иметь сильную службу контрразведки. Кроме противодействия проникновению подрывных элементов из-за рубежа, она должна будет изучать настроения духовенства и работать с племенами.

Вывести военную контрразведку из Минобороны, подчинив ее создаваемым органам безопасности (как и у нас).

Передать в создаваемую структуру ресурсы оперативно-технического отдела МВД. До революции министерство внутренних дел опекали советники из ФРГ, и они же помогали афганцам спецтехникой.

Организовать службу наружного наблюдения, информационно-аналитический и следственный отделы.

Эту структуру назвали Главным управлением по защите интересов Афганистана, или сокращенно — АГСА. Возглавил ее один из героев революции Асадулла Сарвари.

Параллельно крепло и само представительство КГБ в Кабуле. Леонид Павлович Богданов имел обыкновение, куда бы ни забрасывала его судьба, обустраиваться основательно, а если возможно, то и с комфортом. Он добился у Центра выделения представительству автомобиля «Мерседес», который перегнали из Тегерана. Кроме того, из Союза пришли автомашины для оперативных нужд, прибыли оперативный водитель и шифровальщик, а первым заместителем руководителя представительства стал полковник Владимир Чучукин, ранее работавший в Штатах, но вынужденный преждевременно покинуть заокеанскую точку из-за того, что клюнул на «подставу» ЦРУ.

Жизнь налаживалась. И не все в этой жизни было так уж плохо, как представлялось Богданову когда-то в Москве. Например, такой момент. Кабул регулярно навещали советские руководители самого высокого ранга: вице-премьеры, министры, крупные военачальники, партийные боссы. Знакомство и общение с некоторыми из них явно могло пригодиться в будущем, а Богданов по своему положению был обязан участвовать в протокольных мероприятиях с участием высоких гостей.

В конце сентября в Кабул прибыл секретарь ЦК КПСС, кандидат в члены политбюро Б.Н. Пономарев. Поскольку визит носил неофициальный характер, то никакой помпезной встречи в аэропорту не было. Самолет из правительственного авиаотряда после приземления отогнали на дальнюю стоянку, туда же подкатил небольшой кортеж: Пузанов с Богдановым, Сарвари и член политбюро Шах Вали. Пономарев, сев в машину, сразу объяснил цель своего приезда: по поручению советского руководства он должен встретиться с Тараки и Амином и убедить их в пагубности курса на массовые репрессии и беззаконие. Судя по всему, Москва была сильно обеспокоена продолжающимися преследованиями парчамистов.

Выслушав Бориса Николаевича, Богданов про себя подумал, что московскому гостю выпала непростая миссия. Сам полковник к тому времени уже успел убедиться в том, что от всех разговоров на эти темы афганские руководители демонстративно уходят. Тема единства в партии давно была закрыта, о ней не вспоминали еще с середины лета, и большинство наших работников в Афганистане старались не раздражать халькистов подобными разговорами. Себе дороже…

Разместившись в гостевой квартире на территории посольства, Пономарев вечером вышел в сад погулять, и Леонид Павлович воспользовался этим, чтобы ввести гостя в особенности обстановки.

Прогуливаясь по ухоженным аллеям мимо благоухающих розовых кустов, полковник перечислял главные, на его взгляд, проблемы. «Во-первых, — говорил он, — это очевидное левачество афганских руководителей, их стремление немедленно осуществить кардинальные реформы, не считаясь с местными реалиями. Тем самым они настраивают против себя значительную часть населения, плодят собственных врагов. Соглашаясь с нами на словах о необходимости иметь союзников среди самых широких слоев народа, они, напротив, день ото дня сужают социальную базу революции. Особенно беспокоят массовые репрессии, которые осуществляются в отношении парчамистов, духовенства, да, собственно, всех, кто хоть в какой-то мере бывает заподозрен в нелояльности. Людей расстреливают без суда и следствия. Причем, — с горечью добавил Богданов, — это делают наши подсоветные из органов безопасности, значит, у афганцев может сложиться впечатление, что и мы вовлечены в репрессии, что людей убивают с нашего согласия или даже по нашей указке».

Это последнее обстоятельство, кстати говоря, сильно отравляло жизнь руководителю представительства КГБ, было предметом его постоянной головной боли.

Секретарь ЦК КПСС молча выслушал все это, потом задал какие-то малозначимые вопросы. Утром 26 сентября он встретился с Тараки и Амином и в тактичной форме высказал им обеспокоенность Москвы. Как бы подчеркивая доверительный характер этих бесед, Пономарев проводил их с глазу на глаз, даже наш посол не участвовал при встречах. Оба афганских руководителя, заранее предупрежденные, о чем пойдет речь, были заметно напряжены. Чувствовалось, что они с трудом сдерживаются от резких возражений. В какой-то момент Тараки не выдержал:

— Мы никогда не доверяли парчамистам, — запальчиво сказал он в ответ на очередное пожелание «жить мирно». — Наше объединение было формальным. Они фактически не принимали участия в вооруженном восстании, а после победы революции потребовали, чтобы все руководящие посты в государстве были поделены поровну между «хальком» и «парчамом». Это разве справедливо? А когда их требования отвергли, они угрожали поднять восстание. Выход у нас был один: или они, или мы.

Всем своим видом Тараки показывал, что этот разговор ему неприятен, он сидел перед московским гостем, развалясь, нога на ногу, обычно добродушное и приветливое лицо его сделалось непроницаемым.

Формально на этом Пономарев мог считать свою миссию законченной. Он сделал то, что ему было поручено. Секретарь ЦК КПСС вручил афганским руководителям памятные подарки, передал привет от членов советского политбюро «и лично от Леонида Ильича». Встречаться с членами политбюро ЦК НДПА он не стал, чем сильно их обидел, зато вечером в посольстве собрал узкий круг наших начальников, попросив их еще раз «честно и принципиально» оценить обстановку. Все на этом совещании шло хорошо до тех пор, пока слово не взял Богданов. Он довольно едко высказался о состоянии афганских вооруженных сил, сказал, что эта армия не может защитить даже саму себя. Тут же с места поднялся взволнованный и возмущенный генерал Заплатин:

— Это неправда! Да, следует укреплять афганскую армию, но она вполне боеспособна. Я хочу обратить ваше внимание, Борис Николаевич, что подобные оценки вводят в заблуждение руководство и способны привести к очень тяжелым последствиям.

Богданов тоже не остался в долгу:

— Не знаю, какой информацией пользуется уважаемый генерал-майор, но наши источники — а вы понимаете, что они внушают доверие — утверждают прямо противоположное.

Разгорелась самая настоящая ругань. Заплатин, давно имевший зуб на «сибарита Богданова», стал прямым текстом говорить, что чекистам в Кабуле следовало бы поменьше увлекаться спиртным. «Тогда и взгляд на ситуацию будет ничем не замутненным». Представитель КГБ обвинил генерала в некомпетентности и попытках совать нос в чужой огород. «Вас прислали сюда заниматься политработой, вот и занимайтесь этим». Пономареву стоило большого труда угомонить обоих.

А результат от поездки Пономарева оказался никчемным: репрессии продолжались, афганские революционеры по-прежнему вели себя так, как считали нужным.

Более того, теперь Амин сам перешел в наступление, что вскоре ощутил и Богданов. При встречах с ним афганский руководитель иногда доставал черную записную книжку, раскрывал ее и называл фамилию какого-нибудь сотрудника советских учреждений в Кабуле, утверждая затем, что данный человек «ведет подрывную деятельность против Афганистана». Однажды это был офицер резидентуры, работавший под консульским прикрытием, в другой раз — директор советского Культурного центра. Анализ показывал, что поводом для таких «наездов» всегда были тайные или явные контакты наших людей с парчамистами.

Как потом выяснилось, Амин велел создать специальную группу из офицеров службы безопасности, которые следили за советскими гражданами, фиксируя их разговоры и контакты.

Да, Хафизулла Амин был совсем не похож на тех друзей Советского Союза, с которыми наши чекисты привыкли общаться в других странах, провозгласивших строительство социализма. Выполняя задания Центра, Богданов не раз обращался к нему с просьбой об освобождении из-под ареста некоторых людей, выполнявших ранее задания советской разведки. Иногда Амину прямым текстом говорилось, почему Москва хлопочет за этих лиц. Например, за бывшего вице-премьера Х. Шарка, бывшего начальника штаба полиции и жандармерии С. Азхара, бывшего члена Ревсовета М. Рафи и других. Амин обычно уходил от прямого ответа или начинал объяснять, что человек, за которого хлопочет советский представитель, является членом террористической группы.

— Пожалуйста, — говорил он, язвительно глядя в глаза собеседнику. — Мы готовы хоть сейчас освободить того, за которого вы просите. И даже назначить его министром. Но только под вашу личную ответственность. Вы согласны пойти на такой шаг?

Осторожный Богданов, разумеется, не был готов к такому повороту, в ответ он говорил, что не знает лично никого из этих людей, а потому не может нести за них ответственность.

— Вот видите, — разводил руками Амин. — Тогда мы должны действовать по закону.

Но, разумеется, ни о каком законе и речи не было, людей подолгу держали в тюрьмах без всяких на то оснований, жестоко пытали, а ночами продолжались массовые расстрелы. Обреченные на казнь сами рыли себе могилы.

Представительство КГБ между тем росло как на дрожжах. Для организации охраны первых лиц государства и, прежде всего, Нур Мохаммада Тараки прибыл советник от 9-го управления Юрий Кутепов. Его главным партнером стал начальник гвардии майор Якуб, который впоследствии возглавит Генеральный штаб.

Для создания погранвойск и организации системы охраны госграницы в Кабул из Москвы были направлены старшие офицеры-пограничники. Наши кремлевские старцы никак не могли взять в толк, отчего афганцы не перекроют границу с Пакистаном, раз оттуда идут мятежники? Советские вожди жили в стране, где почти сразу после 1917 года все рубежи были надежно загорожены колючей проволокой и круглосуточно охранялись системой застав и погранотрядов. В Афганистане же границы на юге не могло быть по определению. Во-первых, Кабул никогда не признавал так называемую «линию Дюранда», которая разделяла пуштунов, живущих в Афганистане и Пакистане. Поставить на этой линии посты означало бы тем самым согласиться с исторической несправедливостью, возникшей по вине англичан, отдать Исламабаду спорные территории. Летом с юга в Афганистан шли миллионы кочевников. Вся местная экономика держалась на контрабандных товарах, свободно перемещавшихся в обе стороны. А во-вторых, у афганцев просто не было таких средств, чтобы в труднодоступной горной местности организовать хоть какое-то подобие заграждений или застав. Приехавшие советники стали ломать головы: что в этой ситуации можно сделать?

Если летом 1978 года, то есть при появлении Богданова в Кабуле, штат представительства КГБ насчитывал всего восемь человек, то уже осенью было около полусотни сотрудников.

По заведенным в ПГУ правилам, в странах третьего мира при наличии резидента разведки и официального представителя КГБ старшим оперативным начальником становился резидент. Однако, отправляясь в Кабул, Богданов сумел уговорить Крючкова сделать для него исключение. В Центре Вилиор Осадчий был какое-то время его подчиненным, это и стало решающим аргументом в разговоре с шефом. Хотя на практике далеко не сразу резидент признал главенство руководителя представительства. Окончательно все устаканилось лишь через год, когда приказом Андропова должность представителя Комитета стала считаться генеральской.

Главный афганский чекист Сарвари и его коллеги быстро смекнули, какую выгоду можно извлечь для себя от присутствия официальных представителей КГБ. Собственно говоря, все, что требовалось для организации местной службы безопасности, Москва предоставляла безвозмездно и по первому требованию: автомобили, спецтехнику, средства связи, оружие… Бывший военный летчик оказался способным учеником и уже вскоре за спиной советских товарищей затеял собственные игры, для чего попросил Богданова прислать им сначала десять бесшумных пистолетов, затем взрывные устройства для диверсионных действий. Он, кажется, хотел затеять террористическую войну на территории Пакистана.

Хвост захотел вертеть собакой.

В 1978-м офицеры КГБ и наши военные советники пока еще чувствовали себя в относительной безопасности. Богданов даже баловался поездками на охоту и рыбалку, отъезжая от Кабула на 150–200 километров. Но тучи уже сгущались. Недовольство властью «неверных», подогреваемое религиозными авторитетами, то тут, то там выливалось в локальные мятежи и отдельные террористические акты.

Резидентура КГБ в Пакистане и источники АГСА в Пешаваре информировали о том, что действия афганских партизан пытается координировать пакистанская военная разведка ISI. Интерес к исламской вооруженной оппозиции стали проявлять Саудовская Аравия, Египет и Израиль. Но, конечно же, самая большая опасность исходила от Соединенных Штатов, от «главного противника», как в документах ПГУ того времени именовали эту страну. Поэтому и резидентуре, и представительству КГБ было приказано не спускать глаз с американцев.

В апреле 1978 года в Кабул был направлен сотрудник разведки Владимир Шувалов, который специализировался по американцам. Он блестяще знал английский язык, успел поучиться в одном из заокеанских университетов. Еще раньше усилия его коллег увенчались тем, что в посольство США имплантировали «уши» нашей резидентуры. Шувалову пришлось начинать с того, чтобы долгими часами перекладывать на бумагу записанные тайными микрофонами разговоры американских дипломатов. Впрочем, ничего особенно интересного из этих разговоров выудить не удавалось.

В то время ЦРУ в Кабуле было представлено несколькими оперативниками во главе с Турко, прикрытым должностью советника посольства. Сама миссия насчитывала около двадцати дипломатов и с полсотни технических сотрудников. И разведчики, и «чистые» вели себя достаточно осмотрительно.

Когда в конце 1978 года к американскому послу Дабсу приехала жена, то Пузанов, будучи дуайеном дипкорпуса, устроил по этому поводу обед. Уже за кофе Богданов поинтересовался у одного из приглашенных на обед американцев: какие интересы Штаты преследуют в Афганистане? «Да никакие», — простодушно ответил тот.

* * *

В телеграммах из Кабула от посла и представителей разведки Амин теперь упоминался гораздо чаще, чем Тараки, который, формально оставаясь главой партии и государства, фактически ежедневно уступал своему «любимому ученику» одну позицию за другой. Причем обычно это происходило как бы по инициативе самого Тараки, который, наделяя Амина все новыми властными полномочиями, твердил окружающим: «Он справится. Только на него вся надежда». С одной стороны, в этом была определенная доля правды: Амин, действительно, мог работать сутками напролет и даже, случалось, оставался на ночлег в своем кабинете. Но с другой, все обстояло совсем не так просто. Тараки вовсе не по своей доброй воле возвышал соратника, он давно уже стал игрушкой в его руках. Амин искусно манипулировал «учителем», подвигая его к выгодным для себя решениям.

В Москве многим становилось ясно, что очень скоро им в Афганистане придется иметь дело с новым руководителем. Этот человек в своем стремлении к власти не остановится ни перед чем.

Воспользовавшись очередным приездом в Центр Богданова, начальник разведки пригласил его к себе. Крючков был по обыкновению деловит и сух.

— Что у нас есть по Амину? — сразу, едва тот успел войти, спросил он у Леонида Павловича.

Тот раскрыл принесенные с собой документы. Стал читать:

— Хафизулла Амин. Родился в 1929 году в уезде Пагман в семье мелкого служащего. Выходец из небольшого пуштунского племени хароти. Рано потерял отца и воспитывался старшим братом. Окончил педагогическое училище и общенаучный факультет Кабульского университета по специальности «физика и математика». Работал преподавателем и заместителем директора педучилища, а впоследствии — директором столичного лицея «Ибн Сина».

Как видите, Владимир Александрович, ничего особенного на том отрезке за ним не замечалось. Единственно, что может нас заинтересовать, так это следующий факт: в мужском лицее, которым руководил Амин, обучались исключительно пуштуны. И по тем данным, которыми мы располагаем, уже тогда Амин отличался ярым пуштунским национализмом.

Крючков еле заметно кивнул.

— В 1957 году наш клиент выехал на учебу в США. Учился он — и я прошу обратить на это особое внимание — в Колумбийском университете. Да, в том самом, который всегда плотно опекали американские спецслужбы. Для ЦРУ это питомник, где они присматриваются к способным иностранным студентам, берут их на заметку и выращивают будущих «агентов влияния».

— Я знаю, — нетерпеливо бросил Крючков. — Продолжайте.

— В Штатах Амин получил диплом магистра. Был активным членом афганского землячества — я обращаю ваше внимание и на этот факт. Вряд ли наши американские коллеги могли упустить из своего поля зрения такого человека, это не в их правилах. Прямых доказательств сотрудничества Амина с ФБР или ЦРУ у нас нет. Но если покопаться, подключить наши возможности в Штатах…

Глаза Крючкова за толстыми стеклами очков оживились. Начальник разведки поднялся со своего места, обошел стол, прошелся по кабинету.

Владимира Александровича эта информация явно заинтересовала. Амина, как министра иностранных дел и первого вице-премьера, принимали Андропов и другие советские вожди, сам Крючков, будучи в Кабуле, выражал ему свое почтение. Амин был официально признан главным героем Апрельской революции, ее вдохновителем и организатором. В разговорах с нашими руководителями он бесконечно клялся в верности идеалам социализма, обильно ссылался на Ленина, говорил о себе как о преданном друге Советского Союза. А тут такие дела…

— Возможно, грехи молодости, — как бы про себя произнес, глядя в окно, Крючков. — С кем не бывает… Но вы продолжайте.

Богданов понял, что не надо настаивать на шпионском следе. Дело и вправду мутное, доказательств нет. Лучше придерживаться неопровержимых фактов.

— После своего возвращения Амин преподавал в Кабульском университете, а затем опять занял должность директора лицея «Ибн Сина». Тогда же сблизился с Тараки. По нашим данным, их знакомство состоялось значительно раньше: еще в 50-е годы они встречались в рамках созданного Даудом «Национального пуштунского клуба». Затем Амин был назначен заведующим отделом педагогических кадров министерства просвещения, а в 1962 году он снова едет в Штаты для учебы в докторантуре все того же Колумбийского университета. С науками у него в тот раз не очень ладилось, докторскую степень Амин так и не получил, но зато он преуспел в общественной деятельности и стал руководителем землячества афганских студентов.

— Что вы подразумеваете под «общественной деятельностью»? — спросил, не поворачиваясь от окна, Крючков.

— Прежде всего, организацию разного рода акций в поддержку идеи «Великого Пуштунистана». Имеется в виду доктрина Мохаммада Дауда на объединение пуштунов, живущих по обе стороны так называемой «линии Дюранда». Видимо, именно тогда Амин почувствовал вкус к политической работе. У него это явно получалось, умел он повести за собой массы.

В 1965 году он вернулся в Кабул. По его собственной версии, изложенной в официальной биографии, его выслали из Штатов «по политическим мотивам», якобы за организацию массовой демонстрации в поддержку палестинцев. Тогда же он был принят в члены только что образованной Народно-демократической партии и попытался баллотироваться в парламент, но потерпел неудачу. Поступил на работу преподавателем женского лицея, а затем стал чиновником управления начального образования Минпроса. Летом 1966 года по предложению Тараки его сделали кандидатом в члены центрального комитета, а после раскола партии на две фракции Амин стал членом ЦК у халькистов. В 1968-м пленум фракции «хальк» принял решение вывести его из состава ЦК, цитирую — за «фашистские черты в характере и шовинистические взгляды». Однако через год Тараки настоял на том, чтобы Амин был прощен.

— Интересно, — задумчиво произнес Крючков и медленно переместился на свое место за столом. — Интересно, что их так связывает? Тараки и Амина? Отчего генеральный секретарь столь заботливо опекает этого человека?

— Тут, я полагаю, ответ надо искать в поведении самого Амина. Он редкий льстец по отношению к генсеку, который падок на такие вещи. Амин умело пользуется слабостями своего учителя. Всегда — к месту и не к месту — называет его «отцом нации», «великим вождем революции», «любимым учителем».

— Ну, ну, — протянул Крючков. — Продолжайте.

— Тогда же Амин, единственный из фракции «хальк», удостаивается чести войти в афганский парламент. От «парчама» там уже был Бабрак Кармаль, которого наш клиент подвергает публичной и очень резкой критике. Казалось бы, члены одной партии, но такая неприкрытая вражда. Даже, я бы сказал, ненависть.

После свержения монархии и прихода к власти Дауда ему поручают организацию подпольной работы в армии. И вот здесь-то в полной мере проявились способности Амина как лидера. За короткий срок он сумел привлечь на сторону «халька» многих офицеров кабульского гарнизона, причем упор делал как всегда на пуштунов. Именно они стали его гвардией 27 апреля, когда был дан сигнал к военному перевороту. Кстати, если сразу после этой так называемой «революции» Амин еще соглашался делить лавры главного революционера с Кадыром, Ватанджаром и другими офицерами, то сейчас он все заслуги целиком приписывает только себе. Вышел художественный фильм, где Амин сыграл самого себя — «главного героя» или, как он говорит, «командира революции». Когда фильм снимался, он лично внес изменения в сценарий — в ущерб исторической правде, зато с большой пользой для себя. Издана брошюра, повествующая о его «выдающейся роли» в свержении Дауда. Всех, кто осмеливается подвергнуть это хоть малейшему сомнению, Амин безжалостно преследует и даже уничтожает.

— Но ведь он действительно сыграл 27 апреля ключевую роль, — скорее утвердительно заметил Крючков.

— Наряду с другими товарищами по партии, — не согласился Богданов.

— Что еще? Как у него с личной жизнью?

— Женат. Три сына и четыре дочери. Особой супружеской верностью не отличается, что, впрочем, в их кругах не считается большим пороком. Вы же знаете, что тот же Кармаль открыто живет с Анахитой Ратебзад, а при случае не прочь приударить за кем-нибудь еще.

— Хм-м, — брезгливо поморщился Крючков, которому были глубоко чужды подобные слабости. — Дальше…

— Неплохо знает английский язык. Есть подозрения, что склонен к употреблению наркотиков. По словам старых членов партии, в основном парчамистов, человек коварный и мстительный. С большими амбициями. Это, пожалуй, все.

— Да-а, — протянул начальник разведки. — Яркая личность, ничего не скажешь. Нам надо понять, насколько он искренен, когда говорит о своей любви к СССР и преданности делу рабочего класса.

— Однажды Амин, выступая перед какой-то нашей делегацией, сказал: «Я более советский, чем вы». Никто и никогда не слышал от него ни одного плохого слова в адрес нашей страны — это можно считать проверенным фактом. Более того, если кто-то в присутствии Амина позволяет себе даже вскользь упомянуть об отдельных недостатках, имеющих место в Союзе, то он тут же прерывает такого человека: «Никогда впредь не говорите так». По словам нашего источника из окружения Амина, он с большим уважением относится к Сталину и даже старается кое в чем ему подражать. Часто с восторгом рассказывает о Фиделе Кастро, с которым встречался на Кубе, когда участвовал там в совещаниях стран Движения неприсоединения. Кастро, как утверждает Амин, с большим радушием принимал его в Гаване и даже позволял присутствовать на заседаниях политбюро.

Богданов замолчал, давая возможность шефу переварить все услышанное. Представитель КГБ в Кабуле хотел добавить еще один штрих к портрету афганского политика, но не был уверен в том, что Крючкову это понравится. Полковник хорошо изучил характер своего начальника и знал те границы, переходить за которые было рискованно. А добавить он хотел вот что. И Амин, и Тараки, кажется, старательно усвоили уроки Великой Октябрьской революции и первых послереволюционных лет. В частности, в приватных разговорах с советскими товарищами они, оправдывая репрессии в отношении парчамистов, вспоминали о том, как беспощадно Ленин, а затем Сталин расправились с меньшевиками, троцкистами, зиновьевцами и прочими элементами, внушавшими им хоть малейшее подозрение в нелояльности. «И разве ваши учебники по истории КПСС подвергают сомнению правильность этой линии? — загонял в угол советских товарищей Амин. — Классовая борьба лишь обостряется — вот чему нас учат теоретики марксизма-ленинизма». Богданов хотел сказать, что Амин действует в полном соответствии с тактикой и стратегией большевиков: сначала он уничтожит оппозицию и всех сочувствующих ей, а затем, скорее всего, сметет со своего пути и ближайших соратников — тех, кто помешает его движению к единоличной власти. Как это сделал его кумир Сталин. Но Богданов этого не сказал. Кто знает, как в будущем станут развиваться события? Может быть, этому Амину предстоит на многие годы стать лучшим другом и верным партнером Советского Союза, каким стал Фидель Кастро… Может быть, Кремль именно на него сделает свою ставку… Все может быть… Поэтому надо излагать только факты, а если речь идет о донесениях агентуры и доверенных лиц, то аккуратно все это фильтровать.

Поскольку Крючков все еще молчал, обдумывая услышанную информацию, Богданов достал из папочки несколько листов и положил их перед шефом:

— Вот, Владимир Александрович, это типичный образец аминовской риторики. Запись, которая была сделана в ходе его недавней встречи с делегацией нашей Академии наук. Очень показательный документ.

Крючков придвинул к себе бумаги, стал читать. Там говорилось следующее. «Поприветствовав советскую делегацию, Х. Амин сказал, что Апрельская революция была следствием Великой Октябрьской социалистической революции и является примером для многих других стран. Мы всегда черпали вдохновение из идей Октябрьской революции, и многие афганские революционеры воспитаны на трудах великого Ленина. Остановившись на советско-афганских отношениях, Х. Амин сказал, что мы всегда были очень искренни и близки с советскими друзьями, которые оказывают нам всестороннюю помощь и поддержку. И это является залогом победы нашей революции. С самого первого дня создания нашей партии мы говорили и говорим, что опыт Советского Союза — главное условие наших успехов. Х. Амин обещал оказать содействие в работе советской делегации и в заключение сказал: “У нас нет секретов от советских друзей, так как мы всегда старались воспитать у членов партии четыре основных качества: патриотизм, марксизм, советизм и интернационализм”».

— Ничего нового, — закончив читать, заметил Крючков. — Примерно это же самое я слышал от него, когда сам был в Кабуле.

— В принципе, это так, — согласился Богданов. — Но мне все чаще кажется, что этот человек не так прост. Меня не покидает ощущение, что все его высокопарные речи — всего лишь дымовая завеса, призванная скрыть какую-то свою, пока непонятную для нас игру.

Богданов замялся. Он с трудом сдержал желание рассказать начальнику разведки о том, как Амин на одной из встреч высказал недвусмысленное пожелание видеть в Кабуле другого советского посла. По его мнению, Пузанов скомпрометировал себя уже тем, что работал здесь и при короле, и при Дауде, что он не понимает существа Апрельской революции и транслирует в Москву искаженную информацию о процессах, происходящих в Афганистане. Полковник, выслушав это, сильно удивился. Ему как раз казалось, что Александр Михайлович явно симпатизирует Амину и в своих телеграммах, часто в ущерб объективности, слишком высоко оценивает его деятельность. Афганский руководитель, высказав свое пожелание, был уверен, что оно непременно будет передано Москве, но тут он ошибся. Полковник был тоже не лыком шит и счел для себя опасным посредническое участие в подобного рода интригах. И потом, кто знает, как Амин отзывается о нем самом? Или о других советских представителях?

Однако сам афганский вице-премьер о том разговоре не забыл и через другие каналы пытался проверить, передано ли его пожелание Центру.

Завершив встречу с Богдановым, Крючков пригласил к себе генерала Медяника, своего зама, курировавшего восточное направление. Попросил и его поделиться соображениями по Амину. Яков Прокофьевич не удивился этой просьбе, он уже понимал, куда ветер дует. Войдя в кабинет начальника Первого главного управления, доложил:

— Мы с коллегами из американского отдела только начали прорабатывать этот вопрос — я имею в виду подробности пребывания Амина в США. Информации на сей счет пока негусто. Обучаясь в Колумбийском университете, он был близок с неким Пажваком — бывшим министром просвещения и ярым антикоммунистом. Вместе выпивали, развлекались. Когда возвращался из Штатов, то сделал остановку в Западной Германии и там навестил афганского посла в Бонне Али Ахмада Попала, который характеризуется как откровенно прозападный политик, антисоветчик. Подробности их разговора неизвестны. Возникает вопрос: что общего у истинного коммуниста, каким он себя позиционирует с 1965 года, с этими людьми, стоящими по другую сторону баррикад? Далее. Когда Амин избирался в парламент, финансовую поддержку ему оказал председатель акционерного общества «Спинзар» Сарвари Нашер, известный как монархист, человек близкий к свергнутому королю Захир-шаху. После революции Амин освободил его из тюрьмы, предоставил машину с шофером. Также поговаривают о каких-то тайных встречах Амина с неустановленными американцами. На данный момент пока все.

— Да, действительно, негусто, — недовольно сказал Крючков. — Вы продолжайте работать в этом направлении. Только аккуратно. Не дай бог, товарищ Амин что-нибудь узнает. Не забывайте о том, что речь идет о крупном государственном деятеле, нашем партнере.

Впрочем, Медянику можно было об этом не говорить, это был высокий профессионал.

А начальник разведки на следующий день докладывал по тому же деликатному вопросу председателю КГБ Андропову. Крючков по обыкновению старался избегать выводов и оценок, перечислял только сухую информацию. Он хорошо поднаторел в аппаратных играх и, общаясь с членами политбюро, никогда не позволял себе высказывать собственное мнение по каким-то крупным государственным проблемам. В лучшем случае ограничивался общими словами и всегда подчеркивал свою верность марксистско-ленинским принципам. Сейчас он избрал проверенную тактику: сначала перечислил несомненные достоинства афганского лидера (его огромную трудоспособность, упорство, энергию, стремление учиться), а затем перешел к недостаткам (слишком амбициозен, властолюбив, не терпит инакомыслия, не всегда искренен). Есть у наших товарищей вопросы по американскому периоду его биографии. Что-то мутноватое просматривается в его банковских счетах — изучаем это.

— Но в целом товарищ Амин сохраняет лояльность генеральному секретарю и явно больше других старается на благо Апрельской революции, — закончил Крючков. — Курс они держат верный — на строительство социализма.

— А это самое главное, — согласился с начальником разведки Андропов. — Но ты, Володя, не забывай о том, что чем очевиднее у афганцев будут успехи на этом пути, тем больше внимания к региону станут проявлять наши противники и, прежде всего, Соединенные Штаты. Ты, кстати, отслеживаешь активность американцев в соседнем Пакистане? Что там у них сегодня?

— У нас такое ощущение, что там пока идут приготовления к каким-то масштабным операциям. В Исламабад переместился крупный специалист по Афганистану Луи Дюпре, высланный в ноябре из Кабула. Там же замечены установленные сотрудники ЦРУ Лессарт, Робинсон, Дэвид, Брок и другие, целая группа. По оперативным данным, они пытаются наладить связи с руководителями формирований мятежников, изучают их на предмет более тесного сотрудничества. У нас складывается впечатление, что ЦРУ перенесло свою региональную штаб-квартиру из Тегерана в Исламабад. По информации из наших источников и сведениям военной разведки, на базах в Пакистане готовятся до 40 тысяч бойцов из числа афганских беженцев.

— Вот, вот, видишь, — Андропов как будто даже обрадовался. — И это только начало. Так что держите руку на пульсе.

* * *

В августе родной брат Кармаля Махмуд Барьялай был снят с должности посла в Пакистане. Как и другие видные парчамисты, он отказался подчиниться приказу Амина прибыть в Кабул «для назначения на новую работу». Он прекрасно понимал, какая это будет «работа», и потому счел за лучшее уехать к своему родственнику Бабраку Кармалю, который скрывался от аминовских киллеров в лесах западной Чехии.

Кармаль выглядел чрезвычайно озабоченным. Будущее казалось ему мрачным. «Пока чехословацкие товарищи проявляют заботу о моей безопасности, — сказал он с горечью, — но в любой момент это может закончиться».

Ситуация для парчамистов тогда и впрямь сложилась почти безнадежная. Основные руководители фракции были вынуждены прятаться по разным странам. Тех, кто остался в Кабуле, арестовали и подвергали жестоким пыткам. Рядовые партийцы всячески скрывали свою принадлежность к «парчаму». Москва фактически отвернулась от бывших друзей, бросив их на произвол судьбы. Кармаль еще не забыл о том, как совсем недавно, перед отъездом в Прагу, он тщетно пытался встретиться с послом Пузановым.

— Какой он коммунист! — гневно вопрошал теперь Кармаль. — Трусливый приспособленец! Так себя не ведут по отношению к соратникам по борьбе.

— Что же нам теперь делать? — спросил Барьялай. — Может быть, пока уйти в глубокое подполье? Прекратить всякую работу против Тараки и Амина?

Кармаль задумался. Докурил до фильтра сигарету — он предпочитал исключительно «Кент» — и тут же запалил новую. Потом стал излагать свои мысли по поводу ближайшей тактики.

— Да, на обострение идти сейчас нельзя. Возможно, они только того и ждут, чтобы окончательно разгромить «парчам», физически уничтожить всех нас. Поэтому правильнее всего избрать тактику выжидания. Я знаю, — тут Кармаль встал из кресла, энергично прошел по комнате. — Я уверен в том, что очень скоро ситуация для нас изменится к лучшему. То, что делают со страной эти безумцы, неизбежно вызовет волну гнева, и эта волна смоет их. Эйфория от случившейся революции прошла, люди ждут обещанных перемен к лучшему, а что они видят вместо этого? Один клоун вообразил себя великим вождем, другой за его спиной обделывает свои темные делишки. Вот увидишь, недовольных режимом скоро будет очень много.

— Но отчего наши друзья в Москве ведут себя так, словно они слепые и глухие? — спросил Барьялай.

— Это и для меня большая загадка. Может быть, посол Пузанов и другие товарищи дают им искаженную информацию? Да, скорее всего, именно так.

— Тогда разреши мне немедленно выехать в Москву, чтобы там лично встретиться с нужными людьми и открыть им глаза на правду.

После недолгих раздумий Кармаль согласился. Он высказал только одно условие: чтобы об этой поездке ни в коем случае не стало известно афганскому посольству в СССР.

Прибыв в советскую столицу, Барьялай первым делом позвонил домой Эрику Некрасову, с которым поддерживал близкие отношения в бытность того резидентом КГБ в Кабуле. Некрасов, проявив осторожность, от встречи с афганским другом уклонился, но по телефону они говорили долго и подробно. Барьялай не жалел слов и эмоций, чтобы описать то бедственное положение, в котором оказались парчамисты.

— Если вы не вмешаетесь, то будет большая беда, — сказал он своему бывшему куратору. — Товарищу Кармалю и всем нам грозит смертельная опасность.

Он также пожаловался на отсутствие средств к существованию и сообщил о наличии у него письма Кармаля, адресованного руководству КПСС. В конце разговора афганец буквально разрыдался:

— Во имя гуманизма спасите нас!

— С вами свяжутся, — лаконично пообещал Некрасов.

Сотрудник внешней разведки немедленно доложил о состоявшемся разговоре своему руководству. Информация пошла наверх, и уже в тот же день с ней был ознакомлен секретарь ЦК Пономарев. Он вызвал к себе своего заместителя Ульяновского:

— Вы там подумайте, кто бы мог принять этого Барьялая и выслушать его. Только с соблюдением необходимых мер конспирации. Чтобы, упаси бог, об этом не стало известно в Кабуле.

Ульяновский понял, что ему самому лучше в эту историю не впутываться. В итоге с Барьялаем встретился инструктор международного отдела Генрих Поляков. Но афганец был рад и этому. Он передал письмо Кармаля, а на словах повторил все то, что накануне высказывал Некрасову.

— В Афганистане происходит физическое истребление настоящих коммунистов, — с горечью рассказывал афганец. — Все верные друзья Советского Союза гниют в тюрьмах, а многие уже расстреляны. Посол Пузанов занимается откровенной дезинформацией, потому что превыше всего для него карьера. Что мне делать, товарищ Поляков? Надо ли мне возвращаться в Кабул или вы рекомендуете укрыться в другой стране?

Поляков, получивший инструкцию от своего руководства не втягиваться в дискуссию, пожал плечами:

— Вы должны решить этот вопрос сами.

Барьялай взорвался:

— Еще совсем недавно советские товарищи говорили нам, что и как делать в трудных ситуациях. Мы шагу не могли ступить без ваших советов. Вы приучили нас к тому, что мы — младшие братья и всегда должны слушаться старших братьев. А теперь вы отвернулись от нас, бросили. Вы сделали ставку на откровенных негодяев, которые позорят идеи социализма и тем самым компрометируют вас самих…

Поляков поморщился. План беседы не предусматривал такого поворота. Следовало закругляться. Он заверил афганца в том, что постарается сделать все от него зависящее. На этом распрощался.

* * *

Сказать по правде, сотрудникам международного отдела ЦК КПСС было тогда не до того, чтобы вытирать слезы оппозиционерам. В СССР готовились к первому официальному визиту главы афганского государства, генерального секретаря ЦК НДПА, председателя Революционного совета, премьер-министра ДРА Нур Мохаммада Тараки.

27 ноября заместитель министра иностранных дел Козырев пригласил посла ДРА в Советском Союзе Пактина, чтобы окончательно согласовать с ним детали предстоящего визита. Недавний диктор кабульского радио Раз Мохаммад Пактин вручил свои верительные грамоты Чрезвычайного и Полномочного посла летом, в июле. При этом он попросил советских товарищей выделить ему персонального преподавателя по общественным дисциплинам и международным отношениям «для приобретения опыта политической работы, которого мне недостает». Пактин заверил, что не только он будет старательно изучать марксизм-ленинизм, но и все афганские студенты, которые обучаются в Союзе, — за этим посол обещал проследить лично.

— Если раньше, — сказал он, — пятьдесят процентов афганцев, обучавшихся в СССР, возвращались на родину коммунистами, то отныне таких будет сто процентов.

Накануне официального визита Пактин подтвердил Козыреву готовность афганской стороны подписать заранее согласованные тексты Договора о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве, Соглашения об учреждении постоянной советско-афганской комиссии по экономическому сотрудничеству и проекта совместного коммюнике о пребывания товарища Тараки в Москве. Заместитель министра выразил желание советской стороны предоставить гостю возможность выступить по советскому телевидению и пройти бесплатное медицинское обследование в одной из клиник 4-го Главного управления Минздрава, отвечавшего за здоровье партийно-советской номенклатуры.

Готовились к первому официальному визиту и в Афганистане. С афганскими руководителями заранее согласовывался текст Договора о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве. При подготовке этого документа обе стороны исходили из того, что он должен базироваться на ленинских принципах Договора 1921 года, заключенного молодой Советской Россией с Афганистаном, однако, с учетом новых политических реалий. Эксперты оттачивали формулировки, спорили о запятых и абзацах. Посол Пузанов постоянно навещал афганский МИД, чтобы познакомить с текстом министра иностранных дел. Хафизулла Амин, листая переведенные на язык дари страницы документа, восхищался культурой советской дипломатии и мастерством перевода, но, казалось, в суть формулировок вникал не очень глубоко. Раз советские товарищи это написали, значит, там все правильно.

С другой стороны, государственных руководителей Афганистана слабо волновал этот договор, как, впрочем, и все другие договоры и соглашения, которые им приходилось подписывать. Афганцы мало значения придают бумагам и документам. Они придерживаются достигнутых договоренностей, лишь пока им это выгодно.

К визиту готовились не только политики. Офицеры 9-го управления КГБ выясняли, какие блюда предпочитает товарищ Тараки и члены его делегации, чтобы соответствующим образом организовать в Москве их питание. Оказалось, что они не очень прихотливы в еде. Утром пьют чай и едят лепешки с овечьим сыром. На обед предпочитают овощной суп из репы, морковки и лука. Вечером могут съесть немного вареного бараньего мяса или яичницу с тем же самым вареным бараньим мясом и луком, именуемую «кераи». Если стол праздничный, то на нем бывают плов и шашлык.

Также заранее была достигнута договоренность относительно языков, на которых пройдут беседы между руководителями двух стран. Решили, что перевод с дари будет осуществляться лучшими знатоками этого языка советскими дипломатами Дмитрием Рюриковым и Станиславом Гавриловым. Работники протокольных отделов определились относительно того, как пройдет церемония встречи афганской делегации в аэропорту, какие пиджаки и галстуки должны надеть руководители.

27 ноября состоялся пленум ЦК НДПА, ознаменовавший собой окончательный разгром внутрипартийной оппозиции. На следующий день газета «Кабул Таймс» поместила информационное сообщение об этом событии. В нем содержался уже привычный набор идеологических заклинаний: «пленум является великим историческим шагом в развитии рабочего движения», «пленум продемонстрировал верность НДПА пролетарскому интернационализму и защите всеобщего мира», «пленум стал выражением блестящего руководства партией и народом товарищем Н.М. Тараки».

Был обсужден и одобрен Декрет № 8 Ревсовета ДРА «О земельной реформе». Но самое главное — то, ради чего затевалось это собрание — заключалось в другом. Ноябрьский пленум знаменовал собой окончательный разгром парчамистов. Семь членов ЦК и два члена Революционного совета (Бабрак Кармаль, Нур Ахмад Нур, Кештманд, Анахита Ратебзад, Барьялай, Вакиль, Наджиб, Кадыр, Рафи) «за участие в предательском заговоре против Великой Апрельской революции, против Демократической Республики Афганистан и против нашей славной партии исключены из НДПА». Еще четыре члена ЦК подверглись более мягкому наказанию: их перевели в кандидаты в члены партии «с тем, чтобы они могли перевоспитаться на основе критики и самокритики».

Газеты также опубликовали речь товарища Тараки. Центральное место в ней было уделено как раз исключенным из партии «заговорщикам». Подобно Сталину, громившему когда-то оппозиционеров как «наймитов и агентов империализма», Тараки прибег все к тем же испытанным приемам. «Империализм, — сказал он, — организовал заговор против Апрельской революции, и империалистические круги в Кабуле установили контакты со своими агентами. Органы безопасности получили об этом информацию, которая указывала на то, что в заговоре приняли участие и наши товарищи под руководством Бабрака Кармаля, Кадыра и других. Для того чтобы прояснить ситуацию и раскрыть роль империалистических кругов, а также, имея в виду, что заговорщики находятся под контролем, было сочтено целесообразным назначить послами: Б. Кармаля — в Прагу, Н.А. Нура — в Вашингтон, Вакиля — в Лондон, Анахиту — в Белград, Наджиба — в Тегеран, Барьялая — в Пакистан.

После ареста Кадыра, Мир Али Акбара и Шахпура в наши руки попало много документов. В дополнение к вышеназванным лицам была доказана причастность к заговорщикам Султана Али Кештманда и Рафи. Было дано распоряжении о возвращении послов на родину, но они не только не вернулись, но и разграбили посольские кассы».

Понятно, что, как и в СССР в 30-е и 50-е годы, сообщение о раскрытом заговоре было встречено участниками пленума бурными аплодисментами, с мест раздавались призывы подвергнуть отступников самому суровому наказанию.

* * *

Известно, что всякая революция пожирает своих детей. Апрельская революция в этом смысле была прямо-таки классической. Совершив военный переворот, афганские революционеры первым делом покончили со всеми видными сторонниками прежнего режима, а заодно под шумок свели счеты с теми, кто ходил у них в личных врагах. Затем взялись за оппозицию в собственных рядах. Дальше — больше. Почувствовав вкус к массовым репрессиям, опьяненные запахом крови и собственной безнаказанностью, новые хозяева страны стали пускать в расход всех, кто хоть в малой степени внушал подозрение. И даже тех, кто не внушал, а просто попал под горячую руку.

Расстреливали крупных землевладельцев, торговцев, банкиров, предпринимателей — потому что они стояли на «классово чуждых позициях».

Убивали религиозных авторитетов — потому что отныне государству было не по пути с религией.

Расправлялись с интеллигенцией — просто так, на всякий случай.

Устраивали массовые казни крестьян — это был ненадежный элемент, в любой момент крестьяне могли переметнуться на сторону контрреволюции.

Бомбили с самолетов районы традиционного расселения пуштунских племен. Артиллерийским огнем стирали с лица земли кишлаки. Бросали карательные экспедиции туда, где по данным разведки были замечены пока еще малочисленные отряды ихванов.

А когда наши советники пытались остановить эту вакханалию ничем неоправданного зверства, им говорили: «Вспомните свою Великую Октябрьскую революцию. Вспомните о том, как в годы Гражданской войны и в последующие десятилетия вы самым беспощадным, самым жестоким образом искоренили всех реальных и потенциальных врагов, обеспечив гарантии для строительства социализма». «Но ведь мы осудили свои репрессии, признали свои ошибки», — пытались спорить советники. Их не слышали. Афганские руководители разного уровня словно соревновались друг с другом: кто больше истребит собственных граждан. А «сверху» их подбадривали: так держать!

Советник по борьбе с бандитизмом и уголовной преступностью при МВД ДРА полковник Клюшников как-то появился в совпосольстве до крайности возбужденным. Встретив начальника представительства КГБ Богданова, он рассказал ему такую историю.

Недавно в центр провинции Пактия, на юге страны, приехали молодые активисты НДПА. Они собрали на площади таких же ребят, рассказали им о революции, раздали значки с изображением Тараки, пригласили вступать в организованную здесь партячейку. Местная молодежь с интересом слушала приезжих и с удивлением пялилась на кабульских девушек, не носивших чадры. Кое-кто, получив значки, нацепил их на свои рубашки. Однако сразу после отъезда столичных гостей эти «отступники» были прилюдно наказаны: исламские фанатики просто растерзали семь молодых людей. Амин приказал доставить всех причастных к убийству в Кабул. Солдаты провели облаву и арестовали около ста человек, не особенно разбирая, кто действительно был виноват, а кто просто находился неподалеку.

Поздно вечером домой к Клюшникову явился один из руководителей царандоя: «Там у нас в МВД собираются судить сразу сто человек. Хорошо, чтобы вы приехали». Когда полковник вошел в вестибюль, его глазам предстала такая картина: прямо на полу на корточках сидят десятки бедно одетых людей, а в стороне в кресле над ними возвышается начальник царандоя майор Тарун. Его заместитель протиснулся к Клюшникову: «Вот, все они — бандиты и заслуживают смерти». Полковник посоветовал с каждым из задержанных разобраться отдельно: допросить, снять показания, выяснить степень вины. И ни в коем случае не спешить с приговорами. Царандоевцы начали вести дознание — прямо здесь в вестибюле. Вопрос — ответ, взмах рукой — садись. А советник ушел к себе в кабинет. Через некоторое время он слышит звук автобусных моторов. Выглянул в окно и видит, как последних задержанных прикладами загоняют в автобусы.

На рассвете к советнику пришел тот самый заместитель начальника царандоя, а с ним еще два сотрудника. Растерянные, бледные. Достали водку, дрожащими руками разлили ее по стаканам. Говорят: расстреляли всех. Допросили (как — это Клюшников видел), тут же без суда приговорили к смерти и тут же привели приговор в исполнение.

Богданов, выслушав коллегу, не удивился его рассказу, а в свою очередь поведал ему другую историю. Приходя по утрам в службу безопасности, он нередко заставал Асадуллу Сарвари невыспавшимся, уставшим, со следами грязи на ботинках и одежде. Постепенно выяснилось, в чем дело. Оказывается, начальник АГСА почти каждую ночь лично участвовал в массовых расстрелах на полигоне в окрестностях Кабула. Через какое-то время Сарвари даже не стал скрывать это от представителей КГБ. Только посмеивался: «Сегодня еще сотню предателей “отправили в Пакистан”». Так у них на жаргоне назывались расстрелы.

Осенью по стране поползли слухи, будто арестованных по подозрению в причастности к контрреволюционной деятельности не убивают, а увозят в Советский Союз, где держат на каторжных работах в Сибири и на Урале. При этом цитировались будто бы пришедшие с урановых рудников письма несчастных афганцев, их жалобы на непосильный труд и тяготы.

Люди не могли поверить в то, что действительность была гораздо обыденнее и страшнее: тех, кого арестовывала АГСА, обычно расстреливали прямо неподалеку от их родных домов. Какая там Сибирь…

Все это, конечно, отнюдь не повышало авторитет новой власти, а плодило ее врагов.

Летом пришло сообщение о вспыхнувшем восстании в Нуристане, которое по приказу Амина было подавлено самым беспощадным образом: этот район просто-напросто разбомбили с помощью авиации. Затем волнения перекинулись в прилегающую к Нуристану провинцию Кунар. Тревожные вести приходили из Панджшерского ущелья. Пока сопротивление носило разрозненный характер, но по агентурным данным афганская эмиграция в Пакистане уже приступила к созданию альянса из самых авторитетных исламских организаций. Это первое объединение моджахедов, названное Национальным фронтом спасения, возглавил Бурхануддин Раббани, которому затем на многие годы предстоит стать одним из главных лидеров джихада.

* * *

Тараки улетал в Москву 4 декабря. Для этого ему специально выделили самолет Ил-62 в салонном варианте из правительственного авиаотряда, обслуживавшего высшее советское руководство.

За два дня до отлета нашим представителям в Кабуле пришлось решать неожиданно возникшую задачу. До этого считалось, что во время отсутствия Тараки его функции станет выполнять Амин, который уже прочно утвердился в роли второго человека в партии и государстве. И вдруг, когда уже все протокольные вопросы были утрясены и все списки составлены, Амин сказал полковнику Богданову, что тоже хотел бы «неофициально, потихоньку» навестить Москву. Руководитель представительства КГБ не смог скрыть своего изумления:

— Разве это разумно, когда оба главных руководителя оставят страну в такой непростой ситуации?

Но Амин дал понять, что спорить с ним бесполезно:

— У нас есть и другие авторитетные товарищи, например, Сарвари и Ватанджар, — веско сказал он. — Да и вы, товарищ Богданов, остаетесь на боевом посту. В случае чего всегда подскажете, поможете принять правильное решение. Я лично прошу вас на время нашего отсутствия помочь в управлении государством. И потом, — тут Амин предъявил свой решающий козырь, — я бы хотел встретиться с товарищем Андроповым.

Богданов решил, что Амин мог договориться об этой встрече по каким-то своим каналам, минуя представительство КГБ, и поэтому спорить дальше не стал.

На аэродроме во время вылета афганской делегации были устроены пышные проводы: почетный караул, оркестр, дипкорпус, члены правительства… Богданов тоже стоял в ряду наших посольских работников, ожидая, когда настанет его пора пожать руку отбывающему вождю. В самый разгар церемонии проводов краем глаза он заметил, как по трапу стоящего в отдалении самолета быстро вбежал наверх Хафизулла Амин. Словно зайцем проскользнул в самолет.

А в правительственном аэропорту Внуково-2 афганскую делегацию ждала такая же пышная встреча. Гостей приветствовали генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев и другие советские руководители. Как положено, были объятия и поцелуи у трапа, были исполнения государственных гимнов, был марш почетного караула. Леонид Ильич пригласил афганского лидера в свою машину. Переводил советник афганского отдела МИД Станислав Гаврилов. Во время недолгой поездки от Внуково до Кремля Брежнев пытался сказать что-то Тараки. Гаврилов с готовностью перевел на дари. Однако афганец сделал вид, что не понял. «Устал, наверное, товарищ Тараки, — снисходительно объяснил это наш генеральный секретарь. — Пусть отдохнет, подремлет, пока едем. Ведь, небось, не меньше семи часов болтался в воздухе».

На следующий день началась официальная программа визита. Переводить беседу двух лидеров должен был второй секретарь советского посольства в Кабуле Дмитрий Рюриков. Гаврилова держали «на подстраховке». Однако перед началом переговоров Тараки неожиданно сделал странное заявление:

— Мы, члены приехавшей в дружественный Советский Союз делегации, — афганцы, а точнее сказать — пуштуны. И поэтому мы хотели бы, чтобы под сводами этого замечательного зала звучала пуштунская речь. Насколько я понимаю, ваши переводчики не владеют языком пушту. Поэтому мы включили в состав нашей делегации офицера-пуштуна, который учился в вашей стране и свободно владеет русским языком.

Леонид Ильич, который мало что понял из сказанного, спокойно отреагировал на слова Тараки, а точнее — никак не проявил своей реакции. Председатель правительства Косыгин уставился в лежащие перед ним документы, как бы размышляя над их содержанием. Лицо министра иностранных дел Громыко недоуменно вытянулось. Посол Пузанов сначала побелел, а потом покраснел.

Рюриков быстро подошел к министру и напомнил ему: еще в Кабуле с афганской стороной и, в частности, с Амином договорились о том, что перевод будет вестись только с языка дари. Не терпящий никаких отступлений от протокола Громыко пробурчал, что хорошо помнит об этой договоренности. Потом Андрей Андреевич прошептал в ухо сидящему рядом секретарю ЦК Пономареву: «Вот и подписывай договоры с такими. Сегодня подпишут, а завтра нарушат».

Щуплый капитан-артиллерист, напуганный той ответственностью, которую возложил на него «великий вождь», через пень-колоду, путаясь в политических и юридических терминах, стал переводить. На него было жалко смотреть. Уязвленный Громыко, чтобы «уесть» коварных афганцев, обратился к капитану: «Говори громче! Тебя не разобрать». Однако офицер, напротив, вконец стушевался, и его неуверенный голос стал еле слышен. Тогда Андрей Андреевич зычно на весь зал произнес: «Видно, товарищ переводчик каши мало ел!» На лицах членов советской делегации появились саркастические улыбки. Потом Громыко шепотом спросил своего помощника, есть ли в МИДе хороший специалист, владеющий языком пушту? Помощник проконсультировался с Гавриловым. Да, такой человек есть, однако в настоящее время он учится в аспирантуре Дипломатической академии. «Срочно разыскать и доставить в Кремль», — коротко и ясно приказал министр иностранных дел.

Аспирант Дипакадемии Владимир Козин был одним из немногих в Союзе, кто в совершенстве владел редким и трудным языком. Сам Козин всегда удивлялся сему факту. Пуштуны были главной национальностью в Афганистане. Они составляли подавляющее большинство, их представители всегда занимали все высшие государственные посты, язык пушту наряду с дари являлся самым ходовым и в высших эшелонах власти, и на базарах, так отчего же мы, советские, за столько лет братской дружбы с Афганистаном не удосужились подготовить достаточное число переводчиков? Непонятно…

Поступив в МГИМО, Володя успешно овладел пушту, дари и английским, причем во всех этих языках преуспел. Других желающих выучить пушту на их курсе оказалось всего двое, да и те вскоре после получения диплома куда-то сгинули. Поступив на службу в МИД, он тоже с удивлением обнаружил, что и здесь он один-единственный на все гигантское министерство, кто свободно владел пушту.

Через месяц вчерашний студент был направлен на работу в наше посольство в Кабуле. И опять его ждал сюрприз: он и здесь оказался нарасхват, никто, как он, не мог так свободно общаться с пуштунами. В посольстве Козина в шутку прозвали «пуштунским националистом». Спустя четыре года, осенью 1976-го, он вернулся в Союз, получив назначение в тот же самый отдел Среднего Востока МИД СССР и ранг референта. Грянула Апрельская революция, которую в мидовских коридорах встретили с большим энтузиазмом: было в Афганистане хорошо, а теперь и вовсе будет прекрасно. К власти пришли свои, почти коммунисты. Потом Володя поступил в аспирантуру Дипакадемии.

Переводить в Кремле, да еще самым первым лицам, Козину прежде не доводилось. Однако аспирант довольно быстро освоился в помпезных кремлевских залах и в отличие от бедного капитана-артиллериста вполне сносно отработал весь визит.

Подписание Договора о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве прошло по протоколу, без сучка и задоринки. Заверив этот главный документ, руководители двух стран с шампанским в руках поблагодарили министров иностранных дел Громыко и Амина, а также всех товарищей, принимавших участие в работе над договором.

Затем Косыгин и Амин, а также руководители соответствующих министерств и ведомств подписали соглашения об увеличении военных поставок и направлении в Афганистан дополнительного числа советских военных специалистов, соглашения о расширении объема торговых связей и оказании южному соседу всесторонней экономической помощи. Был также подписан план партийных связей между КПСС и НДПА.

Амин тоже времени зря не терял. На второй день визита он напросился на личную встречу с советским премьером Косыгиным. Переводил их беседу Дмитрий Рюриков. Изложение своего вопроса Амин начал с краткого исторического экскурса. Он напомнил Алексею Николаевичу, что в 1893 году, в ходе второй англо-афганской войны, Британия аннексировала часть территории Афганистана, и один из лучших афганских городов — Пешавар оказался в составе Британской Индии. Теперь этот город и бывшие афганские территории входят в состав Северо-западной пограничной провинции Пакистана. Почти семь миллионов пуштунов, а это примерно столько же, сколько их насчитывается в Афганистане, вынуждены считать себя гражданами другого государства, хотя они этого вовсе не хотят. Далее Хафизулла Амин выразил обеспокоенность недавним приходом к власти в Пакистане генерала Зия-уль-Хака. По его словам, реакционный проамериканский генерал с помощью своих «кураторов из Штатов» делает все возможное, чтобы погубить молодую афганскую революцию. Пакистанцы будут готовить и направлять в ДРА банды религиозных фанатиков-террористов. В этой связи товарищ Тараки и он, Амин, хорошо понимают: негоже сидеть сложа руки. Анализируя обстановку в Пакистане, «великий вождь всех пуштунов» товарищ Тараки и он, Амин, пришли к выводу, что режим Зия-уль-Хака не так уж прочен и держится только на штыках преданной ему части пакистанской армии. Против него, при соответствующих условиях — а это финансовая поддержка, передача стрелкового оружия, минометов, средств связи, транспорта, боеприпасов, — могут выступить пуштуны и белуджи, а также сторонники свергнутого генералом премьер-министра Зульфикара Али Бхутто, плюс пакистанские коммунисты. Если бы Советский Союз предоставил такую помощь, мы, афганцы, могли бы взять на себя функции ее доставки и распределения в Полосе независимых племен.

Алексей Николаевич Косыгин, который в отличие от Брежнева находился в хорошей форме и среди членов политбюро был, несомненно, лучшим «переговорщиком», сразу понял причины вчерашнего спектакля, разыгранного Тараки. Демонстративно заявив о своем нежелании говорить на языке дари, афганский лидер решил тем самым заметно и громко продемонстрировать свой «пуштунизм». Да, видимо, именно эту тему афганские руководители захотели сделать ключевой в ходе их визита в Москву. Договор о дружбе — это для них дело решенное, рутинное, они никогда не сомневались в том, что СССР станет их главным другом и спонсором. Но, судя по всему, амбиции гостей простираются гораздо дальше существующих сегодня афганских границ. Хотя это, конечно, очень странно: сами жалуются на обилие серьезнейших проблем во всех сферах жизни, да и та информация о внутреннем положении Афганистана, которой мы располагаем, не внушает ни малейшего оптимизма, и при этом — столь дерзкая идея фактически объявить войну соседнему государству. Причем с очевидным нашим участием. Мы начинаем поддерживать пакистанских пуштунов, белуджей и прочую оппозицию. Об этом сразу становится широко известно. Правительство Пакистана высказывает свое справедливое возмущение подрывной деятельностью, которую СССР ведет на его территории. Немедленно осложняются отношения с США и их союзниками. Шансы на успех этой акции ничтожные, зато головная боль — на многие десятилетия.

Косыгин внимательно посмотрел на Амина. Либо этот человек чрезвычайно наивен в вопросах большой политики, либо… это какая-то провокация.

Председатель правительства спокойно и твердо ответил, что осуществление подрывной деятельности на территориях суверенных государств — пусть даже эти государства занимают по отношению к СССР и дружественным ему странам враждебную позицию — противоречит принципам советской внешней политики.

В тот же день в «Зимнем саду» Кремля «с глазу на глаз» встретились Брежнев и Тараки. Рюриков, который и здесь выступал в роли переводчика, был готов к любым неожиданностям. Однако афганский руководитель, видимо, уже предупрежденный Амином о жесткой позиции премьера, ничего «такого» не наговорил. Он лишь повторил сказанное час или два назад его заместителем. При этом не стал вдаваться в историю англо-афганской войны. Леонид Ильич, выслушав, покивал головой, хотя, скорее всего, не понял, в чем состоит проблема и чего хочет от него гость. По сути обращения афганского лидера генеральный секретарь никак не высказался, однако обещал, что вопрос, затронутый Тараки, будет внимательно изучен.

Чтобы дать руководителю ДРА высказаться перед представителями Запада и заявить о себе, в программу визита по инициативе Громыко была включена встреча с высокопоставленными иностранными дипломатами, аккредитованными в Москве. Тараки, для которого английский язык был почти родным, стал выступать перед дипломатами на пушту. Посол Афганистана в СССР Пактин довольно хило переводил его речь на русский. Похоже, Тараки не знал, о чем нужно говорить с дипкорпусом. А может, недостаточно выспался после вчерашнего ужина. Почему-то его слишком увлекла тема дипломатической неприкосновенности. Трясущийся от напряжения Пактин переводил на русский язык: «У каждого из вас есть дипломатический иммунитет. Посла нельзя арестовать, посадить в тюрьму. Поэтому посол должен хорошо работать и давать объективную информацию своему правительству». После этих слов в зале послышались смешки. Те дипломаты, которые были знакомы с фрейдовской теорией опечаток и оговорок, сразу же поняли проблему: в Афганистане утвердился жестокий режим репрессий, и Пактин боится за свою жизнь.

В закрытом меморандуме, подготовленном ЦК КПСС по итогам визита, в целом положительно оценивались его результаты. Было подчеркнуто, что отношения между СССР и ДРА приобрели качественно новый характер, базируются теперь на классовой основе, проникнуты духом товарищества и революционной солидарности. Руководству ДРА было сказано, что оно может твердо рассчитывать на нашу помощь и поддержку в деле революционного переустройства афганского общества.

Интересно, что авторы этой секретной записки не обошли и деликатный момент, связанный с просьбами Тараки и Амина оказать им поддержку в борьбе за Великий Пуштунистан. «Афганские руководители выразили озабоченность антиафганской деятельностью, осуществляемой с территории Пакистана, и сделали определенный акцент на разногласии с этой страной по вопросу о судьбе пуштунов и белуджей, — говорилось в цековском документе. — С нашей стороны в тактичной форме было сказано о нецелесообразности применения любых крайних мер, что может быть использовано внешними и внутренними врагами Афганистана».

* * *

Как-то вечером Старостину сказали, что завтра регулярным рейсом «Аэрофлота» в Кабул прилетает профессор Московского университета Николай Александрович Дворянков. Валерий понял, что надо отложить все дела и ехать встречать ученого.

Дворянков был давним другом Тараки. Когда они познакомились, Тараки был известен в Афганистане лишь как начинающий писатель, автор «слезливых» повестей и рассказов о нелегкой жизни афганских бедняков.

Дворянков был профессором с мировым именем, автором многих научных работ, преподавателем Московского университета, а по общественной линии занимал должность заместителя председателя Общества советско-афганской дружбы. Этот умный, обаятельный и напористый человек имел много друзей в государственных структурах СССР, в основном из числа своих бывших студентов и аспирантов. Перед ним легко открывались двери во многие кабинеты МИД и ЦК КПСС.

Когда Тараки еще только начинал свою политическую карьеру, именно Дворянков организовывал ему приглашения в СССР. Будущего руководителя Афганистана то приглашал Союз писателей, то Общество советско-афганской дружбы. Через свои возможности профессор договаривался о бесплатном лечении афганского друга на курортах Кавказа, о публикациях его сочинений в Азербайджане. Другими словами, о Тараки в Москве узнали благодаря Дворянкову.

И теперь, став главой афганского государства, Тараки не забыл о том, сколько хорошего сделал для него советский устаз[23]. Через свою администрацию он послал в МИД СССР приглашение Николаю Александровичу посетить Афганистан в качестве его личного гостя.

В кабульском аэропорту Николая Александровича встречали какие-то суетливые офицеры из секретариата главы государства. Был там также президент Академии наук ДРА (бывший аспирант Дворянкова) Нурзай. Валерий Старостин, тепло поздоровавшись с профессором, договорился о том, что отвезет гостя из отеля в наше посольство.

Дворянков, как и большинство других визитеров из Союза, поселился в гостинице «Кабул». Отсюда Старостин повез Николая Александровича в советское посольство на встречу с Пузановым. Однако профессор недолго пробыл в кабинете посла. Вышел оттуда весь красный, матерясь и чертыхаясь. На обратном пути в гостиницу он передал Старостину так расстроивший его разговор.

Пузанов: «Ну, как, Николай Александрович, мы условимся с вами относительно посещения Тараки? Когда он сможет нас принять?»

Дворянков: «Александр Михайлович, я вас, возможно, не совсем точно понял. Вы, что, хотите ехать на встречу с Тараки вместе со мной?»

Пузанов: «Конечно, а как же иначе?»

Дворянков: «Тараки пригласил меня одного, как своего близкого личного друга. А вы-то здесь при чем? Извините, но на встречу поеду я один или я вообще никуда не поеду!»

— Да, круто вы завернули, — прокомментировал Старостин ход беседы с послом. — Похоже, вы нажили себе очень опасного врага.

Едва они зашли в номер гостиницы, где остановился ученый, как раздался, видимо, уже не первый телефонный звонок. Чиновник из администрации главы государства сказал, что лимузин с охраной готов доставить Николая Александровича в резиденцию председателя Революционного совета.

Пока ждали машину, Старостин обратил внимание Дворянкова на свежий номер афганской англоязычной газеты «Кабул таймс». На первой странице газеты был помещен фотоснимок: за огромным «председательским» столом находился блаженно улыбающийся «великан» — Тараки, а по краям другого длинного стола, образующего букву Т, сидели, восторженно глядя на вождя, «лилипуты» — члены правительства ДРА.

— Вот видите, Николай Александрович, что за фотографии публикуют в афганских газетах, — гневно сказал Старостин. — Просто дурь какая-то. Когда мы сегодня ездили вместе с вами в посольство, помните, я показывал портреты «великого лидера», развешанные по всему городу? Вы обратили внимание — на них глава государства расплывчато изображен зелено-голубой краской. Голова торчит из гофрированного воротничка, как у средневекового испанского короля или как у Тартюфа какого-то. И притом на лице у него все та же самая идиотская улыбка. Как это объяснить? Уж не означает ли массовое тиражирование таких изображений попытку кого-то из окружения Тараки скомпрометировать главу государства, представить его населению страны в качестве слабоумного старичка-маразматика. А может быть, он и на самом деле не способен адекватно воспринимать действительность?

— Валерий, ты привык всех и все подозревать. Я понимаю, это твоя профессия. Однако я почти уверен, что такой образ — образ простого, добродушного человека из народа — умышленно создается афганской пропагандой, чтобы подчеркнуть контраст с почти никогда не улыбавшимся, мрачным и высокомерным аристократом Даудом. Я думаю, что такой образ может импонировать представлениям афганских «низов», рабочих и крестьян.

— А газета «Кабул таймс» на английском языке издается для кого? Для афганских рабочих и крестьян? — съязвил Старостин.

Дворянков не успел ничего ответить. В дверь вежливо постучали. Молодой офицер с пышными усами, адъютант главы государства, пригласил профессора спуститься к машине. Профессор взял лежавший у него в номере большой портфель, набитый подарками, и направился к двери, на ходу отдавая ключи от номера Старостину.

Прощаясь с Дворянковым, Валерий попросил его позвонить, как только профессор закончит визит и вернется в гостиницу.

Звонок от Николая Александровича раздался только на следующее утро, часов в десять. Дворянков возбужденно сказал, что десять минут назад, когда он возвращался из Дворца народов в автомашине Тараки к себе в гостиницу, произошло дорожно-транспортное происшествие. Возможно, готовился теракт против главы государства. Однако никто не пострадал. Водитель автомашины, наехавший на лимузин председателя Ревсовета, задержан, и ведется дознание.

Оперработник тут же направился в гостиницу, заскочив, однако, домой и захватив там сумку-холодильник с пивом.

Николай Александрович, немного смущаясь, рассказал, что встретились они с Тараки очень тепло. Пили весь вечер и всю ночь виски «Квин Анн». Закусывали пловом и кебабом. Тараки держался очень запросто. Обращались друг к другу, как и прежде, на «ты». Вспоминали былое, читали стихи на пушту, шутили.

За столом в доме Старостина беседа продолжилась весьма оживленно.

— Визит к Тараки укрепил мою уверенность в том, что Апрельская революция все больше набирает силу, — не просто сказал, а как-то сразу задиристо заявил Дворянков. — И свидетельством тому, прежде всего, является сокрушительный разгром первого и самого опасного эшелона внутренних врагов-парчамистов.

— Николай Александрович, ну сокрушили халькисты этот «первый эшелон», а дальше что? За ним пойдут второй, третий, четвертый и следующий эшелоны. Власть нового режима пока еще очень слаба. Поэтому, как мне кажется, Тараки и его соратники зря лишили себя поддержки Кармаля и его сторонников. Я думаю, что на нынешнем этапе им следовало бы опираться на широкий фронт демократических и патриотических сил, а не ограничивать свои возможности опорой на малочисленную секту пуштунов-халькистов.

Услышав слово «секта», Дворянков обиделся. На его пухлых губах выступила белая пена гнева:

— Сейчас ты говоришь, прямо-таки как твой посол Пузанов. Ты что, не учил историю? Ты не знаешь, что настоящая революция не может опираться на широкий фронт, на демократию? В любой части мира, в любой стране, и особенно в Афганистане. Если здесь начнется демократия, то революции никогда не будет, а будут только пустые споры и разговоры о ее необходимости и о разных путях ее осуществления. Настоящая революция может произойти лишь тогда, когда в определенной части общества некой политической партией будет насаждено беспрекословное уважение к железной воле тех сил, которые стремятся совершить революцию. Революция — это величайшее насилие. Иногда следует поступать очень жестоко, потому что каждый человек должен понимать, что если он не поддержит революцию, его просто-напросто убьют. Настоящей революции нужно, чтобы на главных площадях городов без остановки работала гильотина.

— Да-а, — протянул несколько обескураженный таким напором Старостин. — Вы говорите, что революции необходимы жертвы, что должны работать гильотины. Но ради чего? Зачем военные в Афганистане убивали друг друга? Зачем лилась кровь? Я это видел своими глазами. Мне было больно и страшно это видеть. Зачем умерли эти люди? Какие позитивные результаты достигнуты в течение тех месяцев, которые прошли после 27 апреля? Где те цветы, которые должны были бы взойти на земле, пропитанной кровью?

— Все эти жертвы принесены ради воплощения в жизнь прогрессивнейшей для Афганистана программы «Основные направления революционных задач». Ты помнишь, она была принята на двенадцатый день после революции.

— Да, эту программу приняли. Я ее читал и даже частично помогал переводить на русский язык. Программа действительно хорошая, хотя ее название сформулировано не совсем грамотно и текст довольно корявый. Однако на сегодняшний день она остается не более чем декларацией, шаманским заклинанием. А где воплощение или хотя бы попытки воплощения этой программы в жизнь? «Пароле, пароле, пароле»[24], — пропел Старостин, пытаясь подражать интонациям популярной в то время французской примадонны Далиды.

— Прежде всего, ее смысл — в провозглашении важнейших для этой страны декретов Революционного совета, — учительским тоном пояснил Дворянков. — Валера, ты разве не знаешь, что начаты небывалые в истории Афганистана преобразования? Что скоро эта страна преобразится! Превратится из забытого миром уголка разбоя и нищеты в передовое социалистическое государство!

— Где? В текстах телеграмм, направляемых в Москву от наших партийных советников? В речах афганских вождей? В их декретах?

— Да чем же тебе так не нравятся эти декреты?

— Хорошо, давайте читать! — Старостин взял с полки, разделявшей холл и столовую, папку с материалами. — Вот декрет № 1. Он провозглашает создание Демократической Республики Афганистан и тут же утверждает в стране однопартийную систему. Я, честно говоря, как советский человек, как член КПСС, не против однопартийной системы. Я допускаю, например, что однопартийная демократия может быть не хуже двухпартийной или многопартийной буржуазной демократии. Однопартийная система была законодательно закреплена как «отвечающая чаяниям и традициям афганского народа» до Апрельской революции еще в конституции Мохаммада Дауда. Тараки здесь не придумал ничего нового. Жаль только, что эта афганская однопартийность так больно ударила по бывшим соратникам — парчамистам и другим нежелательным элементам.

— Да, но они, эти парчамисты, готовили заговор. Тараки вчера вечером говорил мне об этом. Они готовили военный переворот.

— Ладно, Николай Александрович, оставим парчамистов. Давайте пойдем дальше. Рассмотрим декрет № 2. Арестованы и лишены гражданства и имущества оставшиеся в живых в Афганистане члены королевской семьи. Дорогой Николай Александрович, как вы считаете, соответствует ли национальному духу и понятиям афганского народа такой акт, как лишение гражданских прав, а главное, лишение имущества представителей монаршего клана из племени мохаммадзаев? Кому, как не вам, должно быть известно, что на протяжении почти полутора веков вожди мохаммадзаев боролись за независимость страны. Именно благодаря доблести и патриотизму этого клана Афганистан никогда не был колонией Британии. Афганские войска под руководством национальных героев из этого племени успешно противостояли англичанам в трех войнах. А тут появляется некий безродный гильзай из племени тараки и объявляет потомков народных вождей предателями родины, отбирает у них собственность. Как это расценят все другие афганцы?

Дворянков глубоко задумался, отчего не только его сократовский шишковатый лоб, но и даже лысина сморщились.

— После того как был принят этот второй декрет, — продолжал Старостин, — состоялась выставка-продажа вещей семьи короля Захир-шаха и президента Мохаммада Дауда. Мы с Тамарой были на ней. Перед входом на эту выставку-продажу на пороге лежал ручной работы ковер с портретом бывшего президента Афганистана, поднесенный ему в знак любви и уважения жителями то ли Баглана, то ли Мазари-Шарифа. Устроители выставки предполагали, что, входя в павильон, каждый посетитель должен наступить на лицо Дауда, вытереть об него свои грязные ноги. Я не понимаю, что это за стремление к осквернению образов поверженных врагов? Афганцам, насколько я знаю, такое не было свойственно. Мы, конечно, не стали наступать на этот ковер. И многие афганцы поступили точно так же.

На этой выставке-распродаже лежали разные вещи: одежда, обувь, посуда, ювелирные украшения. В основном, дешевка и какая-то рухлядь. Зрелище было грустное. Все посетители — и афганцы, и иностранцы — удивлялись скромности афганского монархического клана. Там я встретил своего старого приятеля Ленокса, он американец, сотрудник резидентуры ЦРУ. «Купил что-нибудь?» — спросил он. Я показал ему пижамную куртку, которую Мохаммад Дауд якобы надевал на себя, когда приходил домой с работы. Купил я ее за копейки, но и тех копеек она не стоила. Эта куртка интересовала меня только как сувенир. Ленокс показал мне два жидковатых серебряных колечка с камушками-лазуритами и кофейную чашечку Ленинградского фарфорового завода имени Ломоносова, купленные им на этой выставке. «Да, не слишком шикарно жили семьи короля и Дауда», — сказал я ему. Однако Ленокс возразил. По его словам, имущество, которым владела кабульская монархическая семья, оценивается в миллионы долларов. Однако оно на эту выставку не попало. Поскольку его разворовали афганские революционеры…

Дворянков сперва хотел возмутиться словам Валерия, но потом тихо сказал:

— Неужели ты думаешь, что Тараки мародерствовал?

— Я не допускаю такой мысли. Но также не исключаю, что кто-то, Амин, например, или какие-то офицеры изрядно поживились. Однако это скучно. Давайте лучше вернемся к обсуждению декретов.

В соответствии с декретом № 3 даудовская конституция аннулируется. И все законы, принятые ранее, «кроме тех, которые не противоречат целям и задачам Апрельской революции», упраздняются. Странная формулировка. Будто, принимая некоторые свои законы, Дауд думал о целях и задачах революции, в ходе которой он будет убит. В соответствии с этим декретом, функции и полномочия Верховного суда передаются Высшему судебному совету ДРА, подотчетному в своей деятельности Революционному совету. Прерогативы верховного судьи передаются министру юстиции. Военно-революционный трибунал будет подчиняться Революционному совету. Из этого вытекает, что новый афганский режим отказался от принципа разделения трех властей и сосредоточил всю власть в Революционном совете, то есть в руках одного человека — Тараки.

— Валера! А ты как думаешь, построили бы мы социализм в СССР, выиграли бы мы Великую Отечественную войну, если бы власть не была сосредоточена в руках одного человека — Сталина?

— Но СССР и Афганистан — это разные страны. У нас разная история и разная судьба. И потом, когда была революция в нашей стране, и когда произошел переворот в Афганистане? За это время мир изменился! Мне кажется, мы не можем допускать «параллельного» восприятия истории. Точнее, я хочу сказать, что мы не должны, не имеем права, переносить исторический опыт Советского Союза на афганскую почву.

Дворянков сначала задумался, а потом, видимо, устав от нудного общения со Старостиным, стал рассказывать Тамаре о своей второй женитьбе. В 54 года он после смерти первой жены вновь стал молодоженом. Старостин, грозно взглянув на жену, не унимался:

— А теперь, Николай Александрович, давайте поговорим о декрете № 4, который утверждает государственную символику Афганистана. Государственный флаг — красный. Это цвет пуштунов и всех арийских народов. Афганцы, насколько мне известно, принимают такой цвет охотно. Однако взгляните на герб. Зачем на нем надпись — «хальк», то есть название правящей партии? Представьте себе, чтобы на нашем государственном флаге красовались бы буквы «КПСС». Я полагаю, что на флаге ДРА было бы уместнее поместить какой-то символ — пусть горного орла, снежного барса или козерога — или нечто вроде универсального лозунга, взятого из стихотворения Аджмаля Хаттака или из стихотворения какого-нибудь другого всем известного классика афганской поэзии.

— Да, — задумчиво сказал Дворянков. — Тут наши друзья немного недодумали, недоработали. И я им в этом не помог. Могли бы быть и более интересные варианты. Ну, ладно, переходи теперь к 5-му декрету, — тыкая вилкой по тарелке, чтобы зацепить кусочек шашлыка предложил профессор.

— Декрет № 5 как бы окончательно решает судьбу членов бывшей королевской семьи, находящейся теперь в Италии. Двадцать три человека из этой семьи, в том числе король Захир-шах, бывшая королева Умайра, наследный принц Ахмад-шах и множество других царедворцев и, прежде всего, зять короля, бывший командующий кабульским гарнизоном Абдул Вали, объявлены изменниками родины и лишены афганского гражданства. Нужно ли было издавать такой декрет, если за ним видится только страх и ложь. Никто из них, членов королевской семьи, не намеривался приехать в Афганистан и тем более бороться против установившегося на их родине халькистского режима. В Европе им хорошо. Ну а если бы кто-то из них и пожелал выступить против халькистов, то начал бы борьбу, не считаясь с декретом Тараки. Как, например, это было весной 1929 года, когда Надир-хан и его братья Шах Махмуд-хан и маршал Шах Абдул Вали Гази, собрав ополчение из пуштунских племен, направились на Кабул, чтобы свергнуть бандитский режим Бачаи Сакао.

Дворянков спорить не стал. Затем Дворянков и Старостин, положив перед собой довольно объемный текст декрета № 8, стали вникать в его содержание.

Это был «Декрет о земельной реформе». Он вводил всеобщее ограничение размеров землевладения для одной семьи тридцатью джерибами (6 га) земли первой категории (сады, виноградники, поливная земля, дающая два урожая в год) или эквивалентного количества земли других категорий. Все излишки сверх этих пределов подлежали изъятию без какого-либо выкупа. Безвозмездно землю получали безземельные и малоземельные крестьяне, батраки и неимущие кочевники, если они давали обязательство лично возделывать полученный надел.

Предусматривалось изъятие полученной по декрету земли, если, получив надел, крестьянин не начнет его обработку в течение трех месяцев. Землю, полученную по декрету № 8, не разрешалось дробить на участки менее пяти джерибов, закладывать, сдавать в аренду или продавать. Исключение делалось лишь для женщин и малолетних детей, если они окажутся единственными членами семьи и не смогут обрабатывать принадлежащую им землю. В этом случае допускалась сдача ее в фиксированную или издольную аренду. В дополнение к женщинам и детям, неспособным обрабатывать землю, право сдачи своего надела в аренду, получали также государственные служащие, ремесленники.

Распределяться должна была та земля, которая отчуждалась у лиц, имевших участки площадью более тридцати джерибов, государственные земли, земли королевской семьи, а также земли, осваиваемые в результате строительства ирригационных проектов, но не пригодные для создания на них государственных ферм. Особо оговаривалось, что не будут изыматься вакуфные (принадлежащие мечетям) земли. В декрете устанавливалась также очередность наделения землей. В первую очередь правом на ее получение пользовались безземельные крестьяне, обрабатывающие помещичью землю, подлежащую отчуждению у помещиков и распределению, а в последнюю, шестую, очередь — безземельные крестьяне и кочевники из других провинций, в случае если для них не найдется свободной земли в их провинции.

В ходе земельной реформы планировалось как можно скорее объединить крестьян в кооперативы предоставить отдельным крестьянам и кооперативам банковские ссуды на льготных условиях для приобретения сельскохозяйственных орудий, удобрений и сортовых семян. Предполагалось также создание пунктов по ремонту сельскохозяйственной техники и товариществ по продаже производимого кочевниками мяса и молока, расширение сети крестьянских касс взаимопомощи и т. д.

— Что же, неплохой документ, — сказал, закончив его чтение, Дворянков — Есть, конечно, недочеты, но, по-моему, цели поставлены благие. Декрет должен как-то упорядочить землевладение, уменьшить эксплуатацию беднейших слоев крестьянства, стимулировать развитие сельского хозяйства и таким образом повысить благосостояние населения. Главное, чтобы он разумно выполнялся.

— А как вы думаете, не приведет ли изъятие излишков земли к дроблению и банкротству больших помещичьих высокопродуктивных хозяйств?

— Я уже сказал, что земельная реформа должна разумно осуществляться. Почему бы такие хозяйства, о которых ты говоришь, сразу же не преобразовать в кооперативы?

— А захочет ли помещик, который раньше владел этой землей, становиться членом кооператива?

— Ну, можно в кооперативе обойтись и без такого помещика.

— Хорошо… Но как же поступит такой помещик? Ведь нужно учитывать, что у многих богатых землевладельцев есть множество слуг-ноукеров, вооруженные отряды, которые этот помещик содержит, и сыновья-офицеры в армии. Помещики, как правило, имеют связи с представителями высшего духовенства. Им привыкли подчиняться мирабы, распределяющие воду по полям. Знаете, Николай Александрович, иногда мне кажется, что реформы правительства Тараки нарочно провоцируют народ на борьбу с новым режимом.

— Ну, это ты, Валера, слишком. Да, есть некоторая спешка, есть стремление во всем подражать нашему революционному опыту, есть недостаточный учет афганских традиций. Мало ведется разъяснительной работы в провинциях и уездах. Но говорить о том, что издание этих декретов провоцирует крестьян на антиправительственные выступления, я бы не стал.

После обеда Старостин отвез профессора в гостиницу «Кабул».

17 декабря 1979 года Николай Александрович Дворянков умер от сердечного приступа. Он пережил своего афганского друга Тараки всего лишь на два месяца.

Отель «Кабул». Тайна номера 117

В среду 14 февраля рано утром корреспондент ТАСС (а по основной работе сотрудник резидентуры КГБ) Леонид Бирюков приехал в центр города на заранее обговоренную встречу со своим афганским другом. Этот друг не был его агентом, но охотно делился информацией с Бирюковым, как, впрочем, и большинство других афганцев, искренне тянувшихся к советским гражданам. Возможно, эти афганцы всех советских граждан, работавших в Кабуле, считали офицерами разведки, а потому полагали своим долгом оказывать им посильную помощь. Ты поможешь, и тебе помогут эти всесильные шурави[25]…

Визави Леонида в это морозное солнечное утро был один из чиновников министерства информации, курировавший афганское информагентство. Однако только они расположились в офисе рядом с отелем «Спинзар» и приступили к неспешному утреннему чаепитию, как хозяина кабинета срочно попросили к телефону. Закончив разговор, он вернулся к гостю очень возбужденным.

— Извините, товарищ Бирюков, — объяснил афганец. — Только что неизвестными лицами захвачен американский посол Адольф Дабс. Он сейчас, как заложник, находится в гостинице «Кабул».

— Вот это новость, — присвистнул Леонид. Он набрал номер телефона советского посольства. Там еще ничего не знали об инциденте с Дабсом.

В то утро глава американской дипмиссии как обычно вышел из своей резиденции, расположенной в элитном районе Шахр-е нау, и направился к уже поджидавшему его автомобилю. Дабс был вышколенным чиновником, прошедшим через все ступени на пути к должности посла. В КГБ существовало устойчивое мнение, что он имел какое-то отношение к разведке, но формально вся биография Дабса была безупречно чистой: только служба в Госдепе. Не придерешься.

Водитель-афганец предупредительно открыл перед Дабсом заднюю дверь, и посол уселся на свое привычное место. После чего Голь Мохаммад выразительно приподнял густую седеющую бровь:

— В посольство?

— Да, двигай, — мягко и властно сказал Дабс, как и подобает Чрезвычайному и Полномочному послу Соединенных Штатов Америки.

Автомобиль с развивающимся звездно-полосатым флагом на капоте солидно поплыл по припорошенной снегом улице Кабула. Вот справа — магазин «Хамиди», слева — пакистанское посольство, справа — Чикен-стрит, слева — лавки антикварных товаров Абдулкаюма и Абдулкарима. Вот перекресток, рядом с которым Американский культурный центр…

Стоп!..

По телу посла пробежала дрожь, какая бывает перед прыжком в холодную воду.

Афганский транспортный полицейский в серой войлочной форме жезлом регулировщика велел им остановиться.

Стоп!

Водитель в зеркало заднего вида вопросительно посмотрел на шефа. Посол кивнул: остановись!

Полицейский склонился к автомобилю:

— Мы должны досмотреть вашу машину, саиб, — сказал он на дари.

Дабс, стараясь подавить раздражение, обреченно кивнул: осматривайте. Вообще-то он мог и не соглашаться, дипломатический иммунитет давал ему право на это, но в последние месяцы такие остановки на кабульских улицах стали привычными, и посол относился к ним как к неизбежному злу. Ну, заглянет этот полицейский сейчас в салон, потом, возможно, попросит водителя открыть багажник. Убедится, что все чисто и позволит им ехать дальше. Делов-то… Однако в этот раз полицейский повел себя как-то странно. Он вдруг резко и неуклюже рванул почему-то не запертую на «глухой замок» заднюю дверцу машины. Через секунду он сидел рядом с послом, держа в руке револьвер. А еще через мгновение откуда-то вынырнули и ловко заскочили в машину двое других афганцев, облаченные в цивильную одежду. Один из них, играя барабаном револьвера и криво улыбаясь в неопрятные усы, буркнул водителю:

— Поезжай в гостиницу «Кабул».

Голь Мохаммад, так и не оправившись от шока, вцепился онемевшими руками в баранку. Он виновато взглянул в зеркало заднего вида. Однако посол сидел на своем месте спокойно и даже, казалось, улыбался.

— Поехали, — как-то равнодушно подтвердил Дабс.

Автомобиль плавно тронулся и через пару минут остановился возле центрального входа в отель. Афганцы, держа оружие наготове, провели посла в вестибюль.

За стойкой регистрации, расположенной справа от входа, стоял пожилой хазареец-администратор. Он глупо улыбался. С администратором беседовал молодой человек лет двадцати трех, одетый в темно-синюю потертую куртку. Этот человек, завидев вошедших, сразу же молча присоединился к ним, показывая, куда идти. Поднялись на второй этаж, в номер 117. Когда шли по мраморной лестнице, посол на мгновение оглянулся. Через окно вестибюля он увидел, как его автомобиль беспрепятственно двинулся в сторону площади Пуштунистана, по направлению к посольству США.

Часы в вестибюле показывали без десяти девять утра.

* * *

Помощник советского посла по вопросам безопасности Сергей Бахтурин, придя в этот день на работу, сразу понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Встревоженное лицо дежурного. Какая-то нервная суета. В холле он встретил сотрудника 9-го управления КГБ майора Кутепова, отвечавшего за охрану высших афганских руководителей. Тот тоже выглядел озабоченным.

— Юра, у нас неприятности? — поинтересовался Бахтурин.

— А ты что, еще ничего не знаешь? Какими-то неизвестными лицами захвачен американский посол Дабс. Его с девяти часов удерживают в гостинице «Кабул».

— Опа! — тут и Бахтурин едва не потерял дар речи. Гостиница «Кабул» находилась в самом центре города и была излюбленным пристанищем для командированных из Союза. Там и сейчас проживали человек тридцать: советники, журналисты, дипломаты, военные… Некоторые с семьями. А сотрудник внешней контрразведки ПГУ подполковник Бахтурин как раз отвечал за безопасность советской колонии. Конечно, судьба американского посла ему тоже была небезразлична, но, сказать по правде, его больше волновали в тот момент наши сограждане.

— Юра, ты иди к Богданову, доложи ему обстановку. А я к Александру Михайловичу и к Осадчему. Через десять минут встречаемся здесь же.

Пузанов не стал задавать лишних вопросов.

— Давай, Сергей Гаврилович, направляйся туда и постарайся эвакуировать наших в безопасное место. Если потребуется моя поддержка, сразу звони.

На «Тойоте» Кутепова поехали в центр. К этому времени все подъезды к отелю уже блокировала полиция. Их машину дважды останавливали, но убедившись, что внутри шурави, сразу давали «зеленый свет».

Зайдя в холл, они увидели у стойки консьержа полковника Клюшникова, советника по борьбе с уголовной преступностью при МВД Афганистана. Он лаконично поведал о том, что случилось и что сейчас происходит в отеле. По словам советника, террористы угрожают взорвать номер, если не будут выполнены их требования. А требуют они освободить из тюрьмы некоего Бахруддина Баэса, одного из руководителей группировки «Сетам-е мели»[26] известной также как организация Тахира Бадахши, предоставления им возможности выступить по телевидению и затем беспрепятственного вылета в другую страну в сопровождении американского посла.

— Кто этот Баэс? — уточнил Бахтурин. — И где он содержится?

— Да если бы я знал, — пожал плечами советник МВД. — Тарун говорит, что он почти парчамист, и намекает на то, что его нигде нет. Я это понимаю так, что его давно пустили в расход.

Рядом кучкой стояли американцы. Их офицер безопасности по имени Чарли подошел к Бахтурину:

— Коллега, у меня к вам просьба: пожалуйста, не предпринимайте никаких действий, которые могут угрожать жизни мистера Дабса.

— Я-то могу это обещать, но вам правильнее адресовать свое пожелание афганцам — они здесь хозяева, — ответил Бахтурин.

Операцией в отеле руководили люди из полиции (царандой), а командовали ими начальник царандоя майор Тарун и начальник штаба полиции Сайфутдин. Александр Клюшников тоже не оставался в стороне, афганцы то и дело обращались к нему за советом, и полковник охотно инструктировал коллег, причем явно со знанием дело. Так, когда террористы потребовали передать им пистолет, то Клюшников предложил согласиться, но у пистолета был оперативно сточен боек, то есть оружие стало негодным для стрельбы. Именно в момент передачи пистолета предполагалось ворваться в номер и освободить посла. Но в последний момент террористы, видимо, почуяв неладное, отказались открыть двери.

Постепенно руководители операции — а вместе с ними Клюшников, Бахтурин и Кутепов — переместились со второго на третий этаж, где было поспокойнее. Чарли все время, как заклинание, твердил, обращаясь к Бахтурину: «Постарайтесь обойтись без штурма. Тяните время. Ведите переговоры с террористами». Но своих вариантов освобождения посла не предлагал.

Неожиданно в гостиничном коридоре образовалось какое-то движение, и в холл вошли одетые в гражданские костюмы офицеры Главного управления по защите интересов Афганистана (АГСА) — спецслужбы, которая за несколько месяцев своего существования успела нагнать почти мистический страх на всех, кто по тем или иным признакам мог попасть в число «врагов революции». Появление афганских чекистов вызвало досадное беспокойство у майора Таруна. Самоуверенный щеголь, любимец Хафизуллы Амина, он прервал разговор с офицером безопасности американского посольства и быстро подошел к сотрудникам конкурирующей фирмы. Между ними состоялась довольно оживленная беседа на языке пушту. После этого ребята из АГСА исчезли так же незаметно, как и появились.

* * *

Утром 14 февраля Старостин приехал в посольство чуть позже обычного. Рабочий день уже начался. Путь в кабинеты дипломатов с разумным умыслом проходил мимо дверей протокольного отдела. Валерий заглянул туда, чтобы поздороваться с друзьями и узнать последние новости. Протокольщики выглядели слишком возбужденными и даже встревоженными. С таинственным видом один из них шепнул оперработнику, что американский посол Адольф Дабс захвачен террористами. Другой, порывшись в почте, вынул и передал Старостину конверт с письмом из посольства США. Продолжая путь к общей комнате резидентуры, Валерий столкнулся с одним из своих коллег. Тот сказал:

— Шеф спрашивал о тебе, зайди к нему.

Старостин сразу направился в кабинет Осадчего.

Вилиор Гаврилович, хотя и выглядел крайне озабоченным, не преминул по обыкновению приветливо улыбнуться Валерию. Вежливым жестом он пригласил его присесть и подождать, пока закончит разговор с офицером безопасности Сергеем Бахтуриным.

Усевшись, Старостин принялся сразу за два дела: начал читать полученное в «протоколе» письмо и слушать, о чем резидент говорит с контрразведчиком.

— Посол прав, вам надо срочно в гостиницу «Кабул». Там эти партийные советники, — Осадчий выразительно потер шею и по-свойски подмигнул Бахтурину. — Не дай бог с ними что-нибудь случится — нам потом несдобровать. Если потребуется эвакуация, то ни с кем этот вопрос не нужно согласовывать, принимайте решение на месте.

— Я знаю, уцепятся они в свои шмотки-манатки, и ничем их оттуда не выкуришь, хоть гостиницу будут взрывать, — мрачно предрек хорошо изучивший нравы совзагранработников контрразведчик Бахтурин.

— А вы проявите твердость, — с нотками железа в голосе парировал Осадчий. — И еще, вы меня понимаете, посмотрите, за американцами. Кто приедет, что будут делать, с кем будут связываться? Ну, не мне вас учить. Желаю успеха!

Бахтурин, пожав руку Старостину, быстро вышел из кабинета. Валерий уселся на его место.

— Как вчера встретился с «Ваном»? — задушевно спросил Осадчий.

Старостин подробно, хотя, может быть, слишком эмоционально доложил о встрече с человеком, из которого со временем предполагалось сделать ценного агента советской разведки. Рассказал он и о беседе с Луизой Турко.

— А ты знаешь, что ее муж резидент ЦРУ? — спросил Осадчий.

— Да, вы говорили об этом на совещании. Вот она сегодня с утра прислала мне письмо.

Старостин положил перед Осадчим аккуратный листок бумаги. В письме Луиза еще раз напоминала о состоявшейся вчера беседе и дополнительно сообщала о том, что хочет пригласить советского археолога Сарианиди выступить перед представительницами секции востоковедения Американского международного женского клуба.

— Вот что, Валера! А ну-ка, быстренько разузнай насчет Сарианиди и звони ей, этой дамочке, домой. Поговори с ней, будто ничего еще не знаешь о захвате посла.

— А я действительно об этом ничего не знаю, — со скрытой обидой соврал Старостин.

— Я и сам знаю сейчас не больше тебя, так что рассказывать нечего. Давай, звони этой Луизе, а потом сразу же зайди ко мне.

За пару минут Старостин узнал, что археолог Сарианиди будет в Кабуле не ранее, чем через две недели. Затем он спустился в протокольный отдел (все звонки в город делались оттуда) и позвонил Луизе Турко домой. К телефону подошел ее муж, который бодрым, любезным голосом сказал, что его Луиза принимает ванну и позвонить ей можно минут через двадцать-тридцать. Через полчаса, примерно в 10 часов 20 минут, Старостин снова позвонил в дом Турко. И опять к телефону подошел муж, который сказал, что жена еще расчесывается. Однако через некоторое время Луиза все же взяла трубку, и разговор состоялся.

Затем оперативный работник вновь зашел в кабинет Осадчего.

— Интересно живут наши коллеги из ЦРУ, — несколько развязно резюмировал свой доклад Старостин. — В то время как их экселенс[27] мается в руках террористов, резидент американской разведки почему-то прохлаждается дома с только что помытой женой. Интересно…

Осадчий задумался и молча потер холеную, зеркальную лысину.

* * *

Город жил своей повседневной суетой. Леденящие душу сюжеты политической борьбы мало волновали тех, кто каждый день зарабатывал себе на хлеб. Разъездные торговцы вареной репой, свеклой и морковкой, заботливо закутав головы в шерстяные пледы, с трудом катили свои тележки, шлепая по размокающему снегу сандалиями на босую ногу. Служащие «Да Афганистан банка», расположенного напротив гостиницы «Кабул», привычно заняв рабочие места, виртуозно отсчитывали пачки старых, замусоленных купюр с изображением Мохаммада Дауда и новых, не очень солидных, но еще сохраняющих свежесть «халькистских» денег.

В коридорах и холлах гостиницы «Кабул» была непривычная суета. Везде сновали сотрудники царандоя. Это были не те полицейские — неопрятные, прыщавые, простоватые заморыши, которых можно было встретить на каждом углу города с автоматами ППШ или даже древними винтовками Бердана. Нет, царандой здесь был представлен рослыми, упитанными и уверенными в себе мужчинами, красующимися элегантной формой, пышными пуштунскими усами, вооруженными серьезным автоматическим оружием, оснащенными спецсредствами и защитной амуницией. Их особой гордостью были револьверы наиболее известных в мире марок — стволом за поясом брюк или в расстегнутых кобурах.

Тарун вернулся к стоявшим отдельной кучкой сотрудникам американского посольства. Чарли представил ему советника-посланника Амстутца. Стараясь блеснуть своим знанием английского, подбирая термины из американских полицейских фильмов, глава царандоя стал вводить того в курс дела. Он повторил специально для дипломата условия, которые выдвигали террористы:

— Они требуют освобождения из тюрьмы и немедленной доставки в гостиницу своего товарища Бахруддина Баэса, — сказал Тарун. — Затем они хотят выступить перед иностранными журналистами и получить гарантию безопасного вылета в другую страну в сопровождении американского посла. На выполнение всех этих условий террористы дают нам чуть больше… — Тарун красноречиво посмотрел на недавно подаренные ему Амином часы «Омега-Женева», — чуть больше двух часов.

— Что вы намерены предпринять? — сухо спросил Амстутц, видимо, имея в виду условия, выдвинутые террористами.

Хитрый Тарун сделал вид, что понял его по-другому. Он стал рассказывать, что стены гостиницы очень толстые, кирпичные, а двери номеров сделаны из добротных дубовых досок и снабжены надежными замками. Поэтому штурмовать помещение номера со стороны коридора очень трудно и опасно для жизни посла. Однако он обо всем позаботился, и с минуты на минуту прибудут снайперы, которые будут размещены в «Да Афганистан банке», как раз напротив номера, в котором содержится захваченный посол. Кроме того, его люди поехали на склад за «спецсредством» — газом, который можно будет незаметно пустить под дверь комнаты и таким образом парализовать преступников. И, наконец, чтобы окончательно повернуть разговор в нужное ему русло, Тарун спросил американского офицера безопасности, какие меры в свою очередь будут предприняты со стороны американцев.

Американский офицер безопасности Чарли — худощавый, зеленолицый, подстриженный «ежиком» человек — явно нервничал и ждал, когда ему дадут наконец действовать. Он был лаконичен. Согласившись с тем, что штурмовать номер со стороны коридора слишком опасно, он сообщил: морские пехотинцы из охраны посольства попытаются в целях предварительного зондажа долезть с улицы до окна второго этажа. Тут же он подал знак стоящим поодаль четверым молодым, аккуратно одетым американцам и вместе с ними направился к выходу из отеля.

Полицейское оцепление, не позволявшее прохожим находиться возле центрального входа в гостиницу «Кабул», начало привлекать внимание зевак. На противоположной стороне улицы собрались группки разночинного люда. Несколько бездельников-мальчишек, присев на корточки возле стены банка, стали терпеливо ждать: а вдруг что-нибудь произойдет? Водители проезжающих мимо автомашин, рискуя вывихнуть шеи или совершить аварию, ничего не понимая, таращились в сторону вооруженных полицейских.

Наконец терпение уличных зевак было вознаграждено. Сначала возле входа в гостиницу быстро образовалась группа, состоящая из иностранцев европейской внешности и афганских полицейских. Затем от этой группы отделились три здоровенных долговязых парня с большой лестницей в руках, которые, пригибаясь и прижимаясь к зданию, задрав головы вверх, проследовали до определенного места. Там они осторожно приставили лестницу к стене, и один полез к окну второго этажа. Однако, достигнув лицом наличника, он никак не мог заставить себя заглянуть в окно.

Вскоре руководителям операции стало ясно, что никакие силы не заставят парня на лестнице заглянуть в окно. Ведь там, за стеклом, внутри комнаты, скрывалась смерть. Заглянешь — получишь пулю в лоб. А зачем? Отдавать жизнь за посла морские пехотинцы явно не хотели.

* * *

В случае с захватом Адольфа Дабса все было плохо.

Очень скоро и Бахтурину, и Клюшникову стало ясно, что террористы еще больше, чем удерживаемый ими посол, сами чувствуют себя заложниками. Заложниками ситуации, в которую они попали. Пленниками непосильного дела, за которое им не следовало браться. Казалось также, что здесь, в номере 117 гостиницы «Кабул», эти террористы не принимают решений сами, а исполняют чью-то злую волю. Если во время захвата посла они выглядели достаточно спокойными и собранными, то теперь, по-видимому, что-то сломалось, нарушилось, и для них начинала вырисовываться очевидность чего-то такого, что раньше ими не предусматривалось вовсе. Казалось, они все больше и больше распаляются, неминуемо приближаясь к состоянию нервного срыва, который может быть спровоцирован самым невинным поводом. А случись такой срыв, они, темпераментные азиаты, не станут искать оправданный ситуацией выход из положения, а напротив, поступят вопреки всякой логике и при этом, возможно, как загнанные хищники, с отчаянием бросятся на тех, кто пришел освобождать посла.

С другой стороны, и американцы тоже вели себя как-то странно. Словно бы они знают больше, чем сообщили советским офицерам. Словно они ждут какого-то запланированного, известного только им развития событий и при этом не сомневаются, что получится так, как они ожидают. Казалось даже, что освобождение посла для них не самое главное, а главное что-то другое, никому постороннему не известное.

Но и это еще не все то странное, что происходило утром 14 февраля в отеле «Кабул».

Казалось, что майор Тарун не только руководит операцией по освобождению посла, но и ищет выход из крайне щекотливого, очень неудобного положения, которое образовалось в связи со случившимся. Он несколько раз пропадал из поля зрения американцев и своих подчиненных, а затем возвращался опечаленным и еще более хлопотливым. Он уединялся со своими ближайшими помощниками, что-то им объяснял, о чем-то советовался. Тарун съежился, как прислушивающийся к опасному звуку зверь, когда Амстутц спросил, известно ли о захвате посла руководителям Афганистана и какова их реакция.

— Я звонил товарищу Амину, но его нигде не могут найти, — ответил майор, не то смущенный, не то раздосадованный этим вопросом.

Странные персонажи мелькали в коридорах и холлах отеля. Все происходящее напоминало танец. Танец-игру, танец-мистерию, ритуальный танец вокруг жертвенного костра, исполняемый несколькими противоборствующими шаманами, которые, повинуясь только ими слышимым ритмам, с помощью таинственных, едва заметных, непонятных посторонним движений и жестов обращаются к своим богам, моля их об удаче и изгнании злых духов, покровительствующих врагам. Возникало ощущение, что здесь образовалась иная реальность — недоступная уму реальность между жизнью и смертью.

Наиболее обыденно выглядели, пожалуй, только младшие полицейские — «гориллы», предназначенные для разрушения и убийства. Деловито, как бы примеряя силы, они все чаще посматривали на массивную дубовую дверь номера 117. Они, кажется, не верили в то, что в их стране возможно воспроизведение хитроумных трюков и тонких приемов, которыми владеют спецслужбы других, более развитых государств. И, видимо, они были не так уж далеки от истины.

Привезли баллоны с газом, подаренные афганской полиции органами безопасности ФРГ еще во времена правления Дауда, а может быть, и раньше. Подсоединили шланги, стали крутить краники. Вроде бы что-то включилось. Послышалось слабое шипение. И быстро выяснилось, что срок годности «спецсредства» давно истек, да и первоначально, видимо, оно не отличалось высоким качеством.

Приехали афганские снайперы. Их разместили в помещениях «Да Афганистан банка», через дорогу от отеля. Снайперы долго всматривались через оптику в указанное им окно, однако работать отказались, объяснив, что солнце ярко светит со стороны гостиницы и слепит стрелков.

Тарун и Сайфутдин время от времени подходили к дверям номера и через мегафон разговаривали с террористами. Полицейские пытались убедить захватчиков, что для выполнения назначенных ими условий предпринимаются все необходимые меры, но нужно, однако, время, чтобы решить некоторые возникающие технические проблемы. На самом деле, никто и не собирался идти навстречу бандитам. Да это было и невозможно, хотя бы потому, что Баэса, освобождения которого требовали захватчики, к тому времени уже не было в живых. Полиция просто тянула время в надежде найти какой-то выход из создавшейся ситуации. Скорее всего, ложь была понятна и тем, кто обещал, и тем, кто эти обещания выслушивал. Это делало переговоры заведомо пустыми, формальными по содержанию, вялыми, безвольными по эмоциональной окраске.

В двенадцатом часу американцы через Таруна попросили террористов дать им возможность поговорить с послом. Те согласились — при условии, что беседа будет проходить на английском языке. Судя по его голосу, Дабс не потерял присутствия духа, он разговаривал со своими дипломатами довольно бодро и даже пытался шутить. Посол сказал, что чувствует себя прекрасно и что захватившие его «джентльмены» ведут себя достаточно прилично. Бахтурин с Клюшниковым переглянулись: им казалось невероятным, что человек в такой ситуации ведет себя столь уверенно и даже безмятежно. Дабс словно был абсолютно убежден в благополучном исходе дела.

Крайнее нервное напряжение все более утомляло участников противостояния по обе стороны дубовой двери. Чувствовалось, что спектакль начинает надоедать, и все с тоскою ждут хоть какого-то финала.

Террористы первыми стали приближать сюжет к развязке. Один из них, стоя за стеной сбоку от дверного проема, высоким, срывающимся голосом прокричал, что срок, определенный для выполнения условий, подходит к концу и, если их требования не выполнят немедленно, угроза убить заложника будет приведена в исполнение. В ответ на это Тарун, нарочито отчетливо выговаривая слова и делая длинные паузы, сообщил, что трудности успешно преодолеваются. «Очень скоро вы получите доказательства доброй воли властей: в гостиницу уже везут Бахруддина Баэса».

Не вступая в спор и торги, мнимые полицейские согласились подождать еще десять минут. За дверью послышалась какая-то возня, громкие голоса. Похоже, захватчики о чем-то спорили между собой и что-то объясняли Дабсу.

Затем Тарун обратился к Амстутцу и Чарли:

— Нужно штурмовать через дверь. Я думаю, мы начнем атаку в ближайшие минуты. Других возможностей освободить господина Дабса не будет.

Офицер безопасности американского посольства сделал жест рукой, будто хочет категорически возразить. Однако сказанное им как-то не очень согласовывалось с таким решительным жестом.

— Попробуйте еще потянуть время, — без уверенности в голосе посоветовал он.

— А что нам это даст? С каждой минутой опасность расправы над послом становится все более реальной. Надо действовать.

— Но как же при этом будет соблюдена безопасность мистера Дабса? — с заметным волнением спросил Амстутц.

— Есть одна идея, — включился в разговор Клюшников.

Советник при МВД, оказывается, времени зря не терял. Он уже осмотрел гостиничный номер, аналогичный тому, где держали Дабса. Внимательно изучив помещение, зайдя в спальню и туалет, он придумал, как организовать операцию по освобождению заложника. Для этого Дабс должен был в обусловленное время попроситься у своих похитителей в туалет, который находился в глубине номера, справа от двери. Огнем из пулемета группа захвата разрушит дверной замок и затем ворвется в номер… План был хорош, но как послу сообщить о том, что в «час икс» он должен уговорить террористов отпустить его в туалет? Афганцы, захватившие дипломата, судя по всему, знали английский, значит, общение на этом языке было исключено.

— Какие языки, кроме английского, знает мистер Дабс? — спросил через Бахтурина полковник Клюшников.

— Русский, — ответил советник посольства Флейтн.

— И немецкий, — добавил посланник Амстутц. — Он, как и я, имеет немецкие корни.

— Очень хорошо, — обрадовался Клюшников. — Тогда я вас прошу еще раз поговорить с послом через дверь. Разговор начните по-английски, а затем так, чтобы эти ублюдки не поняли, скажите одну-две фразы по-немецки. Нужно, чтобы посол симулировал, будто ему стало плохо. Ну, понимаете? От нервного напряжения — рвота, понос. Нужно, чтобы он попросился в туалет, заперся и пробыл там, пока все не закончится.

Когда Тарун вник в детали этого плана, он заметно оживился.

— Мы согласны, — он передал посланнику мегафон. — Давайте, сообщите мистеру Дабсу, где он должен укрыться. Вот такие пироги, — зачем-то добавил он по-русски, обращаясь к советнику.

По лицу Амстутца пробежала тень. Он покорно взял мегафон и, поговорив с послом о его самочувствии по-английски, перешел на немецкий, скороговоркой произнеся несколько фраз. Так быстро и невнятно, как могут говорить люди только на своем родном языке. Но те, за дверью, сразу заметили подвох. Оборвав посланника на полуслове, они стали нарочито скандальными криками выражать свой протест. Как бы там ни было, появилась надежда, что нехитрый план удастся осуществить.

Однако очень скоро эта надежда испарилась. Посланные за ручным пулеметом полицейские где-то безнадежно застряли. Они появились у дверей злополучного номера только через двадцать минут, когда Дабс уже вынужден был покинуть свое убежище. Клюшников предложил подумать над другим вариантом.

Тем временем террористы потребовали собрать перед входом в «Кабул» иностранных журналистов и вызвать к ним на переговоры главу государства.

— Еще чего, — ухмыльнулся Тарун. — Надо кончать с ними. Штурм!

— Давайте еще раз обсудим, как действовать, — не согласился Клюшников. — И лучше это сделать не здесь. Слишком много чужих ушей.

Тарун, Сайфутдин, Клюшников, Бахтурин и Кутепов прошли в офис администратора отеля. Начальник царандоя сразу предложил перейти к решительным действиям, а именно — обрушить на дверь шквал огня, ворваться в номер, а там действовать в зависимости от обстоятельств.

— Но тогда вы должны отдавать себе отчет в том, что жизнь американского посла подвергнется большому риску, — сказал Клюшников. — При таком варианте у него практически не останется шансов уцелеть.

— Но других идей нет, — мрачно произнес Тарун. И стал кому-то звонить по телефону. Это «кто-то», видимо, был большой начальник. Они говорили на пушту. Впоследствии выяснится, что Тарун пожаловался начальнику на «самоуправство советника». По его словам, полковник Клюшников мешал полиции осуществить операцию по освобождению посла. Положив трубку, Тарун с победным видом передал советнику слова своего влиятельного собеседника: пусть этот шурави не вмешивается в наши внутренние дела.

Возмущенный до глубины души Александр Клюшников покинул помещение. Выйдя в холл, он дал волю своему возмущению:

— Принято опасное и неумное решение, при реализации которого американский посол может серьезно пострадать. Я пытался возражать, но меня с бранью отстранили от проведения операции. Лучше было бы предоставить террористам самолет и позволить им улететь вместе с мистером Дабсом в третью страну.

Тарун снова поднялся на второй этаж. Теперь он был единоличным вершителем судьбы дипломата. Выждав паузу, он подал знак, чтобы все, кто не участвует в штурме, отошли подальше от двери.

Амстутц понял: сейчас произойдет такое, что ему лучше не видеть, в чем ему лучше не участвовать. Он был опустошен и растерян. Он предчувствовал, каким будет финал. Глядя себе под ноги, чтобы не встретиться с кем-нибудь взглядом, посланник отошел в сторону холла.

К двери номера 117 быстро и тихо подошли офицеры в пуленепробиваемых жилетах и немецких касках времен Второй мировой войны. Один из них, самый рослый, с пулеметом Калашникова в руках, в упор дал короткую очередь по замку, запиравшему дверь. Щепки и искры посыпались сквозь пороховой дым. Другой офицер ударил по двери тяжелой кувалдой. Одновременно открыли огонь снайперы с балкона банка, расположенного напротив отеля. Дверь распахнулась. Полицейские обрушили шквал огня из автоматов в образовавшийся проход, а потом ловко заскочили внутрь. Вслед за ними с револьвером «Бульдог» в руке, непрерывно стреляя, в номер ворвался Тарун.

Штурм продолжался не более 15 секунд.

Террористы, похоже, не успели даже опомниться. Теперь один из них лежал на спине, ногами к двери. Видимо, удары пуль отбросили его на метр-другой назад. Он хрипел и корчился. Другой сидел на ковре, облокотившись на диван, зажав живот руками. Он был ранен, но жив. Его парализовали боль и страх. Глаза афганца смотрели неподвижно, как стеклянные, губы беззвучно шептали молитву. Тарун без колебаний выстрелами в голову добил обоих. Третий распластался на полу в стороне от ковра, спиною вверх. Он дергался в смертельных конвульсиях, производя шум ударами каблука по ножке стула. Неподалеку от него, забившись лицом в угол, правее входа в туалет, скорчившись и тяжело дыша, лежал посол Адольф Дабс. Из-под него быстро растекалась лужа крови. Тарун заметил, как кровь посла сперва сблизилась, а потом, как бы подумав, слилась с кровью умирающего террориста.

Американские врачи, которые позже произведут вскрытие тела Дабса, обнаружат, что в него попали десять пуль — автоматных и пистолетных. Две из них угодили в грудь, три — в голову. Следы сгоревшего пороха на теле и одежде указывали на то, что стреляли в посла практически в упор. Но кто это сделал? Американцы, присутствовавшие в отеле, в один голос утверждали, что никаких выстрелов в номере они не слышали. По всему выходило, что посол был застрелен при штурме. Причем, скорее всего, намеренно.

Офицеры быстро собрали оружие, лежавшее подле убитых. Подобрали неразбившиеся очки посла. Раскрыли портфель, лежащий рядом с Дабсом. В нем почему-то оказались полотенце, зубная щетка и другие туалетные принадлежности, которые человек берет с собой, отправляясь в дальнюю дорогу.

* * *

Известие о гибели американского посла сразу разнеслось по городу. Сначала в виде слухов. Потом оно было передано в дневных новостях по кабульскому радио и в вечерних передачах афганского телевидения. На следующий день все афганские газеты напечатали официальную информацию об этом инциденте.

Придя на работу, аналитик резидентуры Владимир Хотяев взял утреннюю газету «Анис». Поначалу он долго и внимательно разглядывал фотографии Дабса, а также убитых террористов, цепляясь глазами за все детали. Примерно так, как разглядывают любители головоломок картинки с надписью «найди 10 различий». Затем бегло просмотрел сообщение о том, что произошло в гостинице «Кабул». Газеты также публиковали биографию Дабса. Знакомясь с ней, Хотяев споткнулся о нечетко написанное персидскими буквами название германского города, где работал когда-то будущий посол. Володя не поленился спуститься в библиотеку посольства, где взял Большой атлас мира и принялся искать это название, перебирая возможные варианты: Гольмбах, Кольбах, Кольмбах… Ничего похожего не нашел. Решил остановиться на версии: Гольбах. Ясно, что не Гамбург.

Разобравшись с текстом, начал вникать в смысл опубликованного сообщения. Читал еще и еще раз, медленно, обдумывая каждое слово, пытаясь увидеть за строками официальной информации больше того, что позволено было сказать ее составителям.

Его Превосходительство Адольф Дабс был убит врагами афганского народа

С сожалением и скорбью мы получили известие о том, что вчера, около 12.30 после полудня, в результате перестрелки, спровоцированной несколькими террористами — врагами афганского народа — погиб Его Превосходительство Адольф Дабс, Чрезвычайный и Полномочный посол Соединенных Штатов Америки в Кабуле.

— Значит так, — стал размышлять Хотяев, — посол был убит (буквально, по тексту, застрелен) «в результате перестрелки, спровоцированной несколькими террористами…» Так кем же убит посол? Террористами или сотрудниками органов безопасности? От чьих пуль он погиб? Пока не говорится. А это существенно. Дальше…

Около 9 часов утра, когда Его Превосходительство направлялся из своей резиденции к месту работы, его автомобиль был остановлен неподалеку от Американского культурного центра. Четыре террориста, переодетые в форму транспортных полицейских, захватили посла и силой вынудили водителя поехать в отель «Кабул». Вооруженные террористы заставили посла войти вместе с ними в отель, где затем удерживали его в одном из номеров.

«Около 9 часов утра…» Время террористы выбрали правильно. В городе в эту пору деловая суета, бдительность тех, кто следит за безопасностью на улицах и в учреждениях, естественно, притупляется. Люди — животные дневные. Темнота их настораживает, а дневной свет действует успокаивающе, расслабляет. Дальше…

«Автомобиль был остановлен неподалеку от Американского культурного центра…» Странное место для захвата. Здесь по утрам бывает довольно много американцев. Они съезжаются на работу, паркуют машины. Бывает много других иностранцев. А что, если бы кто-то из них увидел, как афганские транспортные полицейские нагло останавливают посла в лимузине «под флагом», а потом лезут к нему в салон машины? Могли бы заступиться, попытаться устроить скандал. Стали бы разбираться. Могла произойти стрельба. Ведь возле Американского культурного центра имеется стационарный полицейский пост. В этом случае террористам было бы нелегко уйти. А может, есть причины, по которым они не боялись скандала? Или, может быть, они рассчитывали на дерзость, на неожиданность своих действий? Дальше…

«Четыре террориста…» Так!.. Авторы официальной версии хотят сказать, что все четыре террориста с самого начала и до конца были вместе. Зачем это нужно? Ясно. Это избавляет от необходимости объяснять, почему был убит парламентарий, которого в номере 117 гостиницы «Кабул» во время штурма не было. Ведь нам и многим другим известно, что он, живой и невредимый, сразу сдался афганским органам безопасности, чтобы сообщить условия освобождения посла. А его взяли и убили. Зачем? Если поступать по закону и по здравому смыслу, его нужно было бы допросить, потом судить. Хорошо, арестовали, допросили… А вдруг он во время допроса или на суде скажет то, что никто не должен знать? Вот потому-то, скорее всего, его и убили. Чтобы молчал.

Так, дальше… «Захватили посла и силой вынудили водителя поехать в отель…» Странно, зачем Дабс позволил водителю остановить автомобиль, зачем открыл дверь? Я не посол, и то, имея красный дипломатический номер, не подчинился бы такому приказу транспортных полицейских. Странно…

«Отель “Кабул”»… Место, не самое удобное для длительного удержания заложника. В этот день там значительно усилили охрану — в связи с приездом официальной зарубежной делегации. Прямо напротив номера 117, на расстоянии тридцать метров, расположен балкон банка, с которого и просматриваются, и простреливаются гостиничные комнаты. Террористам было бы удобнее и безопаснее не запираться в номере отеля, а остаться в автомашине. Так было бы мобильнее. Подъехали куда надо вместе с послом, взяли своего друга Бахруддина Баэса, поехали подальше, высадили посла, пересели в другую машину…

«Компетентные органы безопасности приложили все усилия, чтобы вырвать посла целым и невредимым из когтей террористов, однако террористы не позволили сделать этого». А как же иначе? Кто же скажет, что чего-то не сделали, в чем-то просчитались?

«Террористы требовали доставить к ним некоего Бахруддина Баэса, которого вообще нет в Афганистане, и место пребывания которого не известно. Несмотря на проводившиеся переговоры, террористы все время продолжали настаивать на своем требовании, однако оно оказалось невыполнимым». Интересно, зачем и тем, и другим потребовалось «валять дурочку». Почему Таруну, который наверняка знал, что требуемого лица «вообще нет в Афганистане», не спросить у террористов: «Скажите мне, братцы разлюбезные, а где же мне искать этого вашего Бахруддина Баэса и как его лучше к вам доставить?» Предположим, Тарун действовал по методике «оттягивания времени». Мол, «подождите, детки, дайте только срок». А террористы? Почему они подходили к своему требованию как бы «формально»? Почему не спрашивали: «О, бача[28], как там на данный момент осуществляется выполнение наших условий?»

«Около 12.30 после полудня террористы стали угрожать немедленной расправой над послом в случае, если в течение 10 минут их требование не будет выполнено». Три часа спали и вдруг проснулись. Интересно, как можно выполнить за 10 минут требование, которое не выполнялось в течение трех часов? Несерьезно. Однако несерьезность не вяжется с драматизмом момента. Ведь на карту поставлены жизни и посла, и террористов. Как можно быть несерьезными в такой ситуации? Дальше…

«Сотрудники органов безопасности, получив эту категоричную угрозу, в течение десяти минут были вынуждены принять меры, необходимые для освобождения посла. В результате террористы стреляли в посла, и тот был ранен». Все похоже на правду, кроме того, что «…террористы стреляли в посла…» Ведь наши сотрудники говорят, что стреляли только полицейские. Однако эту ложь можно понять. Не могли же афганцы в официальном сообщении написать: «Извиняйте, други-американцы. Лопухнулись наши ребята и положили всех оптом — и тех, от кого спасали, и того, кого спасали».

Покончив с предварительным анализом официального сообщения, Хотяев стал внимательно вчитываться в текст биографии американского посла.

Родился в августе 1920 года в штате Иллинойс США. В 1942 году закончил колледж. С 1942 по 1946 год служил в Военно-морских силах США в качестве офицера. В 1950 году поступил на службу в Государственный департамент США. С 1950 по 1952 год работал в качестве служащего в городе Гольбах (?) в ФРГ. С 1952 по 1954 год был сотрудником экономической секции посольства США в Монровии (Либерия). С 1954 по 1957 год работал в политической секции посольства США в Оттаве (Канада). С 1958 по 1961 год занимал должность в отделе международных связей Госдепартамента США. С 1961 по 1963 год возглавлял политическую секцию американского посольства в Москве. С 1963 по 1964 год состоял при одном из колледжей. С 1964 по 1968 год — советник политической секции посольства США в Белграде, а с 1969 по 1971 — год заведующий отделом СССР в Государственном департаменте США. С 1971 по 1972 год был слушателем внешнеполитического семинара. С 1972 по 1974 год — советник-посланник посольства США в СССР, а с 1975 по 1978 год — заместитель директора департамента Ближнего Востока и Южной Азии. 12 июля 1978 года был назначен Чрезвычайным и Полномочным послом Соединенных Штатов Америки в Кабуле.

Биография действительно краткая, даже слишком краткая для пятидесятивосьмилетнего дипломата, размышлял дальше Вова Гвоздь. Но, если вдуматься, зачем американцы будут предоставлять афганцам более подробную биографию? Хватит и этого. Бросается в глаза «разношерстность» регионов, в которых работал Дабс. Подозрительно? Да, если подозревать Дабса в принадлежности к ЦРУ. А если не подозревать, то, пожалуй, все правильно. У них в Госдепе, кажется, так заведено.

Особое внимание аналитика разведки привлек период служебной карьеры посла, относящийся к 1973 году. В каких-то английских журналах он читал, будто Дабс какое-то время провел в Чили и даже был американским куратором заговора Пиночета против законного президента Сальвадора Альенде. Судя по данным официальной биографии, это не получалось. Хотя бы потому, что с 1972 года он был в другой стране и не где-нибудь, а в Советском Союзе, под нашим присмотром.

По ходу размышлений над газетными материалами Хотяев по привычке, впрок, делал пометки в блокноте. Это было необходимо, так как помогало процедуре анализа «открытых» источников информации.

Итак, что же получается, подвел итог своим размышлениям Вова Гвоздь. Утром на совещании Осадчий, ссылаясь на информацию, полученную от «дальних», сообщил, что будто бы 13 февраля, то есть накануне захвата, Адольф Дабс был замечен в той же гостинице «Кабул» в компании людей, очень похожих на террористов. Что общего у посла Соединенных Штатов с этой сомнительной публикой? Зачем, отправляясь на работу, он положил в портфель туалетные принадлежности, необходимые в длительном путешествии? Почему так легко позволил посторонним лицам попасть внутрь своей машины? Чем объяснить его невозмутимость и уверенность в благополучном исходе дела?

Есть вопросы и к его коллегам. Отчего проявил столь преступную индифферентность резидент ЦРУ? Почему наши люди, наблюдавшие за происходившим в отеле, уверяют, что американцы вели себя как-то двусмысленно, словно что-то недоговаривали?

Наконец, чем объяснить совершенно неоправданную жестокость, проявленную в отношении террористов? Добить раненых и уничтожить парламентера? Или это был не парламентер, а кто-то другой? Очень похоже на то, что Тарун — или сам, или по чьему-то приказу — спешил спрятать концы в воду.

Да, много возникает вопросов. Будет над чем поломать голову…

* * *

15 февраля, в четверг Старостин решил увидеться с «Анархистом». Без десяти семь оперработник подъехал в район, где должна была состояться встреча. Автомашину оставил на стоянке перед кинотеатром, а сам пешком через парк направился к нужной аллее. Хотя к вечеру подмораживало, в воздухе уже чувствовалось приближение ни с чем не сравнимой ароматной и нежной кабульской весны.

С противоположной стороны аллеи показалась долговязая фигура. «Анархист» был одет в темно-зеленое полупальто из грубого сукна, джинсы-клеш, резиновые непромокаемые то ли сапоги, то ли ботинки. На голове, как всегда, шляпа-«федора». В малоопрятном внешнем облике, в неуклюжих, немного комичных движениях, сопровождающих перескоки через замерзающие лужи, не видно ничего необычного, настораживающего. Улыбнулись друг другу. Поздоровались. Зашли в расположенный поблизости небольшой ресторанчик.

Старостин достал из пластикового пакета обещанный виски и договорился с официантом о «коркидже» — плате за открытие принесенной с собой бутылки. Еды заказали немного, но, главное, попросили принести «ошак» — вкусноту, которой славился именно этот ресторан.

Старостин выразил свое соболезнование «Анархисту» по поводу гибели посла США. Вслед за этим он, вспоминая заранее заготовленные смачные английские слова, начал длинную тираду о том, что терроризм — это великое зло нашей эпохи, что страдают от него все народы, все страны, независимо от социально-политического строя и что Советский Союз вместе со всем мировым сообществом…

«Анархист» не дал закончить фразы.

— Утрите слезы, — почти издевательски сказал он. — Господин Дабс был вашим заклятым врагом, а когда враг умирает — это хорошо.

— Ну, положим, не враг, а политический противник, оппонент, — начал мусолить английские слова Старостин. Чисто по-человечески ему и вправду было жаль посла.

— Если бы Дабс был вашим закадычным другом, я бы понял ваши чувства. Но, согласитесь, ведь вы выражаете соболезнование не по поводу гибели старого зануды дядюшки Дабса, а по поводу гибели посла Дабса. И делаете это только потому, что так положено по протоколу. Так требует приличие. Убит посол, должностное лицо, представляющее здесь Соединенные Штаты. Оттого-то и весь скандал. Он стал заложником и жертвой своего положения. Как человек он никому не был интересен. Да и вряд ли в нем было что-нибудь такое, чем он мог бы быть интересен как человек. Да и был ли он человеком? Кто знает об этом? Вы знаете?.. Был ли он кем-нибудь, кроме как безотказным бюрократическим роботом, чиновником? Был ли он кем-нибудь, кроме как винтиком, деталью, в большой политической машине, ради которой кто-то его придумал и произвел? Да, он занимал должность посла Соединенных Штатов Америки. Он играл свою социальную и политическую роль. Он был шахматной фигурой, которая оказалась проигранной или пожертвованной в ходе замысловатой партии, проходящего в Кабуле международного турнира, — жестко, с пафосом и, видимо, заранее продуманно сказал «Анархист».

— Проигранной… пожертвованной? — обозначил свое удивление Старостин, чтобы «заострить» внимание собеседника на этих словах.

— Да, именно так. Его могли проиграть, им могли пожертвовать. В политике он был фигуркой на шахматной доске, монеткой-даймом,[29] которую могли дать на чай. Впрочем, так же как и те, кто стоят выше него. Вплоть до президента. Ну, президент, пожалуй, может считаться… долларом.

Беспорядочно заросшее рыжей бородой лицо американца изобразило смешную гримасу, призванную продемонстрировать его не слишком серьезное отношение не то к президенту США, не то к доллару.

— Все они актеры, повторяющие заученные на всю жизнь роли. Все они рабы определенных правил и того общества, которое привержено этим правилам. Все они — детали хорошо отлаженной поколениями политической машины. Все они рыцари самим себе навязанных турниров. Они никогда не поступают, как хотят. Да и вряд ли они могут хотеть что-то такое, что не предусмотрено правилами игры. Они не принимают решений сами. Все уже установлено, все решения уже давно приняты. Такие люди, как Дабс, занимают должности не столько для того, чтобы жить, сколько живут для того, чтобы занимать должности. Их жизнь — это постоянное исполнение моральных, социальных или служебных обязанностей. Более всего — служебных. Они всегда не более чем исполнители, хорошие или плохие, но только исполнители… или жертвы тех ролей, которые им достались по сценарию.

Окончив свою длинную тираду, «Анархист» умолк. Казалось, он о чем-то задумался. Принесли еду. Допив первый стаканчик виски и проследив, как Старостин наливает еще, он молча прожевал один из ошаков. Затем серьезно и сосредоточенно продолжил разговор:

— Я иногда вспоминаю жуткие кинокадры. Не думай, это не Хичкок. Это хроника Третьего рейха. Несколько десятков эсэсовцев гонят в газовую печь сотни, тысячи людей. Через несколько минут эти люди умрут. Но ужас вызывает не то, что они умрут. Ужасно то, что они идут на смерть тихо, послушно, аккуратно соблюдая свою очередь. При этом кажется, если кто-то попытается залезть вперед, остальные обидятся и скажут: «Куда же ты парень, я ведь стоял впереди тебя?». Ты видел эти кадры?

Старостин утвердительно кивнул.

— Почему они не восстанут? — продолжал американец. — Почему не предпримут последнюю, пусть отчаянную, попытку спасти себя? Почему все разом не бросятся на охрану? Ведь им нечего терять. Почему происходит так? Я полагаю, потому, что вместе они думают не так, как думает каждый из них по отдельности. Когда они вместе, ими правят другие инстинкты, такие, которые отличаются от инстинктов индивидуальных.

— А что тебе известно о террористах, убивших Дабса? — наконец-то напрямую спросил Старостин.

— Вопрос поставлен неверно. Террористов, убивших Дабса, не существует. Ты не хуже меня знаешь, что посла убили полицейские. Гадкие, тупые, злые, необразованные афганские полицейские. А может быть, наоборот? Очень умные, интеллигентные полицейские, которым удалось перехитрить нас, очень интеллигентных американцев, и вас, интеллигентных русских, — «Анархист», как всегда, намеренно и многократно повторил это слово intelligence[30], как бы подразнивая собеседника. — А все потому, что они оказались свободнее нас, не стали играть по известным нам правилам.

— Что это значит? Не хочешь ли ты сказать, что была какая-то игра?

— Может быть, хочу. Ты знаешь, что такое covert actions?

— Скрытые, закрытые… — начал вслух подбирать русские слова Старостин, нарочито скрывая знание точного перевода, чтобы лишний раз не показывать своей осведомленности в разведывательной терминологии.

— Это — тайные операции, — неожиданно четко по-русски и, как показалось Старостину, слишком громким голосом поправил его «Анархист».

— Ты хочешь сказать, что это была тайная операция спецслужб? — сделав паузу, Старостин решил сыграть ва-банк: — Операция спецслужб США? Или спецслужб Афганистана?

— А почему бы и нет? — снова по-английски продолжил «Анархист». — Почему бы не считать то, что произошло, провалившейся тайной операцией или тайной операцией, за результаты которой заплачена неожиданно высокая цена? Почему бы не считать этот случай одним из актов большого спектакля, разыгрываемого определенными силами в Афганистане?

— Тогда в чем же заключалась цель этого спектакля? — принимая предложенную его собеседником театральную манеру выражаться, спросил Старостин.

— Каким был сценарий драмы? Кто продюсер? Почему потребовалось рисковать жизнью посла? Что это были за террористы? Почему был убит также и тот террорист, который добровольно сдался властям? Что нам покажут в следующем действии? — в тон Старостину продолжил перечень возможных вопросов «Анархист». — Не знаю. Трудно сказать. Я думаю об этом. А когда думаю и не пью виски, то болит голова. Боюсь, мой милый, пытливый друг, что я, старый хрен, никогда не поведаю тебе об этой страшной тайне.

Он залпом выпил очередной стакан и сам налил себе следующий. Помолчал, подумал. Сосредоточенно посмотрел на свечу, стоявшую на столе, потрогал тонким дрожащим пальцем ее край, помогая стечь стеарину. Потом, криво улыбнувшись, продолжил:

— Вчера, сразу после того, как мне стало известно о гибели мистера Дабса, я пошел в наше посольство. Там была очень напряженная обстановка. Им всем было не до меня. Кто-то был занят, кто-то просто не хотел разговаривать. Все прятались друг от друга. Я поговорил немного с Малиновским. Ты его знаешь. Он работает в политической секции. Он, как мне показалось, был не слишком расстроен, но очень зол.

— На кого?

— На афганцев. Он недоумевал, почему освобождением посла занимались не сотрудники сил безопасности, а полиция. Наиболее разговорчив был Марик Уоррен. Он консул. Ты его тоже знаешь.

— А что он говорил?

— Конкретно?

— Да.

— Чтобы я забрал свои бутсы из багажника его машины и не лез со своими расспросами. Это самое конкретное. Кроме того, он сказал, что на нем лежит обязанность подготовить отправку тела посла в США. Ну и еще он сказал, что Дабса убили не террористы, а афганские полицейские. Преднамеренно. По указанию Амина или Тараки.

— Но зачем?

— Об этом он не говорил. Я думаю, он этого не знает. Да и вообще он, как мне кажется, знает не все.

— А кто знает все?

— Возможно, Турко. Но я не играю с ним в американский футбол.

— Ты его видел в посольстве?

— Нет. Я не вхож к нему в кабинет. Для меня это слишком интеллигентный человек.

Старостину был нужен результат. Придя со встречи, он очень хотел бы написать информацию, пригодную для отправки в Центр. Поэтому он решил подытожить все, что сообщил «Анархист» по поводу убийства Адольфа Дабса:

— Итак, на основании разговоров с Малиновским, Мариком и другими сотрудниками посольства, ты полагаешь, что убийство посла произошло в результате срыва некой тайной операции, подготовленной спецслужбами. Это так?

— Ох, уж эти мне хитроумные шалуны! — театрально закинув голову назад и вцепившись холеными пальцами в рыжую бороду, по-русски воскликнул «Анархист».

Закончив ужин минут за сорок до комендантского часа, вышли на улицу. «Анархист» взял такси и уехал к себе в гостиницу.

* * *

На следующий день после гибели Дабса у полковника милиции Александра Клюшникова начались крупные неприятности. В западной печати упоминалось о том, что именно он, советник при МВД, руководил всей операцией по освобождению посла и посему именно он несет ответственность за столь бездарный финал. Но это еще не все. Госсекретарь США Н. Кристофер направил жесткую ноту советскому послу в Штатах А. Добрынину. Там прямо говорилось, что американское правительство чрезвычайно возмущено ролью советских советников, работавших в тесном контакте с кабульской полицией, в убийстве посла. Тут уж, как водится, всполошилось и начальство Клюшникова в Москве.

Поскольку полковник, судя по всему, был назначен «на заклание», церемониться с ним не стали. Уже 16 февраля его временно отстранили от должности и поместили под домашний арест на территории советского посольства в Кабуле. В Москве, в министерстве внутренних дел, уже был подготовлен и ждал подписи приказ о лишении Клюшникова звания полковник милиции и его увольнении из органов. Оставалось провести формальное служебное расследование, для чего из Союза прибыл высокопоставленный чиновник МИД СССР. Он расположился в кабинете Пузанова и вскоре вызвал для беседы Клюшникова. Стараясь держать себя в руках, полковник милиции принялся рассказывать о том, что происходило в отеле «Кабул». Когда он дошел до эпизода с его отстранением от руководства операцией («это был недвусмысленный приказ, причем сделанный в оскорбительной для меня форме»), то прибывший из Центра товарищ поморщился:

— Кто еще может это подтвердить?

— У меня есть доказательства, — спокойно парировал советник. — И чуть позже я вам их предоставлю.

Дальше он рассказал о том, как проходил штурм. По версии полковника, наш советник действительно принимал участие в руководстве операцией на этом этапе, но им был вовсе не он, Клюшников, а майор из «девятки», советник по вопросам охраны высшего руководства ДРА. Майор был одет в точно такой же черный плащ и имел примерно одинаковый с милицейским офицером рост, поэтому возникла путаница. Кутепов во время штурма находился на балконе соседнего номера и оттуда подавал сигналы автоматчикам, засевшим напротив отеля в здании банка. Он же, по словам Клюшникова, потом запретил пускать в комнату, где находился убитый Дабс, сотрудников американского посольства.

Закончив свой рассказ, Клюшников передал московскому инспектору магнитофонную кассету:

— А вот и мои доказательства.

Мидовец включил магнитофон: на кассете был записан тот самый монолог разгневанного полковника, который прозвучал в холле гостиницы сразу после того, как Тарун велел советским советникам «не вмешиваться во внутренние дела Афганистана». Из этой записи ясно следовало, что Клюшников был отстранен от руководства операцией и что он не соглашался с планом штурма. Кассету передал полковнику корреспондент одной из чехословацких газет, сделавший 14 февраля магнитофонную запись. По сути дела, она-то и решила судьбу Александра Клюшникова. Через три часа его домашний арест был снят, а еще через день советнику позвонил заместитель министра внутренних дел генерал Елисов и сообщил, что никаких претензий у руководства МВД к нему нет.

Уже позже Клюшников узнал, что инцидент с захватом и ликвидацией американского посла обсуждался на политбюро. После этого заседания председатель КГБ позвонил Крючкову и приказал немедленно подготовить письмо в ЦК с предложением оперативно подчинить представительство МВД в Кабуле представительству КГБ. Воспользовавшись инцидентом, в своей старой борьбе с министром внутренних дел Щелоковым Андропов одержал очередную победу.

Кроме того, учитывая сложившуюся в Афганистане ситуацию, Центр принял решение направить для охраны совпосла и старших военных советников сотрудников КГБ из секретного подразделения «А» — того самого, которое впоследствии станет известно как группа антитеррора «Альфа». Таким образом, позиции КГБ в Афганистане еще более укрепились.

* * *

В Кабуле все на виду. Жизнь в этом городе простая, неспешная. Сидит у ворот сторож-чоукидар и смотрит от нечего делать, что происходит в квартале. Вот дедушка Баба-Джан, надев очки и новые калоши, пошел в мечеть помолиться на сон грядущий. А вот живущий напротив чиновник министерства финансов Саид Ахмад катит к дому свой старенький «Фольксваген», в котором не то что-то поломалось, не то кончился бензин. Вот известный жулик, хазареец Мохаммад Али Таги ходит по дворам иностранцев, предлагает купить дрова на вес. У него такие здоровенные трехногие весы из жердей, с чашами на веревках. Какой вес нужно, такой и покажут. Как он это делает?

А вот стая бездомных собак опять дежурит возле дома этих веселых поляков.

А это кто там такой?.. Новое лицо. Надо взять его на заметку.

Почти все люди в Кабуле узнаваемы. Пусть неизвестно имя прохожего, но, глядя на него, сразу можно определить, какого он роду-племени, где живет, чем занимается. Поэтому случайного человека видно сразу. Особенно иностранца. Чужеземцы не так одеты, не так говорят, они суетливы, ходят, загребая землю ногами, не знают, что и где нужно покупать, что сколько стоит и как надо торговаться.

С точки зрения разведки вопрос об узнаваемости — один из важных элементов «оперативной обстановки». Где можно встретиться с человеком так, чтобы никто не прознал об этом и не сказал потом, что такой-то и такой-то связаны между собой какими-то темными делами? В малопосещаемом ресторане? В парке, где нет скамеек? На тихой грязноватой улице? В заплеванном семечками кинотеатре? Вряд ли… Оптимальный вариант — на «конспиративной квартире». Так и делали наши разведчики в те годы.

Вечером 18 февраля Старостин предполагал провести очередную встречу с агентом «Артемом». Утром он доложил план встречи Осадчему. Резидент, кряхтя и многозначительно хмуря лоб, сказал:

— Постарайся узнать, что «Артему» известно о тех типах, которые убили Дабса. Кто они такие? Пока их никто не опознал. Прямо чепуха какая-то получается. Фантастика! В Афганистане не можем установить имена людей, которые участвуют в политической борьбе.

— А что известно по этому делу из других наших источников?

— Ты ознакомься с материалами, которые мы направляли в Центр. В основном это сведения о технической стороне операции по освобождению посла. Однако то, что мы знаем, не столько объясняет дело, сколько порождает новые вопросы. Нет целостной картины, нет логики в поступках людей. Как говорится, нет мотива преступления. А главное, не ясна политическая подоплека. Ты меня понимаешь?

— Хорошо, я поговорю на эту тему с «Артемом».

Наступил вечер. «Артем» степенно, с вежливой, почти стеснительной улыбкой, зашел в комнату конспиративной квартиры, оглядел привычную обстановку, сел в уже давно насиженное кресло.

С начала аминовских репрессий «Артем» взялся то отращивать, то сбривать усы, объясняя суть этого ритуала какими-то маловразумительными соображениями безопасности. На этот раз усов у него не было.

После краткого обсуждения некоторых оперативных вопросов «Артем» вынул из внутреннего кармана пиджака свернутую пополам пачку исписанной бумаги. Развернул. Не без гордости положил на низкий журнальный столик перед Старостиным. «Вот, как вы просили в прошлый раз, материалы по “ихванам”[31] Тут состав некоторых их организаций. Это о господине Гульбуддине Хекматьяре. Это о Бурхануддине Раббани. Это о приезде из Швеции в Пакистан Себгатулло Моджаддади и его встречах с другими руководителями “ихванов”. Вот материалы об акциях, которые они собираются проводить на территории Афганистана — в Кандагаре и Герате. Это некоторые данные о людях “ихванов” в афганской армии и полиции».

Старостин начал быстро и сосредоточенно просматривать бумаги, по ходу задавая «Артему» уточняющие вопросы. Агент без лишних формальностей налил себе чай, положил на тарелочку пирожное. Чаевничая, он внимательно следил за взглядом Старостина, определяя то место в тексте, по которому скользил взгляд оперативного работника. Закончив просмотр бумаг, Старостин обсудил с афганцем несколько вопросов, выяснить которые следовало к следующей встрече. Договорились, когда и каким образом агент выполнит поставленное задание. Условились также о времени и месте следующего свидания.

Дождавшись, когда Старостин заговорил о террористическом акте, «Артем» начал спокойно излагать то, что ему удалось узнать:

— В официальных сообщениях говорится о том, что главным и единственным требованием террористов было освобождение Бахруддина Баэса. Вам не кажется это странным? Как могло появиться такое требование? Если бы террористы действительно были близки к Баэсу настолько, чтобы отдавать свои жизни за его освобождение, они бы знали, что Баэса давно нет в живых. Я далек от Баэса, от Тахира Бадахши, от «Сетам-е мелли», но даже я уже давно знаю, что Баэс убит в тюрьме еще прошлым летом.

— Почему же они не знали об этом? — желая получить подтверждение или опровержение своей догадки, спросил Старостин.

— А потому, что эти люди никакого отношения к Бахруддину Баэсу не имели. Его имя потребовалось им только для того, чтобы обозначить хоть какую-то политическую принадлежность. Крыша «Сетам-е мели» для них была очень удобна. Почти никто не знает достоверно состава этой организации, особенно после многочисленных перетасовок и расколов, которые в ней происходили, создания и распада мелких групп. Очень мало известно и о группе Бахруддина Баэса. Я говорил вам, что раньше был близко знаком с Баэсом, был его другом?

— Нет.

— Когда я учился в Кабульском университете, он тоже был студентом. Входил в Студенческий совет. Он представлял теологический факультет, Гульбуддин Хекматьяр представлял инженерный факультет, а я — юридический. Первоначально Бахруддин Баэс по своим взглядам был близок к «Мусульманской молодежи», считался муллой. Потом он познакомился с Тахиром Бадахши и примкнул к «Сетам-е мели».

— А террористы вам незнакомы? — Старостин положил перед «Артемом» газету с фотографией четырех обнаженных трупов.

Мельком взглянув на уже знакомую ему картинку, «Артем» с уверенностью сказал:

— Нет. Это странно, но я никогда и нигде их не видел. Если бы эти ребята проявляли в прошлом хоть какую-то заметную политическую активность, я бы наверняка их знал. Да ладно, что говорить обо мне. Я спрашивал о них у других людей, в том числе у выходцев из Бадахшана. Никто их не знает. Странно?

«Артем» сделал паузу, чтобы дать Старостину возможность осмыслить сказанное и задать уточняющие вопросы. После того, как вопросов не последовало, он приступил к следующему пункту своего сообщения:

— У террористов было другое требование. Вот оно-то, пожалуй, и имело реальный политический смысл. Они хотели, чтобы в гостиницу приехали афганские и иностранные журналисты, представители телевидения, а также товарищ Хафизулла Амин.

Слово «товарищ» по отношению к Амину «Артем» выговаривал с подчеркнутым сарказмом и даже злобно.

— Террористы говорили, что хотят задать Амину несколько вопросов в присутствии американского посла. К самому послу и к США они никаких претензий не выдвигали.

— Откуда вам это известно?

— От Кадыра. Помните, я вам давал на него подробную характеристику.

— Он был там?

— Да, был. Рядом с Таруном. До самого конца.

— Странно, но и это требование террористов выглядит не вполне серьезным.

— Для нас с вами. Но не для Амина.

— Что это значит?

— Я думаю, что террористы должны были о чем-то напомнить товарищу Амину.

— Неужели они рассчитывали на то, что Хафизулла Амин, второй человек в государстве, приедет в гостиницу «Кабул» для того, чтобы отвечать на их вопросы?

— Конечно, нет. Они вообще вряд ли о чем-то думали. Они делали то, что им было приказано. Эти люди выполняли волю и заказ американцев. Они не думали, что их убьют. Ни они, ни американцы не могли знать, что товарищ Амин пойдет в контратаку. Американцы забыли, что Амин — пуштун, и он лучше умрет, чем позволит разговаривать с собой тоном угрозы. Амин приказал Таруну убить всех, кто находился в номере. Так он отомстил американцам за то, что они пытались его шантажировать.

— О чем же американцы хотели напомнить Амину?

— Вы, конечно, знаете, что товарищ Амин, когда учился в Америке, был председателем афганского землячества. Как вы думаете, мог ли кто-то в такой полицейской стране, как Америка, стать во главе иностранного землячества без одобрения и содействия местных спецслужб? Это немыслимо.

— Основываясь на этом, вы хотите сказать, что Амин связан с ЦРУ или с какой-то другой спецслужбой США? — следуя своей привычке ставить точки над i, уточнил Старостин.

— Есть и другие основания подозревать Амина в предательстве. Почитайте, что он писал до 1965 года. Его статьи. Они печатались в разных газетах, журналах. Внимательно почитайте, и вы отчетливо увидите узколобую физиономию мелкобуржуазного националиста и антисоветчика. Однако, как известно, к концу 1964 года наши революционно настроенные политические лидеры договорились об учреждении НДПА. Неожиданно для всех товарищ Амин превращается в «убежденного коммуниста», «пламенного революционера». Каким образом так стремительно могли трансформироваться его идеологические взгляды, политические пристрастия? Учтите, взгляды взрослого, сложившегося человека. С этого времени Амин становится «верным учеником и последователем» Тараки. Вам все это не кажется странным?

Слова «верный ученик и последователь» «Артем» выделил голосом с особым смаком.

— Проследите историю раскола НДПА, — продолжил он, — любой эпизод. Кто зачинщик всех дрязг, всех распрей? Кто, подобно Азефу в вашем российском революционном движении, выступал в роли провокатора? Амин!

— Но это все косвенные доводы.

— Безусловно. Ни я, ни мои товарищи при всем желании не можем достать документы, подтверждающие тайные связи Амина с американцами. Да и вы вряд ли сможете сделать это при всем вашем могуществе. Скорее всего, таких документов просто нет. Однако о том, что Амин — агент ЦРУ, говорят даже в среде халькистов.

— Но как же ему тогда удалось проникнуть в руководство НДПА?

— Его постоянно продвигал товарищ Тараки. Амин и Тараки были знакомы еще тогда, когда наш теперешний генсек был пресс-секретарем афганского посольства в Вашингтоне, а Амин председателем афганского землячества. Между ними существует какая-то очень странная, никому не понятная связь.

«Артем» многозначительно посмотрел на собеседника. Казалось, он вспоминает что-то очень важное. Потом, как бы решившись на серьезный шаг, продолжил:

— Вы, возможно, знаете, что Тараки в возрасте шести-семи лет был взят на воспитание англичанкой, которая с мужем жила в Британской Индии. Он вырос в английской семье. По духу и по языку он столько же афганец, сколько и англичанин. Когда он подрос, английские «родители» отдали его на учебу в «Колледж туземных переводчиков», где проходили подготовку преданные англичанам индусы. По окончании колледжа им предоставлялись должности в английской колониальной администрации. Закончив этот колледж, Тараки получил диплом за номером 37. Я не говорю, что Тараки — агент английской разведки, хотя некоторые мои товарищи парчамисты утверждают это. Однако я полностью убежден в том, что между Тараки и Амином существует какая-то связь, какая-то близость. Причем обусловлена она не столько их политическими убеждениями, сколько чем-то другим. Чем, не знаю.

— Ну и как же вы, в конце концов, объясняете причину трагедии произошедшей в гостинице «Кабул»?

— Я думаю, товарищ Хафизулла Амин, вознесшись на высокие посты, возомнил себя слишком самостоятельной политической фигурой. При этом он, видимо, начал действовать по своему разумению, пренебрегая мнением и интересами своих бывших кураторов из ЦРУ. После того, как другие способы поставить его на место результатов не дали, американцы пошли на крайность и запустили в ход сценарий с участием посла и террористов. Очень уж важный пост занимает Амин. Однако их план сорвался. Амин, сначала напуганный, а потом взбешенный, дал указание уничтожить всех — и террористов, включая того, который сдался властям для передачи условий, и посла. Других объяснений я не нахожу.

В комнате наступило молчание. Оперативный работник размышлял, как он должен реагировать на версию, высказанную «Артемом». Как советский дипломат и человек, профессионально занимающийся политикой, он обязан пресечь, опровергнуть «провокационные домыслы» агента, порочащего руководителей дружественной, почти братской страны. Однако, как разведчик, он должен следовать золотому правилу: никогда не показывать агенту своего отрицательного отношения к передаваемой им информации. Размышляя, Старостин нарисовал в лежащем на столе блокноте для записей какую-то похабную закорючку. Потом молча допил остывший чай, разглядывая чаинки на донышке пиалы. Пауза затянулась. «Артем» посмотрел на часы:

— Мне пора ехать. Сегодня мы с женой еще собирались зайти к моему брату. Жена не знает, где я. Наверное, волнуется.

* * *

Нур Мохаммад Тараки и Хафизулла Амин обожали давать интервью. Для них это была наиболее прочувствованная форма самовыражения. Самовыражения — такого желанного, такого долгожданного, такого сладостного. Видно, многие годы мечтали они быть услышанными, но слушать их соглашались только самые преданные соратники да некоторые советские товарищи. Большинство же окружавших их людей, видимо, тоже считали себя значительными личностями и потому тоже хотели говорить, а слушать не хотели. И вот теперь, наконец-то, «стыр мышр»[32] и его «верный ученик» получили неограниченную возможность говорить, говорить и говорить, зная, что их слушают, публикуют, комментируют и анализируют. Они наслаждались тем, что сказанное воспринимается широкой общественностью, как афганской, так и мировой, с интересом и уважением. Любопытно было наблюдать, какое удовольствие получали они, демонстрируя себя представителям прессы. Как купались они в хлопотливом и придирчивом внимании журналистов. Как любовались они своими персонами, ощущая себя в центре внимания. С каким наслаждением вслушивались они в артикуляции своих голосов, озвучивающих такие оригинальные, такие хитроумные ответы на такие коварные, с подвохами, вопросы.

Глядя на них в такие минуты, Старостин со скрытым ехидством вспоминал пересказанное ему однажды «Артемом» чье-то забавное изречение: «Мелкие буржуа — это люди, которые всегда и во что бы то ни стало хотят быть на виду. Поэтому на свадьбах они хотят быть женихами, а на похоронах — покойниками».

19 февраля Хафизулла Амин дал интервью западным журналистам. Главной темой беседы были события в отеле «Кабул». На следующий день текст интервью был опубликован во всех кабульских газетах.

Вопрос корреспондента «Вашингтон пост»: Как вы думаете, повлияет ли гибель посла США на отношения между США и Афганистаном?

Ответ: Цель вашего вопроса — узнать, как отразится гибель посла США на дружественных отношениях между Афганистаном и США и что могут в связи с этим предпринять США?

Что ж, Соединенные Штаты Америки — великая мировая держава. Я уверен, что никто не может повлиять на убеждения руководителей этой страны. Я не знаю, как правительство США восприняло эти события. Однако, говоря от имени правительства Афганистана, я могу заверить, что мы, руководствуясь принципами дружбы между нашими государствами, предприняли все меры для освобождения Его Превосходительства Чрезвычайного и Полномочного посла Адольфа Дабса. Мы участвовали в церемонии отправки гроба с его телом на родину. В своих посланиях, а также во время церемонии отправки гроба мы выразили свои чувства дружбы по отношению к США. Мы полагаем, что все это должно положительно повлиять на отношения между нашими странами.

Вопрос корреспондента журнала «Обзервер»: На какой стадии находится расследование вами этого дела? Какие получены результаты?

Ответ: Нам не удалось задержать кого-нибудь из террористов. Однако установлено, что они связаны с известным лицом по имени Бахруддин Баэс. Охарактеризовать этого человека можно как авантюриста, сочетающего в своих политических взглядах крайнюю левизну и близорукий национализм.

Вопрос корреспондента агентства «Ассошиейтед пресс»: Прошу прощения, но некоторые из туристов видели, что сотрудники сил безопасности в коридорах гостиницы «Кабул» задержали одного из террористов. Ведется ли в отношении него следствие?

Ответ: Сотрудники сил безопасности задержали по ошибке несколько человек. Позднее, однако, выяснилось, что среди них не было террористов. Поэтому эти люди были немедленно освобождены.

Вопрос корреспондента «Вашингтон пост»: Не считаете ли вы, что вышеупомянутые террористы имели связи с какой-то силой за рубежом?

Ответ: Я не хочу конкретно называть какое бы то ни было государство, однако, некоторые силы из-за рубежа пытаются вмешиваться в наши внутренние дела.

Вопрос корреспондента «Файнэншиел таймс»: Некоторые из дипломатов говорят, что в то время, когда посол США находился в руках террористов, вас нельзя было нигде найти. Они рассматривают это как ваше равнодушие к этому инциденту.

Ответ: Мои рабочие кабинеты хорошо известны. Все знают, что я нахожусь либо в Доме народов, либо в правительстве, либо в министерстве иностранных дел, либо в министерстве обороны. Так что же тут трудного — найти меня? Предположим, что меня не было на месте. Тогда каждый, кому это было нужно, мог бы обратиться к моему помощнику или к заведующему канцелярией председателя Революционного совета товарищу Факиру. Он бы передал информацию непосредственно нашему великому вождю.

Вопрос корреспондента «Обзервер»: Государственный департамент США заявил, что во время этого события на месте проведения операции находились также некоторые советские специалисты. Как вы это прокомментируете?

Ответ: «Кабул» — один из старейших отелей Афганистана. Это вторая по величине гостиница после «Интерконтиненталя». Сейчас там проживает большое количество граждан других стран, в том числе и советские граждане. Поэтому присутствие в тот день в гостинице советских граждан не вызывает вопросов.

Вопрос корреспондента «Обзервер»: Присутствовал ли там для оказания помощи кто-либо из советских инструкторов?

Ответ: Меня огорчают ваши слова. Почему-то все то, что мы делаем самостоятельно, недооценивается в некоторых странах. Воспринимается с сомнением и подозрением. Мы совершили Апрельскую революцию так, что пока она не произошла, о ее подготовке не знал никто в мире. Даже те страны, которые тратили миллионы долларов на шпионаж в Афганистане, не имели информации об этом. Когда молодые афганцы добились победы революции, некоторые круги за рубежом говорили, будто в этом замешан Советский Союз.

Мы сделали все для спасения господина Дабса. Однако наши усилия, к сожалению, опять же связываются с помощью Советского Союза. Это огорчает нас.

Вопрос корреспондента «Обзервер»: Я, видимо, не совсем правильно понял ответ на мой вопрос. Хотите ли вы сказать, что на месте происшествия не было ни одного иностранного советника?

Ответ: Для оказания нам помощи там не было ни одного иностранного советника, в том числе и советского.

Вопрос корреспондента «Ассошиейтед пресс»: Какова ваша реакция на американскую ноту протеста и каков был ваш ответ?

Ответ: Мы считаем этот протест полностью лишенным основания. Руководствуясь принципами гуманизма и дружбы с Соединенными Штатами Америки, мы приняли все меры для спасения жизни господина Дабса. Я не вижу никаких действий или отказа от действий, которые бы свидетельствовали о нашем попустительстве.

Вопрос корреспондента «Вашингтон пост»: Тот человек, которого террористы требовали выдать, он находится у вас?

Ответ: Нет. Мы даже не знаем, где он находится. Он был посажен в тюрьму в период правления Дауда, но в первые дни революции сбежал оттуда.

Вопрос корреспондента агентства «Рейтер»: Выяснили ли вы личности террористов и их связи с какой-либо иностранной державой?

Ответ: Террористы, как правило, живут под псевдонимами, поэтому их личности пока установить не удалось.

Вопрос корреспондента «Ассошиейтед пресс»: Нельзя ли было установить их принадлежность по произношению?

Ответ: Их было четверо, и мы не могли определить, кто из них говорит. Нам показалось, что, по меньшей мере, один из них был родом из Бадахшана.

Вопрос корреспондента «Рейтер»: Каким оружием пользовались террористы?

Ответ: У них были пистолеты, один автомат без маркировки и ручная граната, место изготовления которой не установлено. Они использовали пистолеты и автомат.

Вопрос корреспондента «Ассошиейтед пресс»: Было ли это оружие изготовлено в Афганистане?

Ответ: Мы в Афганистане не производим оружия.

Вопрос корреспондента «Вашингтон пост»: В таких случаях принято затягивать процесс переговоров с террористами. Так вашим сотрудникам советовали сотрудники американского посольства. Почему же не принимались меры по затягиванию переговоров?

Ответ: Надеюсь, вы слушали меня внимательно. Мы приложили все усилия, чтобы выиграть время. В результате нам удалось затянуть процесс переговоров на три с половиной часа. Но и после того, как указанный срок истек, террористы согласились продлить его еще на десять минут. Они все время заявляли, что больше ждать не будут. Поэтому наши попытки затянуть время не привели к желаемым результатам. Мы до самых последних минут предпринимали все необходимые меры для спасения жизни господина Дабса.

Вопрос корреспондента «Ассошиейтед пресс»: Мне кажется, что, если бы вы заявили террористам, будто принимаете их требование, но нужное лицо находится в отдаленном районе страны, они согласились бы отложить убийство посла.

Ответ: Мы скрыли от террористов, что требуемого человека у нас нет. Мы много раз говорили им, что он в пути и скоро прибудет. Находившиеся там американцы — свидетели. Однако террористы не согласились ждать и не продлили назначенного ими времени.

Говоря об этом, я хотел бы коснуться еще одного вопроса. Автомашина господина Дабса, к сожалению, была остановлена там, где запрещено останавливаться автомашинам. Как было бы хорошо, если бы он не остановил там свой автомобиль. Террорист, который был одет в форму регулировщика, заявил о своем намерении обыскать автомобиль. Однако это была автомашина посла, которая пользуется дипломатической неприкосновенностью. Посол не должен был позволять обыскивать машину, тем более что на ней был дипломатический номер и флаг Соединенных Штатов. В ней находился посол США, и, следовательно, никто не имел права на обыск. По словам водителя, телохранители посла неоднократно говорили ему, что за его машиной ведется слежка.

Наши органы безопасности несколько месяцев назад предложили, чтобы машину посла сопровождали компетентные сотрудники царандоя. К сожалению, посол не согласился с этим.

* * *

Прочитав интервью Амина несколько раз и изрядно разукрасив весь текст желтым маркером, аналитик резидентуры Владимир Хотяев отложил газету в сторону, задумался.

Да, непрост Амин, непрост. Грамотно излагает, умеет выкрутиться из неудобных положений.

Вова Гвоздь достал переданные ему Старостиным записи бесед с «Артемом» и «Анархистом», донесения офицера безопасности Бахтурина и других источников, положил перед собой блокнот с пронумерованными страницами. На чистом листе он написал заголовок будущего документа: «Политические причины гибели американского посла Адольфа Дабса». Начал с «чернового» анализа некоторых, как ему казалось, существенных вопросов:

1. Почему, если посла предупредили заранее о слежке за ним, он отказался от полицейского эскорта и не воспользовался охраной своих морских пехотинцев?

2. Зачем посол остановился по сигналу регулировщика? Растерялся? Испугался? Так было запланировано? Почему впустил террористов в машину? Почему не поднял скандала? Они ему угрожали оружием? Он ждал этой встречи? Интересно, что рассказывает водитель?

Царандоевцы обмолвились Бахтурину, что уже допросили этого водителя. Офицер безопасности тут же попросил Таруна познакомить его с материалами этого допроса. Начальник царандоя пообещал, но как-то не очень охотно[33].

3. Что означает портфель посла, найденный в номере гостиницы? Зачем послу, направляющемуся на работу, везти с собой в портфеле вместо бумаг и документов туалетные принадлежности? Не собирался ли он пробыть в гостинице дольше, чем это ему удалось?

4. Почему посол сначала говорил через дверь так спокойно, будто он находится на пикнике? Мужественный человек? Не осознавал серьезности момента? Был уверен, что с ним ничего не случится?

5. Почему никто из американских дипломатов, сотрудников посольства не выступили перед журналистами, чтобы осветить этот инцидент, дать ему свою оценку, свое толкование? Проводы гроба с телом Дабса проходили так, будто американское посольство умышленно избегало внимания к этому событию. Говорят, что жена Дабса просила не поднимать шума. Однако разве она решает такие вопросы?

6. Участие американских морских пехотинцев и офицера безопасности в этом деле минимальное. Почему резидент ЦРУ не присутствовал в гостинице «Кабул» во время инцидента, не было его и в американском посольстве?

7. Кто такие террористы? Судя по всему, это люди, специально нанятые. Почему их никто не может опознать? Правильно удивляется «Артем»: они называли себя друзьями Бахруддина Баэма, а о том, что его нет в живых, не знали. Амин тоже делает вид, что не знает о смерти Баэса, хотя, скорее всего, сам и давал приказ о его расстреле.

8. Почему были убиты все террористы? Хорошо, не будем опровергать Амина в том, что якобы не было террориста, который сдался для передачи условий. Однако когда после штурма Тарун вошел в номер, двое террористов были только ранены. Зачем он добил их? В пылу сражения?

9. Почему операция была поручена царандою, а не АГСА? Уж не потому ли, что службу безопасности возглавляет преданный Тараки и близкий к нашим советникам Сарвари, а царандоем командует аминовский друг Тарун? История с послом дело деликатное. Ее можно поручить только очень близкому человеку.

10. А все же где был Амин в то время, пока посол находился в гостинице? Почему американцы не могли с ним связаться? Нельзя предположить, чтобы штурм номера гостиницы происходил без его санкции. Тарун самостоятельно никогда не принял бы такое решение. Значит, он поддерживал связь с Амином. А может быть, Амин знал заранее о том, что может произойти? Не было ли это похищение посла провокацией Амина? Тогда нужно ответить на вопрос: зачем это было ему нужно?

11. Насколько серьезно можно воспринимать версию «Анархиста», будто это была «тайная операция» ЦРУ? А что, если встать на место американцев? Игра стоит свеч! Иметь агента, занимающего те посты, которые сегодня имеет Амин, означает не только получить доступ к важной информации, но к тому же и возможность держать в своих руках нити, дергая за которые, можно управлять политическими процессами, и не только в Афганистане. Не следует сбрасывать со счетов и политический эффект, рассчитанный на создание общественного мнения. Вот, мол, посмотрите, как относятся к официальным представителям США в прокоммунистическом Афганистане. Однако, если это «тайная операция», то слишком уж она рискованная, слишком много шума и крови. В то же время полностью исключать эту версию нельзя. Да и реакция Амина на такой шаг объяснима. Похоже, что «Анархист» во многом прав. Практически то же самое говорит и «Артем».

Написав все это, Хотяев отложил карандаш. Настроение его испортилось окончательно. Уж очень много вопросов. Однако если согласиться с версией о «тайной операции» американцев, которая не удалась из-за неожиданно резкой реакции Амина, можно ответить на каждый из них. Выстраивается четкая картина событий. Кроме заключительной сцены. Какой она должна была стать по замыслу американцев? Вряд ли они сознательно «пожертвовали» послом. Ясно также, что Амин в отель не приехал бы ни при каких условиях. Что же тогда он мог предпринять? Передать террористам кого-то под видом Бахруддина Баэса и тем самым подать знак о своей покорности? Не исключено, что были и какие-то другие, заготовленные заранее и предложенные Амину на выбор финалы.

Да… Ну и дела! Вову передернуло от отвращения. Кто бы ни дергал за ниточки, но до чего же авантюрным, до извращения жестоким, прямо-таки сатанинским, выглядит сценарий этой операции. Гадость. Цинизм. Козни профессора Франкенштейна.

Если я напишу в своей справке все это, интересно, что тогда скажет Осадчий? И будет ли это понято в Центре? Наверняка поднимется скандал. Где же выход? Ничего не писать?

Если в деле об убийстве Дабса не акцентировать внимание на предполагаемом сотрудничестве Амина с американцами, то Центр легко проглотит такое сообщение. Так себе, «фикшн» какой-то, беллетристика, криминальное чтиво для того, чтобы потешить себя после обеденного перерыва. Однако если написать, что Амин — агент ЦРУ, получится скандал. Да еще какой! Как так? Второе лицо в дружественном государстве — американский шпион! И с ним тесно сотрудничают наши дипломаты, офицеры КГБ, партийные советники.

Скорее всего, надо посоветоваться с резидентом. И пока ничего не писать. Он закрыл свой блокнот, потянулся за сигаретой…

…Как ни странно, история эта очень скоро была предана забвению. Американцы отчего-то не стали поднимать большого шума, ограничившись формальными нотами. В западной прессе ажиотажа тоже не наблюдалось. В чем причина? Только ли в том, что мир захлестнули новые кровавые события, в том числе антишахская революция в Иране? Или все-таки кто-то очень хотел спрятать концы в воду?

Дипмисия США в Кабуле на долгие годы осталась без посла, а число американских дипломатов было значительно сокращено. Возглавил посольство временный поверенный Б. Амстутц, которого вскоре наградили высшим отличием Государственного департамента — Большой Почетной медалью.

Как-то — это было спустя неделю после убийства Дабса — Бахтурин оказался на приеме в одном из западных посольств. Там к нему подошел Чарли — тот самый американский офицер безопасности. Он сказал, что не имеет никакого отношения к тем упрекам, которые раздались в адрес наших советников со стороны Госдепа.

— Это все политика, — неуклюже пытался объяснить Чарли. — Парни в Вашингтоне играют в свои игры.

— Без обид, — успокоил его Сергей. — Давай лучше выпьем. И скажи мне, как эта история отразилась на тебе?

Чарли сокрушенно вздохнул:

— Меня переводят отсюда в Боливию. С понижением.

Мятеж в Герате. Первая кровь

Общее число советских специалистов в ДРА к весне 79-го перевалило за две тысячи. Они помогали афганцам выращивать цитрусовые и оливки на современных, построенных Советским Союзом агрокомплексах под Джелалабадом. Преподавали в Кабульском политехническом институте и авторемонтном техникуме. Участвовали в освоении газовых месторождений на севере страны. Налаживали производство минеральных удобрений в Мазари-Шарифе. Работали врачами, преподавателями, советниками в госучреждениях и партийных органах.

Вопреки распространенному мнению нельзя сказать, что поголовно все советники, приезжавшие в Афганистан, были тупицами и дуболомами, силой принуждавшими афганцев все делать по советскому образцу. Советники были разные — в зависимости от их образования, интеллекта, внутренней культуры (или ее отсутствия), деловых и моральных качеств.

Встречались такие, кто командировку в Афганистан воспринимал, как кару Божью, эти по большей части отсиживались на своих виллах или в квартирах, лишь изредка выбираясь наружу для того, чтобы отовариться на базаре. Их мало интересовали и революция, и реформы, и «подсоветные» (то есть те афганцы, к которым они были направлены для оказания конкретной помощи). Они боялись всего — грязной пищи, исламских фанатиков, всюду проникающей пыли, обмана при торговых операциях на рынке, провокаций со стороны спецслужб, доносов от собственных коллег. Им всюду мерещились опасности. Отсидев положенный срок, а разные так называемые «контракты» предусматривали разные сроки — кому три месяца, кому шесть, а кому год или даже два — они с огромным облегчением возвращались в Союз, ощущая себя если не героями, то уж точно счастливцами.

Попадались откровенные хапуги, использовавшие выпавший им шанс для быстрого обогащения и проявлявшие чудеса рыночного отношения к жизни. Отправив домой или привезя с собой на родину десяток афганских дубленок, уже можно было на вырученные от их продажи деньги купить вожделенные «Жигули». Предметами спекуляции были все те товары, которые считались дефицитными в Советском Союзе: кассетные магнитофоны, джинсы, женское белье, хорошие ткани, полудрагоценные камни, электронные часы…

Но, по правде сказать, все же в основной своей массе сюда попадали работяги, честно и добросовестно выполнявшие обязанности советника — так, как они это понимали. И не их вина была в том, что к любому делу они подходили по советским лекалам. А по каким же еще, если эти специалисты во втором или третьем поколении были советскими? Они уже с молоком матери впитали советские подходы к тому, как должна быть организована жизнь, неважно какая это жизнь — партийная, комсомольская, профсоюзная, производственная или военная… Они уговаривали крестьян создать некое подобие колхозов не потому, что были плохими или злыми людьми, а лишь только потому, что не знали иной формы организации сельскохозяйственного производства. Они с гордостью докладывали наверх цифры «охвата», потому что именно так всегда было в комсомоле и в профсоюзах, где они состояли. Они организовывали в воинских частях подобия ленинских комнат, потому что в каждой советской роте были такие комнаты — с наглядной агитацией, стенгазетой и портретами вождей. Они не допускали даже мысли о том, что кроме НДПА возможно существование какой-то другой партии или политической организации, потому что родились и выросли в условиях однопартийной системы и «демократического централизма», который подразумевал жесткую вертикаль власти, а все отступления от этого принципа неумолимо карал.

Многие из них искренне поверили в идеалы Апрельской революции. Свобода, равенство, братство… Там, на родине, все это осталось уделом книг, мемуаров, мифов. А здесь — вот она революция, только выйдешь за порог — и на тебе борьба старого с новым, схватка света и тьмы. Долой рабский гнет! Да здравствует свобода!

«Наш паровоз, вперед лети! В Кабуле остановка. Иного нет у нас пути, в руках у нас винтовка!» — с энтузиазмом пели советники по вечерам, приняв «на грудь» русской водки.

Они не могли выскочить из собственных штанов. Но при этом вот что удивительно: за редким исключением память о них осталась доброй. Афганцы оценили их бескорыстие, их смелость, искренне желание помочь. Плохое забылось, а все хорошее помнят до сих пор.

Больше всего советников было в вооруженных силах Афганистана: советские генералы, полковники и майоры стояли за спиной каждого афганского генерала, полковника и майора. Военные советники находились во всех воинских частях, штабах, училищах, академиях.

Конечно, политический вес главного советника Горелова при этом значительно возрастал. Лев Николаевич становился все более заметной фигурой в афганских делах.

Он явно симпатизировал Амину, считая его — и не без оснований — реальным правителем страны. И Амину это было хорошо известно: к тому времени он еще больше усовершенствовал свою систему наблюдения за советскими специалистами, особенно самого крупного калибра. Как-то Амин обратился к главному советнику с просьбой еженедельно заниматься с ним военными науками. И Горелов исправно, случалось, по много часов подряд, знакомил афганского руководителя с вопросами стратегии и тактики, тонкостями воинских уставов, рассказывал о вооружениях, боеприпасах, технике. И это тоже внушало уважение к энергичному и пытливому афганцу, выделяло его среди остальных министров, не особенно утруждавших себя какой-то учебой.

Все чаще Амин с обидой спрашивал Горелова и Заплатина, отчего советские товарищи в Москве привечают парчамистов вместо того, чтобы окончательно отмежеваться от них, а еще лучше — выдать их органам безопасности ДРА для предания революционному суду. Как-то он устроил даже целую лекцию по этому поводу, пытаясь доходчиво объяснить, в чем суть их непримиримых разногласий.

— Как вы думаете, почему с момента возникновения партии начались между нами ссоры? — спросил он.

— Расхождения по поводу тактики и стратегии, — осторожно ответил политработник Заплатин.

— Халькисты — выходцы из низов, а парчамисты в основном — представители средней и крупной буржуазии, феодальных кругов, — рубанул десантник Горелов. — То есть в основе разногласий лежат классовые противоречия.

— Все это так, — согласился Амин. — Но теперь я вам назову главную причину. И надеюсь, вы расскажете о ней своему руководству, откроете глаза тем товарищам в Москве, которые слепо доверяют Кармалю. Раскол в партии — это дело рук империалистической и феодальной реакции. Парчамизм был рожден искусственно в недрах наших спецслужб, в тайной полиции и военной контрразведки. И Кармаль, и его соратники — это завербованные еще при королевском режиме агенты, причем я уверен в том, что их истинные боссы сидят далеко от Кабула. Например, в США или в Бонне.

Генералы многозначительно переглянулись. Лев Николаевич хорошо помнил, как один из больших чекистов в бане обмолвился о том, что и Кармаль, и Тараки, и сам Амин еще задолго до революции находились под плотной опекой КГБ.

— Да, я понимаю, вам трудно в это поверить, — продолжал Амин. — Но если проследить всю историю нашей партии, то легко убедиться в том, что именно парчамисты делали все, чтобы загубить революционное движение. Кармаль не раз выступал за сотрудничество с реакционным королевским режимом. Он прямо призывал: «Мы должны ослабить оттенок нашего красного цвета и убедить короля в том, что мы не коммунисты». Вы представляете? Что это, как не сговор с монархией?

Я сейчас приведу вам один факт, который не является секретом для ветеранов нашей партии, но, возможно, станет сюрпризом для советских товарищей. Много лет, вплоть до апреля прошлого года, Кармаль был осведомителем Мохаммада Дауда, этого тирана и слуги империалистов. В награду даудовские ищейки не трогали парчамистов, а сам президент назначил некоторых из них министрами при своем кабинете.

Амин сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. Но, оказывается, это было еще не все. Самое лакомое он приберег на финал:

— После антимонархического переворота, когда Дауд вдруг почему-то охладел к своему информатору, Кармаль, желая выслужиться перед президентом, предоставил ему план ареста и уничтожения всего руководства фракции «хальк». Только воля Всевышнего и та сила, которую мы приобрели в обществе, помогли нам тогда избежать гибели.

Оба советника выглядели откровенно подавленными. Нет, они, конечно, и раньше слышали о том, что парчамисты — это гнилой, ненадежный элемент, но новые факты теперь окончательно убедили их в том, что никакого союза с Кармалем и его сторонниками быть не может. Амин, будучи неплохим психологом, уловил эту перемену в настроении. И продолжал развивать успех. Он уже хорошо изучил к тому времени характеры и особенности своих советских друзей. Знал, например, что Заплатин — человек крепких моральных устоев, очень щепетильно относящийся к любым отклонениям от норм. Поэтому, обернувшись к нему, продолжил:

— А эта его связь с Анахитой Ратебзад! Вы знаете, кто был ее мужем? Доктор Кирамуддин, личный врач короля. И Кармаль тащил эту порочную женщину в состав ЦК.

Заплатин с готовностью всплеснул руками, как бы разделяя возмущение хозяина кабинета. А тот с пафосом продолжал:

— Мы всегда твердо стояли на классовых позициях, опирались на беднейшее крестьянство и пролетариат, а парчамисты то и дело твердили о каком-то союзе с интеллигенцией, национальной буржуазией и даже с помещиками. Они плохо изучали Ленина. А что в итоге? Именно «хальк» совершил Великую Апрельскую революцию, наши сторонники оказались на переднем крае борьбы. Вы назовите мне хоть одного парчамиста, который бы заметно проявил себя в тот решающий день! Начальник штаба 4-й танковой бригады Рафи тихо сидел у себя в кабинете, в то время как его младшие офицеры рисковали жизнью в сражении за дворец Арк. А тайный парчамист майор Зия командовал даудовской гвардией и лично стрелял в наших товарищей. Остальные попрятались в норы. Нет, им была не нужна эта революция.

Теперь все знают, кто оказался главным героем Саура[34], — Амин гордо выпятил вперед свою грудь, ведь главным героем был он сам, это уже никем не подвергалось сомнению. — Но когда тринадцать лет назад товарищ Тараки предложил мою кандидатуру в состав ЦК, то кто был против? Кармаль! Он и его друзья делали все, чтобы помешать мне. Даже за месяц до революции эти люди опять потребовали вывести меня из ЦК и отстранить от руководства военной организацией партии. Какой из этого напрашивается вывод? Они были против революции, против партии, против демократических реформ. Но где сейчас Кармаль и его друзья! А я вот — перед вами, второе лицо в государстве, секретарь ЦК, министр, вице-премьер. Меня принимают все высшие руководители СССР, лидеры международного коммунистического движения, весь мир знает меня.

Вы не верьте сказкам о том, что Кармаль — это «великий теоретик революционного движения в Афганистане». Да, за все прошлые годы он написал много разных статей, но если внимательно вчитаться в них, то увидишь отвратительное лицо ревизиониста, буржуазного соглашателя, провокатора. Так и передайте своим товарищам в Москве, и пусть они навсегда избавятся от заблуждений на сей счет.

Горелов с Заплатиным исправно докладывали начальству положительное мнение о «втором человеке в ДРА». Не раз они восторженно делились с коллегами своими впечатлениями о выдающихся деловых качествах Амина. Но вот ведь что удивительно: сам Амин так и не проникся доверием к главному военному советнику. Как «истинный революционер», он не мог простить Горелову то, что раньше он был на короткой ноге с М. Даудом, поднимал тосты за его здоровье. Почти все видные афганцы, которые служили прежнему режиму, за минувший год были либо уничтожены, либо гнили в тюрьмах, либо покинули страну — так диктовала логика беспощадной революционной борьбы, так требовали уроки Великого Октября, хорошо усвоенные Амином по книгам американских авторов, которые он с большим удовольствием читал во время учебы в США. Поэтому и генерал Горелов, и посол Пузанов — эти «ревизионисты» эпохи Брежнева — не вписывались в ту новую жизнь, которую революционеры хотели построить в Афганистане.

Однако Лев Николаевич тогда не догадывался об этой неприязни и продолжал исправно тянуть свою лямку. Бывший десантник, командир дивизии ВДВ, он и здесь хотел создать некое подобие «крылатой пехоты», что-то похожее на спецназ. Для этого по всему Афганистану отобрали около трехсот физически крепких парней, и под присмотром Горелова наши офицеры стали заниматься с ними специальной подготовкой. Конечно, о прыжках с парашютом и речи не было, но десантирование с зависающих вертолетов генерал уже планировал организовать в ближайшем будущем.

Этот спецназ очень скоро пригодился генералу Горелову. Его бросили в бой в середине марта 1979 года, когда вспыхнул вооруженный мятеж на западе страны, в Герате.

* * *

Герат многие заслуженно считают самым красивым городом в Афганистане. Расположенный неподалеку от границы с Ираном и Туркменией, он издавна славился своими искусными ремесленниками, оборотистыми купцами, гениальными поэтами и музыкантами. Сама природа способствовала расцвету талантов: больше нигде нет таких прекрасных сосновых рощ, как в Герате. Со всего света ехали туристы, чтобы полюбоваться знаменитыми минаретами комплекса Мусалла, голубыми росписями соборной мечети Джами — тогда одной из самых красивых на Востоке, бастионами расположенной на холме в центре города средневековой крепости, приобрести изделия местных ткачей, чеканщиков и ковроделов, увидеть петушиные бои.

Герат для Афганистана — как Питер для России. Город-памятник, гармоничный и светлый.

Служба у военных советников не была особо обременительной. Боевых действий поблизости не велось. Еще с дореволюционных времен в дивизии существовала сильная партийная организация, куда входили теперь не только офицеры, но и сержанты и даже солдаты.

До сих пор так толком и не понятно, что послужило детонатором для вдруг вспыхнувших волнений. То ли слишком ретивые действия здешних революционеров, оскорбившие чувства правоверных мусульман… Новая власть хотела «как лучше». Например, чтобы женщины сняли наконец паранджу — этот «пережиток Средневековья». Чтобы в школах мальчики учились вместе с девочками. Чтобы люди усерднее поклонялись не Аллаху, как прежде, а Нур Мохаммаду Тараки, портреты которого были щедро развешаны по городу.

То ли неуклюжие попытки силой провести здесь аграрную реформу — а ведь и при этом исходили из того, чтобы сделать «как лучше», то есть разом облегчить жизнь самым угнетаемым людям.

Или же виной всему антишахская революция, месяц назад случившаяся в соседнем Иране? У Герата с Ираном всегда были крепкие торговые, духовные и просто человеческие связи. И там, и там живут мусульмане-шииты. Граница чисто условна: ходи в обе стороны — никто тебя не остановит. В феврале власть в соседнем государстве триумфально захватили сторонники аятоллы Хомейни, провозгласившие верховенство ислама во всех сферах жизни, — возможно, эта волна докатилась и сюда?

Как бы там ни было, а 12 марта 1979 года по разным дорогам, ведущим в город, стали стекаться толпы возбужденных крестьян. На гератских улицах к ним присоединились горожане, и вся эта вооруженная палками и камнями масса людей с криками «Аллах акбар» хлынула к центру. Были разгромлены партийный комитет и органы власти. Активистов НДПА разрывали на куски, а их дома сжигали. Еще вчера спокойный и мирный Герат мгновенно превратился в преисподнюю. Попытки военных из пехотной дивизии усмирить толпу с помощью выехавших на улицы бэтээров и стрельбы поверх голов имели обратный эффект: люди еще более возбудились, раздались призывы штурмовать расположение дивизии и захватить арсеналы с оружием.

14 марта старший военный советник при комдиве полковник Станислав Катичев запросил помощи у Кабула. Генерал Горелов приказал Катичеву открыть по мятежникам артиллерийский огонь и пообещал «держать ситуацию под контролем». Солдаты артполка выкатили свои орудия на огонь прямой наводкой.

К этому времени советская колония в Герате понесла первые потери. В своем доме был зверски убит заготовитель шерсти Юрий Богданов, а его жена спаслась чудом, с тяжелыми переломами ее укрыли от безумной толпы соседи-афганцы. Мятежники перехватили на дороге «уазик», в котором ехал в дивизию советник зампотеха майор Николай Бизюков, и гибель его тоже оказалась ужасной.

Это было как гром с ясного неба. Ведь прежде считалось, что советским людям в Афганистане нечего опасаться, что «афганский народ» любит их и всегда защитит. Всегда и везде. И вдруг — такие чудовищные, такие средневековые расправы. Семьи военных советников и все гражданские специалисты срочно эвакуировались на гератский аэродром, откуда вскоре самолетом их вывезли в Кабул. До прибытия рейсового самолета «Аэрофлота» специалистов, их жен и детей разместили в так называемом «мраморном» зале посольства, где обычно проходили торжественные приемы. Многие не имели с собой ни вещей, ни документов, одеты были в домашние халаты и шорты.

Но вскоре выяснилось, что и это далеко не последний удар. Да, в пехотной дивизии всегда были сильны позиции НДПА, эта воинская часть считалась одной из самых надежных и боеспособных. Но, оказывается, еще сильнее было там тайное влияние мулл. После того, как артиллерийский огонь разметал толпу, подходившую к военному городку, орудия вдруг повернулись обратно, и теперь снаряды уже полетели в сторону штаба и казарм. Через два дня вслед за артиллеристами практически все подразделения дивизии или перешли на сторону мятежников, или попросту разбежались.

К 15 марта Герат оказался в руках восставших. Уцелевшие члены партии, верные режиму командиры и наши советники отступили к аэродрому, находившемуся в десяти километрах от города.

Следующие пять дней можно смело назвать судьбоносными для Демократической Республики Афганистан. В правительственных кругах началась паника. Если считавшийся благополучным и надежным Герат так легко пал при первом же натиске безоружной толпы, то чего тогда ждать от остальных регионов, где давно орудуют отряды контрреволюции? Не станет ли этот мятеж сигналом для других к началу мощного вооруженного выступления? И тогда контрреволюция, как снежный ком, покатится от границ к Кабулу, и с каждым днем будет разрастаться и погребет еще неокрепшую власть — вместе с советскими советниками, их танками, самолетами, идеями и обещаниями.

Тараки в смятении обратился к генералу Горелову: нам срочно нужна советская военная помощь. И уточнил: помощь вашими десантниками.

Амин приказал поднять в воздух всю авиацию и в пыль разнести самый красивый афганский город. Наши советники с трудом уговорили его не делать этого.

Крупный, артистичный, склонный к внешним эффектам, Сарвари, когда к нему в кабинет зашел Богданов, встретил его с пистолетом в руке — так, словно мятежники были уже под его окнами.

— Гератской дивизии больше нет, — обреченно, с заметной дрожью в голосе сказал он. — В армии может начаться цепная реакция страха и паники. Если события будут развиваться так, то через пять дней и Кабул постигнет та же участь.

— И что вы намерены предпринять? — спросил Богданов, еще никогда прежде не видевший своего подсоветного таким встревоженным.

— Уйдем в горы и начнем все сначала. С гор мы как селевый поток опрокинемся на страну.

«Да, вы уйдете, вас спрячут, — подумал полковник, — а нам-то куда? Кто укроет наших женщин и детей?» А начальнику АГСА ответил:

— Вы бы лучше спокойно и трезво разобрались в обстановке. Ведь, насколько я знаю, Центр еще палец о палец не ударил для того, чтобы реально помочь Герату. Кто-нибудь из руководителей страны вылетел туда?

— Нет, — растерянно развел руками Сарвари. Кажется, эта мысль ему и голову не могла прийти. — Все наши руководители ждут, что Советский Союз нам поможет.

Растерянность в те дни царила повсюду: в ЦК НДПА, в правительстве, в Доме народов, где находилась резиденция главы государства. Горелову и Заплатину стоило большого труда привести в чувство руководителей министерства обороны. Они создали оперативную группу во главе с командующим артиллерией полковником Инзерголем, подняли в воздух фронтовые бомбардировщики Ил-28 с расположенной к югу от Герата авиабазы Шинданд, приступили к формированию сводного отряда для его последующей переброски в район мятежа.

* * *

Мятеж в гератской дивизии сильно перепугал не только афганских руководителей, но и многих советских представителей в Кабуле. Их волнение, докатившись до Москвы, передалось членам политбюро. Несколько дней подряд, включая субботу и воскресенье, — неслыханное дело для мирного времени — они собирались, чтобы обсудить возникшую проблему. Рассекреченные записи тех заседаний показывают, как велико было напряжение, с каким трудом давались кремлевским небожителям поиски верных решений.

В субботу 17 марта в МИД к Громыко приехал председатель КГБ СССР Андропов. Они надолго уединились в кабинете министра, а в ходе своего разговора несколько раз звонили маршалу Устинову. Через помощника Андрей Андреевич передал указание вызвать на службу ряд замов и руководителей средне-восточного направления. Потом Громыко и Андропов отправились в Кремль, на заседание политбюро. Уезжая, министр велел вызванным дипломатам никуда не отлучаться, ждать его возвращения.

На заседании ПБ из самых главных отсутствовали только Брежнев, Суслов и Черненко. Генсек накануне уехал на охоту в Завидово. Леонид Ильич стремительно дряхлел, его мучили болезни, в пятницу он, как правило, уже в полдень срывался на природу, и соратники относились к этому с пониманием. Вместе с ним в заповедник отправился и Черненко. Суслов был в отпуске. Секретарь ЦК Кириленко пояснил, что Леонид Ильич подъедет завтра и тоже подключится к обсуждению, а пока генсек поручил им, несмотря на неурочный час, безотлагательно собраться и подумать, как поступить. Члены политбюро согласно покивали седыми головами и уткнулись в загодя разложенные перед каждым из них бумаги.

Кириленко, который в отсутствие Брежнева вел заседания ПБ, зорко оглядел их всех:

— Может быть, сначала послушаем Андрея Андреевича?

Возражений не последовало. Слегка откашлявшись, министр иностранных дел своим глуховатым голосом бесстрастно обрисовал ситуацию:

— По тем сообщениям, которые мы получили из Афганистана, — а это и шифртелеграммы, и разговоры по телефону с нашим главным военным советником товарищем Гореловым и временным поверенным товарищем Алексеевым — обстановка там обострилась. Центром волнений стал город Герат, расположенный на западе страны, неподалеку от границы с Ираном. Мы получили сведения о том, что дислоцированная в городе дивизия афганской армии по существу распалась. Артиллерийский и один пехотный полк перешли на сторону восставших. В Герате бесчинствуют банды диверсантов и террористов, просочившиеся с территории Ирана. К ним примкнула внутренняя контрреволюция, состоящая в основном из числа религиозников. Каково число восставших, сказать трудно, но наши товарищи утверждают, что их тысячи. Именно тысячи, — подчеркнул Громыко, сделав паузу, чтобы все прониклись серьезностью ситуации. — Характерно отметить следующее. Сегодня утром в одиннадцать часов у меня был разговор с Амином, и он с олимпийским спокойствием говорил о том, что положение у них не такое уж сложное, что армия все контролирует.

Кириленко ухватился за эту новость:

— То есть, судя по докладу Амина, никакой нервозности руководство Афганистана не испытывает?

— Именно так, — невозмутимо продолжал Громыко. — Амин сказал мне, что обстановка в целом нормальная. Все губернаторы на стороне законного правительства. Но наши товарищи докладывают другое — что положение в Герате и ряде других мест тревожное. Я спросил Амина, какие действия он считал бы необходимыми принять нашей стороной? Амин ответил твердо, что угрозы для режима нет. В конце разговора он передал привет членам политбюро и лично Леониду Ильичу Брежневу.

Но примерно через два-три часа мы получили от наших товарищей известие о том, что в Герате начались беспорядки. Наши товарищи также говорят, что не сегодня-завтра на территорию Афганистана могут вторгнуться новые массы мятежников, подготовленные в Пакистане и Иране. Примерно еще через полчаса мы получили сообщение о том, что Горелова и Алексеева пригласил к себе товарищ Тараки. Он обратился за помощью к Советскому Союзу, имея в виду военную технику, боеприпасы и продовольствие. Все это предусмотрено в тех документах, которые лежат сейчас перед вами. Также Тараки сказал как бы мимоходом, что, может быть, потребуется помощь по земле и по воздуху. Это надо понимать так, что они хотят ввода наших войск, как сухопутных, так и воздушных.

Произнеся эту последнюю фразу, заставившую всех тревожно поднять головы, министр иностранных дел решил, что здесь необходим его комментарий.

— Я считаю, что при оказании помощи этой стране мы должны исходить из того, что ни при каких обстоятельствах не можем потерять Афганистан. Вот уже 60 лет мы живем с ним в мире и добрососедстве. И если сейчас Афганистан потеряем, то это нанесет сильный удар по нашей политике.

В зале заседаний на некоторое время повисла тишина. Теперь взоры членов ПБ были устремлены на министра обороны. Устинов, который по обыкновению выглядел озабоченным и усталым, подтвердил, что руководство Афганистана обеспокоено создавшейся обстановкой. Министр несколько раз говорил по спецсвязи с генералом Гореловым и был хорошо осведомлен о том, что произошло. Главный военный советник, судя по всему, сделал все от него зависящее, по существу взяв на себя командование растерянными и почти деморализованными афганскими вояками. Он поднял в воздух бомбардировщики Ил-28, направив их на Герат, отдал приказ артполку открыть огонь по взбунтовавшейся толпе. Но ситуация становилась все хуже. Вчера раздраженный министр обороны приказал Горелову поднимать и вооружать рабочий класс. Советник на том конце провода пытался возражать: «Но я не политик, а военный». Но Устинов так рявкнул на него, что генерал только и ответил «Слушаюсь!» Можно себе представить, что при этом подумал об Устинове его подчиненный, который уже давно успел понять, что все заклинания об афганском рабочем классе — это сказки для простаков.

— Завтра утром в Герат из Кабула будут направлены оперативные группы для борьбы с мятежниками, — сказал Устинов притихшим членам политбюро. — Мы посоветовали товарищу Тараки перебросить в район мятежа некоторые части, но он ответил, что это сделать трудно, так как в других местах тоже неспокойно. Одним словом, они ожидают большого выступления со стороны как наземных, так и воздушных сил.

— Они что же, надеются, что именно мы ударим по мятежникам? — удивился Андропов.

— Да, товарищи дорогие, тут возникает вопрос: с кем же тогда придется воевать нашим войскам, если мы их туда пошлем, — подал реплику Кириленко. — К мятежникам, как мы сейчас слышали, присоединилось много религиозников, а это мусульмане, то есть простой народ. Таким образом, нам придется воевать с народом?

— По оперативным данным нам известно, что из Пакистана в Афганистан направляются около трех тысяч мятежников, это главным образом религиозные фанатики, — пояснил председатель КГБ. — Вопрос в том, насколько активно их поддержит население.

— Да, — согласился Громыко, — пока неясно соотношение сил между сторонниками правительства и мятежниками. В Герате события происходили довольно бурно, там убито свыше тысячи человек. Но и там положение недостаточно ясное.

— Я считаю, что предоставленный нам проект постановления по Афганистану надо серьезно исправить, — жестко вмешался в разговор Косыгин. — Прежде всего, поставку вооружений не надо растягивать до апреля, а дать им все, что они просят, прямо сейчас. Кроме того, я бы предложил осуществить такие меры. Надо сообщить Тараки, что мы поднимаем цену на импортируемый из Афганистана газ с 15 до 25 рублей за тысячу кубометров. Это даст возможность афганским друзьям покрыть издержки в связи с приобретением оружия. Вообще, нужно, по-моему, дать афганцам это оружие бесплатно.

— Правильно, — одобрительно загудели члены политбюро. — Чего там мелочиться.

— Далее, — продолжал председатель правительства. — В проекте постановления записано, что мы намечаем дать им 75 тысяч тонн хлеба. Я думаю, надо пересмотреть и эту цифру, поставить Афганистану 100 тысяч тонн. Вот таким образом мы бы оказали сильную моральную поддержку афганскому народу. За Афганистан нам нужно бороться.

— Давайте поручим Алексею Николаевичу внести поправки в проект распоряжения Совета Министров СССР с учетом всего того, о чем здесь говорилось, — предложил Кириленко. — А завтра он представит этот документ уже в готовом виде.

— Хорошо, — согласился Косыгин. — Я утром все сделаю. Но еще хочу поднять вот такой вопрос. Все-таки что ни говорите, а Тараки и Амин скрывают от нас истинное положение вещей. Мы до сих пор не знаем, что происходит в Афганистане. Люди они, видимо, хорошие, но многое от нас утаивают. В чем причина, понять трудно. Андрей Андреевич, — повернулся он к Громыко. — Я считаю, что нам нужно будет решить вопрос с послом. Фактически тот посол, который сейчас в Кабуле, не является авторитетным и не делает того, что положено. Кроме того, я бы считал необходимым направить туда дополнительное количество квалифицированных военных специалистов. Далее, мне кажется, мы обязаны принять более развернутое политическое решение. Возможно, проект такого решения должны подготовить товарищи из МИДа, Минобороны, КГБ, международного отдела ЦК. Ясно, что Иран, Китай, Пакистан и конечно Картер будут выступать против Афганистана, всеми способами мешать его законному правительству. Вот здесь-то как раз и потребуется наша политическая поддержка.

Косыгин перевел дух и теперь перешел к тому главному, о котором до сих пор избегали говорить остальные.

— Думаю, что не следует афганское правительство подталкивать к тому, чтобы оно обращалось к нам относительно ввода войск. С кем нам придется воевать в Афганистане? Они же все магометане, люди одной веры, а вера у них настолько сильная, что они могут сплотиться на этой основе. Мне кажется, нам надо и Тараки, и Амину прямо сказать о тех ошибках, которые они допустили. Ведь до сих пор у них продолжаются расстрелы несогласных с ними людей. Они уничтожили руководителей не только высшего, но даже среднего звена из фракции «парчам».

Судя по всему, советский премьер хорошо подготовился к этому заседанию. Изучил телеграммы внешней разведки КГБ и ГРУ, материалы МИД и ЦК. Коллеги по политбюро, похоже, оценили это. Но теперь все они понимали: отмолчаться по поводу ввода войск не удастся. Косыгин высказал свое мнение. Следом за ним слово взял Устинов. Искушенный в аппаратных делах, ставший наркомом, как и Косыгин, еще при Сталине, он не стал прямо заявлять свою позицию, а пошел другим путем:

— У нас разработаны два варианта относительно военной акции. Первый состоит в том, что мы в течении суток направляем в Афганистан 105-ю дивизию ВДВ и перебрасываем в Кабул мотострелковый полк, а к границе подтянем 108-ю и 5-ю дивизии. Но для этого, как правильно здесь говорилось, надо подготовить политическое решение.

Кириленко поторопился поддержать министра обороны:

— Товарищ Устинов правильно ставит вопрос: нам нужно выступить против мятежников. Вместе с тем, если речь пойдет о вводе наших войск, мы должны повлиять на Тараки: мы не можем вводить войска без соответствующего обращения к нам со стороны правительства Афганистана, пусть Тараки об этом знает.

— Но у нас имеется и второй вариант, — продолжил Устинов уже увереннее, чем прежде. — Он тоже проработан. Речь идет о вводе двух дивизий.

— А что касается переговоров с Тараки, то, как мне кажется, лучше, чтобы с ним переговорил Алексей Николаевич, — предложил Андропов, дипломатично уйдя от обсуждения главной темы.

— Верно, — задвигались, оживились опять члены политбюро. — Пусть Косыгин с ним поговорит.

— Я согласен с тем, что надо разработать политический документ, — продолжил своим тихим голосом председатель КГБ. — Но при этом надо иметь в виду, что на нас наверняка навесят ярлык агрессора. И все же, — он поднял глаза и оглядел коллег, — нам ни в коем случае нельзя терять Афганистан.

Косыгин нагнул голову, сидел набычившись. Мешки под его глазами, казалось, набухли еще сильнее. Кандидат в члены политбюро Пономарев, хоть и в витиеватой форме, но тоже высказался за ввод войск. Следовало как-то выруливать на общую линию. И заодно щелкнуть по носу этого надутого фанфарона, напялившего на себя маршальский мундир. Косыгин недолюбливал министра обороны. За его откровенно «ястребиную» позицию по многим вопросам внешней политики. За то, что Устинов бесконечно просил все новые и новые деньги на оборону и всегда получал их — в ущерб народному хозяйству. За его близость к генеральному секретарю и умение «решать вопросы» келейно, без предварительного обсуждения на ПБ и правительстве. Косыгина раздражало, как нелепо сидела на министре маршальская форма: фуражка набекрень, узел галстука болтается… Он знал, что и многие профессиональные военные из окружения Устинова тоже не приняли его как министра, шушукались за спиной, наградили шефа обидным прозвищем.

— Возникает вопрос: как мы будем выглядеть перед мировым общественным мнением, — сказал премьер. — Если уж мы примем решение вводить войска, то это надо обосновать, подобрать соответствующие аргументы. Может быть, кому-то из ответственных товарищей поехать в Афганистан для прояснения обстановки на месте. Возможно, товарищу Устинову, — он сделал паузу, — или Огаркову.

Это был великолепный ход, и все присутствующие, кроме маршала, мысленно ему поаплодировали. Они прекрасно понимали, что тот из них, кто отправится с подобной миссией в Кабул, в огромной степени будет затем нести ответственность за все происходящее. Министру обороны совсем не улыбалась такая опасная перспектива. Застигнутый врасплох, он неуклюже попытался отгрести назад:

— Мне кажется, надо сейчас говорить о политических шагах, которые мы исчерпали далеко не полностью. Активнее использовать возможности афганской армии. Вряд ли мне надо ехать в Афганистан. Может быть, лучше выехать кому-то из членов правительства, — он в волнении снял очки и принялся протирать их стекла носовым платком.

Но Косыгин решил добить своего старого оппонента:

— Нет, Дмитрий Федорович, все же нужно именно вам поехать туда. Дело в том, что мы посылаем афганцам большие объемы оружия, и надо проследить за тем, как оно используется, не попадает ли в руки мятежников. У нас в Афганистане около 550 военных советников, надо встретиться с ними, узнать состояние дел в войсках.

— Даже если кто-то из нас поедет в Афганистан, то за несколько дней положение не узнаешь, — пробормотал удрученный министр обороны.

— По существу наших сегодняшних решений надо подробно проинформировать Леонида Ильича, — грамотно пришел на помощь министру обороны его старый и верный друг Андропов. — Как ты считаешь, Андрей?

Громыко с полуслова понял маневр.

— Безусловно, — протянул он с обычным белорусским акцентом. — Сегодня ситуация пока еще не совсем ясная для многих из нас. Ясно только одно, и я уже говорил об этом: мы не можем отдать Афганистан врагу. Как этого добиться — надо хорошенько подумать. Может быть, нам и не придется вводить войска.

Почувствовав перемену в настроении коллег, и Косыгин решил сделать шаг навстречу:

— У всех нас единое мнение: Афганистан отдавать нельзя. Мы должны использовать все политические средства для того, чтобы помочь афганскому руководству укрепиться, оказать ему намеченную помощь и, как крайнюю меру, оставить за собой применение военной акции.

— Давайте подведем итог, — предложил Кириленко и в десяти пунктах сформулировал все предложения, которые звучали на заседании политбюро. — Если нет возражений, я сейчас постараюсь связаться с Константином Устиновичем Черненко и передать ему наши предложения.

Кириленко вышел в соседнюю комнату к аппаратам правительственной связи. Вернувшись через несколько минут, доложил:

— Товарищ Черненко считает, что предложения намечены правильные и постарается проинформировать об этом Леонида Ильича. Давайте на этом сегодня закончим.

Вечером, вернувшись к себе в высотку на Смоленской площади, Громыко собрал подчиненных. Был он, как вспоминают участники того совещания, мрачнее тучи. Министр не стал информировать коллег о подробностях только что закончившегося разговора на политбюро, а сразу приступил к раздаче поручений. Он приказал срочно подготовить представление Пакистану о недопустимости вмешательства во внутренние дела соседней страны, а также продумать аргументы, которые потребуются для обоснования возможного ввода советских войск.

— Это надо в виде записки в ЦК подготовить к завтрашнему утру, — жестко сказал Громыко, глядя поверх голов.

Подчиненные, хорошо знавшие крутой нрав своего шефа, понимали, что вопросов лучше не задавать, но все же его первый заместитель Корниенко отважился спросить:

— Неужели политбюро приняло решение ввести войска?

— Пока такое решение не принято, но ввод войск предусматривается, если того потребует обстановка, — медленно проговорил министр. И опять, как заклинание, произнес: — Ни при каких обстоятельствах мы не можем потерять Афганистан. Поймите, если сегодня мы оставим Афганистан, то завтра нам придется защищать свои рубежи от мусульманских орд уже где-нибудь в Таджикистане или Узбекистане.

* * *

На следующий день члены ПБ собрались опять все в том же составе. Председатель правительства доложил о своих разговорах с Тараки.

— Как мы и условились, вчера я два раза связывался с товарищем Тараки, — начал свой подробный отчет Косыгин. — Он сообщил мне, что обстановка в Герате очень сложная. Сказал, что если сейчас Советский Союз не поможет, то им город не удержать. А если Герат падет, то, считай, дело кончено. Тогда я задал ему вопрос: если в Афганистане сейчас есть 100-тысячная армия, то почему нельзя сформировать несколько дивизий и бросить их на Герат? Он мне объяснил, что пока они будут формироваться, гарнизона, верного правительству, в Герате уже не останется. В связи с этим они просят подкрепление танками и бронемашинами. Тогда я спрашиваю: а есть ли у вас достаточно танкистов, чтобы танки пустить в ход? Нет, отвечает он, поэтому мы просим прислать в качестве членов танковых экипажей ваших таджиков, которые служат в танковых частях, предварительно переодев их в афганскую форму. Я ему на это отвечаю: но этот факт скрыть не удастся, весь мир немедленно узнает о том, что советские танкисты воюют в Афганистане.

— В 17-й дивизии девять тысяч человек, — подал голос Кириленко. — Неужели все они бездействуют или перешли на сторону врага?

— По словам Тараки, половина личного состава перешла на сторону противника, — пояснил Косыгин. — Да и на оставшихся надежды мало, они тоже вряд ли станут поддерживать правительство.

— Дмитрий Федорович, а ты как считаешь? — повернулся Кириленко к министру обороны.

— Амин в разговоре со мной тоже заявил, что спасение их революции целиком в руках Советского Союза.

— Следовательно, они надеются только на одно: а именно — на наши танки и бронетранспортеры?

— Скорее всего, так, — согласился с ним Косыгин. — Но принимая решение относительно помощи, мы должны подумать о всех возможных последствиях. Дело это очень серьезное.

Неожиданно на помощь премьеру пришел глава КГБ. Что-то, видимо, случилось за ночь с Юрием Владимировичем, но только, если вчера он предпочел по существу отмолчаться, то сейчас сформулировал позицию, которая на 180 градусов развернула весь ход дальнейшего обсуждения. Не исключено, что у Андропова накануне состоялся телефонный разговор с самим Брежневым, и они пришли к согласованному решению. Возможно и другое объяснение: воскресным утром Громыко, Андропов и Устинов «сбежались» накоротке и втроем очень откровенно еще раз обсудили сложившуюся ситуацию.

— Я, товарищи, пришел к следующему выводу, — мягко сказал он, поблескивая очками. — Нам нужно очень и очень серьезно подумать о том, во имя чего мы будем вводить свои войска в Афганистан. Для всех нас совершенно ясно, что эта страна не подготовлена к тому, чтобы решать все свои вопросы по-социалистически. Там огромное засилье религии, почти сплошная неграмотность, отсталость в экономике ну и так далее. Вспомните учение Ленина о революционной ситуации. О какой революционной ситуации может идти речь в Афганистане? Там нет такой ситуации. Мы можем удержать их революцию только с помощью своих штыков, а это совершенно недопустимо для нас. Мы не можем пойти на такой риск.

Министр иностранных дел словно только того и ждал. Он удовлетворенно хмыкнул и тут же взял слово:

— Я полностью поддерживаю предложение Юры о том, чтобы исключить такую меру, как ввод наших войск. Наша армия, войдя в Афганистан, станет агрессором. Против кого она будет воевать? Да против афганского народа! Все, что мы с таким трудом сделали за последние годы в смысле разрядки международной напряженности, сокращения вооружений, все это будет перечеркнуто. Все неприсоединившиеся страны выступят против нас. Китай получит хороший подарок. Отпадет вопрос о встрече Леонида Ильича с Картером. Будет под угрозой визит Жискар д’Эстена, намеченный на конец марта. А что мы выиграем? Также надо иметь в виду, что и юридически нам не оправдать ввода войск. Согласно Уставу ООН, любая страна может обратиться к нам за военной помощью, и мы можем такую помощь оказать, но… — Громыко назидательно поднял вверх указательный палец, — только в том случае, если просьба исходит от страны, которая подверглась агрессии извне. Афганистан же никакой агрессии не подвергался. Это их внутреннее дело.

Удивительно: еще и суток не прошло с тех пор, как Андрей Андреевич здесь, в этом зале для заседаний политбюро, так же уверенно убеждал соратников в том, что «ни при каких обстоятельствах мы не можем потерять Афганистан». А теперь, если отбросить всю шелуху, он призывал повернуться к нему спиной во имя других, гораздо более существенных выгод. Громыко был известен своим умением менять позицию в зависимости от складывающейся конъюнктуры. Причем свою новую позицию, которая иной раз прямо противоречила старой, он отстаивал очень горячо. Но что же все-таки произошло за минувшую ночь? Сбитый с толку выступлениями Андропова и Громыко, Кириленко тоже попытался вскочить в отходящий поезд:

— Сейчас обстановка в Афганистане изменилась к лучшему, и разговор у нас, что вполне справедливо, идет уже в несколько ином ключе. Все мы придерживаемся того, что нет никаких оснований для ввода войск.

Устинов при этих словах демонстративно поморщился. А председатель КГБ довольно грубо поправил секретаря ЦК:

— Ситуация там не стала лучше. Уже не один полк перешел на сторону врага, а вся дивизия. Как мы видим из сегодняшнего разговора Алексея Николаевича с Тараки, народ не поддерживает правительство. Но могут ли тут помочь наши войска? Нет, в этом случае танки и бронемашины не выручат. Я думаю, мы должны прямо сказать об этом товарищу Тараки.

— Может, стоит его пригласить к нам и сказать, что помощь мы увеличим, но войска вводить не будем, — предложил Косыгин. — Не будем, потому что им придется воевать против народа. Минусы мы получим огромные. А плюсов никаких нет.

Кириленко опять решил вернуть инициативу:

— Мы им дали все. А что из этого? Ничего не пошло им на пользу. Они учинили расстрелы ни в чем не повинных людей, а нам в свое оправдание говорят, что и мы при Ленине тоже расстреливали. Видите ли, какие марксисты нашлись! Я думаю, нам надо будет доложить Леониду Ильичу об этой нашей точке зрения, пригласить в Москву товарища Тараки и сказать ему все, о чем мы договорились.

Подал свой робкий задыхающийся голос и астматик Черненко, который накануне поздно вечером вернулся из Завидово:

— Если мы введем войска и побьем афганский народ, то обязательно будем обвинены в агрессии. Тут никуда не денешься.

— Я думаю, надо прямо сейчас посоветоваться с Леонидом Ильичем и сегодня же послать самолет в Кабул за Тараки, — внес предложение Косыгин. — Что же касается наших вчерашних предложений по оказанию помощи, то мы ничего там не меняем, кроме одного — о вводе войск.

— Да, это надо исключить, — поспешил поддержать общую генеральную линию министр обороны.

Когда в понедельник 19 марта в ЦК появился отдохнувший и посвежевший генеральный секретарь, Черненко пригласил всех вчерашних участников плюс начальника генштаба Огаркова на новое заседание. Брежнев, только что с большим удовольствием рассказывавший соратникам о подробностях охоты в Завидово — это был привычный ритуал для понедельника, — теперь, явно поскучнев, перешел к афганским делам. Естественно, чтобы ни у кого не было ни малейших сомнений в его компетентности, он заверил собравшихся в том, что самым внимательным образом следит за событиями в соседней стране. Далее Леонид Ильич одобрил те предложения, которые родились у членов политбюро в субботу и воскресенье, и согласился с тем, «что нам сейчас не пристало втягиваться в эту войну».

— Я думаю, нам следует одобрить мероприятия, которые были выработаны в эти дни, — сказал генсек, завершая заседание. — Мы принимаем решение: пригласить товарища Тараки в СССР завтра, 20 марта. Переговоры с ним будут вести Косыгин, Громыко и Устинов. А затем его приму я.

* * *

30-летний аспирант Дипломатической академии Владимир Козин не удивился тому, что во вторник утром ему было велено явиться в Международный отдел ЦК и быть готовым к работе с ответственными афганскими гостями. Уже во второй раз Козина привлекали в качестве переводчика с языка пушту на важных переговорах в Кремле. 20 марта после полудня Козин оказался в павильоне правительственного аэродрома Внуково-2. Ждали самолет из Кабула, на котором должен был прилететь Нур Мохаммад Тараки. Поскольку визит был неофициальным, а по сути тайным, из советских руководителей афганца встречал один Косыгин.

Дожидаясь посадки самолета с афганским гостем на борту, председатель правительства уединился в комнате с бумагами, требующими неотложного изучения. Первой в стопке бумаг лежала подготовленная по его просьбе биографическая справка о товарище Тараки. Но это оказался сухой перечень дат, должностей и написанных афганцем книг — по нему трудно было судить о том человеке, с которым Косыгину предстояло вести серьезный разговор. Тогда премьер подозвал к себе переводчика Козина:

— Вы ведь работали в Афганистане? Расскажите мне о Тараки.

— Родился в 1917 году, — с готовностью начал рапортовать Козин. — Закончил…

— Нет, нет, — раздраженно остановил его Косыгин. — Не даты и дипломы, а какие-то человеческие детали, которые раскрывают его характер, суть его натуры.

— Понял, Алексей Николаевич, — смутился Владимир. — Я попробую. Нур Мохаммад Тараки родился в год Октябрьской революции в пуштунской семье крестьянина-пастуха. Ему на роду было написано повторить судьбу отца: на всю жизнь остаться неграмотным, а на хлеб зарабатывать мелкой контрабандой. Но Тараки повезло: отец решил, что кто-то в многодетной семье должен получить образование, выбиться в люди. Выбор пал на Нур Мохаммада, и он был отправлен учиться в среднюю школу в провинции Газни. Затем работал служащим в Кандагаре, делопроизводителем в Бомбее. В Индии не только овладел английским и урду, но и познакомился с идеями национально-освободительной борьбы, а также марксистскими взглядами.

Потом вернулся в Кабул, учился в колледже государственных служащих, был принят чиновником в министерство экономики, откуда перешел в министерство информации и печати. Судя по всему, его карьера развивалась вполне успешно. Еще вчера был босяком, а стал заместителем директора главного в Афганистане информагентства «Бахтар», написал и издал несколько литературных произведений, которые сразу сделали его имя известным. К этому же периоду относится начало его политической активности. Тараки вошел в состав руководства движения «Пробудившаяся молодежь», печатал яркие публицистические статьи, выступал за демократические преобразования в обществе, за улучшение жизни народа.

— То есть он занимается революционной деятельностью с послевоенных времен, так? — уточнил Косыгин.

— Да, верно, — подтвердил переводчик. — Причем, в отличие от другого лидера НДПА товарища Кармаля, он не имел серьезных наказаний, никогда не подвергался аресту. Даже в 1952 году, когда правительство нанесло мощный удар по зарождавшейся оппозиции, Тараки почему-то избежал суровых кар и более того — вскоре отправился в Вашингтон как пресс-атташе посольства Афганистана. Но через полгода его дипломатическая карьера рушится: ему не простили опубликованную в американской печати антимонархическую и антидаудовскую статью. Он просит политического убежища в Штатах, но неудачно: получает отказ и возвращается на родину.

Затем целых десять лет, вплоть до 1963 года, Тараки перебивается разной работой: как переводчик с английского, обслуживает американцев в Кабуле, пишет статьи и книги. И при этом по-прежнему старательно пытается разобраться в премудростях марксизма-ленинизма. В 1963-м, воспользовавшись послаблениями, сделанными правительством Мохаммада Юсуфа, он полностью отдает себя революционной работе. Из числа оппозиционно настроенных молодых людей формирует марксистские кружки, думает об организации настоящей левой партии для борьбы с королевским режимом. В 1965 году его по праву избирают первым секретарем только что созданной Народно-демократической партии Афганистана. А годом позже расхождения во взглядах на революционную деятельность приводят его к разрыву с другим идейным борцом — Бабраком Кармалем.

— Подождите, — повелительным жестом остановил переводчика Косыгин. — Не так быстро. Вот здесь, пожалуйста, поподробнее. У нас есть время? — повернулся премьер к своему помощнику.

— Самолет приземлится через десять минут, — сообщил тот.

— Вот и хорошо. Расскажите мне, товарищ переводчик, в чем у них суть разногласий. А то все твердят «хальк», «парчам», но никто не может толком объяснить, почему они так ожесточенно воюют друг с другом.

— Попробую, Алексей Николаевич, — напрягся Козин. — Только тема эта очень деликатная и непростая. Из-за дефицита времени мне придется опустить многие подробности. Оба лидера — и Тараки, и Кармаль, — соглашаясь с тем, что их общая цель — сделать Афганистан демократическим государством, свободным от монархических и феодальных пут, каждый по-разному видели пути достижения этой цели. Тараки, как и многие другие творческие импульсивные натуры, уповал на силовые варианты. Ему, как мне кажется, близки методы революционного, что ли, решения всех проблем — вооруженное восстание, красный террор, насильственная реализация социально-экономических реформ. Неслучайно с первых же шагов своего руководства партией он много внимания уделял работе по созданию подпольных ячеек в вооруженных силах, то есть тех самых структур, которые сыграли решающую роль в событиях 27 апреля 1978 года.

Соперничество, а затем и откровенная вражда с Бабраком Кармалем проходили сразу на нескольких фронтах. Оба они ревниво отслеживали позиции своих фракций на политическом фронте. Тараки, например, не мог простить конкуренту то, что после свержения короля президент Дауд именно парчамистам (или им сочувствующим) раздал несколько министерских портфелей. Кармаль, претендовавший на основную часть от поступающей советской помощи, всегда болезненно относился к вояжам главы «халька» в СССР, которые тот до Апрельской революции осуществлял в основном по линии Союза советских писателей. Тараки не доверял Кармалю еще и потому, что тот происходил из знатной семьи и по своему происхождению всегда был близок к королю и Дауду. В свою очередь глава парчамистов не без оснований клеймил политического соперника за его неприкрытый пуштунский национализм.

Словом, оснований для вражды у них было много — гораздо больше, нежели поводов для замирения, хотя это, я подчеркиваю, лично моя точка зрения.

Поскольку вы попросили меня быть максимально откровенным, и наш разговор носит, как я понимаю, доверительный характер, то хочу также сказать следующее. Отдавая должное Тараки на посту лидера НДПА сразу после ее создания, многие, даже ближайшие его соратники, сейчас отмечают, что с победой Апрельской революции, когда партия столкнулась с новыми вызовами, генеральный секретарь и глава государства не проявил себя, как энергичный и сильный руководитель. Он не имеет тех навыков и того опыта, которые требуются в условиях борьбы с различными контрреволюционными силами, плохо себе представляет, как надо осуществлять назревшие социально-экономические преобразования, не может справиться с интригами внутри партийного руководства. Кроме того, до нас доходит информация о том, что он любит выпить, падок на самую грубую лесть, не очень утруждает себя выполнением государственных обязанностей, предпочитая им чисто представительские функции. Конечно, на этом фоне товарищу Амину легко набирать свой политический капитал.

— Алексей Николаевич, — деликатно подошел к ним помощник премьера. — Самолет прибыл.

Из подрулившего к правительственному павильону лайнера Тараки вышел один, без каких-либо сопровождающих лиц. Втроем — советский премьер, афганский генсек и переводчик — сели в машину и поехали сразу в Кремль на переговоры. Косыгин предупредил гостя, что вечером его примет Леонид Ильич Брежнев. Уже прямо в машине Алексей Николаевич стал высказывать Тараки свою озабоченность по поводу ситуации в Афганистане:

— Вы уже не контролируете, как прежде, значительную часть территории страны. Мятежники наступают по всем фронтам.

— Это так, — горестно соглашался с ним Тараки. — Но за спиной наших врагов стоит вся мировая реакция. США, Пакистан, Иран, Китай… Нам приходится трудно.

— Согласен. Но, как нам кажется, вы допускаете ошибки в своей внутренней политике, некоторые ваши действия озлобляют людей, плодят стан врагов революции.

Тараки молчал. Он понимал, что предстоящий разговор будет нелегким, догадывался о том, что его привезли в Москву вовсе не за тем, чтобы принять предложения о вводе войск. Но до времени от дискуссий уклонялся, берег свои аргументы.

Уже на подъезде к центру столицы Косыгин решил подсластить пилюлю:

— Хочу вам сообщить, товарищ Тараки, что гератский мятеж подавлен.

Гость встрепенулся:

— А откуда это вам известно?

Премьер подмигнул переводчику:

— Из газет.

— Это хорошая новость, — не оценил шутку афганец. — Очень хорошая.

Козин еще в павильоне правительственного аэропорта, когда ждали самолет из Кабула, краем глаза видел шифровку от генерала Горелова. Она была краткой: «Гератский мятеж подавлен».

В Кремле афганского гостя уже ждали. Косыгин, Громыко, Устинов и Пономарев уселись по одну сторону стола, по другую были Тараки и Козин. Чуть в стороне примостился мидовец Станислав Гаврилов, которому предстояло вести запись беседы. Никаких стенографисток на столь секретные заседания не приглашали.

Председатель правительства пояснил, что вначале они хотели предоставить первое слово главе афганского государства, но затем решили начать с изложения советской позиции. После традиционных заверений в дружбе Алексей Николаевич перешел к делу:

— Пути решения возникших у вас проблем могут быть разными, — сказал он, — но наилучшим из них является путь, который бы сохранил авторитет вашего правительства в народе, не испортил бы отношений Афганистана с соседними государствами, не нанес бы ущерба международному престижу вашей страны.

В подкрепление своих слов Косыгин привел пример Вьетнама, который выдержал тяжелую войну с США, а сейчас самостоятельно отражает китайскую агрессию.

— И у вас в стране есть достаточно сил, чтобы противостоять вылазкам контрреволюции, — продолжал Косыгин ровным голосом. — Взять хотя бы пример с Гератом. Когда вы за дело взялись по-настоящему, то сумели овладеть положением. Только что мы получили сообщение о том, что сегодня в 11 часов утра военный городок, где дислоцируется мятежная часть 17-й пехотной дивизии, после авиационных бомбовых ударов захвачен батальоном десантников, поддержанных танками, прибывшими из Кандагара.

Мы будем оказывать вам помощь всеми возможными средствами. Ввод же наших войск сразу возбудит международную общественность, повлечет за собой резко отрицательные многоплановые последствия. Наши общие враги только и ждут того, чтобы на территории Афганистана появились советские войска… Нельзя не видеть, что нашим войскам пришлось бы бороться не только с внешним агрессором, но и с какой-то частью вашего народа. А народ таких вещей не прощает.

Косыгин складно выговаривал все это главе афганского государства, лишь изредка заглядывая в лежащие перед ним бумаги. Переводить его на пушту было нетрудно: премьер вовремя делал необходимые для перевода паузы, терпеливо ждал, пока Козин доносил его слова до гостя. Вообще-то пушту для перевода язык сложный. Он инверсионный. Там пока всю фразу не выслушаешь, перевести нельзя. Глагол стоит в конце. Надо слова переставлять, как фигуры в шахматах.

Закончив последнее предложение, переводчик обратил внимание на то, как лицо Тараки напряглось, в обычно добродушных глазах заплясали огоньки. Похоже, хорошая новость из Герата не убедила его в том, что надо отказаться от приглашения советских войск.

— Мы пришли к выводу, — продолжал между тем Косыгин, — что на данном этапе наилучшими, с точки зрения оказания вам наиболее эффективной поддержки, будут методы нашего политического воздействия на соседние страны и предоставление вам большой и разносторонней помощи.

Вот, собственно, те соображения, которые мы хотели откровенно, по-товарищески изложить вам, — председатель правительства, закончив, удовлетворенно откинулся на спинку стула и жестом пригласил высказаться афганского гостя.

С первых же его слов стало понятно, что и Тараки основательно подготовился к этому разговору.

— Я тоже буду говорить откровенно, как ваш друг, — начал он, глядя в упор на Косыгина. — Мы в Афганистане согласны с тем, что возникшие проблемы должны в первую очередь решаться политическими средствами, а военные акции должны носить вспомогательный характер… Со своей стороны хочу подчеркнуть, что отношения между нашими странами — это не просто обычные межгосударственные отношения. Они базируются на классовой основе, на общности идеологии и политики. В нашей стране, как и у вас, власть принадлежит рабочему классу и крестьянству.

«Ага, вот он куда клонит, — догадался Козин. — Спекуляция на пролетарской солидарности. Не знаю, как в нашей стране, но в Афганистане точно нет никакого рабочего класса, и власть там не может принадлежать крестьянству. Неужели наши вожди купятся на такую откровенную демагогию?»

— Революция вызвала злобную реакцию со стороны наших классовых врагов, — как по-писаному продолжал гость. И далее обрушился на Пакистан, Иран и Соединенные Штаты, которые, по его мнению, были виноваты во всех сегодняшних бедах. — Было бы излишне подробно останавливаться на вопросе, почему пакистанцы, иранцы, американцы и китайцы ведут против нас подрывную деятельность. Я хочу лишь подчеркнуть, что мы были и остаемся вашими друзьями, мы учились и учимся у Ленина.

Мне хотелось бы затронуть вопрос о нуждах афганской армии. Мы бы хотели получить бронированные вертолеты, дополнительное количество бронетранспортеров и боевых машин пехоты, а также современные средства связи.

— Речь, видимо, идет о вертолетах Ми-24, которые имеют пуленепробиваемую броню, — пояснил Устинов. — Таких вертолетов вам будет поставлено шесть в июне-июле и еще шесть в четвертом квартале этого года.

— Было бы хорошо, если бы они поступили вместе с пилотами, — пошел в атаку Тараки.

— Вам нужно готовить своих пилотов, — возразил ему маршал. — У нас обучаются ваши офицеры, и мы можем ускорить их выпуск.

— А может быть, нам взять вертолетчиков из Ханоя или из какой-нибудь другой страны, например, Кубы? — не сдавался Тараки.

— У нас учатся четыреста афганских офицеров, их список у вас имеется. Отберите нужных вам людей, и мы можем ускорить их подготовку, выпустить их досрочно, — снова осадил его Косыгин.

Но гость и не думал сдаваться.

— Если мы не найдем пилотов у себя, — задумчиво сказал он, — то поищем их в других странах. Мир большой. Нам нужны преданные люди, а среди афганцев, обучающихся в СССР, есть много «братьев-мусульман» и таких, кто настроен прокитайски.

— В этом году у нас заканчивают учебу 190 афганских офицеров, среди которых 16 летчиков и 13 вертолетчиков, — сказал Устинов. Было заметно, что он с трудом сдерживает раздражение. — Через главного военного советника генерала Горелова мы передадим вам список выпускников по специальностям. Вы сами сможете произвести отбор нужных вам людей.

Далее Косыгин подробно рассказал, какую военную и экономическую помощь Союз безвозмездно окажет афганцам в самое ближайшее время. Он терпеливо перечислял марки боевых машин, вертолетов, зенитных установок, напомнил о принятом накануне решении выделить 100 тысяч тонн пшеницы, причем, услышав это, Тараки тут же вставил, что им бы хотелось дополнительно еще 300 тысяч тонн, а также получить отсрочку по ранее взятым кредитам. Косыгин поморщился, но отсрочку пообещал. Маршал Устинов заметил, что в связи с дополнительными поставками военной техники, видимо, возникнет необходимость прислать еще группу военных специалистов и советников.

— Если вы так считаете, то мы, конечно, примем их, — недовольно выдавил Тараки. — А не разрешите ли вы все-таки использовать нам пилотов и танкистов из других социалистических стран?

— Я не могу понять, почему вы опять об этом, — уже с явным раздражением ответил Косыгин. — Соцстраны вряд ли пойдут на это. Вопрос о направлении людей, которые сели бы в ваши танки и стреляли бы в ваших граждан, это очень острый политический вопрос.

Следуя заранее разработанной схеме беседы, Косыгин затем повоспитывал гостя на предмет бережного подхода к кадрам.

— Надо всесторонне и хорошо разобраться с каждым человеком, прежде чем вешать на него какой-нибудь ярлык, — посоветовал он афганскому гостю, имея в виду продолжающиеся репрессии.

Тараки сделал вид, что он не понял, о чем речь:

— Гератские события показали нам, что в нашу среду попали «братья-мусульмане», а на тех, кто действительно с нами, мы ярлыков не вешаем.

Но наш премьер предпочел не втягиваться в эту дискуссию.

Напоследок гость сделал еще одну попытку поторговаться, спросив, как поступит Советский Союз, если на афганскую территорию будет совершено нападение извне. Но опытный политик Косыгин легко отразил атаку:

— Тогда это будет совершенно иная ситуация. А сейчас мы делаем все для того, чтобы такого вторжения не было.

— Члены нашего политбюро знают о моей поездке в Москву. По возвращении домой я должен буду доложить им о результатах переговоров. Должен ли я сказать им, что Советский Союз будет оказывать ДРА только политическую поддержку и другую помощь?

— Да, — подтвердил Косыгин. — Политическую поддержку и большую помощь по линии военных и других поставок. Это решение нашего политбюро. Об этом вам скажет Леонид Ильич Брежнев на встрече с вами, которая начнется через десять минут.

* * *

Леонид Ильич принял афганского гостя в своем кремлевском кабинете. Афганский руководитель был один. Учитывая особую деликатность ситуации и возможные осложнения в ходе переговоров, не пригласили даже посла. Однако в ходе этой встречи никаких острых моментов уже не возникло. Тараки, хоть и держался с большим достоинством, но дискуссий с Брежневым избегал, а Косыгин, Устинов, Громыко и Пономарев при генсеке в основном помалкивали, такая тогда сложилась практика.

Советский руководитель старательно зачитал подготовленный его помощниками меморандум, который содержал целый ряд рекомендаций, сделанных на основе большевистского опыта. Он, например, посоветовал афганцам обратить внимание на создание единого национального фронта, а в сельской местности создать комитеты бедноты «с целью организации отпора феодалам и помещикам-капиталистам». Рекомендовал шире развернуть «политико-массовую работу». Плотно закрыть границы с Пакистаном и Ираном. Объяснил, отчего нецелесообразен ввод в Афганистан советских воинских частей.

Тараки в своем ответном слове, верно уловив тональность разговора, ловко соврал, что единый национальный фронт «фактически создан в виде партийных, комсомольских и профсоюзных организаций». Еще раз пожаловался на вмешательство внешних врагов. Фактически дезавуировал совет по перекрытию границ («это вызвало бы недовольство как афганских, так и пакистанских пуштунов и белуджей и в конечном итоге нанесло бы значительный вред престижу нынешней власти»). В заключение своей недолгой речи гость сдержанно поблагодарил «дорогого Леонида Ильича» за предоставленную возможность обменяться мнениями.

На этом расстались. Тараки отправился в свое посольство отмечать с земляками праздник Навруз — афганский Новый год, который наступает в день весеннего равноденствия 21 марта. Брежнев, заботливо поддерживаемый адъютантом, посеменил к выходу.

* * *

Скорее всего, восстание в Герате было стихийным, не управлялось из какого-то центра, никем не координировалось. Иначе трудно объяснить, отчего захваченный с такой необыкновенной быстротой город был так же легко отдан обратно.

16 марта из Кабула в Герат была переброшена усиленная рота десантников или, правильнее сказать, тех афганских солдат, которые были отобраны Гореловым для десантной подготовки. Вместе с ними прилетели несколько танковых экипажей, сформированных из членов НДПА. Танки в 17-й пехотной дивизии были, однако все танкисты с началом мятежа разбежались. Командовал этим отрядом майор Шахнаваз Танай, тот самый, который во время Апрельской революции отправил капитана Имамуддина с ультиматумом к М. Дауду и который впоследствии, при Наджибулле, станет министром обороны, потом, в 1990-м году, поднимет свой «антипарчамистский» мятеж, а после его подавления сбежит в Пакистан.

Отряд Таная, а также оставшиеся верными режиму солдаты и офицеры 17-й дивизии, всего около 300 человек, были сосредоточены на гератском аэродроме, ожидая команды.

В гарнизонной крепости тем временем перешедшие на сторону мятежников офицеры тоже обсуждали, как им быть дальше. Среди них выделялся старший капитан Исмаил, командовавший зенитным дивизионом. Это был, безусловно, храбрый и способный офицер. Во время боев за город он лично сбил из спаренной пулеметной установки реактивный самолет, пытавшийся бомбить позиции восставших. Судьба на долгие годы разведет офицеров Таная и Исмаила по разные стороны баррикад, бывший зенитчик после подавления мятежа уйдет в подполье, потом возглавит боевую группу моджахедов, а затем станет самым заметным полевым командиром на западе Афганистана. Туран (капитан) Исмаил-хан — под таким именем он войдет в историю борьбы моджахедов с советскими войсками[35].

Старший военный советник полковник Катичев, воспользовавшись прибытием подкрепления, первым решится атаковать позиции мятежников. После проведенной разведки он отправит в тыл дивизии пять танков с надежными экипажами, которые откроют огонь по позициям артиллеристов. Когда пушки начнут разворачивать навстречу танкам, дивизию с ходу атакуют десантники Таная. Афганцы хорошо воюют из засад, но не терпят открытого боя. Танай и его спецназ без особого труда ворвались в городок и мгновенно овладели ситуацией. Как и пять дней назад, пехотинцы послушно подняли руки вверх — на этот раз перед представителями законной власти.

Суд был по-афгански скорым и беспощадным: около трехсот солдат и офицеров десантники расстреляли сразу, остальные разбежались по окрестным кишлакам или вернулись в казармы, согласившись продолжать службу. Утром 20 марта Катичев связался с Гореловым: «Мятеж в Герате подавлен».

Гератская провинция после этого на долгие годы — вплоть до выхода советских войск из Афганистана — оставалась одной из самых проблемных и опасных. И в городе, и в его окрестностях постоянно шли тяжелые и кровопролитные бои. Вчерашний оазис стал огненным адом.

Современный, отвечавший западным стандартам отель «Герат», где жили наши советники, был превращен в неприступный бастион: его окна заложили мешками с песком, на крыше разместили огневые точки, у входа поставили БТР. Отныне советники передвигались по городу только в светлое время суток, а с наступлением темноты власть переходила к тем, кого советские граждане стали называть «душманами».

Если бы гератский мятеж удался, то, скорее всего, оправдались бы мрачные прогнозы Сарвари насчет «цепной реакции». Собственно говоря, эта реакция уже началась, потому что тогда же, весной, вспыхнули вооруженные выступления в провинциях Нангархар, Баглан, Фарах и других. Но они носили разрозненный характер и каждый раз подавлялись с неслыханной жестокостью. Так, для усмирения бунта в гарнизоне Джелалабада туда прибыл начальник Генерального штаба Мохаммад Якуб. Когда ему показали арестованных заговорщиков и им сочувствующих, Якуб собственноручно принялся расстреливать их. Адъютанты подавали ему заряженные рожки и меняли автоматы, стволы которых раскалялись от непрерывной стрельбы. Начальник Генштаба за один раз отправил на тот свет почти двести человек, заслужив после этого похвалу от Амина.

Тараки вернулся в Кабул из Москвы 25 марта. Еще через день был создан Высший совет обороны Афганистана, председателем которого стал глава государства.

Дома Тараки с удивлением обнаружил, что и в рядах халькистов больше нет желанного единства. Герои революции Ватанджар и Гулябзой на заседании Ревсовета прилюдно обвинили Амина в том, что он неправильно относится к вооруженным силам, бросает войска против мирных жителей, хотя это прерогатива МВД. Предпринятые советскими руководителями «воспитательные меры» требовали от Тараки каких-то действий. И он решился: любимец Амин был отстранен от курирования армией, ему было рекомендовано заняться решением экономических и внутриполитических вопросов. Министром обороны стал Ватанджар, министром внутренних дел еще один аминовский оппонент — Маздурьяр.

Впрочем, и Хафизулла Амин не остался внакладе: от армейских дел его отстранили, зато эту пилюлю Тараки хорошо подсластил, сложив с себя полномочия главы правительства и поручив исполнять обязанности премьера «любимому ученику». Правда, перестановки в высших эшелонах власти сопровождались принятием целого ряда поправок в закон о Ревсовете и правительстве. Сам пост премьер-министра упразднялся, а вместо него вводилась должность «первого министра», который обладал меньшими полномочиями. Следующие поправки делали председателя Ревсовета главой государства и подчиняли ему напрямую членов кабинета. То есть формально Тараки усилил свои позиции, и внешним наблюдателям показалось даже, что он вчистую переиграл Амина в борьбе за обладание абсолютной властью. Но последующие вскоре события показали, что на деле все обстояло далеко не так…

* * *

17 марта, учитывая обострившуюся обстановку, в Кабул была направлена оперативная группа КГБ СССР во главе с генерал-лейтенантом Б.С. Ивановым. Первый заместитель Крючкова в ПГУ он возглавлял политическую разведку, а его пост соответствовал должности второго человека в ЦРУ Фрэнка Карлуччи, ставшего позднее советником по национальной безопасности и министром обороны в администрации Рейгана. Борис Семенович считался крупным специалистом в американских и европейских делах. Две длительных командировки за океан в качестве резидента, работа в официальных советских делегациях на переговорах с президентами США Никсоном, Фордом и Картером, разработка и реализация комбинации по обмену чилийского коммуниста Луиса Корвалана, участие в операции «Дунай» (вторжение советских войск в ЧССР и смена руководства этой страны), создание «специальной экономической разведки» и кратковременное руководство самым секретным в ПГУ 13-м отделом — вот далеко не полный перечень из послужного списка генерала Иванова. Но, возможно, главным достижением Бориса Семеновича было то, что к концу 70-х он стал одним из самых доверенных людей председателя КГБ. Иванов мог напрямую, минуя своего непосредственного начальника Крючкова, выходить, когда он считал нужным, на Андропова и на некоторых других членов политбюро.

Безусловно, это назначение застало врасплох Владимира Александровича Крючкова. Теперь ему предстояло считаться с тем, что шеф КГБ будет сравнивать ту информацию, которая поступает из Кабула по линии резидентуры (Вилиор Осадчий) и представительства (Леонид Богданов) с информацией, получаемой непосредственно от личного представителя Андропова. Но, с другой стороны, глава ПГУ должен был возблагодарить судьбу за столь неожиданный подарок. Генерал Иванов был слишком независим, слишком авторитетен, слишком профессионален, чтобы работать обыкновенным заместителем начальника главка. Крючков постоянно ощущал недоверие к своим начинаниям со стороны Иванова, который как профессионал был, безусловно, на голову выше его. Человека с такими обширными связями на самом верху лучше было бы держать подальше от «леса». И вот такая удача: решением политбюро Иванова отправляют в Афганистан[36]. Начальник ПГУ должен был возблагодарить судьбу за столь неожиданный подарок.

Сам Б.С. (так подчиненные обычно величали Иванова) к своему назначению в Кабул отнесся спокойно, восприняв его как важное служебное и партийное задание, «предполагающее защиту интересов Советского Союза на одном из передовых рубежей внешнеполитической борьбы». Хотя, конечно, отправляясь в Афганистан, генерал отдавал себе отчет в том, что свято место пусто не бывает и он уже никогда не вернется на свою прежнюю должность. Возможно, он был даже рад командировке в Кабул, поскольку имел причину личного свойства поменять привычную обстановку и с головой окунуться в новые для себя заботы. Незадолго до этого умерла его жена, с которой он прожил большую часть жизни, и генерал тяжело переживал эту потерю.

В Кабуле первым делом Иванов встретился поочередно с начальником представительства КГБ и резидентом. Он выслушал их подробные доклады о политической обстановке в стране, при этом особенно интересуясь механизмом, который чаще всего применяют враги режима для организации антиправительственных выступлений. Поинтересовался их мнением относительно использования возможностей разведки для разложения изнутри контрреволюционных сил. Попросил дать характеристику афганским руководителям, их взглядам, деловым и личным качествам. Расспросил Богданова и Осадчего об обстановке во вверенных им коллективах. Договорились, что всю текущую, уже оформленную в виде документов информацию ему будут докладывать оба полковника или их замы. Однако если кто-то из оперработников добудет важные и срочные сведения, чтобы избежать эффекта «испорченного телефона», резидент и представитель КГБ должны таких сотрудников немедленно присылать к нему в любое время суток, где бы он в это время ни находился.

19 марта генерал Иванов встретился с Тараки и Амином. Как это было решено еще в Москве, Б.С. сразу раскрыл карты, представившись личным представителем председателя КГБ, прибывшим в Афганистан для того, чтобы оказывать советническую помощь по вопросам безопасности высшим руководителям ДРА.

Тараки, выслушав гостя, приветливо улыбнулся и согласно покивал головой — так, словно это именно он попросил Москву прислать им генерала КГБ. Амин же не сумел скрыть своего раздражения. На его лице явно читалось: «Мы умоляем их прислать войска, а они направляют нам еще одного советника, а вместе с ним братский привет от членов политбюро». Однако «второй человек» быстро справился с собой.

— Вы приехали в трудное для нас время, — изобразив на лице лучезарное выражение, сказал Амин. — Ситуация в Герате сейчас такова, что если мы не получим от Советского Союза военную помощь, то мятежники захватят всю провинцию, а затем пойдут дальше.

Иванов, которого некоторые подчиненные подозревали в умении читать мысли людей, уловил недовольство афганского министра.

— Я думаю, что во время завтрашнего визита товарища Тараки в Москву наши руководители разъяснят вам советскую позицию по поводу оказания конкретной помощи в борьбе с контрреволюцией. Поэтому позвольте мне не обсуждать этот вопрос в ходе сегодняшней встречи, — сказал он.

Тараки, добродушно улыбаясь, согласно закивал. Амин тоже окончательно овладел собой, теперь весь его облик излучал показное радушие.

— Я очень люблю Советский Союз, глубоко уважаю ваших руководителей и, честно скажу, очень хотел бы полететь в Москву вместе с товарищем Тараки, — обнажив в обворожительной американской улыбке свои безупречно ровные зубы, сказал он.

— Увы, — сухо ответил Иванов, глядя на него сквозь очки строгим, как смотрит учитель на нерадивого ученика, взглядом. — Приглашая с неофициальным визитом товарища Тараки, советские руководители исходили из того, что в такой неспокойной обстановке вы, товарищ Амин, должны находиться в стране и руководить разгромом мятежников.

Улыбка тут же сошла с лица Амина. Комплемент в адрес СССР и советских вождей воспринят не был. Возразить на замечание гостя было нечего.

Иванов очень не понравился Амину.

Возможно, это произошло потому, что афганский руководитель неожиданно для себя понял: в Кабул приехал человек, на которого не действуют его чары, его бьющая через край энергия. Это «оружие» он всегда безошибочно применял в общении с советскими товарищами. Он хорошо видел, как теплеют глаза посла Пузанова, когда тот слушает восхваления в адрес Советского Союза и его (Амина) заверения, что Афганистан вскоре станет социалистической страной. Он с успехом мог польстить партийным и военным советникам. Многие высокопоставленные гости из Москвы после бесед со «вторым человеком» покидали Амина с твердой уверенностью, что это как раз тот лидер, который и поведет страну к светлому будущему, наш надежный и верный друг. А вот при встрече с Ивановым испытанные приемы почему-то не сработали. Посланец Андропова явно не попал под воздействие его обаяния. Иванов напугал Амина. Уже на этой первой встрече афганец почувствовал в нем проницательного психолога, который придает мало значения словам, зато способен заглянуть в душу. Амину показалось, что Иванов видит его насквозь.

И Амин тоже не понравился Иванову. Опытный разведчик сразу заподозрил его в неискренности, желании вначале понравиться собеседнику, а затем манипулировать им. Уже на той первой встрече между ними возникла неприязнь, которая со временем только усиливалась.

В сотрудниках госбезопасности Иванов более всего ценил преданность делу и компетентность. Ему трудно было «втирать очки», выдавать мнимые результаты за реальные достижения. Это хорошо знали и Богданов, и Осадчий. Каждый из них хотел бы представить своих подчиненных в самом выгодном свете, показать, с какими молодцами они работают. Однако у Богданова были объективные трудности: представительство начало формироваться недавно, специалистов по Афганистану в Центре не хватало, поэтому часто присылали людей, не владеющих языком, не знающих местных реалий. Поэтому на доклад к Иванову чаще всего ходил либо сам Богданов, либо его заместитель Чучукин, либо офицер связи.

С большинством руководящих сотрудников резидентуры и представительства Иванов был хорошо знаком по работе в Центре, а Владимир Чучукин состоял в заокеанской резидентуре, когда ее возглавлял Б.С.

Осадчий, получив от оперативного работника интересный доклад о проведенной встрече с агентом или другую важную информацию, тут же звонил генералу и просил его принять разведчика. Иванов всегда очень внимательно выслушивал оперработников, невзирая на их должность, звание и возраст. Никогда не торопил с изложением устного доклада. В конце беседы давал распоряжение, каким образом реализовать полученную информацию, какое оперативное решение следует принять. Таким образом, за короткое время Иванов лично познакомился с большинством сотрудников кабульской резидентуры, а заодно и вник в ту запутанную ситуацию, которая так тревожила Москву.

Как-то через пару недель после приезда Бориса Семеновича в Кабул, когда закончились приемы в его честь, даваемые послом, Богдановым и другими высокими начальниками, Осадчий пригласил старшего оперативного начальника к себе на «посиделки». В доме резидента присутствовали два оперработника и двое «чистых» — дипломат и журналист, все с женами. Обед прошел на удивление весело и тепло. После этого «посиделки с Ивановым» стали проходить регулярно и не только у Осадчего, но и в других домах. Выяснилось, что Б.С. по натуре очень общительный человек, любит интересную беседу, хорошую шутку. Разумеется, за общим столом никогда не говорилось о работе, о той миссии, с которой Иванов прибыл в Кабул. О себе Б.С. рассказывал очень скупо. Например, как-то, поясняя, почему он любит тертую с морковкой черную редьку, сдобренную подсолнечным маслом, он заметил, что в Ленинграде, где он родился, такое блюдо было очень популярно.

Многим женам сотрудников резидентуры не давала покоя мысль о том, что «зря пропадает» такой симпатичный, солидный и хорошо обеспеченный вдовец. Как-то на одну из «посиделок с Ивановым» жена офицера безопасности Тамара Бахтурина привела свою подругу, одинокую сорокалетнюю женщину Раису Петровну, работавшую зубным врачом в посольской поликлинике. Спустя два года она стала женой Бориса Семеновича.

* * *

Дня через два после того, как гератский мятеж был подавлен, Осадчий пригласил к себе Орлова-Морозова, Хотяева и Старостина. Когда они вошли, он запер дверь, чтобы никто не помешал беседе. На столике, приставленном к письменному столу резидента, уже стоял чайник со свежезаваренным чаем, сахар, хрустальная чашечка с изюмом и прочие чайные принадлежности. Это означало, что разговор будет обстоятельный.

— Итак, товарищи, по гератскому мятежу мы отработали как смогли. Не очень хорошо и не очень плохо. Достаточно оперативно посылали текущую информацию в Центр. Мол, тогда-то и тогда-то в таком-то месте такие-то воинские части перешли на сторону мятежников. Или тогда-то и тогда-то там-то и там-то разъяренная толпа ворвалась туда-то. Спасибо нашим каэровцам![37] Они получали сведения от своих доверенных лиц в совколонии. Такая информация безусловно необходима, когда в доме пожар и нужно думать, с какой стороны начинать его тушить. Однако это всего лишь фиксация уже произошедших событий. Точно такую же информацию посылали Богданов, дальние «соседи», люди Горелова. Они по-другому не умеют. Перед ними стоят иные задачи. А вот мы не так должны информировать Центр. Это житель тундры — едет на нартах, что видит, о том и поет, мы же должны работать с прицелом «на опережение». Мы должны представлять прогнозы предстоящих в стране событий. Ведь мы политическая разведка!

Закончив последнюю фразу, Осадчий, ехидно улыбаясь, оглядел сидящих в кабинете сотрудников. Орлов-Морозов по-прежнему смотрел на начальника спокойным ничего не выражающим взглядом своих серо-голубых глаз, однако его холеные пальцы начали крутить серебряную чайную ложку. Старостин, уставившись в чашечку с изюмом, похоже, решил пересчитать все изюминки. Только Вова Хотяев, восприняв слова начальника как упрек в свой адрес, возбудился и забасил скандальным тоном:

— Вилиор Гаврилович! Мы не раз готовили прогнозы. Еще два месяца назад мы спрогнозировали мятеж в Герате.

— Что-то я не видел такого материала, — удивленно возразил Осадчий.

— В той записке, которую мы направили, кстати, за вашей подписью, не говорилось прямо о Герате. Там был изложен сценарий, который мог реализоваться в Кабуле или в любом другом городе Афганистана. Этот сценарий полностью подтвердился в Герате. Мы послали эту записку в Центр почтой. А в Москве коллеги, видимо, не обратили на нее никакого внимания.

— Хорошо, давайте будем посылать такого рода документы телеграфом, — предложил Осадчий.

— Вы думаете, в этом случае их постигнет другая участь? — не унимался строптивый Вова Гвоздь.

— Тогда такие записки прочитают хотя бы Крючков или Медяник, — парировал резидент.

— Вилиор Гаврилович!.. Я понимаю, что вопрос о том, как послать документ… телеграммой или по почте, очень важен, — тихо и без эмоций в голосе сказал Орлов-Морозов. — Однако мне представляется… куда как более важным, что мы напишем в таких документах,… какие прогнозы представим начальству. В Москву… сейчас… по всем каналам… идет бравурная информация. Мол, революция набирает силу,… наши афганские друзья… добиваются существенных успехов в революционных преобразованиях, расширяют… свою социальную опору. Однако мы-то знаем,… что это не так. Мы знаем… что положение… в стране очень опасное. Как в таком… случае будет смотреться… наша информация на общем… фоне и будет ли…она правильно воспринята начальством.

— Это зависит от того, что и как мы напишем, — резонно заметил Осадчий. — Вот ты, Валерий, скажи, какой прогноз по поводу развития Апрельской революции ты мог бы дать?

Старостин, оторвавшись от подсчета изюминок в стеклянной чашечке, мрачно сказал:

— Самый безрадостный.

— Как бы нас… за такие прогнозы… не разогнали,… — за три выдоха высказал свои опасения Орлов-Морозов. — Я слышал, в Центре уже… обсуждался вопрос о целесообразности существования… кабульской резидентуры. Некоторые… считают, что… АГСА… вскоре будет способна передавать… необходимую информацию в Москву,… а резидентура не нужна.

Слушая эти слова заместителя резидента, Старостин не смог сдержать смешок. Все это заметили.

— В чем дело? — строго спросил Осадчий, грозно глядя на молодого оперработника.

— Знаете, о чем я сейчас подумал? О том, что такое совещание, как наше, уже проходило десять тысяч лет назад. Когда я слушал Александра Викторовича, мне на ум пришел один из эпизодов поэмы «Шах-наме»[38]. Вот его суть. К злодею-царю Зохаку, который казнит тех, кто приносит ему плохие вести, приходят предсказатели будущего — мобеды. Они должны истолковать его сон:

Уста мобедов сухи, влажны лица,

Спешат друг с другом страхом поделиться:

Откроем тайну, истине верны, –

Пропала жизнь, а жизни нет цены,

А если правду скроем из боязни,

То все равно мы не минуем казни.

Осадчий звонко расхохотался. Появилась улыбка и на лице Орлова-Морозова. Вова Гвоздь по-дружески хлопнул Валерия по плечу. После этого участники совещания подогрели чай и довольно долго приводили друг другу свидетельства мудрости древних книг.

— Да, как сказал Екклесиаст, «…что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем…», — подытожил экскурс в историю Осадчий. — Однако давайте вернемся к нашим баранам. Я согласен с тем невеселым прогнозом, который вы предлагаете. Я тоже думаю, что Афганистан стоит на пороге войны. Причем не такой гражданской войны, в которой представители одного социального класса сражаются с представителями другого класса. Войны, в которой угнетенные выступают против угнетателей. Тут будет война большинства народа против правящего режима. Как показали гератские события, халькисты вряд ли смогут в дальнейшем достаточно надежно опираться на армию и полицию. Я думаю, что наша задача сейчас давать такую информацию, которая бы не оглушала, не шокировала московское начальство, а аккуратно подводила бы потребителей нашей информации к мысли об абсурдности химер Тараки, Амина и наработок некоторых наших партийных советников. В этой связи в ближайшие дни мы должны подготовить обстоятельную аналитическую справку, в той или иной степени закладывающую фундамент под наш прогноз. Она не должна быть совсекретной. Нужно, чтобы в Москве ее смогли прочитать как можно больше людей. Прежде, чем что-то доказывать начальству, с ним нужно провести ликбез. Как вы думаете, на какую тему должна быть такая справка?

— Учитывая, что в гератских событиях главной движущей силой было мусульманское духовенство, я считаю, что нужно подготовить документ о влиянии фундаменталистского ислама и мусульманского духовенства на развитие обстановки в ДРА, — предложил Хотяев.

— А материала… у нас для этого хватит? — поосторожничал Орлов-Морозов.

— Я думаю, что для такой справки можно использовать не только агентурную, но и открытую информацию. Да и Валерий, мне кажется, поделится архивами, которые он припасает для своей диссертации, — успокоил заместителя резидента Хотяев.

Через несколько дней Орлов-Морозов сидел в своем кабинете, надев на кончик носа учительские очки и попыхивая трубкой, читал представленную Хотяевым справку «О влиянии мусульманского духовенства на развитие политической обстановки в Афганистане». За столиком сбоку примостился в ожидании приговора автор документа, который нещадно смолил одну за другой дешевые сигареты «Ява».

«Как со всей очевидностью показал недавний мятеж в Герате, — читал заместитель резидента, — противники нового режима в своей пропагандистской деятельности намерены максимально использовать лозунги защиты ислама от пришедших к власти в стране безбожных прокоммунистических сил, а в своей организационной деятельности афганские контрреволюционеры намерены опираться на широкие возможности мусульманского духовенства (по иранскому образцу)».

— Тут, Володя, надо немного… подредактировать. И еще: дай одним абзацем,… как иранские… аятоллы использовали свое… положение в целях продвижения исламской революции.

Хотяев согласно кивнул.

«Ислам — религия, которую с молоком матери впитали и которой слепо следуют самые широкие народные и, главным образом, крестьянские массы Афганистана, — продолжил чтение Орлов-Морозов. — Эта религия на протяжении веков воспитывала людей в духе всеобщего мусульманского братства, предопределенности всего происходящего, то есть принципов, способствующих сглаживанию в сознании народа имеющихся социальных противоречий. Эта религия постоянно внушала афганцам идею превосходства благочестивого мусульманина по отношению к представителям других религий и уж, тем более, по отношению к атеистам, идею справедливости мусульманской общины и порочности светских принципов управления, существующих в других и, прежде всего, европейских странах.

Низкий образовательный и культурный уровень населения (около 90 % жителей Афганистана неграмотно), ограниченность общения жителей провинций с представителями образованных слоев общества, а также тот факт, что с момента возникновения афганского государства мусульманская религия являлась государственной религией страны и всякая возможность ведения атеистической пропаганды была запрещена, обусловили почти поголовную религиозность афганцев и безраздельное влияние мусульманского духовенства. На протяжении веков исламские верования тесно сплелись с национальными традициями афганского народа и образовали нечто вроде фильтра, через который проходят или не проходят предлагаемые обществу новые идеи, поступающие извне.

Свыше 98 % населения Афганистана исповедуют ислам. По данным афганской статистики, 80 % населения составляют сунниты и 18 % шииты. Мусульманское духовенство в стране представлено не менее чем 250 тыс. служителей культа. Одной из важнейших особенностей афганского мусульманского духовенства является его многоклассовая структура. Мусульманское духовенство существует во всех классах и социальных прослойках афганского общества и представлено людьми из этих классов и прослоек.

Значительно влияние духовенства в среде национальной буржуазии. Многие афганские предприниматели являются выходцами из религиозной среды или религиозными фанатиками. Например, такие крупнейшие торговцы, как Хак Мурад, Кари Яман и другие. Отдельные духовники, получившие первоначальные доходы от своей религиозно-проповеднической деятельности, вкладывали свои капиталы в различные предприятия, связанные с бизнесом, чем крепко связали себя с афганской и зарубежной буржуазией.

Так называемые “официальные духовники”, то есть такие, которые находились и теперь находятся на службе у государства (члены Главного управления по делам религии при Совете министров ДРА, духовники — сотрудники министерства юстиции, министерства информации и культуры, преподаватели факультета теологии Кабульского университета), тесно связаны с чиновничьей средой. Они, пожалуй, более чем остальные служители культа склонны к сотрудничеству с новым режимом. Однако при этом не следует забывать, что, сотрудничая с халькистами, они в то же время могут выполнять роль “подстав” религиозных авторитетов — врагов ДРА».

— Слово «подстава»… замени, найди другое… понятное не только разведчикам, — едва слышно сказал Орлов-Морозов, подчеркивая это место в тексте.

Хотяев согласно кивнул.

«Имеются духовники в армии и полиции. Вожди пуштунских племен, деревенские феодалы либо самым тесным образом связаны с духовенством, либо сами являются его представителями. И, наконец, исключительно велико влияние низшего звена мусульманского духовенства (квартальные, деревенские муллы) среди самых широких слоев народных масс. Эти духовники руководят обязательными для мусульманина ежедневными молитвами, читают пятничные проповеди в мечетях. Когда афганец рождается, при этом присутствует мулла, когда он подрастает, мулла осуществляет обряд обрезания, а затем обучает юношу в школе. Когда наступает время жениться, мулла осуществляет обряд бракосочетания. Когда афганский крестьянин болеет, лечит его опять же мулла, выступающий в роли народного лекаря-табиба. Как правило, мулла — единственный грамотный человек в деревне, в квартале провинциального городка. Для того чтобы написать или прочитать письмо, деловой документ, обратиться с жалобой к властям, большинство афганцев вынуждены идти к муллам. Мусульманский духовник-кадий, по сути дела тот же мулла, является низшей и самой доступной инстанцией, осуществляющей правосудие.

Практически во всех районах Афганистана существует обычай, по которому верующие поочередно ежедневно приглашают муллу в свой дом и кормят его (примерно так же, как в русских деревнях кормили пастуха). Это помогает мулле очень хорошо знать личную жизнь членов своего прихода и проводить регулярную “обработку” каждого верующего».

Орлов-Морозов подчеркнул слово «обработка» и поморщился.

«К сожалению, это обстоятельство не всегда учитывается активистами НДПА и спецслужбами ДРА, которые стремятся установить контроль над пропагандистской деятельностью мусульманского духовенства. Так, обычно партийные активисты и агентура АГСА с целью выявления антиправительственной деятельности того или иного духовника направляются в мечети, где духовник читает проповеди. Такая работа никаких результатов не дает, поскольку в присутствии скопления людей муллы опасаются вести антиправительственную пропаганду. Делают они это с гораздо большим успехом в процессе индивидуального общения с каждым верующим, в особенности во время посещения жилищ членов своего прихода».

— Да, — задумчиво прошептал Орлов-Морозов. — И в таком-то обществе… наши умники-советники собираются строить социализм.

Хотяев, закашлявшись от долгого курения, молча задавил «бычок».

«Однажды в беседе с нашим сотрудником один из религиозных авторитетов пытался предостеречь нас и через нас руководителей нового режима от недостаточно продуманных действий, — продолжил чтение Орлов-Морозов. — Он сказал: “В этой стране можно делать все. Нельзя делать только трех вещей: посягать на веру, на честь и на имущество афганцев”».

«Репрессии правительственных органов против мусульманского духовенства привели к конфронтации новой власти с религиозными кругами страны. Бежавшие за пределы Афганистана служители культа и в особенности те, кто в результате репрессий потерял своих близких людей, начали активную контрреволюционную деятельность, вовлекая в нее широкие массы беженцев, пострадавших от халькистов. Одновременно через свои обширные связи оставшиеся на родине мусульманские духовники развернули антиправительственную деятельность на территории ДРА.

Как показали гератские события, в ходе подобных мятежей происходит резкое возбуждение религиозного фанатизма в среде широких масс населения, причем этот фанатизм умело направляется контрреволюционными силами в антиправительственное и антисоветское русло. Протест людей выражается не только в открытых выступлениях, но также и в актах вредительства, саботажа, предательства и обмана. Как показывает практика, вполне допустимо, что некоторые афганцы, до возникновения кризиса испытывавшие симпатии к революционному режиму ДРА и советским людям, в процессе событий, под влиянием религиозного психоза, могут совершать такие поступки, которые никак не вяжутся с представлениями об их личности.

Как явствует из вышеизложенного, мусульманское духовенство является одной из важнейших движущих сил, определяющих развитие политической обстановки в современном Афганистане. В этой связи мы предлагаем:

1. В своей работе и, прежде всего, в советнической деятельности наших специалистов постоянно учитывать возможную реакцию мусульманского духовенства на те или иные действия афганских властей.

2. Через возможности представительства КГБ побуждать афганские власти к прекращению каких-либо необоснованных репрессий против представителей мусульманского духовенства.

3. Активизировать работу с представителями так называемого официального духовенства; использовать возможности афганских и иностранных (мусульманских государств) СМИ для повышения их авторитета в кругах верующих Афганистана.

4. Предусмотреть организацию в ближайшее время визитов высших советских мусульманских духовников в Афганистан, их встречи с представителями афганского духовенства, проповеди в соборных мечетях.

5. Через имеющиеся у резидентуры возможности продолжить негласные контакты с С.А. Гейлани с целью побуждения его к возвращению в Афганистан и установлению им сотрудничества с новым режимом ДРА».

— Да, Володя, справка получилась довольно… интересная. Только нужно… еще поработать над стилем и расставить некоторые… фрагменты более… логично. Предложения, которые ты даешь… в конце, пожалуй, нужно отправить отдельным номером. Совсем не обязательно,… чтобы те, кто будет читать документ, знали, что у нас… есть выходы… на Гейлани.

— Хорошо, Александр Викторович, я все понял, — спокойно ответил Хотяев, забирая со стола бумаги и кладя в карман почти пустую пачку от сигарет.

* * *

Москва все глубже втягивалась в водоворот, порожденный Апрельской революцией. Это был уже необратимый процесс, в который оказались вовлечены политики, военные, разведчики, дипломаты, экономисты, представители десятков гражданских ведомств, сотен учреждений. Советский Союз, где все было в дефиците, щедро отправлял в Афганистан военное снаряжение, боеприпасы, продовольствие, горючее, минеральные удобрения, сельскохозяйственную технику, автомобили, строительные материалы, за свой счет командировал сотни специалистов.

В ЦК КПСС не проходило недели, чтобы афганские дела не рассматривались на заседаниях политбюро или секретариата.

1 апреля, то есть спустя десять дней после подавления гератского мятежа, свой анализ в ЦК направили Громыко, Андропов, Устинов и Пономарев — эта четверка стала теперь ответственной за Афганистан. Их развернутая, на одиннадцати страницах, записка являла собой попытку разобраться в происходящем и программу действий на ближайшее будущее.

Разумеется, как и полагалось по неписаным правилам того времени, записка начиналась с идеологической преамбулы: «В условиях развернувшейся острой классовой борьбы на одном полюсе оказалась Народно-демократическая партия Афганистана, выражающая интересы трудового народа, а на другом — силы, представляющие интересы помещичье-феодальных кругов, компрадорской буржуазии, наиболее реакционной части духовенства». А далее, впрочем, следовал вполне вменяемый перечень причин обострения ситуации: сложные межнациональные и племенные противоречия, религиозный фанатизм, крайний национализм, экономические трудности, консолидация всех контрреволюционных сил. Авторы записки признавали, что объявленная программа широких политических и социально-экономических преобразований еще только начинает проводиться в жизнь и основная масса населения пока не ощутила преимуществ нового строя, не оценила его прогрессивного характера.

Поскольку этот документ носил совершенно секретный характер и предназначался для ознакомления очень узкого круга лиц, то подписавшие его члены ПБ не стали скрывать слабости новой власти. Такие, как отсутствие опоры на местах, нежелание вести диалог с духовенством и вождями оппозиционных племен. Правда, отметив, что НДПА еще не превратилась в массовую политическую организацию, авторы записки опять сделали реверанс в сторону классовых позиций: «передовые рабочие и беднейшее крестьянство в ее состав вовлекаются очень медленно». Партия продолжает оставаться не только малочисленной, но и серьезно ослабленной в результате борьбы между группировками «хальк» и «парчам». В документе отмечалось, что многие видные парчамисты были либо уничтожены физически, либо отстранены от партийной работы, изгнаны из армии и госаппарата, а некоторые оказались за границей на положении политэмигрантов.

Теме перегибов и репрессий в записке было отведено самое большое место. «Многие командиры, видя, что их коллеги арестовываются и исчезают, испытывают чувство неуверенности, опасаются арестов. Это подтвердили и события в Герате, где не только значительная часть населения, но и отдельные армейские подразделения по инициативе их командиров оказались на стороне мятежников».

Авторы документа с досадой констатировали при этом, что они неоднократно обращали внимание лидеров ДРА на ошибки и перегибы, однако афганские руководители, «проявляя недостаточную политическую гибкость и отсутствие опыта, далеко не всегда и не во всем учитывали эти советы».

А далее — внимание! — содержался наиболее важный тезис этого документа, касающийся просьб ввести в страну советские войска. «Наше решение воздержаться от… переброски в Герат советских воинских частей было совершенно правильным, — подчеркивалось в записке. — Этой линии следует придерживаться и в случае новых антиправительственных выступлений в Афганистане, исключать возможность которых не приходится».

В числе первоочередных мер по стабилизации внутреннего положения в ДРА предлагались, в частности, следующие.

Повышение боеспособности афганской армии и эффективности органов безопасности, в том числе дополнительные поставки вооружений и техники.

Оперативное решение вопросов, связанных с оказанием экономической помощи Афганистану, «особенно такой, которая содействовала бы быстрейшему укреплению политических позиций революционно-демократического режима».

Расширение политической базы революции. «Следует внушать руководителям ДРА мысль о важности последовательного осуществления намеченных социально-экономических преобразований, в том числе земельной реформы, действуя здесь продуманно, без забегания вперед и перегибов… До сознания крестьян, например, должно быть доведено, что они получают землю именно благодаря Апрельской революции и что они ее потеряют, если не защитят народно-революционную власть».

Укрепление единства руководства и сплоченности рядов партии наряду с ее численным ростом.

Работа среди мусульманского духовенства, «добиваясь его расслоения и подрыва влияния реакционных мусульманских лидеров в массах».

Строгое соблюдение определенного правопорядка, основанного на революционной законности. Необходимость более взвешенного подхода к применению репрессивных мер.

Принятие мер против вмешательства во внутренние дела Афганистана со стороны других стран.

12 апреля на заседании политбюро эта записка была рассмотрена, изложенные в ней соображения признаны разумными.

Но афганские вожди, словно дети малые, продолжали бомбить Кремль просьбами о непосредственном участии советских военнослужащих в боевых действиях против мятежников. В начале апреля Амин высказал такое пожелание на встрече с начальником главного политуправления генералом армии Епишевым, направленным в Кабул во главе военной делегации. Причем это был не единственный момент в переговорах, удививший Епишева. Вернувшись в Москву, он докладывал в ЦК КПСС: «Настороженность в ходе конфиденциальной беседы с товарищем Х. Амином вызвало не только его желание получить поддержку советских военных специалистов. По его словам, руководители ДРА имеют в Пакистане своих друзей, которые ведут работу по подрыву его государственного устройства, и что они рассчитывают на интернациональную помощь со стороны афганской армии. В связи с этим Х. Амин выразил пожелание, чтобы соответствующим образом были сориентированы и советские военные советники. На этот счет Амину было заявлено, что подобных советов нашим военным специалистам мы дать не можем. Идея выхода к морю не дает покоя афганским руководителям».

Начальник Главпура был в шоке от своей поездки в Афганистан. Ведь еще и месяца не прошло с тех пор, как Тараки в Москве получил все исчерпывающие установки относительно советского участия в афганских делах, причем лично от Леонида Ильича Брежнева. И опять — все те же песни…

14 апреля Амин просит Горелова передать в Москву его просьбу о направлении в Афганистан 15–20 боевых вертолетов с советскими экипажами. В ответ главный военный советник получает указание встретиться с премьер-министром ДРА и сообщить ему следующее: «Афганскому руководству уже давались разъяснения о нецелесообразности непосредственного участия советских воинских подразделений в мероприятиях по подавлению контрреволюционных выступлений в ДРА, так как подобные акции будут использованы врагами афганской революции и внешними враждебными силами в целях фальсификации советской интернациональной помощи Афганистану и проведения антиправительственной и антисоветской пропаганды среди афганского населения. Подчеркните, что в течение марта-апреля с.г. ДРА уже поставлены 25 боевых вертолетов… Убедите Х. Амина, что имеющиеся боевые вертолеты с афганскими экипажами способны… решать задачи по подавлению контрреволюционных выступлений».

Не мытьем, так катаньем… Амин с новой силой наседает на наших советников, и тем приходит в голову некий промежуточный вариант: создать в Афганистане большой учебный военный центр по типу уже существующего на Кубе. Лукавство заключалось в том, что кубинский центр существовал на базе развернутой мотострелковой бригады, советской, естественно. И вот уже в Центр идет телеграмма за подписью посла Пузанова, главного военного советника Горелова и представителя КГБ Иванова, в которой осторожно предлагается «изучить возможность» создания такого центра.

Надо признать, что весной и летом 1979 года у афганских руководителей были серьезные основания для тревоги. Несмотря на принятые масштабные меры по усилению армии, полиции, службы безопасности, по оказанию широкой экономической помощи, ситуация в стране становилась не лучше, а хуже. Об этом докладывал в ЦК главный партийный советник С. Веселов, который тоже не забывал о «классовом подходе»: «Основу контрреволюции составляют феодалы и крупные собственники, ростовщики, реакционное духовенство, маоистские и другие группы, объединившиеся в финансируемый и поддерживаемый США, Саудовской Аравией и Китаем Фронт национального освобождения».

Этот идеологический штамп насчет «феодалов, реакционного духовенства, маоистов» на долгие годы станет главенствующим в документах, объясняющих успехи вооруженной оппозиции.

Далее в своей записке в ЦК партсоветник откровенно признавал, что партия, «несмотря на многочисленные заявления ее руководителей, остается организацией весьма узкого круга представителей афганского общества. В настоящее время она насчитывает не более 15 тысяч человек». В качестве первоочередных мер Веселов предлагал срочно довести численность вооруженных сил ДРА до 200 тысяч человек.

Еще более мрачную картину внутренней ситуации рисовал вернувшийся из краткосрочной командировки в ДРА начальник управления кадров МВД СССР генерал И. Дроздецкий. «Бандитские появления наблюдаются практически во всех провинциях, — писал он в своем рапорте. — В десяти из них, в том числе в Кабульской провинции, значительная часть территории контролируется мятежниками. Ими окружены более 50 городов и населенных пунктов. Отдельные бандитские формирования насчитывают до 10 тысяч человек, вооруженных оружием советского производства, включая 82-мм минометы, легкую артиллерию и т. д. Во главе некоторых банд встали офицеры афганской армии. Из трех дорог, связывающих Кабул с республикой, две находятся под контролем бандитов. Ряд провинций находится под полным контролем мятежников. Изложенное позволяет сделать вывод о том, что обстановка в Афганистане остается чрезвычайно сложной и чревата дальнейшими осложнениями».

Да, петля затягивалась все туже.

В мае политбюро поручило Госплану и министерству внешней торговли срочно поставить Афганистану 1500 автомобилей. Также было принято решение расширить «интернациональную помощь» и безвозмездно передать ДРА специмущество на сумму 53 млн рублей, в том числе 140 орудий и минометов, 90 бронетранспортеров, 48 тыс. единиц стрелкового оружия, около 1000 гранатометов, 680 авиабомб, 100 зажигательных баков и 160 разовых бомбовых кассет. Еще афганцы просили подбросить им кое-что из химического оружия, но на это им было уклончиво отвечено: «Поставить газовые бомбы с нетоксичным отравляющим веществом не представляется возможным».

Пузанов получил указание Центра посетить Тараки и сообщить ему, что Москва разделяет озабоченность афганского руководства в связи с активизацией реакционных сил. Однако, что касается просьб афганской стороны о направлении в ДРА вертолетов и транспортных самолетов с советскими экипажами и возможной высадки нашего воздушного десанта в Кабул, то этот вопрос был детально и со всех точек зрения обсужден во время посещения Москвы товарищем Тараки в марте с.г.

И в марте, и в апреле 79-го советское руководство твердо стоит на прежних позициях: никакие воинские подразделения из СССР в Афганистан направляться не будут. Но вот наступил май. В узбекский город Чирчик с секретной миссией прибыли старшие офицеры Главного разведуправления Генерального штаба Василий Колесник и Олег Швец. Им было приказано на базе 15-й бригады спецназа ГРУ сформировать отдельный отряд специального назначения численностью 538 человек — тот самый «мусульманский батальон», который сыграет важную роль в событиях декабря 1979 года.

Тогда никто — ни полковник Колесник, ни назначенный командиром отряда майор Халбаев, ни их начальники в штабе ТуркВО, ни даже генералы из центрального аппарата ГРУ — не имели ни малейшего представления о том, для чего создается это подразделение. Только со временем сведущие люди стали догадываться — для действий на территории сопредельного государства. Во-первых, отряд почти на сто процентов был сформирован выходцами из среднеазиатских республик — таджиками, узбеками, туркменами. Во-вторых, для него изготовили особую форму, практически неотличимую от той, которую носили афганские военнослужащие. И, в-третьих, батальон усиленно тренировали по теме захвата важных стратегических объектов — аэродромов, штабов, правительственных резиденций. Командир отряда Халбаев был направлен в кратковременную командировку в Кабул для рекогносцировки.

То есть, выходит, еще весной настроения в Москве стали меняться в пользу силового участия в афганских делах.

Или это была личная инициатива министра обороны, проявившего предусмотрительность «на всякий случай»?

«Банда четырех»

Вслед за Б.С. Ивановым, прежде не имевшим ничего общего с восточными делами, в Кабул был направлен другой крупный чиновник из Москвы, также весьма далекий от Афганистана и всего того, что с ним было связано. Василий Степанович Сафрончук работал заместителем заведующего вторым европейским отделом МИД СССР и занимался в основном Великобританией. Но Громыко, пригласив его для беседы, объяснил, что афганское правительство просит направить им в помощь человека, хорошо ориентирующегося во внешнеполитических вопросах, взаимоотношениях с международными организациями и к тому же свободно владеющего английским языком.

— Вам ведь уже приходилось бывать в Кабуле? — скорее утвердительно заметил министр.

— Да, это были две очень короткие командировки, — согласился Сафрончук. — Одна еще при Дауде, другая в прошлом году — оба раза я приезжал к афганским друзьям для консультаций в связи сессиями Генассамблеи ООН. Но, откровенно говоря, в проблемы этого региона мне вникать не приходилось.

— Ничего, — привычно пожевал губами Громыко, — это поправимо.

В конце мая 1979 года Сафрончук прибыл в Кабул в третий раз — теперь как советник-посланник и личный представитель члена политбюро Громыко.

По натуре был он человеком общительным, раскованным, очень быстро завел множество друзей, как в советской колонии, так и за ее пределами, и этим сильно отличался от всегда застегнутого на все пуговицы номенклатурного Пузанова. Василий Степанович даже на серьезном совещании мог рассказать свежий анекдот, а на всяком рауте его тут же окружала толпа дипломатов, чиновников и журналистов, жаждавших общения с этим русским, который был так непохож на других советских начальников.

Американцы, понаблюдав за Сафрончуком пару месяцев, сделали свои выводы. Они решили, что именно этот человек направлен в Кабул со специальной миссией, цель которой — смена высшего афганского руководства. Проанализировав досье советника-посланника (работал в советском представительстве при ООН, которое всегда было «крышей» КГБ), обратив внимание на то, что он ведет себя без оглядки на неписаные номенклатурные правила, янки сделали вывод: Сафрончук прибыл с большими полномочиями. Скорее всего, он от Андропова. Интересно, что реальный андроповский посланец Б.С. Иванов тогда остался американцами нераскрытым.

В телеграммах, которые уходили из посольства США в Вашингтон, говорилось о том, что именно Сафрончук может стать «закулисным дирижером» драмы по смене руководства, которая «включала бы, вероятно, уход, а еще лучше — смерть Амина».

Важно отметить, что американцы, даже в условиях малочисленности своего персонала и прессинга со стороны афганских спецслужб, летом 79-го довольно точно оценивали ситуацию и, в частности, уже прогнозировали скорые перемены во властных структурах.

«Русские очень обеспокоены ухудшением обстановки в Афганистане, зная, что режим имеет мало поддержки и теряет контроль за положением в стране, — говорилось в одной из телеграмм. — Амин, который лично руководит работой правительства, допускает грубые просчеты… По мнению Москвы, необходим новый сильный премьер-министр, не причастный к нынешней политике. По словам источника, Сафрончуку поставлена задача заменить Амина… Источник говорит, что “сейчас мы видим заключительную главу деятельности этого правительства и что августу предстоит быть жарким — я не имею в виду погоду”».

Как бы там ни было, а наш Василий Степанович продолжал свою деятельность на вверенном ему направлении. Он консультировал по международным проблемам Амина, оставившего за собой пост министра иностранных дел. Проводя линию ЦК КПСС, без конца убеждал афганских руководителей в необходимости немедленно прекратить всякие внутрипартийные дрязги и заняться расширением социальной базы революции. Призывал их простить парчамистов и вернуть им должности в партийно-государственном аппарате. Помогал Досту налаживать всю работу МИД.

Как настоящий дипломат, Сафрончук умело сохранял добрые отношения со всеми. Регулярно, не реже одного раза в неделю, встречаясь с Амином, он вначале попал под обаяние этого энергичного и делового человека, но очень скоро убедился в том, что премьер-министр не так прост, а его убеждения (или имитация убеждений) чрезвычайно опасны. Однако советник-посланник, хотя и вступал в споры с Амином, но никогда не переходил черты, оставляя последнее слово за афганским руководителем. Так, однажды они заговорили по поводу оценок афганской революции, данной в статье заместителя заведующего международным отделом ЦК Р.А. Ульяновского, опубликованной в журнале «Коммунист». Ульяновский причислял ДРА к национально-демократическим государствам — таким, как Лаос, Бирма, Эфиопия, Йеменская демократическая республика. Амин с этим не соглашался:

— Нас необходимо относить к странам, где происходит переход к социализму, минуя стадию развитого капитализма. Таким, как Вьетнам, Северная Корея, Куба.

— Не выдаете ли вы желаемое за действительное? — поинтересовался советник-посланник.

— Конечно, нет! — твердо ответил Амин. — Как вы можете ставить Афганистан на одну доску с Эфиопией, если там авангардная партия начала создаваться лишь после захвата власти, а наша марксистско-ленинская партия появилась четырнадцать лет назад?

— Но вот вы всюду провозглашаете ведущую роль рабочего класса, — продолжал Сафрончук. — Даже своих гостей в кабульском аэропорту встречаете лозунгом: «Добро пожаловать в столицу страны победившего пролетариата!» А когда в марте во время гератского мятежа мы посоветовали вам поднимать против контрреволюции рабочий класс, вы ответили, что рабочих мало и они в основном не очень сознательны.

— Во время революции роль рабочего класса у нас выполнила армия, это так. Но с развитием революционных процессов мы все больше опираемся на пролетариат и беднейшее крестьянство, — нашелся Амин. — Мы хорошо усвоили учение Ленина и знаем, что к нему надо относиться творчески. Это не догма. Вы сами увидите, как мы с помощью Советского Союза быстро пройдем путь от феодализма к социализму. Это будет наш вклад в развитие марксистско-ленинской теории.

Со временем Сафрончук понял, что, называя себя вторым после Тараки идеологом в партии, Амин на самом деле — человек поверхностных знаний, любитель хлестких цитат и звонких лозунгов. В Афганистане, где грамотных было мало, он легко сходил за крупного теоретика.

Получив в июне из Москвы очередную директиву, где выражалось беспокойство по поводу ситуации в Афганистане и содержались рекомендации афганскому руководству, Пузанов и Сафрончук снова встретились с Тараки и Амином. Те довольно спокойно выслушали уже привычный для них набор советов («соблюдайте коллегиальность в руководстве, займитесь созданием стройной и эффективной системы местных органов власти, не нарушайте законность, не допускайте массовых репрессий, привлекайте на свою сторону религиозных авторитетов»), однако, когда речь зашла о том, что надо расширять социальную опору нового режима, объединять все здоровые силы, Амин в резкой форме обратился к советским товарищам:

— Сейчас вы опять будете говорить о том, что нам необходимо создать какой-то Национальный отечественный фронт. А я категорически не согласен с этим. Наша партия — это и есть национальный фронт. Мы ни с кем не станем делить политическую власть. Во-первых, потому, что именно мы и никто другой совершили великую революцию. Никто нам не помогал в этой борьбе. Во-вторых, мы и только мы отражаем коренные интересы всех слоев афганского общества. Никаких других организаций, кроме НДПА, у нас не может быть.

Пузанов, как обычно, отмалчивался. Сафрончук с добродушной улыбкой на лице пытался спорить:

— Поймите, речь идет не о формальной организации, а о политическом сплочении всех демократических и прогрессивных сил — разве это не актуальная идея для сегодняшнего Афганистана?

— Нам не с кем объединяться, — опять напористо возразил ему Амин. — В Афганистане не было прежде и нет сейчас других политических партий и организаций, которые бы служили делу прогресса и социализма. Вот вы, товарищ Сафрончук, новый человек здесь, а когда обживетесь, осмотритесь, то вам станет ясно, что больше девяноста процентов населения поддерживает нашу партию, наши революционные преобразования.

— Ну а как же тогда объяснить те волнения, которые происходят в разных частях страны?

Амин сделал изумленное лицо. Посмотрел на сидящего с каменным видом Пузанова. Взглядом пригласил присоединиться к нему Тараки:

— Вы не знаете объяснений? Но их все знают. Вот и товарищ Пузанов знает, — посол при этих словах с готовностью кивнул. — И товарищ Тараки знает. Все наши проблемы импортируются из-за границы. Пакистан и Иран никогда не смирятся с тем, что мы выбрали путь свободы. А еще есть США, Саудовская Аравия, Китай, Израиль… Я могу долго перечислять.

— Мы благодарим вас и товарищей из центрального комитета вашей партии за высказанные рекомендации, — решил завершить встречу Тараки. — Передайте им, что мы по-прежнему очень высоко ценим помощь Советского Союза и с благодарностью примем любые советы от своих старших братьев.

Вместо Национального фронта в июле объявили о создании Национальной организации защиты революции, которая по замыслу должна была объединить профсоюзы (их, по сути, еще не существовало), крестьянские комитеты (их только-только начали организовывать), молодежную и женскую организации (тоже находились в зачаточном состоянии), творческие и другие союзы. Москве этот чисто формальный жест преподнесли как «еще один важный шаг на пути сплочения всех демократических и прогрессивных сил».

В чем Амин действительно преуспел, так это в аппаратных интригах и формировании правительственных кадров из лично преданных ему людей. Этой работе он ежедневно уделял массу времени и сил. Еще в мае, когда Сафрончук только-только приступил к исполнению своих обязанностей, министр представил ему своего нового заместителя. «Это мой племянник Асадулла, — нисколько не смущаясь, сказал Амин. — Он хоть и молод, но уже закален в революционной борьбе. Товарищ проверенный и надежный».

Как потом выяснилось, никакого особого опыта борьбы Асадулла не имел, зато он был фанатично предан своему дяде. Недавний выпускник медучилища, он не знал ни одного иностранного языка, не владел никакими практическими навыками аппаратной работы, был далек от международной проблематики. «Вот вы и сделаете из него крупного специалиста, — сказал Амин советнику-посланнику. — Помогите ему с языком, введите в курс дела. Он парень способный, еще и министром станет».

После чего у Сафрончука закралось подозрение: уж не дядькой ли при аминовском племяннике ему выпало быть в Кабуле?

Своего второго, а по сути первого заместителя Шах Мохаммада Доста министр откровенно недолюбливал, считая его политически неблагонадежным. Он подозревал Доста в принадлежности к парчамистам, ругал его за излишний либерализм и непонимание сути Апрельской революции. Кадровый дипломат Дост, больше двадцати лет проработавший в министерстве иностранных дел, терпеливо сносил несправедливые упреки, никогда не жаловался советнику и практически руководил всей рутинной деятельностью МИДа. Когда однажды Амин как бы мимоходом обмолвился, что собирается убрать Доста из министерства, Сафрончук в свойственной ему шутливой манере ответил: «Тогда и МИД придется закрыть, потому что работать там будет некому».

В июле Хафизулла Амин сложил с себя полномочия министра иностранных дел, целиком сосредоточившись на работе главы правительства, а его преемником стал другой видный халькист Шах Вали. С Сафрончуком новый министр держался официально, соблюдал дистанцию, вел себя так, словно чего-то опасался со стороны советника-посланника. Хотя, возможно, такой стиль поведения был навязан ему его боссом. Зато с премьером у Василия Степановича отношения оставались вполне дружелюбными.

* * *

5 июня оперативный сотрудник резидентуры Виктор Бубнов пришел на доклад к Осадчему. Пока резидент отвечал на телефонный звонок, он аккуратно разложил на столе три записочки с какими-то невнятными значками и закорючками. Когда Осадчий повесил трубку, Виктор начал:

— Вчера была очередная встреча с «Махмудом». По его словам, в верхнем эшелоне халькистов намечается серьезный раскол.

Едва резидент услышал эти слова, он тут же опять взялся за телефон, набрал внутренний номер:

— Борис Семенович, можно к вам зайти? Тут Бубнов принес важную информацию.

— Заходите, — пригласил Иванов.

Бубнов сгреб огромными сильными пальцами свои записочки и, смяв, положил их в боковой карман пиджака. Вслед за Осадчим, вздыхая, он направился в кабинет генерала.

Войдя, Виктор не стал доставать из кармана бумажки, чтобы не нарываться на замечание по поводу несоблюдения конспирации и не возбуждать подозрений в недостатке памяти.

— Борис Семенович, вчера я встречался с доверительной связью «Махмудом». По его словам — а он нас никогда до сих пор не обманывал — в высшем эшелоне халькисткого руководства намечается серьезный раскол.

— Одну минуту, Виктор Андреевич, — прервал его Иванов, вытянув правую руку ладонью в сторону Бубнова.

Бубнов замолчал, а генерал позвонил Богданову, пригласив и его в свой кабинет. Леонид Павлович не заставил себя ждать, явился сразу — как всегда улыбающийся, добродушный, похожий на Карлсона, который живет на крыше.

— Присаживайтесь. Вам это нужно послушать, — сказал Иванов.

Бубнов в третий раз начал свой доклад. Суть полученной им информации сводилась к следующему.

С конца зимы-начала весны этого года, начальник Главного управления по защите интересов Афганистана (АГСА) Асадулла Сарвари начал сильно задумываться над тем, кого и в чьих интересах преследуют и уничтожают афганские спецслужбы. До этого он, не мудрствуя лукаво, исправно выполнял приказания Амина. Тот говорил: «Нужно “почистить” там-то и там-то. Этих посадить в тюрьму, а этих «отправить в Пакистан» — что означало расстрелять. И Сарвари поступал так, как ему приказывали. Авторитет Амина был для него непререкаемым.

Именно ему, Амину, Сарвари был обязан вступлением в НДПА, продвижением по партийной линии и назначением на занимаемый пост. Однако в последнее время тяжкие сомнения стали терзать душу начальника АГСА. Получалось так: Амин дает указания об арестах и расстрелах, но при этом никто его не винит в необоснованной жестокости. Амин чист. Ведь по своей должности он ведает вопросами внешней политики, занимается экономикой, курирует вооруженные силы. Он же, Сарвари, выполняет тайные приказы Амина, и вся страна считает его кровавым палачом. Особенно обидно, что из-за этого от него отвернулись даже некоторые близкие друзья и родственники.

Дальше — больше. Размышляя над тем, что происходило после революции, бывший летчик пришел к выводу, что приказания Амина о репрессиях в отношении различных лиц, семей и кланов не только не способствуют стабилизации обстановки в стране, но, напротив, расшатывают ситуацию. Зачем, например, Амин приказал уничтожить обитателей поместья Кала-йе Джавад — семью видного афганского духовника Себгатулло Моджаддади (в народе более известного как хазрат-е Шур-базар, то есть святой Шур-базар[39])? Тогда, во время той операции, проходившей при непосредственном участии Сарвари, были схвачены и тут же без суда и следствия расстреляны восемнадцать человек. Но зачем? И ведь эффект получился обратный: сам Моджаддади, до этого находившийся в Дании, узнав о расправе над своими близкими, тут же выехал в Пешавар, где провозгласил джихад (священную войну) против халькистского режима. Теперь он стал одним из главных лидеров контрреволюционного движения.

Еще глупее выглядела операция против другого мусульманского лидера — шейха Саид Ахмада Гейлани (Эфенди-джана). Сразу же после революции этот руководитель влиятельнейшего в Афганистане суфийского ордена Кадирийа через бывшего ректора Кабульского университета начал искать контакты с Тараки и Амином. Ему нужно было определиться относительно своего статуса в новых условиях. Однако все его позитивные, благонамеренные усилия оказались тщетными. Амин приказал арестовать и уничтожить Гейлани и его семью. Сарвари поставил такую задачу своим подчиненным. Однако об этом приказе почему-то тут же, до того как заработал карательный механизм, стало известно Гейлани. Он, готовый к разным разворотам событий, незамедлительно выехал из Кабула в свое имение, расположенное в уезде Сорхруд недалеко от Джелалабада. А затем, сопровождаемый сотнями до зубов вооруженных и фанатично преданных ему мюридов[40], без всяких препятствий пересек афгано-пакистанскую границу. Ни афганские власти, ни пакистанцы не решились воспрепятствовать ему.

Все это можно было бы считать революционными «перегибами» Амина. Однако в то же время были случаи, когда люди Сарвари выслеживали и задерживали явных врагов — пакистанских и иранских шпионов, террористов, застигнутых в момент совершаемых ими диверсионных актов, подстрекателей, явных участников антиправительственных мятежей. Амин же, когда ему докладывали об арестованных, непонятно почему категорически требовал от Сарвари их немедленного освобождения.

У начальника службы безопасности появилось серьезное подозрение: возможно, «верный ученик вождя афганской нации» не хочет стабилизации обстановки в ДРА? Возможно, он умышленно раскачивает лодку? Но зачем? Уж не для того ли, чтобы в конце концов оказаться у ее руля? А как же наш вождь товарищ Тараки? Какую участь в таком случае Амин уготовил ему?

Уже весной Сарвари стал находить всяческие причины для того, чтобы уклоняться от исполнения приказов Амина. Под предлогами сбора дополнительных улик, необходимости выслеживания связей подозреваемых и т. п. он начал избегать крутых мер в отношении людей, которых требовалось «отправить в Пакистан». Амин вызвал начальника АГСА к себе «на ковер» и устроил ему форменный разнос. Он в грубой форме обвинил Сарвари в утрате революционного чутья, в некомпетентности и мягкотелости. Асадулла покорно проглотил горькую пилюлю, однако затаил на Амина страшную обиду — такую, которые пуштуны обычно никогда никому не прощают. Хорошо зная нрав «второго человека в государстве», начальник службы безопасности понял, что вслед за этим в лучшем случае последует его отстранение от занимаемой должности и почетная ссылка за границу в качестве посла, ну а в худшем… еще большие неприятности.

В приватной обстановке, за чашкой чая Сарвари поделился своими печалями с ближайшим другом министром связи Гулябзоем (во время Апрельской революции Сарвари спас ему жизнь). Гулябзой, который считал себя приемным сыном Тараки, выслушав друга, более всего озаботился не столько его судьбой, сколько угрозой со стороны Амина в отношении главы государства. Он согласился с тем, что Хафизулла Амин явно расчищает себе путь к вершине власти.

— Борис Семенович, помните, как в начале мая я докладывал вам о разговоре с Сарвари? — дождавшись, когда Бубнов сделает паузу, спросил Богданов.

— Расскажите товарищам, пусть они тоже об этом узнают, — предложил Иванов.

— А дело было так, — начал Богданов. — В начале мая, оказавшись со мной один на один в своем кабинете, Сарвари подошел ко мне вплотную и тихо, чтобы никто не услышал, сказал следующее: «Амин очень хитрый, жестокий, коварный и опасный человек. Он готов пойти на все, чтобы добиться усиления своей личной власти в партии и в стране». Говорил Сарвари еще какой-то негатив в отношении Амина, но я не совсем ясно его понял. Для меня это было совершенно неожиданно. В первый момент я решил, что это попахивает провокацией, что он проверяет меня, хочет узнать, как я отреагирую на такую информацию. Потом мелькнула мысль, что это делается с подачи Тараки. Откровенно говоря, я был в замешательстве. Меня выручил вернувшийся в кабинет переводчик: при его появлении Сарвари перешел на свое место за столом и как ни в чем не бывало стал обсуждать какие-то малозначимые текущие вопросы.

— Вот видите, Леонид Павлович, ваша информация о трениях среди халькистов теперь получила новое подтверждение, — задумчиво сказал Иванов. — Извините, пожалуйста, Виктор Андреевич, — повернулся он к Бубнову. — Мы вас прервали. Продолжайте.

Во второй части своего доклада Бубнов сообщил не менее интересные сведения:

— В числе других противников Амина обозначился министр обороны Аслам Ватанджар — национальный герой Афганистана, танк которого теперь установлен на пьедестале перед Дворцом народов. Ему, Ватанджару, от одного из адъютантов Тараки, личного друга и бывшего сослуживца, стало известно, что Амин постоянно склоняет главу государства к смещению его с поста министра обороны. Мотивация простая: «Министр ничего не может поделать против поднимающих голову контрреволюционных сил. Армия разлагается. В воинских частях то и дело происходят восстания. Многие офицеры переходят на сторону мятежников. А все потому, что Ватанджар не имеет достаточного военного образования, опыта партийного руководства, мало внимания уделяет своим служебным обязанностям, предпочитая работе в министерстве времяпрепровождение в нетрезвой компании молоденьких проституток и музыкантов.

— Можно подумать, что в очереди занять пост министра обороны здесь выстроились высокообразованные стратеги и аскеты, готовые день и ночь проводить на службе, разбирая штабные карты, — бросил реплику Осадчий.

— Естественно, Ватанджар не мог простить такого выпада Амину, — уловив заинтересованный взгляд Бориса Семеновича, продолжил свой доклад Бубнов. — «Махмуд» говорит, что министр обороны имел довольно откровенный разговор на эту тему с Тараки, и тот сказал ему: «Пока я остаюсь главой государства, тебе не о чем беспокоиться».

К Ватанджару вроде бы примкнул его старый друг (тоже бывший танкист) министр внутренних дел Маздурьяр. Он тоже недоволен Амином, который не дает разрешения на ликвидацию обнаглевших уголовных банд Кабула, состоящих из родственников членов ЦК НДПА Алемьяра и Сахраи — ярых сторонников Амина.

Пока трудно сказать, объединились или нет эти пары министров в единую группу. Но в том, что они обязательно объединятся, у «Махмуда» сомнений нет, — закончил свой доклад Бубнов.

— Располагает ли Тараки полной информацией об этих разногласиях? — спросил Иванов.

— Безусловно, о них ему известно. Ведь Амин требовал у Тараки смещения Ватанджара. Министр обороны приходил к генсеку для прояснения вопроса. Однако «Махмуд» до конца не знает, насколько полно тот информирован о деталях, — пояснил Бубнов.

— Борис Семенович, а вы не думаете, что эта так называемая «оппозиция» умышленно создается самим Тараки, чтобы был противовес все возрастающему влиянию Амина, — высказал свое предположение Осадчий. — Ведь трудно поверить, что у кого-то из этих министров могут быть какие-то собственные политические идеи, политические интересы или амбиции.

— Я придерживаюсь такого же мнения, как и Вилиор Гаврилович, — поддержал его Богданов.

— Хм-м, — неопределенно молвил Иванов, после чего в комнате на несколько минут воцарилось молчание. Личный представитель Андропова явно не спешил с выводами.

Подытоживая беседу, Борис Семенович сказал резиденту:

— По информации, изложенной Виктором Андреевичем, и по сути ваших замечаний срочно подготовьте телеграмму в Центр на имя Андропова. Напомните в ней, что говорил Сарвари Леониду Павловичу в начале мая. Я подпишу.

Спустя десять дней от «Махмуда» поступила информация об углублении раскола в халькистской верхушке. Теперь, как сообщал источник, окончательно сформировалась антиаминовская группа в следующем составе: начальник АГСА Сарвари, министр обороны Ватанджар, министр связи Гулябзой, министр внутренних дел Маздурьяр. Они демонстративно отказались от сотрудничества с Амином и по всем вопросам стали обращаться лично к Тараки. Более того, Хафизулла Амин начал всячески избегать любых встреч с Ватанджаром. Как-то глава партии и государства, не увидев Амина на заседании Революционного совета, позвонил ему:

— Товарищ Амин, вы уже в который раз не присутствуете на Ревсовете и на других важных заседаниях. В чем причина?

— Ватанджар сказал, что как только встретит меня где-либо, он сразу меня убьет, — обиженным тоном объяснил Амин.

— Ну что же, Ватанджар человек серьезный. Если он что-то обещал, то обязательно это сделает, — с улыбкой глядя на членов Ревсовета, ответил Тараки.

— Но в такой обстановке я не могу исполнять свои обязанности, — продолжал Амин.

— Хорошо, давайте спокойно обсудим ситуацию с глазу на глаз, — перешел на серьезный тон Тараки.

В Центр пошла еще одна телеграмма по этому поводу за подписью Иванова, Богданова и Осадчего.

* * *

В отличие от Богданова и Осадчего, которым начальство только в исключительных случаях разрешало отлучаться из Кабула, генерал Иванов довольно часто отправлялся в Москву. И не только туда. В июне Б.С. был включен в состав официальной советской делегации на встрече с американским президентом Д. Картером в Вене. Там планировалось подписать важный договор по ограничению стратегических вооружений (ОСВ-2).

Советская делегация отправилась в столицу Австрии поездом и в очень представительном составе: кроме Брежнева в ней были еще три члена политбюро (Громыко, Устинов и Черненко). Комитет госбезопасности негласно представлял Борис Семенович Иванов, значившийся в списках делегации экспертом МИД в ранге советника.

Б.С. присутствовал практически на всех этапах переговоров, продолжавшихся несколько дней и закончившихся подписанием договора. Он с огорчением и тревогой отмечал, как сильно в последнее время сдал Леонид Ильич, который без «суфлеров» был уже неспособен вести даже элементарный диалог с американским президентом.

Впрочем, подобные «мелочи», кажется, не очень волновали остальных членов советской делегации. Нужды в каких-то серьезных дискуссиях с американцами не было, текст договора заранее согласовали, оставалось только скрепить его подписями высоких сторон, выпить по этому поводу по бокалу шампанского и разъехаться по домам. Заминка возникла только раз, когда на встрече в советском посольстве Картер, который обычно старался не выходить за рамки стандартных тем и явно щадил неспособного к серьезному разговору советского вождя, вдруг затронул важный и щекотливый вопрос.

— Хорошо, — сказал он, — чтобы разрядка, которая сейчас происходит в Европе, затронула и другие регионы, где между США и СССР существуют разногласия. В некоторых из этих регионов мы имеем свои жизненно важные интересы, и Советский Союз должен признать это, — Картер сделал паузу, явно готовясь далее сказать нечто очень значительное. Дееспособные члены советской делегации напряглись. — Один из таких жизненно важных для нас регионов — это государства Персидского залива и Аравийского полуострова. Мы призываем вас проявить здесь сдержанность, чтобы не нарушать сложившийся баланс и интересы нашей национальной безопасности. Есть много проблем в Иране и Афганистане, но Соединенные Штаты не вмешиваются во внутренние дела этих стран. Мы надеемся, что Советский Союз будет делать то же самое.

Закончив, американский президент выжидательно посмотрел на Брежнева, но Леонид Ильич молчал. Никакого заранее подготовленного ответа у него на сей счет не было. Он с надеждой повернулся к Громыко — «мол, выручай, Андрей Андреич», — однако, и министр иностранных дел хранил ледяное молчание. То, что сказал Картер, очень напоминало предложение о разделе сфер влияния, а такие вопросы экспромтом не решались.

Чтобы как-то выйти из положения, генеральный секретарь произнес давно заученную фразу о том, что Советский Союз никогда не вмешивался во внутренние дела Афганистана и ждет того же от США. На этом разговор и закончился.

Позже помощник президента по национальной безопасности, столь же умный, сколь и циничный, З. Бжезинский в своих мемуарах напишет, что в Вене им не удалось втянуть русских в подробное обсуждение геополитических озабоченностей США. Скорее всего, именно с подачи Бжезинского американский президент затронул тему о разделе сфер влияния. Последний раз эту тему руководители СССР и США обсуждали в Ялте сразу после окончания Второй мировой войны.

Однако, вернувшись в Москву, наши руководители, включая Б.С. Иванова, в очень узком кругу подвергли анализу слова Картера. Устинов и Андропов склонялись к тому, что американцы предложили следующий торг: регион Персидского залива и Аравийского полуострова отходит к ним, а Советский Союз получает Иран и Афганистан. Устинов считал, что следует без промедления согласиться с таким вариантом, но его пыл охладил Громыко: «В Вене Картер вовсе не говорил о разделе сфер влияния, а всего лишь призвал проявлять взаимную сдержанность в том, что касается Афганистана и Ирана, — это раз. И согласиться с тем, что государства Персидского залива входят в сферу геополитических интересов Соединенных Штатов, — это два». Андропов тоже не был сторонником переговоров с американцами по этому поводу, считая, что Афганистан и так находится в орбите Москвы, а Иран пока потерян как для Штатов, так и для СССР.

После долгих обсуждений решение было принято такое: озвученное Картером предложение проигнорировать, при этом продолжать внимательно отслеживать ситуацию на Среднем Востоке. Нарастающая активность американцев в Пакистане, и в особенности их очевидная поддержка афганских контрреволюционеров, — вот что было бесспорным и по-настоящему беспокоило Москву.

29 июня члены советского политбюро рассмотрели очередную записку за подписью все той же четверки (Громыко, Андропов, Устинов, Пономарев) и согласились с тем, что обстановка в Афганистане продолжает осложняться. Формулировки этого документа отражали нараставшее беспокойство в советских ведомствах.

Так, говоря о причинах ухудшения ситуации, члены политбюро прямо указывали, что Тараки и Амин, сосредоточившие в своих руках всю полноту власти, нередко допускают ошибки и нарушения законности, в стране отсутствует широкая поддержка новой власти, не созданы местные органы самоуправления, а «рекомендации наших советников по этим вопросам афганскими руководителями практически не реализуются». Далее в записке указывалось, что предпринимаемые правительством ДРА меры по стабилизации обстановки оказываются малоэффективными, а контрреволюция сосредоточивает свои усилия на разложении афганской армии. «При этом используются разнообразные средства: религиозный фанатизм, подкупы и угрозы. Применяются методы индивидуальной обработки офицеров для склонения их к измене. Такие действия реакции приобретают широкие масштабы и могут привести к опасным для революции последствиям».

Как и было положено в такого рода посланиях, далее следовали меры, которые могли бы исправить ситуацию. Предлагалось направить от имени политбюро письмо в адрес ЦК НДПА, в котором в товарищеской форме выразить озабоченность и беспокойство советского руководства и высказать рекомендации по укреплению народной власти. Предлагалось укрепить аппарат партийного советника и дать согласие на направление партсоветников в провинциальные и городские органы власти. Предлагалось командировать в Афганистан в помощь главному военному советнику опытного генерала с группой офицеров для работы в войсках, а также дополнительно отправить еще пятьдесят военных советников, включая политработников и офицеров военной контрразведки.

Однако самым принципиальным и секретным был четвертый пункт в этих предложениях, который гласил: «Для обеспечения охраны и обороны самолетов советской авиаэскадрильи на аэродроме Баграм направить в ДРА, при согласии Афганской Стороны, парашютно-десантный батальон в униформе (комбинезоны) под видом авиационного технического состава. Для охраны совпосольства направить в Кабул спецотряд КГБ СССР (125–150 чел.) под видом обслуживающего персонала посольства. В начале августа с.г., после завершения подготовки, направить в ДРА (аэродром Баграм) спецотряд ГРУ Генерального штаба с целью использования в случае резкого обострения обстановки для охраны и обороны особо важных правительственных объектов».

То есть по сути дела уже тогда, в конце июня, на сцене появилось ружье. А раз оно появилось, то обязательно должно было выстрелить.

Кроме того, тем же решением политбюро в Кабул опять посылали Б.Н. Пономарева — «для беседы с руководителями ДРА».

Есть основания считать, что уже в самом начале лета настроения в московских верхах стали меняться в пользу принятия каких-то более радикальных решений по Афганистану. Тараки казался членам политбюро славным малым, но неспособным к управлению кораблем в штормовую погоду. Амин все больше раздражал своим интриганством и желанием вести собственную игру. При таком раскладе корабль мог в любой момент пойти ко дну. Следовало что-то предпринять, но что — это было пока не совсем ясно.

Комитет госбезопасности был в готовности восстановить замороженные было связи с опальными лидерами фракции «парчам», которые находились в эмиграции, в основном в странах Европы. Разведуправление Генерального штаба продолжало интенсивно натаскивать «мусульманский батальон» в Чирчике. Резидентуре КГБ в Кабуле было рекомендовано повнимательнее присмотреться к зреющей оппозиции внутри «халька».

* * *

Переговоры, а лучше сказать торги, между Тараки и Амином относительно «банды четырех» продолжались более полутора месяцев. Амин настаивал на отправке начальника службы безопасности и министров послами за границу. Тараки, зная о личной преданности ему этих офицеров, хотел отстоять статус-кво или добиться хотя бы видимости примирения с Амином. Однако Ватанджар и Сарвари, которые хорошо понимали правила затеянной игры, на такое примирение ни за что бы не пошли. В конце концов, Тараки немного, как ему казалось, совсем чуть-чуть, уступил Амину. 27 июля в соответствии со специальным указом Ревсовета ДРА глава государства взял на себя командование афганской армией, поручив при этом заниматься всеми делами министерства обороны «своему выдающемуся и любимому ученику товарищу Амину». Ватанджар был передвинут на должность главы МВД, а Маздурьяр лишился поста министра внутренних дел и стал министром по делам границ и племен.

Эти перестановки Тараки и Амин представили членам Ревсовета и ЦК НДПА как решение, согласованное с советскими руководителями, сославшись на секретные беседы с кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС Пономаревым, вновь посетившим Кабул с неофициальным визитом. На самом деле на встречах Пономарева с Тараки и Амином никакие кадровые перемены в афганском руководстве не затрагивались, а тем более не обсуждалась тема раскола, наметившегося в высшем эшелоне халькистов.

Возможно, материалы, направленные по линии КГБ еще в июне, не показались Центру достаточно тревожными. Возможно, они (эти материалы) не были доложены наверх как надо. А также возможно, что никто в Москве тогда не был готов должным образом глубоко и серьезно воспринять поступившую из Кабула информацию, представить себе, к чему может привести наметившееся противостояние Амина и Тараки.

Советские руководители, незнакомые с жестокими обычаями пуштунов, думали примерно так: «Ну, подумаешь, отправят парочку молодых министров послами за границу. Для них это не так уж и плохо. Поживут в свое удовольствие, расширят кругозор, наберутся опыта. К тому же кадровые перестановки — это внутреннее дело афганских друзей, и влезать нам в эти заморочки не следует. Другое дело — исламские экстремисты. Они круглые сутки не расстаются с оружием. По пять раз в день совершают свой намаз. Имеют по нескольку жен и не боятся смерти, так как думают, что убитые в войне с неверными обязательно попадут в рай. Это люди из другого, непонятного нам мира. Вот где действительно таится угроза продвижению Афганистана по пути прогресса».

Пономарев на встрече с афганскими вождями выразил глубочайшую обеспокоенность советского руководства по поводу активизации контрреволюционной деятельности исламских группировок и, прежде всего, усиления влияния реакционного духовенства в армии. Его собеседники, подтвердив, что тревога товарищей из политбюро ЦК КПСС имеет самые серьезные основания, не замедлили в очередной раз поднять вопрос о введении в страну советских войск. Пономарев от обсуждения военной темы ловко уклонился и тотчас переключился на необходимость расширения социальной базы революции за счет привлечения в качестве естественных союзников НДПА самых широких слоев трудящегося населения страны. Далее речь пошла о работе партийных советников, направляемых в Афганистан по линии ЦК КПСС. Руководители ДРА, к великому удовольствию московского визитера, высоко оценили их деятельность, отметив, что эти советники «являются носителями бесценного опыта и мудрости советских коммунистов и оказывают огромную помощь в деле партийного строительства».

Судя по всему, неофициальный визит Пономарева в Кабул и на этот раз получился не очень результативным. Беседы с афганскими руководителями проходили довольно вяло. Какой-либо новой интересной и важной информации они московскому гостю не сообщили. Серьезных конкретных договоренностей достигнуто не было.

И Тараки, и Амин уже успели понять, что Пономарев — это не тот человек, который принимает решения в Москве. Они воспринимали его как высокопоставленного партийного чиновника, но не имеющего абсолютно никаких полномочий и не способного проявить личной инициативы или отстоять свою собственную точку зрения. Без всякой надежды на успех, скорее по инерции, они озвучили ставшие уже дежурными просьбы о прямом участии советских военнослужащих в сражениях против оппозиции. Пономарев, в свою очередь, тоже без всяких шансов быть услышанным, призывал афганцев работать дружно, соблюдать принцип коллективного руководства в партии.

Впрочем, и Пономареву в этой ситуации можно было только посочувствовать. Родное ленинское политбюро поручило ему заведомо проигрышное дело. Ситуация, сложившаяся в Афганистане к лету 1979 года, стала настолько запутанной, сложной, противоречивой, что наверху явно растерялись. Когда речь на заседаниях в Кремле и на Старой площади заходила об афганских делах, то в выступлениях советских руководителей все чаще сквозило раздражение, желание переложить ответственность на чьи-то другие плечи. Вместо обещанного строительства социализма за Амударьей нарастал хаос, лилась кровь, а внутри афганского руководства продолжалась самая настоящая война.

Что же касается раскола внутри халькистов и угрозы, нависшей над Тараки, то здесь следует сказать, что Москва не спохватилась тотчас еще и по другой причине. Наряду с информацией, которая шла по «комитетским» каналам, поступали сведения и по линии других ведомств. Например, военные советники генералы Горелов и Заплатин продолжали в своих донесениях высоко отзываться об организационных талантах Хафизуллы Амина и целиком поддерживали его в борьбе с «бандой четырех». Когда Пономарев, будучи в Кабуле, вскользь поинтересовался мнением главного военного политсоветника о конфликте Амина с министрами, Заплатин рассказал ему такую историю. Его кабинет в здании министерства обороны находился на втором этаже, а кабинет Ватанджара на первом, и через окно Василию Петровичу было хорошо видно, чем занят министр обороны. Обычно к полудню к нему приезжали Гулябзой и Маздурьяр, реже Сарвари, и все вместе они отбывали в неизвестном направлении. Однажды Заплатин не выдержал и решил поинтересоваться, чем же занимаются после обеда герои революции. Он без предупреждения нагрянул в кабинет министра. Гулябзой при этом пытался спрятаться за ширмой, откуда, словно нашкодивший мальчишка, был извлечен генералом. На упреки Заплатина министры ответили так: «Мы — молодые люди, мы совершили революцию, и мы заслуживаем права на то, чтобы иногда развлечься». Оказывается, развлекались они почти каждый день, а работали только до обеда.

Так что, судя по всему, и у Амина были серьезные поводы выражать недовольство назначенцами Тараки. Сам-то Амин, в отличие от подавляющего большинства других афганцев, был трудоголиком и требовал того же от своих починенных. Нет, не все так однозначно было в этом конфликте.

* * *

Гератский мятеж стал своеобразным сигналом для ЦРУ к активизации действий на афганском направлении. В марте Управление направило в Белый дом свои предложения по секретной поддержке антиправительственных сил. В этом документе говорилось, что советские лидеры проявляют очевидную обеспокоенность ситуацией в Афганистане. В своих попытках объяснить причины неудач Москва все чаще прибегает к упрекам в адрес США, Пакистана и Египта, которые якобы активно поддерживают вооруженную оппозицию. На самом деле американцы — во всяком случае на государственном уровне — к тому времени были мало вовлечены в афганские дела. Как раз в этом мартовском послании ЦРУ предлагалось значительно увеличить помощь контрреволюционным силам.

Американская разведка рассматривала Афганистан в контексте всей ситуации, сложившейся к тому времени в регионе. Штаты потерпели болезненное поражение в Иране, откуда им пришлось уйти после свержения шаха. Захватившие власть хомейнисты яростно критиковали американцев. Обширный кусок земного шара, богатый нефтью и стратегически важный со всех точек зрения, сейчас оставался бесхозным, но вполне мог перейти под контроль Советов. Заокеанские политологи назвали этот регион — от Эфиопии и Ближнего Востока до Ирана, Пакистана и Афганистана — «дугой кризисов» и старались убедить своих граждан, что СССР спит и видит свое присутствие в этой важной зоне.

Но поскольку никаких серьезных доказательств советской экспансии тогда не было, то в архивах раскопали байку о завещании Петра Первого, в котором царь якобы повелевал своим наследникам приближаться как можно ближе к Константинополю и к Индии. «Кто господствует там, будет властелином всего мира». Независимая американская пресса вдруг, словно по чьей-то команде, дружно принялась эксплуатировать этот миф, пугая обывателя советским сапогом, нависшим над странами «дуги кризисов» и в первую очередь над Персидским заливом.

Разрядка заканчивалась, на смену ей приходил длительный период конфронтации. Холодная война приближалась к своему пику.

Предлагая начать широкомасштабные тайные операции по поддержке мятежников, разведка преследовала далеко идущие цели. Главная из них заключалась в том, чтобы втянуть Советы в вооруженную борьбу и тем самым обескровить главного врага. Если позиции партизан будут крепнуть, Москве невольно придется расширять свою военную помощь режиму вплоть до прямого вторжения в Афганистан, так рассуждали аналитики ЦРУ. Это станет капканом для Советского Союза. Ловушка захлопнется, как только первые регулярные части пересекут границу и вступят в сражения с отрядами исламской оппозиции.

Советы неминуемо завязнут в кровопролитных стычках с партизанами и лишатся возможности установить тотальный контроль над богатым нефтью регионом Залива — это раз. Будущий конфликт станет подарком для пропагандистов, которые наконец-то получат зримые доказательства вероломства Кремля и его экспансионистских планов, — это два. А если боевые действия продлятся длительный период, то они наверняка истощат СССР, и тогда победа в холодной войне останется за американцами.

6 марта Специальный координационный комитет (закрытая структура при Кабинете, которая осуществляла наблюдение за тайными операциями в интересах президента) потребовал от ЦРУ разработать более детальный план американского участия в Афганистане.

Офицеры Лэнгли отправились на Средний Восток с целью изучения ситуации и выработки конкретных предложений. В Пакистане они обнаружили лагеря с десятками тысяч афганских беженцев, многие из которых были готовы вернуться на родину с оружием в руках, чтобы сбросить «режим неверных». Дело оставалось за малым: дать им это оружие. Здесь, правда, существовала одна формальная трудность, связанная с охлаждением отношений между Зия-уль-Хаком и Картером. Запад жестко критиковал пакистанского президента за нарушения прав человека, отсутствие демократических свобод и тайную разработку ядерного оружия. Но оперативники ЦРУ быстро смекнули, что это как раз тот случай, когда пакистанский президент, конечно, «сукин сын, но это наш сукин сын». С ним вполне можно было договориться если не по всем, то по большинству вопросов, касающихся поддержки афганского сопротивления.

Бюрократическая машина в Вашингтоне закрутилась, стала быстро набирать обороты, и теперь уже никакая сила не могла остановить ее.

30 марта на секретной сессии Специального координационного комитета представитель Госдепартамента сообщил: администрация Картера согласна с тем, что США должны повлиять на ситуацию в Афганистане и воспрепятствовать расширению влияния Советов в этом регионе и в других странах третьего мира. Однако тогда еще не было ясности, какие шаги следует предпринять. Поставить повстанцам оружие и амуницию? Оказать им финансовую поддержку? А как на это отреагирует Москва? Насколько далеко зайдут коммунисты в своих ответных действиях?

Риск спровоцировать третью мировую войну был очень велик. Поэтому американцы начинали свои тайные операции с величайшей осторожностью. По совету Згибнева Бжезинского помощь мятежникам сначала стали оказывать не оружием, а медикаментами, рациями, техническими средствами и деньгами. На эти цели, а также на пропаганду и психологические операции летом 79-го было выделено 500 тысяч долларов — смешная сумма по сравнению с теми миллиардами, которые стали дарить повстанцам впоследствии. Впрочем, эту осторожность и скрытность американские спецслужбы проявляли и на протяжении всей последующей войны в Афганистане.

В соответствии с условием, выдвинутым президентом Зия-уль-Хаком, американская помощь не могла направляться партизанам напрямую, а только через посредничество пакистанской разведки. Это, конечно, грозило некоторыми издержками, поскольку уровень коррупции в Пакистане был запредельно высок и часть выделяемой помощи неминуемо оседала в ISI, но зато «уши» ЦРУ не торчали в афганском огороде.

Параллельно с этим офицеры кабульской резидентуры ЦРУ получили указание еще внимательнее отслеживать внутренние процессы в ДРА, степень вовлеченности СССР, а также изучать потенциал набирающей силы контрреволюции.

Слух, пущенный противниками Амина в НДПА, о том, что «второй человек» является давним агентом американских секретных служб, еще в начале 1979 года достиг посольства США. Заинтригованный Адольф Дабс как-то прямо спросил у резидента ЦРУ, так ли это?

— Увы, так бывает только в голливудских фильмах, — рассмеялся Турко. — Это слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

— Но, возможно, ты не знаешь всего. Его могли вести фэбээровцы…

— Могли, — согласился резидент. — Но тогда кто-то обязательно прибыл бы из Штатов для поддержания связи с агентом. А ведь никого нет. И потом этот Амин очень уж смахивает на полпотовца, чтобы быть нашим человеком.

Став после гибели Дабса руководителем дипмиссии, Амстутц пять раз встречался с Амином наедине. Это были частные встречи, без протокола, о них не сообщала пресса, и даже из ближайшего окружения премьер-министра мало кто знал об этих контактах. Как позже вспоминал Амстутц, афганец в ходе бесед с ним всегда «проявлял непреклонную враждебность по отношению к США». А скрытный характер встреч в итоге сыграл с Амином злую шутку, о них узнали сотрудники КГБ и сделали свои выводы: афганский лидер затеял за спиной Москвы собственную игру и поэтому надо с ним кончать.

Судя по всему, у некоторых начальников в Москве и в Вашингтоне в этот период началась взаимная паранойя: Советы подозревали американцев в тайных приготовлениях по захвату Афганистана, а Штаты, напротив, убеждали себя и своих союзников в том, что русские вот-вот бросят свои танковые колонны на юг с целью захвата нефтяных полей вблизи Персидского залива.

Итак, летом 1979 года исламская вооруженная оппозиция (будущие моджахеды, а впоследствии — талибы) начала получать через посредничество пакистанской разведки американскую помощь. И это почти сразу стало известно советской разведке. Изучив поступившую информацию, в ЦК КПСС распорядились дать ответный залп из «информационных орудий», подключив к этому не только прессу СССР и стран Восточной Европы, но и СМИ государств третьего мира, а также газеты левой ориентации Запада. Когда на американцев обрушился шквал обвинений, Госдепартамент дал команду отреагировать соответствующим образом по дипломатическим каналам.

К послу Пузанову напросился на прием временный поверенный в делах США в ДРА Флэтин. Он сообщил, что исполняющий обязанности главы миссии Амстутц выехал в Вашингтон для консультаций, а ему, Флэтину, поручено передать советской стороне документ Госдепа под названием «Ложные утверждения об американском вмешательстве в Афганистане». Это была короткая нота, довольно вяло сообщавшая о том, что США ни при чем. Ознакомившись с ней, Пузанов в жестких выражениях отмел все претензии в адрес родной страны и постарался заверить гостя, что советские СМИ правильно освещают и комментируют ход событий в Афганистане.

— Наши корреспонденты ссылаются на выступления товарищей Тараки и Амина, которые неоднократно приводили примеры вмешательства США во внутренние дела Афганистана, — пояснил Пузанов, а потом добил американца его же оружием: — На это указывают также и сообщения корреспондентов западных, в том числе и американских, газет и журналов, которых трудно заподозрить в пристрастном отношении к США.

Флэтин при этих словах слегка поник, потому что как раз недавно один из влиятельных американских еженедельников и вправду поведал читателям некоторые детали тайных операций ЦРУ против ДРА. А Пузанов продолжал напористо добивать коллегу:

— Прекратите свое вмешательство, тогда не будет и повода для обвинений. Я хочу вам также напомнить, что сенат США отклонил предложение президента Картера о предоставлении Афганистану американской помощи в размере 17 миллионов долларов. И несмотря на это, правительство ДРА сохраняет к вам дружественное отношение. Об этом, в частности, говорит такой факт: 4 июля на приеме в вашем посольстве по случаю Дня независимости США с афганской стороны присутствовал целый ряд высоких гостей, в том числе два министра и два заместителя министра.

— Это действительно так, — согласился Флэтин, — и мы высоко оцениваем такие позитивные моменты. Однако в то же время хочу обратить ваше внимание на то, что правительство США не имеет возможности оказать какое-то давление на военную администрацию Пакистана вследствие целого ряда разногласий двухстороннего характера, включая расхождение по вопросу о ядерном оружии.

Расстались американец и русский холодно.

Поскольку градус конфронтации нарастал, Госдеп принял решение еще больше сократить число сотрудников своего посольства в Кабуле, а также эвакуировать членов их семей. Афганскую столицу должны были покинуть около ста человек, о чем Амстутц заблаговременно проинформировал заместителя министра иностранных дел ДРА Ш.М. Доста. Во время беседы с ним глава американской дипмиссии подчеркнул, что подобная акция предпринимается не из-за политических причин, а продиктована исключительно соображениями безопасности граждан США. Кроме того, Амстутц заверил афганского чиновника в том, что американская сторона не намерена предавать эту акцию огласке.

— Но, разумеется, если кто-то из прессы задаст прямой вопрос, то мы будем обязаны дать точный ответ, — оговорился глава дипмиссии.

На беду такой прямой вопрос был задан представителю Госдепа буквально на следующий день корреспондентом влиятельной газеты «Вашингтон пост». Ознакомившись с опубликованным на страницах этой газеты комментарием, афганцы пришли в ярость. Заместитель министра Дост тут же пригласил к себе Амстутца и устроил ему настоящую выволочку.

— Подобные публикации создают неверное впечатление об Афганистане, — сказал он. — Вы нарушили договоренность, согласно которой утечки об эвакуации ваших граждан не должны были появиться в прессе.

Но это было не все. В тот же день американское посольство получило ноту, в которой содержалось требование МИД ДРА еще больше сократить число дипломатов, аккредитованных в Кабуле.

25 июля Амстутц в сопровождении Флэтина пришел к Пузанову, решив, что все это — происки русских.

— У нас создается впечатление, что афганская сторона слишком болезненно реагирует на наше понятное желание обеспечить безопасность американских граждан, — объяснил Амстутц после обычных протокольных приветствий. — Наши официальные лица неоднократно заявляли о том, что США не поддерживают повстанцев в Афганистане, не снабжают их оружием или деньгами. Два года назад Афганистан имел хорошие отношения почти со всеми странами, включая Иран, Пакистан, Китай и США. Сейчас он испортил отношения с соседями и с западными государствами. У нас складывается мнение, что Амин сознательно ищет конфронтации с США.

— Вы не правы, мистер Амстутц. Афганистан никоим образом не пытается ухудшить афгано-американские отношения, — возразил ему советский посол. И снова вспомнил недавний прием в американском посольстве. — Афганская сторона была весьма высоко представлена на торжестве по поводу Дня независимости Соединенных Штатов. Что же касается обострения отношений с соседями, то это целиком связано с их открытым вмешательством во внутренние дела ДРА.

Каждый из дипломатов в ходе этой встречи должен был сыграть свою заранее отрепетированную партию, и каждый ее сыграл. Однако в конце американец не удержался от импровизации:

— Все же я обращаю ваше внимание на то, что афганское правительство в последнее время весьма неохотно сотрудничает с нашим посольством в ряде вопросов, например, связанных с убийством посла США мистера Дабса, — сказал он. — Четыре раза мы направляли ноту в МИД ДРА с просьбой ответить на некоторые вопросы относительно оружия, которым пользовались террористы, но так и не получили ответа.

«Мы тоже хотели бы это знать», — подумал Пузанов, но вслух сказал:

— Процесс улучшения отношений должен быть взаимным. И неправильно упрекать нас в том, что мы не можем воздействовать на афганскую сторону в вопросе эвакуации американских граждан. Мы к этому никакого отношения не имеем. Афганское руководство само решает, что и как ему надо делать.

Амстутц тонко улыбнулся и дал понять, что эта тема для него исчерпана.

* * *

Судьба старшего лейтенанта КГБ Валерия Курилова круто переменилась пасмурным октябрьским днем 1978 года. В этот день его, рядового опера Орловского областного управления, вызвал к себе начальник отдела и без эмоций в голосе сказал, что руководство решило направить Курилова на учебу в Москву. Молодой контрразведчик обрадовался, решив, что речь идет о знаменитом (в узких кругах) Краснознаменном институте, где готовили офицеров для Первого главного управления, то есть для внешней разведки. Это были «белые воротнички» Комитета, его элита, попасть в их число для обычного провинциального работника, не имеющего блата, считалось редкой удачей. Однако начальник быстро остудил Валерия, пояснив, что направляют его на Курсы усовершенствования офицерского состава (КУОС), которые находились в подмосковной Балашихе и опекались управлением нелегальной разведки. Про эти курсы шепотом говорили, что готовят на них диверсантов для использования в глубоком тылу противника в случае начала большой войны. Допускались к такой подготовке люди физически крепкие, обязательно имеющие спортивные разряды, знающие хотя бы один иностранный язык, устойчивые в морально-волевом отношении.

В первых числах января 1979 года Курилов прибыл на секретную учебную базу в Балашихе и вместе с такими же лейтенантами и капитанами, согласно анкетным данным отобранными по всему Союзу, приступил к занятиям.

К тому времени школа диверсантов существовала уже десять лет, и через нее прошло несколько сот офицеров, которые после семимесячной подготовки обычно возвращались в свои прежние провинциальные управления, однако Центр ставил их на особый учет. Этот спецконтингент ПГУ должен был находиться в состоянии постоянной готовности к тому, чтобы по сигналу немедленно явиться в указанное место и быть тайно заброшенным в разные страны. Ясно, что не по туристическим путевкам. Действовать за кордоном предстояло нелегально, а задания могли быть самыми разными — от работы с местной агентурой до таких силовых акций, как уничтожение стратегически важных объектов противника, их штабов, ракетных баз, линий коммуникаций.

И сам Андропов, и его генералы в управлении «С» (нелегальная разведка) относились к этому подразделению с особым вниманием. Командовать КУОСом назначили опытного диверсанта, фронтовика полковника Бояринова, который по крупицам собирал опыт закордонных разведывательно-диверсионных групп, накопленный и у нас, и за рубежом. Преподавали специфическую науку самые тертые специалисты-агентурщики, взрывники, страноведы, снайперы. И помимо рутинных, положенных по учебному плану дисциплин офицерам прививали то, что они сами называли «куражом» — чувство некоего превосходства перед другими, внутреннее ощущение того, что для них нет никаких преград.

Спустя полгода, в начале июня, слушатели курсов почувствовали в поведении своих преподавателей что-то неладное. И тематика занятий стала другой: теперь больше времени уделяли таким несвойственным для разведчиков-диверсантов дисциплинам, как освобождение заложников, захват объекта, охрана. Вскоре все прояснилось: из ПГУ к ним прибыл большой начальник, который, не представляясь, сообщил, что из слушателей этого потока будет сформирован специальный отряд и его направят в Афганистан. Задача: обеспечить безопасность работающих там советских граждан, помочь местным спецслужбам в борьбе с мятежниками, ну и быть готовыми для выполнения других заданий — по обстановке. «Дело это добровольное, — пояснил начальник. — Любой вправе отказаться без всяких на то последствий».

К началу июля отряд из 38 человек, получивший кодовое название «Зенит», был готов к выполнению задачи. Впервые за много лет за границу отправлялось спецподразделение КГБ, имевшее собственное вооружение, спецсредства, свою связь. Командиром был назначен Григорий Бояринов, его замами — Василий Глотов и Александр Долматов. 4 июля зенитовцы под покровом темноты вылетели из подмосковного аэродрома Чкаловский в Афганистан.

Сначала всех их разместили в пустующей летом посольской школе. В первый же день построили, и перед бойцами спецназа ПГУ выступил подполковник Бахтурин, который был представлен как офицер безопасности при советском посольстве. Одетый в кожаную черную куртку, невысокий и коренастый, Бахтурин строго оглядел элиту спецназа и… пригрозил суровыми карами тем, кто будет замечен в шашнях с незамужними посольскими девицами. «Вылетите у меня как миленькие и из Афганистана, и из Комитета», — пообещал он вместо приветствия.

Другой сюрприз исходил от жены посла, которую здесь со смесью почтения и страха называли «мама». Узнав о прибытии зенитовцев, она категорически запретила им пользоваться бассейном, заходить в магазин и вообще появляться на глаза дипломатам, их женам и детям. «Солдафоны», — презрительно кривила губы «мама». Это сильно покоробило Курилова. «Как же так, — думал он, — мы прибыли сюда для обеспечения безопасности посольства и всей совколонии, мы, можно сказать, будем рисковать своими жизнями, а тут нас считают людьми даже не второго, а третьего сорта».

Вообще, много в этом новом заграничном существовании оказалось совсем не так, как виделось в Москве. Сначала им — офицерам Комитета, элите спецназа — поручили рутинную роль охранников территории посольства. Ходили по периметру, как рядовые солдаты, несли службу на постах, сопровождали начальство при выездах в город. Ничего особенно героического в этом не было. Только однажды случился напряг — когда взбунтовался батальон афганских коммандос в крепости Бала-Хиссар и по городу разнеслись панические слухи: мятежники идут резать коммунистов и советских. По тревоге зенитовцы заняли свои места на заранее оборудованных огневых точках, приготовились к бою. Но все обошлось, бунт в тот же день был подавлен самими афганцами.

На следующий день после этого приключения Курилова вызвал командир группы: «Собирайся. Сейчас машина тебя отвезет на виллу к Долматову. Там теперь будешь жить и нести службу».

В двухэтажном доме за глухим каменным забором — так называемой «первой вилле» — размещалась часть отряда «Зенит». Дом находился неподалеку от посольства, в той части города, которая почти сплошь состояла из таких одинаковых вилл, где жили крупные чиновники, купцы и некоторые сотрудники советского посольства.

Так для Валерия Курилова начался новый этап его афганской жизни, и был этот этап куда приятнее, чем прежний. Он поступил в распоряжение Александра Долматова, которого знал еще по Высшей школе КГБ, там Долматов преподавал физподготовку, учил слушателей приемам рукопашного боя, владению холодным оружием и другими предметами «для выполнения боевой задачи». По Долматову, таким предметом мог стать даже обыкновенный веник. Не говоря уже о зубной щетке. Ту же науку он преподавал им и на КУОСе. Коренастый, плотный, живой, Александр Иванович был самым любимым преподавателем у молодых офицеров. А у Курилова с ним установилась особенная связь, какая бывает у талантливого учителя и способного ученика.

Через пару дней в дачном местечке Пагман под Кабулом начались занятия с работниками службы безопасности АГСА. Сначала, построив их, Долматов непререкаемым тоном изрек:

— Ровно через месяц вы станете настоящими мастерами рукопашного боя. Перед вами не устоит ни один враг. Японские каратисты, которых вы видели в кино, будут казаться бледными тенями по сравнению с вами.

А чтобы ни у кого не осталось сомнений, он устроил прямо на полянке показательный бой с Куриловым, выступавшим в роли спарринг-партнера. Валера нападал на Долматова с ножом, пытался заколоть его штыком, подкарауливал сзади, но в итоге каждый раз оказывался поверженным на землю. На афганцев все это произвело сильное впечатление.

Занятия в Пагмане чередовались с регулярными выездами в город. Командование поручило им хорошенько изучить столицу, проработать маршруты на все случаи жизни (внезапная эвакуация, секретная встреча с источником и пр.), разведать подходы к некоторым важным объектам. Это уже было похоже на настоящую работу.

А работа, как скоро понял Курилов, обычно заключалась в том, чтобы выявлять и наказывать врагов революции. Такими врагами чаще всего оказывались не таинственные и страшные ихваны, то есть религиозные фанатики, а их же товарищи по партии, только принадлежавшие к крылу «парчам». Врагов-парчамистов хватали почти ежедневно: в воинских частях, госучреждениях, поднимали по ночам с постели. Курсанты наивно хвастались: «Сегодня еще одного поставили к стенке». Иногда при этом, чтобы доставить приятное советским инструкторам, они добавляли, что при аресте помогли приемы, которыми их научил Долматов. Зенитовцы только сокрушенно переглядывались между собой: вмешиваться в оперативные дела афганской контрразведки им было строжайше запрещено.

Впрочем, далекому от местных тонкостей Курилову иногда казалось, что эти неведомые парчамисты и есть злейшие враги Апрельской революции. У нас, в нашей истории, ведь тоже были такие, разные там троцкисты, зиновьевцы и прочие фракционеры, и партия точно так же беспощадно расправилась с ними. К тому же здесь мистический, непонятный Восток, кто их разберет…

Одно твердо усвоил Курилов: Афганистан — сфера нашей большой политики, и он, помогая Апрельской революции, защищает национальные интересы своей страны.

Постепенно, изучая на всякий случай своих афганцев, Валерий вдруг с удивлением обнаружил, что, оказывается, не все они боготворят главного героя революции, второго человека в стране Хафизуллу Амина. Более того, некоторые его просто ненавидят. Однажды один из курсантов, выбрав подходящий момент, шепнул на ухо Курилову: «Передайте своим, чтобы они не верили Амину. Он — враг. Настоящий фашист! И он хочет убить Тараки». Курилов от таких слов потерял дар речи. А афганец продолжал: «У нас есть информация, что он готовит это убийство в аэропорту».

Вот тебе и раз. Это уже была серьезная информация, и ей надо было дать ход. Долматов, услышав о разговоре, тут же повез Валеру в посольство к начальнику «Зенита». Бояринов набрал внутренний номер телефона и с кем-то переговорил. «Поднимайся на второй этаж, там тебя проводят к заместителю резидента, все ему доложи», — велел он Курилову.

Орлов-Морозов невозмутимо выслушал спецназовца. И только, когда тот передал ему блокнот со своими установочными записями, замрезидента высказал некоторое подобие удивления:

— А вам что… в Москве… давали такое задание… разрабатывать местных контрразведчиков? — спросил он, по обыкновению делая длинные паузы между словами.

— Нет, я сам, — у Курилова мелькнула мысль, что его самодеятельность, кажется, не понравилась этому интеллигенту с трубкой. — Это сейчас я боец спецназа, а по основной профессии остаюсь контрразведчиком. И поэтому решил, что будет полезно изучить сотрудников иностранной спецслужбы. Мало ли как там дальше повернется.

— Кто еще знает… об этой вашей… инициативе?

— Командир отряда полковник Бояринов. Я действовал по его разрешению.

— Хорошо, — смилостивился Орлов-Морозов. — Блокнот оставьте нам. Начатую работу… продолжайте. Но будьте… осторожны. И отписываться приходите сюда. На вилле… никаких записей больше не держать.

«Странно, — подумал Курилов, — а почему он никак не реагирует на тревожное сообщение по поводу готовящегося покушения на Тараки?» И словно подслушав его мысли, замрезидента добавил:

— Про возможный теракт… в аэропорту… нам уже известно. Ваша информация является… еще одним подтверждением. Мы работаем в этом направлении.

Тогда же, летом, а точнее — в начале июля, на авиабазу Баграм тяжелыми транспортными самолетами был переброшен батальон десантников 105-й дивизии ВДВ из Витебска. Ему было поручено обеспечить надежную охрану базы, приемку самолетов с грузами из СССР. Участие в боевых действиях против мятежников исключалось.

* * *

11 августа Старостин и его жена ехали в аэропорт Шереметьево. Отпуск закончился, нужно было возвращаться в Кабул. В такси молчали.

Таксист, поняв, что пассажиры ему попались не словоохотливые, включил радиоприемник. В «Последних известиях» сообщили, что сегодня в небе недалеко от города Днепродзержинска столкнулись два авиалайнера, погибло много людей. В числе жертв почти в полном составе футбольная команда «Пахтакор». Веселенькое сообщение и, главное, своевременное, если учесть что нам с женой предстоит полет в Ташкент и далее, с грустной иронией подумал Старостин.

«Я уже не удивляюсь, когда поезд опаздывает на два-три часа. Я не удивляюсь тому, что падают самолеты. Я удивляюсь тому, что поезда у нас вообще куда-то ходят, а самолеты взлетают, прежде чем упасть, — вспомнил Валерий слова начальника афганского направления[41], сказанные им во время небольшого пикника на природе, устроенного для Старостина и его семьи во время отпуска. — В стране бардак. Все делается ради отчета, а не ради дела. На бумаге выходит гладко, а на деле — хуже некуда. Главное — правильно отрапортовать. Вот ты, Валера, пытался донести до начальства объективную информацию о положении в Афганистане. На это Полонник, наш “варяг”[42], когда ты вышел из кабинета, сказал мне: “Что же это он у нас такой пессимист? В его-то возрасте! Берется критиковать линию партийных советников на расширение социальной базы НДПА… Может быть, он считает себя самым умным?”»

Старостин действительно в своем докладе руководству отдела не пожалел черных красок. Он пытался доказать начальству политическую несостоятельность халькистского режима, ошибочность стремления наших партийных советников расширить ряды партии за счет приема рабочих и крестьян. В своем большинстве это были люди малограмотные или совсем неграмотные, политически пассивные, незнакомые ни с историей, ни с документами НДПА. Старостин хотел убедить руководство в том, что все это делается ради «галочки» в отчете, ради рапорта наверх. А вред от таких действий очевиден: происходит размывание партийных рядов, ослабление влияния партии в стране.

Вспомнив о беседе с начальником отдела, Старостин расстроился еще больше. Чего стоили назидания генерала-американиста!

— Вы, Валерий, лучше бы думали не о просчетах наших советников в ДРА, а о том, как стать более полезным в решении главных задач советской разведки, — выговаривал ему Полонник. — Афганские проблемы не являются для нас столь уж важными. В нынешних условиях они будут успешно решаться с помощью аппарата советников, оказывающих помощь афганцам по всем линиям. Информацию о положении в стране лучше, чем резидентура, сможет добывать наше представительство, которое поддерживает непосредственный контакт с афганской спецслужбой. Резидентуре и вам, в частности, необходимо сосредоточиться на работе против главного противника и китайцев. Ведь никто этой основной задачи советской разведки не отменял. Что я вам рекомендую? Когда вернетесь в Кабул, устройте прием. Соберите представителей дипкорпуса — на своем уровне, третьих, вторых секретарей, атташе. Деньги для этого в резидентуре имеются. Выступите, например, с инициативой создания клуба молодых дипломатов. Активнее общайтесь с представителями стран Запада. Нам очень необходимы перспективные агенты из числа американцев и представителей государств, входящих в блок НАТО. Если завербуете подходящего американца или китайца — я вам обещаю — получите орден.

Благополучно долетев до Кабула, Старостин сразу же направился к резиденту. Осадчий внимательно выслушал его доклад о тех беседах в МИДе и в ПГУ, которые состоялись во время отпуска.

— Да, похоже, товарищи в Москве не очень-то понимают, какое развитие может иметь этот афганский спектакль, — задумчиво произнес Вилиор Гаврилович, потирая ладонью лысину. — Они настроены на хеппи-энд, но я боюсь, финал окажется трагическим.

Однако идею начальства о переориентации Старостина на работу по представителям Запада и Китая Осадчий воспринял с энтузиазмом. Он тут же по телефону распорядился о выделении денег на организацию приема для молодых дипломатов. Предложил пригласить «чистых» сотрудников советского посольства и журналиста ТАСС. Затем, как бы отряхнувшись от пустой и ненужной заморочки, настоятельно порекомендовал Старостину как можно скорее встретиться с недавно завербованным агентом «Кимом», имеющим непосредственные выходы на исламскую контрреволюционную группировку, ведущую активную работу в афганской армии.

20 августа Осадчий вызвал Старостина к себе в кабинет. Сначала для создания позитивного настроя на дальнейший разговор он показал сотруднику телеграмму из Центра, в которой высоко оценивалась информация завербованного им агента «Кима» относительно подрывной деятельности фундаменталистских исламских группировок в афганской армии. Далее, продолжая приветливо улыбаться, резидент поинтересовался, как здоровье оперработника, чем он в настоящее время занят, с кем из находящихся у него на связи агентов намерен в ближайшее время встретиться. Судя по тому, как плавно начальник подходил к главной теме, Валерий понял, что далее речь пойдет о чем-то очень серьезном.

Наконец-то, покончив с любезностями, Осадчий поведал Старостину о том, что вчера, во время празднования Дня независимости Афганистана, к одному из «чистых» сотрудников советского посольства (резидент назвал фамилию этого дипломата) подошел министр связи Афганистана Сеид Мохаммад Гулябзой. Он сказал, что хочет встретиться в конфиденциальной обстановке с советским послом. При этом Гулябзой просил, чтобы о его предложении советские товарищи ни в коем случае не информировали никого из афганцев. Посол Пузанов, когда ему доложили о просьбе министра, от встречи с ним отказался наотрез. И он был прав. Зачем официальному советскому представителю, главе дипмиссии ставить под сомнение искренность своих отношений с Тараки и Амином, устраивать конфиденциальную встречу с каким-то третьим лицом без их на то согласия? Однако посол все же пригласил к себе Иванова и Осадчего и рассказал им об инциденте. Представители внешней разведки КГБ тут же догадались о возможной подоплеке обращения Гулябзоя: он явно хотел довести до высшего советского руководства информацию о расколе в верхушке халькистов. И Б.С., и резидент поняли, что появился, пожалуй, уникальный шанс наконец-то более подробно прояснить складывающуюся ситуацию.

Старостин понял, что именно ему предстоит встретиться с министром. «Плакала теперь моя работа против американцев и китайцев», — подумал он, правда, без всякого сожаления. И не ошибся. Резидент наконец-то перешел к главному:

— Валерий, тебе нужно как можно скорее встретиться с Гулябзоем. Вот его домашний телефон, — Осадчий положил на стол листок с пятизначным номером. — Звони ему сегодня вечером, как можно позднее, но, конечно, не ночью. Лучше всего было бы договориться о встрече на завтра.

— Вилиор Гаврилович, сделаю все, как вы говорите, однако мне как-то неловко. Ведь Гулябзой кто? Министр! А я кто? Всего лишь третий секретарь посольства.

— Это и хорошо. Если бы с ним встретился посол или Борис Семенович, или даже я, советник посольства, это была бы встреча на заслуживающем внимания дипломатическом уровне, которую можно истолковать как попытку ведения политические переговоров за спиной руководителей страны. И совсем другое дело, если с ним встретишься ты, молодой человек, третий секретарь посольства. В случае огласки вашу встречу будет легко представить как твою или Гулябзоя личную безответственную инициативу, как не заслуживающее внимания недоразумение.

Осадчий по привычке потер ладонью лысину и помолчал, словно не решаясь сказать что-то важное.

— Понимаешь, у нас нет уверенности в том, что Гулябзой не поставил в известность о намерении тайно встретиться с нами каких-то третьих лиц. А потому вероятность «прокола» по результатам такого контакта вполне реальна. Направляя тебя на эту встречу, мы хотим минимизировать возможность политического скандала. Понятно, что больше всего в этой ситуации рискуешь ты. В случае скандала афганское руководство именно на тебя спустит всех собак. Но что поделаешь? Кому-то ведь надо, — Осадчий с виноватым видом глянул на оперработника. — Однако ты Гулябзою своей должности в посольстве не называй. Говори, что действуешь по указанию руководства, а какого — пусть он догадывается. В разговоре избегай вопросов, не касающихся темы, которую он поднимет. Своего мнения не выражай. Не давай ему никаких гарантий. Обещай только одно: все, что он скажет, будет в точности доведено до сведения советского руководства на самом высоком уровне. Об этой встрече никому не рассказывай, кроме меня и Бориса Семеновича. Оперативные вопросы организации контакта решай сам — тебе при твоем опыте работы в Кабуле это будет несложно. Лучше всего, если тебе удастся привезти министра к себе домой. Постарайся понравиться ему, держись солидно, но в то же время радушно. Внуши ему доверие к себе. Кстати, он моложе тебя на четыре года. Если все пройдет благополучно, договорись о последующих конфиденциальных контактах, которые могли бы состояться по нашей инициативе. Я думаю, что у тебя все получится.

* * *

Вечером того же дня постного месяца рамазан, когда с наступлением темноты афганцы весело разговляются после дневного воздержания от пищи, воды и веселья, Старостин организовал поездку в шашлычную в центр Кабула вместе с женой и друзьями — преподавателями Кабульского политехнического института. Пока вся компания наслаждалась сочными афганскими кебабами, посыпая их толчеными зернами винограда и давя на мясо сок из разрезанных пополам померанцев, Старостин на минуту отлучился, чтобы из расположенного неподалеку телефона-автомата позвонить Гулябзою. Звонок удался. Трубку снял сам министр. В комнате, из которой он разговаривал, слышался смех резвящихся перед сном детей и женский голос, явно пытавшийся их успокоить. Валерий в довольно расплывчатых выражениях напомнил Гулябзою о вчерашнем празднике и о том разговоре, который случился у министра с белокурым советским дипломатом. Потом он, не называя себя, предложил Гулябзою встретиться на следующий день в 19.30 неподалеку от одного из ресторанов в центре Кабула. Гулябзой спросил: «Вы афганец?» — «Нет, я близкий друг человека, с которым вы говорили вчера». — «Я приеду».

На следующий день Валерий прибыл на место встречи одетый так, как обычно одеваются учителя афганских начальных школ: потертые брюки, мятая джинсовая рубашка, изрядно стоптанные дешевые ботинки. Единственным атрибутом, не соответствовавшим этому образу, были довольно дорогие очки со стеклами «хамелеон». Свою серую «Волгу» он поставил в переулке, поблизости от условленного ресторана, а сам стал прохаживаться по улице, наблюдая за той ее стороной, откуда предположительно мог прибыть Гулябзой. Минуты через две он увидел, как недалеко от обозначенного места припарковалась «Тойота-корона» неопределенно-светлого цвета и из нее вышел человек, усами и фигурой похожий на министра связи. Как только «Тойота-корона» уехала, Валерий быстрым шагом приблизился вплотную к афганцу.

— Здравствуйте, товарищ Гулябзой! — сказал он. — Давайте не пойдем в ресторан, там вас все знают.

Министр встрепенулся, однако тут же сообразил, в чем дело.

— Поедем ко мне домой, и там спокойно обсудим все дела, — продолжил Валерий.

В движениях Гулябзоя даже при свете тусклых вечерних фонарей можно было заметить некоторую неуверенность, явное замешательство.

— Вы афганец? — опять, как и по телефону, спросил он.

— Да нет же, русский я, русский, — довольно раздраженно ответил Старостин. — Я сотрудник советского посольства. Мое имя Валерий. Идите за мной, садитесь в машину, а потом поедем ко мне домой.

Когда Гулябзой сел в «Волгу» со шторками на окнах, Старостин прежде всего проверился на предмет слежки, а затем спросил пассажира, не всполошится ли его охрана? Министр с улыбкой ответил, что он сам и есть своя охрана. «Вот мой пистолет в кобуре, вот мои пуштунские усы — этого вполне достаточно. Везите меня куда хотите, мне важно, чтобы вы знали то, о чем я вам скажу. Другого выхода нет».

В доме Старостина его гость окончательно убедился в том, что попал туда, куда хотел. На столе было блюдо с пловом, салат из печени трески, афганские фрукты и овощи, в центре стояла запотевшая бутылка «Столичной». Выпили по рюмочке «за знакомство». Старостин пояснил афганцу, что советский посол по своему высокому статусу избегает непротокольных контактов и никогда ни с кем не встречается в конфиденциальной обстановке. Поэтому ему, Валерию, поручено откровенно переговорить с Гулябзоем по всем вопросам, которые тот захочет поднять. Афганец не стал расспрашивать Старостина, какое ведомство он представляет и какую должность занимает в посольстве. Он на минуту задумался, как бы собираясь с мыслями. Потом, выразительно сверкнув своими черными глазами, начал говорить очень быстро и эмоционально:

— Товарищ Валерий! Апрельская революция в опасности! В Афганистане назревает государственный переворот. Товарищу Тараки грозит физическое уничтожение. Заговор против революции организован ЦРУ при участии давнего многоопытного агента американцев Хафизуллы Амина. Это провокатор, предатель афганского народа и Апрельской революции. В этом нет сомнений. Он намерен свергнуть Тараки и установить в стране свою кровавую диктатуру. Он хочет превратить Афганистан в военную базу США на южных границах вашей страны. Для этого он собирается развязать гражданскую войну в Афганистане, натравливая наш народ против НДПА и других прогрессивных сил. Он хочет скомпрометировать братскую, добрососедскую помощь Советского Союза, разрушить давние дружественные связи между нашими странами. Поэтому Советский Союз, исходя не только из наших, но и из своих интересов, из интересов всего международного коммунистического движения, должен незамедлительно высадить в Кабуле свои войска, хотя бы одну или две воздушно-десантные дивизии. Это может сорвать подлые планы Амина, поскольку в таком случае афганские воинские части, командование которых готово поддержать Амина, не решатся выступить на стороне предателя. Вы записывайте, записывайте, о чем я говорю, — указав на блокнот и ручку, лежащие на столе, сказал Гулябзой уже не столько приятельским, сколько министерским тоном.

Заявление о подготовке Амином государственного переворота, сделанное в столь прямой и категоричной форме и не каким-нибудь там кабинетным аналитиком или журналистом, пользующимся досужими слухами, а приближенным к Тараки афганским министром, героем революции, изображения которого красовались на первых страницах афганских газет, на какое-то время ошеломило Старостина. «Ах, Вилиор Гаврилович! Что же это вы не сказали мне, с чем идет к нам этот заявитель![43] Ведь вы же наверняка знали или, по крайней мере, догадывались, какой вопрос он захочет поднять. И не сидел бы я теперь здесь, как дурак, с раскрытым от удивления ртом, а как-то подготовился бы к этой беседе», — подумал Валерий. Спохватившись, он придвинул к себе блокнот и сделал несколько заметок по сути сказанного Гулябзоем заявления. Одновременно заставил себя собраться с мыслями, чтобы продолжать беседу.

— Товарищ Гулябзой, вы говорите об очень серьезных вещах. Такие обвинения в адрес одного из руководителей государства, второго человека в ДРА, требуют достоверного и подробного фактического обоснования. Чем вы можете подтвердить справедливость ваших слов?

— Мне достоверно известно, что Амин каждый день встречается со множеством офицеров, среди которых мои бывшие сослуживцы и друзья. После беседы с Амином некоторые офицеры приходят ко мне и тайком рассказывают, о чем шла речь. Как правило, Амин в более или менее откровенных выражениях пытается убедить их в том, что Тараки уже стар, что он очень болен, что наш вождь выжил из ума и его дальнейшее участие в руководстве государством и партией может нанести только вред делу революции. Однако я с полной ответственностью заявляю, что Тараки здоров, бодр и полон сил. Он очень много работает. Он мудро решает все государственные и партийные вопросы. Он напорист в достижении целей нашей революции. Ни о какой политической несостоятельности нашего халькистского руководителя не может быть и речи. Он часто встречается с иностранными дипломатами и журналистами, и никто из них до сих пор не усомнился в его дееспособности. Амин прямо призывает офицеров поддержать его усилия по смещению Тараки с постов руководителя партии и государства, а если Тараки не захочет покинуть свои посты, то Амин пойдет на его насильственное свержение. Некоторым из привлекаемых на свою сторону чиновникам и офицерам Амин тут же предлагает деньги. По пол-лакха[44], и даже по целому лакху. За это он требует поддержать его в критический момент, обещая при этом впоследствии назначение на какой-нибудь важный государственный пост или значительное повышение на военной службе.

— Товарищ Гулябзой, а не могли бы вы выразить то, что сейчас сказали, более конкретно? Моему руководству будут интересны факты, цифры, формулировки. Например, кого поименно, когда, за какие деньги и в каких выражениях Амин склонял на свою сторону? Каким образом оформлялись даваемые Амину обязательства? В каких учреждениях и на каких должностях работают вступившие в сговор с Амином чиновники? В каких воинских частях служат офицеры, которых таким образом за эти лакхи купил Амин? Какие воинские части при подстрекательстве продавшихся Амину офицеров могут пойти за Амином, в случае если он попытается свергнуть Тараки военным путем? Как они будут действовать в этом случае? Кто из Ревсовета и членов ЦК НДПА готов поддержать Амина в конфликте с Тараки?

Гулябзой задумался. Тыльной стороной руки он машинально отогнал муху, которая, невесть откуда взявшись, подлетела к плову. Его черные глаза потускнели.

— В данный момент я могу сообщить вам только некоторые факты. Однако более полную информацию передам, пожалуй, через пару дней.

— Вы, пожалуйста, сделайте себе краткие пометки по тем вопросам, которые нас интересуют, — сказал Старостин, вырывая лист из блокнота и подавая его вместе с ручкой министру.

Он еще раз повторил свои вопросы. Гость обозначил их на бумаге примерно следующим образом: «кто? — сколько? — выражения? — обещания? — должности? — № №? — члены Ревсовета? — ЦК и др.».

— Я соберу интересующую вас информацию в ближайшее время, — пообещал он, запихивая листок со своими заметками в записную книжку.

— А вы могли бы оформить эту информацию письменно, на языке дари? Мне хотелось бы доложить все это советскому руководству как можно полнее и обстоятельнее.

— Я постараюсь. Однако для этого мне придется привлечь других людей, — как бы что-то обдумывая и рассчитывая, ответил Гулябзой.

— А эти люди надежные? Они не расскажут о наших контактах Амину или кому-нибудь еще?

— Исключено. Это очень надежные люди. Не расскажут.

— Кто они?

— Это очень надежные люди, — повторил Гулябзой, не желая раскрывать имена своих соратников.

— А как вы им объясните свое намерение подготовить списки?

— Это наше дело. Я им ничего не буду объяснять. Я уверен, что они у меня ни о чем не спросят.

— Вы можете передать эти материалы послезавтра, в день праздника Ид аль-Фитр?

— Хорошо. Это радостный праздник разговения. Для верующих афганцев лучший день в году. В этот день мне будет очень удобно встретиться с вами.

— Вас устраивает такая организация наших встреч, как сегодня?

— Да. Это нормально.

— Тогда давайте условимся встретиться в субботу 23 августа в 20 часов 10 минут на дороге из Микрорайона, возле моста через реку Кабул. Я приеду со стороны Микрорайона. Следовательно, вам нужно держаться правой стороны.

— А почему не ровно в 20 часов? Почему в 20 часов 10 минут? — недоуменно спросил Гулябзой.

— Для точности, — туманно ответил Старостин[45].

* * *

Доклад Старостина о встрече с Гулябзоем произвел сильное впечатление на Иванова и Осадчего. Руководитель представительства КГБ Богданов в это время находился в отпуске.

— Да, видно, обстановка в руководстве ДРА накалилась до предела, — озабоченно сказал Борис Семенович. — Похоже, Амин торопится любой ценой убрать Тараки, обвинив его в неспособности контролировать обстановку в стране, и главной помехой для него в этом деле теперь являются Сарвари и три министра. В такой ситуации мы должны очень убедительно телеграфировать о назревающем конфликте Юрию Владимировичу. Ничего не затушевывая, резко и прямо, буквально в тех выражениях, которые употреблял Гулябзой на встрече с Валерием Ивановичем. В начале документа подготовьте небольшую преамбулу. Напомните о том, что мы и ранее неоднократно информировали Центр по этому вопросу. Дайте короткую справочку о Гулябзое, особо отметив его личную преданность Тараки. В конце напишите, что правдивость информации министра связи ДРА не вызывает у нас сомнений и что, в связи с изложенным, мы хотели бы получить из Центра рекомендации относительно возможных путей и способов предотвращения столь опасного развития обстановки. Укажите, что конкретные данные о вербовке Амином участников готовящегося государственного переворота будут направлены отдельной телеграммой предположительно 24 августа.

Говоря все это, старший оперативный начальник выглядел спокойным и уверенным. Однако уже приглядевшиеся к Иванову резидент и оперработник все же заметили, что решение послать в Москву такой жесткий документ дается Борису Семеновичу отнюдь не легко. Возможно, где-то в глубине души у него оставались какие-то сомнения…

Телеграмма за подписью Иванова была доложена Андроповым Брежневу и некоторым членам политбюро. Судя по всему, она произвела впечатление на советское руководство. Предыдущие поступавшие из Кабула материалы КГБ о разногласиях в верхушке ДРА до сих пор на «самый верх» не докладывались, да и выглядели они не столь драматичными. Они как бы допускали возможность преувеличения источниками сведений о грозящей лидеру афганцев опасности. Они освещали назревающую схватку между Тараки и Амином, скорее, как некие трения, которые вполне могут быть преодолены «в рабочем порядке».

Москва на некоторое время задумалась. Видимо, в руководящих кабинетах происходил процесс детального изучения вопроса, консультаций с экспертами, анализа ситуации, проведения совещаний, выработки предложений.

Озабоченность Центра еще больше усугубила вторая телеграмма, поступившая из Кабула на имя Крючкова 24 августа. В ней содержались поименные списки членов ЦК НДПА, партийных «кадров», офицеров и высокопоставленных государственных чиновников, вовлеченных Амином в заговор против Тараки. Указывались названия и дислокации воинских частей, которые во время «Ч» должны будут поддержать мятежников. Особое впечатление на советских руководителей произвели приведенные в этой телеграмме выдержки из бесед Амина со своими сторонниками, содержащие прямые указания на его намерение свергнуть и физически уничтожить Тараки. В этой телеграмме, как и в предыдущей, со ссылкой на слова Гулябзоя, указывалось, что Амин подозревается в связях с ЦРУ. Что он намерен захватить власть для того, чтобы скомпрометировать политику СССР в отношении развивающихся стран и в перспективе превратить Афганистан в военную базу США на южных рубежах Советского Союза.

Информированные инстанции в Москве мучительно соображали, что предпринять в этой ситуации? Было ясно, что медлить нельзя, но в то же время руководители разных ведомств отчетливо сознавали: любое опрометчивое решение может иметь далеко идущие последствия и не только для развития советско-афганских отношений. Информацию о подготовке Амином государственного переворота максимально засекретили. При этом, однако, лучшим специалистам-аналитикам в международном отделе ЦК КПСС, в МИДе, Министерстве обороны и в КГБ было поручено выработать рекомендации по Афганистану.

Из Первого главного управления КГБ в адрес Андропова для доклада на заседании политбюро был направлен серьезный документ за подписью Крючкова. В нем, хотя напрямую и не упоминалось о заговоре Амина, однако содержались предложения более широкого плана. Возможно, именно этот документ был принят за основу дальнейших политических рекомендаций, исходивших от советского руководства. В нем, в частности, говорилось:

«Внутриполитическое положение в Демократической Республике Афганистан продолжает резко обостряться. Действия вооруженных отрядов контрреволюции, пользующихся всемерной поддержкой США, КНР, Англии, Пакистана, Ирана и Саудовской Аравии, принимают все более широкий размах. В результате активных наступательных операций мятежники сумели установить полный контроль над пограничными с Пакистаном провинциями, захватили значительную часть территории центрального Афганистана, создали угрожающее положение в большинстве провинций, примыкающих к Кабулу, резко активизировали свою деятельность в северных районах, примыкающих к границе СССР, продолжают свои провокации в провинциях, граничащих с Ираном. Характерно, что в последнее время реакция перешла к открытым вооруженным выступлениям в самой столице. Так, в течение последних месяцев в Кабуле были предприняты две серьезные попытки свергнуть существующую власть. Положение в Кабуле усугубляется и тем, что в настоящее время он фактически отрезан от большинства других провинций, снабжающих население столицы продуктами питания. Из трех магистралей, связывающих Кабул с внешним миром, до последнего времени более или менее действовала лишь одна шоссейная дорога, идущая к границам СССР через горный перевал Гиндукушского хребта — Саланг. Однако в последние дни и эта дорога неоднократно блокировалась мятежниками.

Осуществление социально-экономических реформ, начатых в спешке и без должной подготовки, в связи с создавшейся в стране обстановкой, близкой к гражданской войне, практически приостановлено. Правительство Тараки — Амина заметно теряет свой авторитет в народе, среди которого все больше проявляются антисоветские настроения.

Советы и рекомендации, высказываемые на различных уровнях Тараки и Амину ответственными советскими представителями об усилении работы в массах с целью создания широкой социальной опоры режиму, на практике почти не выполняются. Тараки и Амин по-прежнему делают основную ставку на решение всех внутриполитических проблем военной силой, как и ранее, решают все важные государственные вопросы, не советуясь с другими членами Политбюро ЦК НДПА, продолжают осуществлять политику необоснованных массовых репрессий…»

Далее начальник ПГУ напоминал о разгроме парчамистов, репрессиях против патриотически настроенных офицеров, представителей духовенства, интеллигенции, говорил об отсутствии умения у нынешних лидеров ДРА работать с пуштунскими и белуджскими племенами. И делал убийственный вывод о том, что сейчас Тараки и Амин уже сами не верят в лояльность своей армии, поэтому и обращаются к нам с настойчивыми просьбами направить в ДРА советские воинские части даже для их личной охраны.

«В сложившейся кризисной обстановке нельзя исключать, что завоевания Апрельской революции могут быть утрачены и интересам Советского Союза в этом важном районе мира будет нанесен серьезный ущерб, — говорилось в записке Крючкова. — В этих условиях полагали бы целесообразным рассмотреть следующие предложения:

1. Изыскать форму отстранения Х. Амина от руководства страной, возложив лично на него всю ответственность за необоснованные репрессии, просчеты в вопросах внутренней политики.

2. Убедить Тараки в необходимости создания демократического коалиционного правительства, руководящую роль в котором должны занимать члены НДПА, включая представителей “Парчам”. Привлечь к работе в правительстве представителей патриотически настроенных духовников и племенных авторитетов, представителей нацменьшинств и интеллигенции.

3. Освободить из мест заключения и реабилитировать незаконно осужденных политических заключенных и, в частности, членов группы “Парчам”.

4. Провести неофициальную встречу с находящимся в эмиграции в ЧССР лидером “Парчам” К. Бабраком. В ходе этой встречи обсудить вопросы, касающиеся стабилизации внутриполитического положения в ДРА.

5. На случай обострения кризисной ситуации в стране готовить резерв нового руководства НДПА и ДРА».

Искушенные люди из тех избраненных, кто был ознакомлен с этим документом, сразу обратили внимание на пункт № 1, который предлагал найти возможность отстранить Амина от власти и возложить на него всю ответственность за плачевную ситуацию, сложившуюся в Афганистане. Опытный бюрократ, Крючков одним выстрелом убивал сразу двух зайцев: убирал занозу, какой для всех становился Амин, и списывал на него все накопившиеся грехи.

Однако искушенных среди избранных было очень мало. Брежнев к тому времени уже совсем плохо понимал, что происходит вокруг него, а соратники старались оберегать генсека от плохих новостей. Устинов, получавший информацию не только от ПГУ, но и от ГРУ, а также от своих военных советников, в августе еще не определился, на кого поставить. Громыко тоже читал не только телеграммы «ближних», но и документы, поступавшие от Пузанова и партийных советников, а судя по ним, Тараки не угрожала никакая опасность. Министр иностранных дел по обыкновению не спешил с выводами, выжидал, отслеживал «линию руководства», чтобы в нужный момент ее поддержать. Самым информированным человеком в политбюро на тот момент был глава КГБ Андропов, но и он хорошо понимал, сколь высоки ставки в этой игре, поэтому действовал без резких движений, осмотрительно.

Можно с уверенностью говорить о том, что в августе никакого конкретного плана по устранению Амина еще не было. Зерно, брошенное Крючковым, еще не проклюнулось. Но кое-что Москва уже начала предпринимать. В частности, вспомнили о Кармале. Юрий Владимирович распорядился: аккуратно, через агентуру и доверенных лиц, выяснить все обстоятельства сегодняшней жизни лидера парчамистов: где он сейчас, каково его настроение, с кем общается, состояние здоровья…

* * *

Еще в начале лета сотрудники чехословацкой службы безопасности перевезли Бабрака Кармаля и членов его семьи в новое убежище. Все предыдущие месяцы, начиная с тех осенних дней, когда он, спасаясь от аминовских агентов, покинул свою посольскую резиденцию, опальный афганец провел на одной из секретных дач МГБ под Карловыми Варами. Теперь их увозили еще дальше от ставшей опасной Праги, на территорию Словакии. Им выделили несколько хорошо обустроенных комнат в санатории алюминиевого комбината, позволили бесплатно посещать столовую, бассейн, а также принимать все врачебные процедуры.

— Пользуйтесь случаем, — сказали чехословацкие товарищи. — Здешняя минеральная вода обладает такими целебными свойствами, что мертвые оживают.

Кармаль в ответ только кисло улыбнулся. Он не привык жаловаться на здоровье. Бездействие томило его. Хотя, если честно, вначале, то есть год назад, он воспринимал свой вынужденный отъезд из Афганистана как избавление.

Оказавшись в июле 1978 года в Праге, приступив к исполнению обязанностей посла, он испытал сначала чувство необыкновенного облегчения. Словно тяжелый и неприятный груз свалился наконец с его плеч. Да, он был профессиональным революционером, почти тридцать лет отдал борьбе, и без всяких сомнений был готов и дальше идти этой опасной тропой, но все, что происходило в последние месяцы, начиная с того злополучного дня — 27 апреля, — тяготило его, казалось неестественным, таящим опасность и для него самого, и для его любимого Афганистана. Да, он был закаленным в битвах убежденным борцом, но при этом — совершенно неспособным к насилию, интригам, подковерным, нечестным схваткам, он был скорее идеалист, слишком буквально воспринимавший моральные догмы «строителей коммунизма».

Год назад, оказавшись в центре Европы, в этом прекрасном старинном городе, он вдруг осознал, что отныне нет рядом ненавистного Амина, а значит, нет и всех связанных с ним унижений. Что он более не несет никакой ответственности за все происходящее в Афганистане, а лишь как дипломат представляет здесь свою страну. Что ему выпала передышка в той нескончаемой вражде «халька» и «парчама», вражде, которая благодаря Амину переросла сейчас в настоящую кровавую войну, направленную против его сторонников. Мысленно он возблагодарил судьбу за то, что остался жив, за то, что получил эту, возможно, недолгую передышку. Следовало перевести дух, привести в порядок свои мысли, подумать о будущем.

Новый посол ДРА получил в свое распоряжение прекрасный трехэтажный особняк в одном из элитных районов Праги. Ему выделили черную «Татру» с вышколенным шофером-чехом, а еще один автомобиль поменьше предоставили для обслуживания семьи. Вместе с Бабраком в особняке поселились его жена Махбуба, два сына, две дочери и его личный секретарь Абдулла Бахор.

Очень скоро Кармаль, как и положено по протоколу, вручил чехословацкому президенту свои верительные грамоты. Густав Гусак за бокалом шампанского долго и, похоже, с искренней заинтересованностью расспрашивал его об Афганистане и случившейся там революции. Не вдаваясь в подробности, Кармаль охотно удовлетворил его любопытство.

В первые недели все шло хорошо. Даже слишком хорошо, чтобы это могло продолжаться долго. Кармаль много гулял, ходил с детьми по музеям, они путешествовали на машине по живописным окрестностям Праги, посещали старинные замки, величественные храмы. Однако уже в середине августа его настроение вдруг резко ухудшилось. На смену благодушию опять пришло напряжение, он стал хмурым, подолгу запирался в своем кабинете. Из Кабула пришли известия о том, что оставшиеся там парчамисты под руководством Кештманда якобы пытались совершить государственный переворот. Информация была скудной: то ли они просто обсуждали в своем кругу возможность выступления против халькистов, то ли предприняли какие-то реальные действия, но Тараки и Амин сразу воспользовались этим для того, чтобы окончательно добить своих недругов. Кештманд и его соратники были арестованы, брошены в тюрьму, их пытали и почти сразу объявили заклятыми врагами революции и народа, агентами империализма и реакции.

Кармаль прекрасно понимал, что и его спокойная жизнь на этом кончилась. Ясно, что главными заговорщиками сделают именно его и других руководителей фракции, которые сейчас назначены послами. Он созвонился с Барьялаем (в Исламабаде), Наджибом (в Тегеране), Анахитой Ратебзад (в Белграде), Нуром (в Вашингтоне), Вакилем (в Лондоне) и обсудил с ними создавшуюся ситуацию. В эти же дни все послы-парчамисты получили указание из Кабула прибыть домой — кто «для консультаций», кто — для «назначения на новую должность». Кармаль связался с советскими товарищами: как быть? Через день к его резиденции подкатили два микроавтобуса. В них был погружен заранее упакованный личный багаж семьи, туда же уселись сам посол, его домочадцы, и машины резво умчались в неизвестном направлении.

Сотрудники госбезопасности Чехословакии привезли их в охотничий домик, расположенный в ста километрах от Праги. Это была вполне комфортная, спрятанная в глухой чаще усадьба: камин и чучела оленей в уютной гостиной, несколько спален на втором этаже. Трудно было даже представить, что кто-то из посторонних мог бы обнаружить это убежище. Связь с внешним миром оставалась только одна — по телефону, но обученный правилам конспирации, Кармаль знал, что можно, а что нельзя говорить своим редким телефонным собеседникам. Во всяком случае, даже ближайшие соратники долгое время не имели представления о том, где прячут теперь их предводителя.

Кстати, сами соратники, к тому времени тоже покинув свои посольские должности, укрылись вначале в Белграде, а затем в Париже.

В семье Кармаля долго решали, как быть с детьми, ведь им следовало учиться, старший сын Восток (названный так в честь советского космического корабля) поступил в пражский университет, а дочь Анахита хотела продолжать учебу в МГУ. В итоге пошли на риск, отпустив детей на занятия без всякой охраны.

Амин предпринял попытку заслать на территорию Чехословакии группу киллеров с заданием выследить и уничтожить политического соперника, однако советские и местные спецслужбы сработали согласованно и профессионально: боевиков задержали.

В ноябре Кармаля навестил товарищ, отрекомендовавшийся работником отдела международной политики ЦК компартии Чехословакии. Явно смущаясь, он передал политическому беженцу послание своих московских коллег, смысл которого сводился к тому, что Кармалю не к лицу проводить раскольническую деятельность и бороться против существующего в Афганистане прогрессивного режима. Ему было также сообщено, что в настоящее время репрессии против парчамистов и их семей прекратились, партия ведет слаженную работу по строительству нового общества, поэтому товарищ Кармаль должен сделать правильные выводы, отказаться от участия в антигосударственной деятельности и не подстрекать к ней своих соратников.

Выслушав гостя с каменным выражением лица, он справедливо рассудил, что нет никакого смысла вступать с ним в дискуссии и оправдываться, этот человек всего лишь курьер, передавший ему чужое письмо, да и само письмо, скорее всего, не отражает реальных настроений советского руководства. Правда, прощаясь с чехом, он все же не удержался: «Погодите, скоро советские товарищи заговорят со мной по-другому».

Но ожидание этих иных времен явно затягивалось.

Приехала и долго гостила у них в доме Анахита Ратебзад. Навещали верные соратники Наджиб и Барьялай.

Оказавшись невольным пациентом бальнеологического курорта в горах Словакии, афганец, вопреки предсказаниям здешних врачей, чувствовал себя с каждым днем все хуже. Целебная минеральная вода была неспособна залечить вновь открывшиеся душевные раны. Он жадно ловил поступавшие из Афганистана вести, по ночам слушал Би-би-си. И с каждым днем становился все мрачнее.

Кармаль не догадывался о том, что в Москве вспомнили о нем, что отныне каждый его шаг становится известен большим людям в Ясенево и на Лубянке, что совсем скоро вынужденное безделье закончится.

* * *

В середине августа своего спецпредставителя в Кабул направил и министр обороны. Им стал заместитель министра, главком сухопутных войск генерал армии И.Г. Павловский. С ним прибыла и довольно внушительная оперативная группа, состоявшая из генералов и старших офицеров, которые тотчас разъехались по разным провинциям с целью выяснения обстановки, оценки боеспособности афганских вооруженных сил и реальной опасности со стороны мятежных формирований.

Накануне своей командировки генерал позвонил по закрытой связи в Сочи, где отдыхал министр обороны, и спросил, планируется ли ввод наших войск в Афганистан? «Ни в коем случае», — твердо заверил его Устинов.

У Павловского в его послужном списке уже был опыт вторжения в чужую страну: в 1968-м он командовал полумиллионной группировкой войск, усмирявших Чехословакию. Год спустя получил звание Героя Советского Союза. Там же, в Чехословакии, под его началом служил командир десантной дивизии Лев Горелов — нынешний военный советник в ДРА. Там же находился и еще один активный участник сегодняшних афганских событий — генерал-лейтенант Борис Иванов. Круг замкнулся?

Поскольку Павловский был членом ЦК КПСС, депутатом Верховного Совета СССР и самым высокопоставленным военным, направленным в Афганистан, то он сразу, наряду с послом и представителем КГБ, вошел в синклит высшего советского руководства, вершившего все дела в Кабуле. Это быстро уяснили афганские руководители, в частности, Хафизулла Амин, который уже в ходе первой встречи с генералом попросил его передать Москве «личную просьбу» о вводе в Афганистан бригады ВДВ. Павловский связался с Устиновым и твердо обозначил свою позицию: «Вводить войска нецелесообразно». Министр и впредь рекомендовал ему держаться этой линии.

С первых же часов своего пребывания на афганской земле Павловский и члены его группы ощутили напряжение, царившее и внутри афганского руководства, и среди советских представителей. Уже на ознакомительной встрече в посольстве, которая состоялась в день прилета, к заместителю руководителя группы генерал-полковнику Меримскому подошел Иванов и сообщил, что располагает материалами, которые могут представлять интерес для прибывших товарищей. Он завел речь об Амине. Дескать, во время учебы в США тот привлек к себе внимание ЦРУ и, возможно, был завербован этим ведомством. Теперь Амин планирует устранить от власти товарища Тараки, то есть совершить государственный переворот. Поскольку для Меримского (и, как потом выяснилось, для Павловского) эта информация была полной неожиданностью, то генерал-полковник в ответ отделался какими-то дежурными фразами. Мол, такие важные сведения нуждаются в серьезной проверке. «Конечно, конечно», — сразу согласился с ним Иванов, и затем попросил никому больше об этом не рассказывать. Но вечером, когда военные остались одни в отведенной им резиденции, к Меримскому заглянул Горелов:

— О чем это с вами шептался Борис Семенович? Наверняка пытался убедить, что Хафизулла Амин — американский шпион. Это чушь! Комитетчикам всюду чудятся шпионы и диверсанты. А я вас уверяю, что товарищ Амин — кристально честный революционер, преданный и искренний друг Советского Союза. И у вас еще будет немало возможностей убедиться в этом.

Кстати, слух о том, что «второй человек в ДРА» является американским агентом, в те дни широко гулял по Кабулу. По этому поводу распространялись даже листовки. Кто был их автором, где их размножали — об этом можно только догадываться.

В конце августа конфликт между главным военным советником и представителями КГБ вылился в открытое противостояние, причем ни где-нибудь, а на заседании комиссии политбюро, куда Горелова и Иванова пригласили, чтобы выслушать их мнение о сложившейся обстановке. Громыко, Андропов, Устинов и начальник Генерального штаба Огарков дотошно расспрашивали генералов о потенциале контрреволюционного движения, боеспособности афганской армии, ситуации внутри руководства, причинах неудач… Горелов стоял на своем: противоречия в руководстве носят рабочий характер и будут преодолены, но для этого мы должны больше доверять товарищу Амину, афганские вооруженные силы способны защитить завоевания революции даже в том случае, если Пакистан отважится на прямую агрессию, наши войска вводить не следует.

Выводы представителя КГБ были во многом прямо противоположны. Он предупреждал членов комиссии о расколе в халькистском руководстве, говорил об опасности наметившегося противостояния между Амином и Тараки и скептически отзывался о возможностях афганской армии. Однако вопрос о прямом участии в конфликте советских войск тоже старательно обходил стороной.

Чем дольше продолжалось обсуждение на комиссии ПБ, тем мрачнее становились лица высоких руководителей. Но по некоторым замечаниям и деталям было ясно, что точка зрения Иванова членам политбюро ближе.

Вернувшись в Кабул, Горелов принял участие в руководстве операцией по освобождению от мятежников провинции Ургун на юге Афганистана. Вместе с ним на командном пункте группировки войск находился и генерал армии Павловский. В самый разгар операции оба генерала решили на вертолете совершить облет арены сражения. Однако внизу они не увидели ни дыма, ни огня. Приземлились. Афганские командиры им докладывают: «Полный успех! Когда мятежники узнали, что против них развернуты две дивизии, они тут же снялись и ушли в Пакистан. Потерь с обеих сторон нет». Участники Великой Отечественной и они же — участники вторжения в Чехословакию в 68-м — Павловский и Горелов посмотрели друг на друга и, повинуясь какому-то порыву, крепко обнялись. «Это хорошо, Лев, что потерь нет, — сказал Павловский. — Достаточно уже потерь. Пора миром дела решать».

Да, кому-то это может показаться странным, но не хотели они войны в Афганистане, оба этих боевых генерала. То ли навоевались уже вволю, то ли чувствовали, что войной здесь дело не решишь…

Возможно, именно их прямое участие в подавлении «пражской весны» тоже способствовало тому, что оба оказались противниками советского военного вторжения в Афганистан. Слишком свежи в памяти были сцены массового народного возмущения при виде наших танков на улицах Праги.

Павловский, особенно на первых порах, целиком разделял позицию Горелова и Заплатина, считавших, что Москве надо ориентироваться на Амина, что это именно тот человек, который способен справиться со всеми вызовами, а его противники — все, как один, мелкие интриганы (Сарвари и его халькистская компания) или откровенные мелкобуржуазные ревизионисты (Кармаль и другие парчамисты). Это даже сыграло с генералом армии злую шутку.

Дело было так. В конце августа с Сарвари и Ватанджаром негласно встретился Б.С. Иванов, пожелавший из первых рук получить подтверждение о готовящемся путче. Афганцы заверили его в том, что сразу после отъезда Тараки в Гавану на очередную сессию Конференции Движения неприсоединившихся государств Амин начнет аресты всех его противников и в Кабуле, и в провинциях. Оба — и Сарвари, и Ватанджар — говорили о своем желании упредить Амина, нанести удар первыми — при поддержке верных им офицеров двух танковых бригад, дислоцированных вблизи Кабула. Иванов, выслушав гостей, по обыкновению призвал их проявить выдержку, не поддаваться на провокации. Впрочем, он сказал это, видимо, так, что оба афганца ушли с уверенностью в поддержке своей миссии. Советские товарищи явно не возражают против их решительных действий.

После совещания у посла с участием Сафрончука представителей КГБ и ГРУ было решено направить в Москву телеграмму, подтверждающую достоверность коварных планов афганского премьера. Пузанов предложил, чтобы эту депешу подписал и генерал армии Павловский. Пригласили Ивана Григорьевича в посольство, показали подготовленный текст. Но, к удивлению всех присутствующих, он от подписи отказался:

— У меня здесь нет своей разведки, а непроверенную информацию я подписывать не буду.

«Как это — нет своей разведки, — наверное, подумали участники совещания, — а ГРУ разве это не управление Генерального штаба»? Неловкую паузу прервал Иванов:

— Что ж, отправим телеграмму только в два адреса — МИД и КГБ. В Минобороны отправлять не будем.

Так и сделали. А на следующий день по спецсвязи звонит Крючков. Поскольку Б.С. отсутствовал, трубку поднял генерал Нешумов, отвечавший за обустройство границ.

— Скажите, товарищ Нешумов, — сухо спросил шеф внешней разведки, — знал ли об отправленной вчера телеграмме генерал армии Павловский?

— Так точно, знал.

— Спасибо, товарищ Нешумов. Передайте Борису Семеновичу, что Павловский вчера же прислал свою телеграмму, в которой предлагает не верить слухам о заговоре против Тараки, называет Амина верным другом Советского Союза и советует его поддержать. Да-а… Вот так…И передайте также, что Андропов и Устинов, получив каждый свою телеграмму, распорядились ознакомить с ними членом политбюро. Вы представляете, что произошло? В один и тот же день из Кабула поступают два прямо противоположных сообщения, — судя по голосу, Крючков едва скрывал свое раздражение. — Вы разберитесь, почему так произошло, и к вечеру пусть товарищ Иванов мне доложит.

* * *

Вообще-то Афганистан на очередной сессии Конференции Движения неприсоединения, как и прежде, должен был представлять фактический глава правительства Хафизулла Амин. Однако он еще летом стал усиленно убеждать Тараки, что именно тот должен лететь на Кубу и предстать перед всем светом как новый лидер мирового революционного движения. Уже одно это должно было вызвать подозрения у генерального секретаря, ведь раньше Амин никогда не упускал возможности самому поблистать на международной арене или даже просто постоять рядом с такими выдающимися людьми, как Фидель Кастро. А теперь он добровольно уступал эту честь своему «учителю». Но падкий на лесть генсек не уловил подвоха.

Из Москвы от Крючкова в резидентуру пришла рекомендация отговорить Тараки от этой поездки. Центр не без оснований считал, что Амин может воспользоваться длительным отсутствием главы государства для того, чтобы захватить власть. Увы, афганский руководитель не внял доводам разведки. Более того, свое путешествие в Гавану он по совету Амина решил предпринять на недавно купленном у американцев «Боинге». Центр всполошился еще больше: возможность диверсии не исключалась. Нашим представителям в Кабуле было велено еще раз встретиться с Тараки и убедить его использовать для поездки специально выделенный советский лайнер из правительственного авиаотряда. Естественно, с советским экипажем. С трудом, но убедили.

30 августа афганская делегация вылетела на Кубу. В ее составе кроме Тараки были в основном лица, близкие к Амину. Министр иностранных дел Шах Вали, бывший командир царандоя, а теперь начальник канцелярии главы государства Тарун, начальник президентской гвардии Джандад и другие. Поскольку на обратном пути из Гаваны планировалось сделать остановку в Москве, Амин проинструктировал своих людей доверительно встретиться с советскими представителями и проинформировать их о том, что против него группа видных халькистов готовит заговор.

Судя по всему, Амин очень хорошо был осведомлен о том, чем заняты сейчас три министра и Сарвари. Теперь игра шла на опережение: кто кого?

Утром 10 сентября самолет Ил-62 правительственного авиаотряда, возвращаясь из Гаваны, совершил посадку в Москве. Как и было запланировано, здесь афганский руководитель должен был сделать остановку для отдыха и для разговора с Л.И. Брежневым. В тот же день, вернее, поздно вечером встреча двух лидеров состоялась в Кремле.

Но это была не обычная протокольная встреча руководителей дружественных стран. Документ, который должен был озвучить Леонид Ильич, содержал целый ряд острых замечаний по ситуации в ДРА и фактически прямой призыв к Тараки навести порядок в собственном окружении.

Афганский гость, еще не отдохнувший после длинного перелета и обильных возлияний, как на Кубе, так и на борту правительственного лайнера, вначале считал, что разговор будет рутинным, не выходящим за рамки протокола. Его не насторожило даже то, что в Кремль он был приглашен один, без привычной свиты. Рядом с Брежневым за столом сидели министр иностранных дел Громыко и помощник генсека Александров-Агентов, оба — насупленные, подчеркнуто деловые. Переводил уже знакомый по прежним встречам в Кремле советник МИДа Гаврилов. Леонид Ильич, обменявшись рукопожатиями и поцелуями, быстро перешел к делу. Не отрываясь от лежавшего перед ним текста, он стал методично перечислять ошибки, допущенные афганскими революционерами, и проблемы, которые они должны немедленно решить.

Сначала Брежнев говорил о партийном строительстве, необходимости расширения партийных рядов за счет рабочих, крестьян и прогрессивно настроенной интеллигенции. Кто-то из цековских работников вписал в его «шпаргалку» назидательный пассаж из времен Гражданской войны, и теперь Леонид Ильич старательно читал:

— ЦК нашей партии под руководством В.И. Ленина проводил специальные «партийные недели». Это были массовые кампании по вовлечению лучших рабочих, передовых крестьян и интеллигенции в ряды партии. Новые члены партии отправлялись на фронты Гражданской войны… Таким образом задачи укрепления и расширения рядов партии решались одновременно с борьбой против контрреволюции.

— Очень правильно, — поддакнул Тараки, но при этом подумал: а где нам взять этих лучших рабочих и передовых крестьян?

— Огромное значение имеет также активизация политико-воспитательной и разъяснительной работы среди населения, — продолжал читать свою «шпаргалку» Брежнев. — Кстати, вот такой вопрос, товарищ Тараки. Уже в одиннадцати провинциях вашей страны есть наши партийные советники при секретарях провинциальных комитетов НДПА. Между тем многие из этих секретарей работают, так сказать, по совместительству, являясь одновременно губернаторами провинций. В интересах дела было бы, очевидно, правильней отделить государственные посты от партийных.

С учетом особенностей вашей страны особо стоит вопрос о разъяснении массам политики партии и правительства в отношении религии и свободы вероисповедания…

В условиях продолжающейся борьбы с контрреволюцией важными становятся подбор и расстановка кадров в вооруженных силах, партийном и государственном аппарате. Знаю, что в этом отношении у вас есть горький опыт: факты измены родине некоторых армейских командиров, нарушения норм партийной жизни губернаторами и партийными работниками отдельных провинций…

— Спасибо, спасибо, товарищ Леонид Ильич, — соглашался с критикой Тараки. — Я потом выскажусь по этому вопросу. Хотел бы просить вас, если это возможно, направить лично мне через совпосла перевод ваших сегодняшних высказываний. Я записываю, но хотелось бы иметь полный текст, чтобы внимательно еще раз его изучить.

— Мы перешлем вам перевод, — пообещал, оторвавшись от бумаг, Брежнев и затем опять уткнулся в текст. Сейчас ему предстояло сказать главное, то, ради чего и был приглашен сегодня в Кремль этот афганский революционер. — Мы уже неоднократно касались в беседах и в переписке с вами и такого вопроса, как важность подлинно коллективного руководства в партии, строгого соблюдения его принципов… Я знаю, что в последнее время ваше политбюро приняло на этот счет ряд хороших постановлений, однако их претворение в жизнь, похоже, проходит очень медленно. Скажу вам откровенно, товарищ Тараки, по нашему глубокому убеждению нерешенность этого вопроса, как и все еще имеющие место нарушения норм внутрипартийной демократии, и, тем более, необоснованные репрессии в отношении товарищей по партии, сковывают силы партии, мешают развитию ее творческих возможностей, создают среди кадров и населения обстановку напряженности…

Произнеся столь длинный монолог, Брежнев сделал небольшую паузу и строго взглянул поверх очков на сидящего напротив афганского гостя. Тот выглядел подавленным. Переводивший беседу Гаврилов, заранее ознакомленный с текстом брежневского обращения, тоже побледнел и нервно перебирал в руках бумаги. Сейчас Брежнев должен предупредить афганца о грозящей ему опасности. Но воспримет ли это предупреждение генсек НДПА? Поймет ли?

— Я не считал бы до конца выполненным свой долг перед вами, товарищ Тараки, если бы не коснулся в этой связи совершенно доверительно еще одного вопроса, который вызывает озабоченность не только у нас, ваших друзей, но, по имеющимся у нас данным, и в рядах партийного актива НДПА, — с нажимом прочитал Брежнев. — В условиях афганской революции понятна ваша, товарищ Тараки, особая роль как генерального секретаря и председателя Революционного совета в руководстве деятельностью партии и государства… Однако вряд ли целесообразно, чтобы кто-то еще, кроме вас, занимал исключительное положение в руководстве страной, вооруженными силами, органами государственной безопасности. При определенных условиях это могло бы иметь нежелательные последствия.

— Правильно, — еле слышно пробормотал Тараки.

Советник МИДа Гаврилов, воспользовавшись паузой, попытался понять, дошел ли до гостя смысл сказанного. Ведь собственно ради этих слов и затевалась вся встреча. Генеральный секретарь ЦК КПСС недвусмысленно просигналил коллеге: не играй с огнем, перестань делиться властью с Амином, убери его с глаз долой. Но по внешнему виду гостя так и не было ясно, осознал ли он опасность или по-прежнему пребывал в наивном неведении. «Правильно», — только и выдохнул он в ответ на грозное предупреждение.

Далее Леонид Ильич обратил внимание Тараки на слабую боеспособность афганских вооруженных сил, низкое политико-моральное состояние личного состава, пассивность армии в борьбе с мятежниками. Напомнил, что СССР только в течение последних шести месяцев направил в Афганистан сотни танков, боевых машин пехоты, орудий, самолетов и вертолетов. Упрекнул: «К сожалению, рекомендации наших военных советников, которых в вашей армии свыше полутора тысяч, часто осуществляются не в полной мере». Заверил: «Советский Союз и впредь будет оказывать всестороннюю помощь и поддержку вашей партии и афганскому народу». С явным облегчением перевернул последнюю из прочитанных страниц.

Теперь слово было за Тараки. Он уже прилично поднаторел в аппаратных правилах и потому вначале долго и витиевато благодарил за критику и советы. Потом прокомментировал некоторые моменты, показавшиеся ему спорными или особенно важными. Например, о разделении партийных и государственных постов: «Мы пробовали это сделать, но, к сожалению, не получилось в силу афганской специфики. В условиях войны нам временно приходится идти на сосредоточение власти в одних руках». Согласился с тем, что необходимо создать стройную и эффективную систему органов власти на местах. «Мы до сих пор еще не разбили феодальную машину управления».

— Наши войска, — сказал Тараки, — особенно сухопутные, находились под сильным влиянием мулл и религиозных фанатиков, именующих себя «братья-мусульмане». Мы их называем «братьями сатаны». Естественно, что моральное состояние таких солдат было низким. Сейчас мы обрубим руки этим «братьям сатаны», и положение, безусловно, улучшится. Характерно, что нам не изменил ни один солдат, изменяют офицеры, — соврал он, желая польстить пролетарскому подходу советских руководителей. И попал прямо в точку, потому что молчавший до сих пор Громыко сразу встрепенулся:

— Это очень интересно. Это классовое явление.

Не согласился Тараки с замечанием по поводу того, что афганцы не всегда прислушиваются к рекомендациям наших советников, заверил, что необоснованных репрессий у них больше нет и, наконец, коснулся главной темы. Скорее всего, он так и не понял до конца той глубины опасности, которая ему угрожала.

— Вы говорили о том, что кто-то может использовать те полномочия, которыми я наделен как генеральный секретарь ЦК НДПА и председатель Революционного совета. Это очень серьезное дело. Я теперь буду внимательно следить за тем, что творится у меня за спиной.

Вот и все, что сказал по этому поводу Тараки. Брежнев возвращаться к этой теме не стал, Громыко — тоже. Правда, в конце беседы Леонид Ильич, заглянув в «шпаргалку», видимо, обнаружил там еще один невысказанный им тезис и в ответ на просьбу Тараки перейти к обсуждению вопросов дальнейшего оказания Афганистану военной помощи невпопад произнес:

— Мне бы хотелось выяснить один вопрос: считаете ли вы, что в политбюро вашей партии существует полной единство?

Тараки замялся, но решил не выносить сор из избы:

— Такое единство, по моему мнению, существует, — не очень уверенно ответил он. — До революции между отдельными членами политбюро были плохие отношения, имела место личная неприязнь. Однако сейчас, когда партия находится у власти, эти элементы изжиты.

В завершение беседы Тараки, как и прежде, стал выпрашивать у Брежнева новые поставки военной техники, боеприпасов и снаряжения. Он долго и нудно перечислял то, без чего афганская армия не сможет одолеть врага: 11 тысяч грузовиков, десять бомбардировщиков Ту-22, десять истребителей МиГ-21 бис, 150 бэтээров, 62 БМП, 100 тысяч пар обуви, 20 тысяч одеял, 30 тысяч плащ-палаток. Он также напомнил о просьбе выделить им в текущем году 30 млн долларов «для покрытия расходов, связанных с увеличением денежного довольствия и материального обеспечения офицеров и солдат». Попросил принять в военных госпиталях Таджикистана и Узбекистана около тысячи раненых солдат и офицеров.

Брежнев, который к этому моменту уже сильно утомился и явно хотел побыстрее распрощаться с афганским революционером, заверил, что все эти просьбы рассматриваются соответствующими советскими ведомствами, и они обязательно проинформируют афганских руководителей о принятых решениях.

Время уже перевалило за полночь, когда Тараки приехал в отведенный ему гостевой особняк на Ленинских горах. Он хотел только одного: быстрее добраться до кровати. Разница во времени между Москвой и Гаваной составляла восемь часов. Сразу после утомительного перелета Тараки пришлось выступать перед обучавшимися в СССР афганскими студентами. Потом была эта напряженная встреча в Кремле. Однако на пути в спальню, в одном из коридоров резиденции Тараки неожиданно увидел своего старого знакомого. Он еще издали по обширным черным с проседью усам узнал Алексея Петрова, официально считавшегося в Кабуле корреспондентом ТАСС. Они обнялись, и Тараки тут же пригласил Лешу зайти к нему в апартаменты и выпить на сон грядущий чего-нибудь по стаканчику. Петров не заставил себя уговаривать. Он неслучайно появился в этот поздний час в правительственной резиденции.

Дело в том, что руководители ПГУ были совсем не уверены в том, до конца ли поймет Тараки сказанное ему Брежневым. Не пропустит ли мимо ушей грозное предупреждение? Поэтому для подстраховки к афганскому вождю был отправлен Петров, который многие годы был на короткой ноге с лидером НДПА. Алексей неплохо знал язык дари, а значит, мог провести разговор с глазу на глаз, без посторонних.

Когда уселись за столиком в гостиной и официант принес все, что нужно, Алексей спросил, какое впечатление на Тараки произвела встреча с Брежневым.

— Очень хорошее впечатление, — с неподдельным энтузиазмом ответил собеседник. — Леонид Ильич и Фидель Кастро — настоящие революционеры!

Затем Алексей осторожно поинтересовался:

— А как вы поняли тезис Леонида Ильича о том, что нецелесообразно кому-то еще, кроме вас, занимать исключительное положение в руководстве страной?

Тараки задумался. Потом, выпив немного виски, сказал Петрову:

— Знаешь, эти полеты-перелеты… Разные часовые пояса. Я мало спал, очень устал и не все понял из того, что мне говорил Леонид Ильич. Но он обещал прислать мне подробную стенограмму.

Тогда Петров коротко и жестко донес до «великого вождя» смысл сказанного ему в Кремле:

— В Афганистане готовится государственный переворот. Вас, товарищ Тараки, хочет сместить с занимаемых постов Хафизулла Амин. Это может произойти в ближайшие дни. Именно это и хотел вам сказать Леонид Ильич. Но он, по своему статусу, не мог говорить с вами в столь откровенных выражениях.

Тараки выглядел удивленным. Но не испуганным. Судя по всему, до него все еще не дошла реальная степень нависшей угрозы.

— Что же я должен сделать, когда приеду в Кабул?

— Вы должны найти подходящий предлог, чтобы лишить Амина всех занимаемых им должностей, а возможно, и отдать его под суд за совершенные преступления.

— Эх, Алексей! Я думаю, что все вопросы с Амином мы уладим, — Тараки встал с кресла. Петров тоже поднялся, понимая, что главе афганского государства пора отдыхать.

Старые друзья обнялись на прощанье.

* * *

В тот же день, 10 сентября, не теряли времени зря и люди Амина, сопровождавшие в поездке главу государства. У них была своя задача — донести до советских руководителей информацию о заговоре, который готовят против премьер-министра отбившиеся от рук «герои революции». Начальник контрразведки Азиз Акбари еще днем, увидев в резиденции полковника Богданова, сразу подошел к нему и сказал, что хочет поговорить. Леонид Павлович подозвал сотрудника разведки, владевшего языком дари. Афганский контрразведчик сказал, что он должен выполнить поручение товарища Амина и сообщить о том, что в Кабуле против него зреет заговор, во главе которого стоят четыре известных халькиста. Акбари перечислил их фамилии и добавил: «Товарищ Амин просил, чтобы переводил их беседу обязательно майор Тарун, хорошо говоривший по-русски». Правда, к величайшему удивлению Богданова, он тут же заметил: «Только имейте в виду: все, что я буду говорить в присутствии Таруна, не соответствует действительности».

Заинтригованный Богданов подозвал мелькавшего тут же в коридорах резиденции Таруна: «Помогите нам, пожалуйста, с переводом». Тот будто только того и ждал.

Когда они уединились втроем, Азиз Акбари опять повторил информацию о заговоре и назвал имена заговорщиков. Богданов сделал вид, что впервые слышит об этом. Когда Акбари после разговора вышел из комнаты, начальник представительства КГБ спросил Таруна, что он думает по этому поводу. Тот подтвердил, что информация целиком соответствует действительности и что предатели не просто хотят отстранить от должности Амина, но и планируют его физическое уничтожение. Все это не было новостью для Богданова, однако затем разговор принял уж совсем неожиданный оборот: Тарун стал грубо ругать самого Тараки, называть его выжившим из ума стариком, а затем добавил, что заговорщики хотят убить и его, Таруна. «Вот такие пироги», — произнес на прощанье по-русски свою излюбленную присказку Тарун.

Богданов в уже привычных выражениях призвал начальника канцелярии не поддаваться на провокации, а напротив, делать все от него зависящее, чтобы не допустить раскола в афганском руководстве. Распрощавшись с Таруном, он вышел в вестибюль, где опять отыскал Азиза Акбари и знаком пригласил его продолжить разговор в одной из комнат. Акбари был очень возбужден и напуган. Он сбивчиво рассказал, что если и существует заговор, то его планирует сам Амин, который решил убрать Тараки и стать полновластным хозяином Афганистана. Он привлек на свою сторону начальника Генерального штаба Якуба и многих других членов ЦК. А поскольку три министра и Сарвари встали на его пути к единоличной власти, то вначале Амин хочет расправиться с ними. Переворот должен состояться в ближайшее время.

Богданов находился в Москве, потому что догуливал свой законный отпуск, но теперь ясно было, что ему следует немедленно возвращаться в Кабул. Утром, появившись в Ясенево, он составил подробное донесение о ночных разговорах с афганцами и закончил его выводом: Амин пойдет на решительные шаги по захвату власти уже в самые ближайшие дни.

Вечером на совещании у Крючкова начальник представительства изложил свое видение ситуации. Он полагал, что если государственный переворот удастся, то Хафизулла Амин начнет с массового террора. Он постарается уничтожить и остатки парчамистов, и всех нелояльных халькистов, а это будет означать разгром партии. Как пуштунский националист, он перенесет боевые действия в зону расселения племен, то есть фактически на территорию Пакистана, что неминуемо приведет к большой войне между двумя государствами. А поскольку мы оказываем огромную военную поддержку Кабулу, то такое развитие событий чревато прямым конфликтом Советского Союза и США в этом регионе.

Нарисовав столь мрачные перспективы, Богданов сказал, что он целиком поддерживает тех коллег, которые высказываются за жесткие меры в отношении Амина.

— Да, — согласился с ним Крючков. — Влияние этого человека на политические процессы надо как-то ограничить.

— Мы уже сделали важный шаг, — сказал генерал Медяник. — Предупредили Тараки о грозящей ему опасности. Если он не самоубийца, то должен что-то предпринять.

— А что еще можно и нужно сделать? — недовольно оглядел присутствующих Крючков. — Думайте. Может быть, использовать парламент для легитимного решения вопроса?

Коллеги недоуменно пожали плечами. Какой парламент? Шеф, кажется, путает Афганистан со Швейцарией.

Приговор Амину был вынесен, это понимали все. Но как его исполнить? Кто возьмет на себя роль палача? Никто не хотел произнести в этом кабинете слова, которые потом, в случае неудачи, могут стоить карьеры.

— Ладно, — произнес в повисшей тишине Богданов. — Давайте условимся так. Я вылетаю в Кабул. При встречах с обеими сторонами буду излагать нашу прежнюю незыблемую позицию: мы за единство партии и ее руководства. Если же оппозиционеры снова поднимут разговор об Амине, то я дам им знак, что они сами должны решить этот вопрос. Мы не вмешиваемся во внутренние дела ДРА.

На том и порешили.

Еще одно крупное совещание по афганским делам Крючков провел несколькими днями раньше — оно было межведомственным: в Ясеневе кроме руководителей Первого главного управления присутствовали представители ГРУ во главе с начальником военной разведки генералом армии Ивашутиным. Оба ведомства не пожалели черных красок, рисуя контуры сложившейся ситуации. Крючков, ссылаясь на мнение спецпредставителя КГБ Иванова, заявил, что Амин — со своими интригами, амбициями, своей непредсказуемостью — это прямая угроза социалистическому выбору Афганистана и нашим интересам в этой стране. Начальник ГРУ привел многочисленные факты усиления американского присутствия в регионе, не исключил предательство Амина и тоже много говорил об опасности потерять наши позиции на Среднем Востоке. По его мнению, единственным способом сохранить контроль над ситуацией оставался ввод в Афганистан советских войск.

После такого заявления в комнате на некоторое время повисла тягостная тишина. Участники этого секретного совещания прекрасно знали Ивашутина и отдавали себе отчет в том, что он никогда бы не сделал подобного заявления лично от себя. А это значит, к силовому решению уже тогда склонялся сам могущественный министр обороны. Не исключено, что через Ивашутина было решено вбросить пробный камень, посмотреть на то, как отреагируют на такой вариант другие члены разведсообщества.

Крючков от своего мнения воздержался — потому что был уполномочен высказать мнение шефа: «Юрия Владимирович считает, что нам не нужно этого делать сейчас».

В итоге обе стороны согласились с тем, что есть серьезные основания для тревоги в связи с положением в регионе в целом и в Афганистане, в частности. Договорились, что следует общими усилиями держать под контролем действия Х. Амина, в особенности его возможные попытки выйти на прямой контакт с американцами. По линии службы активных мероприятий надо продолжать разоблачение вмешательства США во внутренние дела Афганистана, показывать мятежников, как наемников империализма и сионизма (?). Что касается наших войск, то не исключать их возможное десантирование в те районы, где появится угроза жизни советских граждан.

Интересно, что маневры ПГУ в Европе, связанные с подготовкой находившихся в эмиграции парчамистов к будущему новому перевороту, Крючков на этой встрече озвучивать не стал. Эта информация оставалась строго засекреченной даже для коллег из ГРУ.

Хроника государственного переворота

11 сентября

В этот день Нур Мохаммад Тараки и члены сопровождавшей его делегации возвращались из Москвы в Кабул. В лайнере правительственного авиаотряда вместе с ними летели командированные в Афганистан советники и чиновники различных министерств и ведомств СССР, а также их жены и дети.

Для встречи главы партии и государства в кабульском аэропорту собралось большое число важных людей. Члены ЦК НДПА, министры, руководители силовых структур, послы — все они стремились засвидетельствовать свое почтение товарищу Тараки. Дипломаты, кроме этого, хотели еще и разжиться какой-нибудь информацией о положении в верхних эшелонах афганской власти. Слухи по Кабулу тогда ходили самые невероятные: и о том, что Амин — агент ЦРУ, который вот-вот будет разжалован, и о том, что дни Тараки сочтены, что не сегодня-завтра случится государственный переворот…

Приехал в аэропорт и Александр Михайлович Пузанов — дуайен дипломатического корпуса в ДРА. Вокруг него образовалась группа послов и старших дипломатов из разных стран. Им хотелось услышать мнение Пузанова о том, что происходит в Афганистане. Но совпосол, как всегда, на все вопросы отвечал обтекаемо, использовал формулировки, из которых невозможно было извлечь никакой определенной информации.

В группе приехавших в аэропорт советских дипломатов находились переодетые в цивильные костюмы зенитовцы — их направили сюда с оружием и с нечетко поставленной задачей: наблюдать, действовать по обстановке, не допускать провокаций.

Встречающие толпились на площадке перед скромным зданием аэропорта, смотрели в ясное афганское небо, ждали самолет. Он должен был зайти на посадку с минуты на минуту.

Время посадки «литерного» борта приближалось, но — странное дело — среди встречающих не было «второго человека», фактического главы правительства, куратора вооруженных сил, спецслужб, министерства иностранных дел, главного героя Апрельской революции товарища Хафизуллы Амина. Это вызвало тревожный шепот в толпе. Кто-то из дипломатов начал строить самые невероятные предположения. Неужели уже снят со всех своих постов? Или просто затаился в каком-то специально охраняемом помещении аэропорта и не хочет до поры до времени появляться перед публикой?

Но вот наконец из-за гор показался сверкающий серебром крыльев лайнер. Он вроде бы начал снижаться, но потом, словно летчики передумали, перешел в горизонтальный полет, прошел чуть в стороне от аэродрома и скрылся за хребтом. Через несколько минут самолет опять, кажется, прицелился на посадку и опять ушел на следующий круг. Встречавшим показалось, что двигатели лайнера ревут из последних сил.

Все это было странно. Стояла ясная безоблачная погода, с видимостью, как говорят летчики, «миллион на миллион». На взлетно-посадочной полосе тоже не виднелось никаких препятствий. Но самолет никак не хотел приземляться. Словно какая-то невидимая сила не пускала его к земле.

В толпе перед зданием аэропорта настроение стало еще тревожнее. «В чем дело?» — спрашивали друг друга иностранные дипломаты и советники. И только с третьей попытки самолет с товарищем Тараки на борту смог точно приземлиться на взлетно-посадочную полосу и стал подруливать к стоянке. И буквально в эти же минуты к аэропорту подкатил «Фольксваген», из которого стремглав выскочил Хафизулла Амин. Он быстрым шагом, почти бегом устремился к группе встречающих и в самый последний момент успел занять свое место у заранее расстеленной ковровой дорожки.

Тараки, как и положено, первым сошел по трапу, прочно держа на лице свою обычную сияющую благодушием улыбку. Подойдя к подобострастно выстроившимся соратникам, он заключил в горячие объятия своего «верного ученика». Правда, впоследствии кое-кто из находившихся тогда рядом утверждал, что, увидев в шеренге встречавших Амина, вождь вначале опешил. Словно это стало для него неожиданностью. Но зато внешне, издалека все выглядело, как обычно: «ученик» в благодарном поклоне облобызал руку «учителя», они обнялись, словно самые близкие родственники. «Я надеюсь, все здесь?» — спросил Тараки, видимо, имея в виду опальных министров. «Не волнуйтесь, — заботливо взял его под локоть Амин. — Все на месте. Все с нетерпением ждали вашего возвращения».

С другими руководителями государства и партии Тараки сдержанно обменялся рукопожатиями и имитацией поцелуев. Затем бодрой, пружинистой походкой он направился к группе иностранных дипломатов. Крепко, с большим чувством потряс руку советскому послу. Поприветствовал руководителей дипмиссий других государств.

После протокольной церемонии встречи президентский кортеж отбыл во Дворец народов, где должно было пройти совместное заседание ЦК, Ревсовета и правительства. Тараки и Амин ехали в одной машине.

Но что же произошло в тот день в кабульском аэропорту? Отчего так припозднился Амин? Почему так долго кружил в небе над афганской столицей правительственный лайнер? Потребовалось время, чтобы получить ответы на эти вопросы.

Оказывается, премьер был предупрежден о том, что при его появлении в аэропорту группа специально подготовленных офицеров — сторонников мятежной «четверки» — откроет автоматный огонь с целью физического уничтожения первого министра. Трудно сказать, насколько реальной была эта угроза, но Амин распорядился, чтобы верные ему люди произвели тщательную зачистку всей территории, прилегающей к зданию аэровокзала, и заменили охрану на трассе, ведущей от него к центру города. Всех подозрительных лиц было приказано хватать без разговоров, обыскивать и изолировать до получения дальнейших указаний. Причем делать это следовало аккуратно и незаметно, чтобы избежать ненужных разговоров. До тех пор, пока глава правительства не получил заверений в том, что аэропорт и трасса взяты под контроль, он не покинул своей резиденции. Когда же такой сигнал поступил, Амин, не мешкая, вскочил в неприметный «Фольксваген» и без всякой охраны, сам за рулем, помчался встречать «любимого учителя».

Еще раньше аналогичная информация об угрозе — только с другой стороны — поступила к начальнику службы безопасности Асадулле Сарвари. Агентура из окружения Амина сообщила: самолет с Тараки на борту будет сбит при посадке силами подразделений ПВО, охранявшими кабульский аэропорт. Сарвари немедля отправил оперативные группы по всем объектам, откуда могла исходить опасность. Он заменил дежурные расчеты радиолокационных станций, отстранил от службы почти всех офицеров, командовавших огневыми точками вблизи аэродрома. И только убедившись в том, что теперь самолету ничто не угрожает, Сарвари дал разрешение на посадку. И сам, тоже в последний момент, присоединился к шеренге встречавших.

Прав был Амин: за время отсутствия главы государства никаких происшествий не случилось, все видные начальники оставались на своих местах.

То есть в этот день обе стороны сыграли вничью. Но какая высокая была ставка!

Заседание во Дворце народов тоже обошлось без эксцессов. Тараки долго и цветисто рассказывал об итогах форума в Гаване, особо подчеркивая место и роль революционного Афганистана в Движении неприсоединения и то, как много внимания лично ему уделяли иностранные журналисты. Ложку дегтя пытался влить «верный ученик», спросив, отчего в Москве Брежнев принимал его одного, без участия других членов делегации, но Тараки ловко повернул разговор в русло военной помощи Советского Союза. Под аплодисменты присутствующих он сообщил о том, что генеральный секретарь ЦК КПСС пообещал удовлетворить все просьбы афганской стороны о значительном увеличении поставок оружия, техники, боеприпасов и снаряжения. «А такие вопросы, сынок, решаются без лишних ушей», — снисходительно пояснил он Амину.

Но, скорее всего, тот уже либо знал наверняка, либо догадывался, что не только вопросы военной помощи Тараки обсуждал в Кремле с Брежневым.

12 сентября

Нет, первый министр не терял времени зря, пока глава государства тешил себя иллюзиями на далеком Острове Свободы. За те десять дней, что Амин оставался «на хозяйстве», он хоть и не смог расправиться с «бандой четырех», но зато упрочил свои позиции в руководстве партией и страной. С помощью племянника Асадуллы — того самого, которого должен был подготовить к большим свершениям советник-посланник Сафрончук, — он провел прямую вербовку своих сторонников из числа членов ЦК и ведущих министров. Делалось это так: Асадулла приглашал к себе на беседу очередного функционера и прямо спрашивал его, собирается ли тот поддержать Амина в его борьбе с оппозиционерами и предателями. При этом на рабочем столе Асадулла демонстративно держал заряженный пистолет, а если видел, что его собеседник мнется, то прямо грозил ему тюрьмой или смертью. Однако к тому времени уже мало кто сомневался в том, на чьей стороне сила.

Явившись на следующий день после возвращения Тараки к нему в резиденцию, Амин сразу перестал играть роль послушного «ученика». Расклад был ясен: либо он сейчас добьется устранения взбунтовавшихся халькистов, либо они сметут его самого. Но если две недели назад ситуация с исходом этой схватки еще казалась неопределенной, то теперь, заручившись тайным согласием большинства членов ЦК поддержать его, Амин пошел ва-банк. Он прямо потребовал у генсека, чтобы тот удалил со всех постов членов «четверки», обвинив их в заговоре против себя и против революции.

Он хорошо подготовился к этому разговору. Так, когда речь зашла конкретно о Сарвари, премьер начал приводить факты массовых и жестоких репрессий, проводимых службой безопасности. Он сравнил АГСА с даудовской жандармерией, с бесчеловечной охранкой, существовавшей при шахе в Иране, даже с ЦРУ. Он не жалел бранных слов, говоря о грязных методах, которые якобы практиковал Сарвари, и настаивал на том, что только смещение того с поста начальника избавит эту организацию от позорного клейма.

Примерно в таком же духе он характеризовал и других — Гулябзоя, Маздурьяра и Ватанджара.

Тараки, который вначале пытался вести разговор в свойственном ему миролюбивом духе, в какой-то момент не выдержал:

— А может быть, это тебе самому надо немного отдохнуть от дел? Поезжай послом в любую страну — на выбор — осмотрись, наберись сил.

Амин смерил главу государства откровенно презрительным взглядом и произнес фразу, которая делала дальнейший разговор бессмысленным:

— Ты бы лучше помолчал. Твое пьянство и твоя старость окончательно лишили тебя разума.

Не прощаясь, он покинул кабинет. Мосты были сожжены. В этот же день он позвонил Тараки по телефону:

— Если ты не уволишь этих четырех предателей и не передашь их мне, то я перестану выполнять твои указания как главы государства.

13 сентября

Теперь мы предоставим слово непосредственным свидетелям и участникам тех сентябрьских событий[46].

Л.П. Богданов, начальник представительства КГБ в Афганистане:

В ночь с 12 на 13 сентября я вылетел рейсовым самолетом «Аэрофлота» в Кабул. Встретивший меня в аэропорту мой первый зам Владимир Чучукин кратко обрисовал ситуацию, а подробнее договорились поговорить у меня дома во время обеда. После обеда я прилег ненадолго отдохнуть, но вскоре был разбужен: приехал начальник АГСА Асадулла Сарвари и очень хотел бы со мной срочно поговорить. Спустившись из спальни, я обратил внимание на то, что Сарвари выглядит очень взволнованным. Без обычных принятых у афганцев долгих приветствий он сообщил, что сегодня Амин отдал приказ арестовать его и трех министров. Я посоветовал, чтобы все четверо ехали сейчас во дворец к Тараки и находились там, а сам тотчас отправился в посольство. Позвонил Крючкову: «Надо немедленно нейтрализовать Амина, иначе будет поздно».

Однако в это время в кабинет зашел Иванов. Он взял у меня трубку и постарался смягчить разговор: «Разрешите нам сделать еще одну попытку мирным путем урегулировать этот конфликт». После чего мы вместе зашли к послу, чтобы посоветоваться насчет дальнейших действий.

Вскоре Пузанов вместе с Павловским, Гореловым, Ивановым и Рюриковым отправились к Тараки.

Где-то часов в шесть вечера мне доложили, что в посольство без предварительного звонка приехали три министра и Сарвари. Они настоятельно просят, чтобы я их выслушал. Я спустился вниз. Действительно, возле подъезда стоял «Мерседес», за рулем которого был Сарвари, а внутри сидели Гулябзой, Маздурьяр и Ватанджар. Сарвари опять сказал, что есть приказ об их аресте или ликвидации. Они прибыли сюда в поисках защиты. Я постарался успокоить нежданных гостей, сказав им, что как раз в это время посол и другие советские товарищи беседуют с Тараки и Амином и надо надеяться на лучшее.

Неожиданно на территорию посольства въехал еще один гость — это был начальник контрразведки Азиз Акбари, который прибыл с поручением от Амина: сообщить о заговоре «банды четырех». Увидев «Мерседес», он подошел к нему, о чем-то поговорил на пушту с Сарвари и уехал.

Понимая, что нехорошо держать афганских министров в машине, я пригласил их внутрь, организовал чай. В какой-то момент, воспользовавшись тем, что мы остались с глазу на глаз, Сарвари тихо спросил: «Как отнесется Советский Союз, если мы ликвидируем Амина»? Я снова, уже в который раз, прибег к выработанной формулировке: «Мы выступаем за единство в афганском руководстве, это наша принципиальная позиция. Лично я считаю, что нельзя кому-либо позволить расколоть партию. Больше я вам сказать ничего не могу. Это ваше внутреннее дело». Но Сарвари, кажется, понял меня так, что мы не будем возражать против реализации его радикальных планов. «Эх, как мы не догадались сделать это раньше? Я собственными руками должен был задушить Амина, когда он приходил к Тараки».

Меня позвали к городскому телефону, звонил майор Тарун. Видимо, Акбари сообщил ему о наших гостях, потому что он не без ехидства спросил у меня: «А что, сегодня в советском посольстве какой-то прием»? Я отделался отговоркой, мол, только прилетел, еще ничего не знаю.

Ватанджар попросил разрешения воспользоваться нашим городским телефоном. В сопровождении одного из дипломатов он пошел к дежурному и стал названивать, как мы поняли, командирам расположенных вблизи Кабула воинских частей, призывая их выступить против Амина. Правда, разговор велся на пушту, поэтому наш дипломат понял далеко не все. Уже позднее выяснилось, что почти все командиры, закончив беседовать с Ватанджаром, тут же перезванивали начальнику Генштаба Якубу и пересказывали ему суть разговоров. Для нас это были очень неприятные минуты, поскольку говорил Ватанджар по открытой линии, которая почти наверняка контролировалась людьми Амина. Получалось, что заговорщики с территории совпосольства поднимают против премьер-министра воинские части.

Потом из дворца вернулись наши представители и сели составлять телеграмму по итогам своей встречи. А у дежурного опять зазвонил телефон, просили соединиться с Ватанджаром. Сначала с ним в довольно грубой форме говорил Амин: «Ну что, герои революции, испугались, как крысы?». Затем трубку взял Тараки, который успокоил министров и рекомендовал им ехать по домам, сказав, что их жизни ничего не угрожает.

А.М. Пузанов, советский посол в Кабуле:

К концу августа Амин уже плотно обложил своего «учителя» красными флажками, ситуация становилась все более угрожающей не по дням, а по часам. Тараки ни в коем случае нельзя было покидать Кабул. Но он был по-прежнему беспечен.

Для поездки на Кубу он попросил у нас самолет. Но вдруг буквально за сутки до вылета Тараки заявляет: «Я полечу на своем самолете». Незадолго до этого афганцы приобрели в США подержанный «Боинг» — его-то и имел в виду Тараки. Почему он так круто изменил свое решение? Мы решили: тут что-то нечисто. Мало ли что может произойти: самолет старый, экипаж непроверенный. Я начал его увещевать: «Нехорошо, товарищ Тараки. Наш самолет из правительственного авиаотряда уже находится в Ташкенте. Реакция советского руководства на ваш отказ воспользоваться им может быть негативной». Следующим утром Амин мне звонит: «Не требуется вашей помощи, у нас свой самолет есть». Ну тут уж я жестко поговорил с ним: «Нет! Будет так, как запланировано первоначально».

Что стояло за этой возней, теперь уже никак не узнать. Возможно, ничего особенного, а может, Амин замышлял какую-то авантюру.

Во время встречи в Кремле Брежнев в общих чертах нарисовал афганскому руководителю картину грозящей ему опасности. И что вы думаете! Вернувшись на родину, Тараки не принял никаких ответных мер. Трудно сказать, чем это было продиктовано. Либо Амин сумел убедить его в том, что опасения не имеют под собой почвы, либо он просто-напросто не придал значения нашим предупреждениям. Одним словом, все продолжалось как прежде. А между тем Тараки ничего не стоило цивилизованным путем «укоротить» Амина. Скажем, снять с высоких постов — хотя бы за организованные им репрессии. Но нет…

Когда мы поняли, что Амина уже не остановить, дали об этом предельно откровенную телеграмму в Центр. По ВЧ мне звонит первый заместитель министра иностранных дел Корниенко и диктует текст ответа на нашу телеграмму: «Посетите немедленно товарища Амина и передайте ему следующее. В Афганистане идет война. В этой тревожной обстановке Советский Союз проявляет серьезную озабоченность тем, что в партии и афганском руководстве нет единства, продолжаются распри. Считаем своим долгом самым серьезным образом предупредить, что если вы не примете немедленных и чрезвычайных мер, то последствия могут быть самыми тяжелыми». Я не дословно передаю сказанное по телефону, но смысл был таков.

Уже поздно вечером поехали в Арк. Вместе со мной были Павловский, Горелов, Иванов и переводчик Рюриков. Заявили Тараки: «Мы имеем поручение сообщить точку зрения советского руководства, но хотим, чтобы при разговоре присутствовал и товарищ Амин». — «Он здесь, во дворце, — невозмутимо отвечает нам Тараки, — сейчас его позовут». И действительно, вскоре приходит Амин — в восточном халате и шлепанцах, словно он находился в соседней комнате и мы его с постели подняли. Как он там оказался? Почему в таком виде? Еще одна загадка.

Я довел до их сведения депешу из Москвы. «Да, в нашем руководстве существует немало разногласий, — ответил Тараки. — Но где их нет? Доложите советским друзьям, что мы благодарим их за участие и твердо заверяем: все будет в порядке».

Амин в ходе этой встречи тоже выглядел абсолютно невозмутимым, уверенным в себе, будто это не о его происках шла речь. Он также взял слово: «Я согласен со всем, что сказал здесь дорогой товарищ Тараки, хочу только добавить: если мне вдруг придется уйти на тот свет, я умру со возгласом “Тараки” на устах. Если же судьба распорядится так, что Тараки покинет этот мир раньше меня, то я свято буду выполнять все заветы вождя и учителя».

Хочу обратить ваше внимание на то, что до развязки оставались считанные часы.

Мы вернулись в посольство, где обнаружили нежданных гостей — четверку халькистов. Я предложил немедленно выдворить их, но коллеги были настроены по-другому, ведь все афганцы на тот час являлись официальными лицами, трое входили в состав правительства, и формально они имели право даже в такой поздний час приехать в посольство для консультаций.

С.М. Гулябзой, министр связи в правительстве ДРА:

Советские товарищи были против поездки Тараки на Кубу. Я тоже был против. Сам Тараки сомневался: ехать или нет? Но тут Амин пошел на хитрость. На собрании партактива, в присутствии 500 или 600 человек он взял да и объявил: «Наш великий вождь едет на Кубу, чтобы участвовать в совещании руководителей стран — членов Движения неприсоединения». Ну тут, конечно, бурная овация, крики «ура». Тараки мне говорит: «Как теперь не ехать, раз этот болтун уже на весь свет растрезвонил»? Я ему посоветовал прикинуться больным. Отказался. «Тогда отправляйтесь, но не на десять дней, а дней на пять». Тараки согласился с этим, пообещал вернуться побыстрее, но слова своего не сдержал, пробыл в этой поездке ровно десять дней, которые Амин использовал для подготовки к завершающему удару.

В среду 12 сентября, ближе к ночи, мы с Сарвари смогли попасть к Тараки и поговорить с ним. Мы предупредили его об опасности и предложили свой план, как устранить самого Амина. Тараки, выслушав, грустно произнес, обращаясь ко мне: «Сынок, я всю жизнь оберегал Амина и всю жизнь меня за это били по рукам — вот посмотри на мои руки, они даже опухли от ударов. Может, вы и правы».

Получив таким образом одобрение, в четверг мы должны были осуществить свой замысел. Предполагалось, что все произойдет во время обеда — мы ежедневно обедали вместе у Тараки. Но, к сожалению, среди тех, кто был посвящен в детали, оказался один предатель. Он предупредил Амина, и тот на обед не пришел. Когда ему позвонили, он соврал: «У меня дочь заболела».

Мы стали думать, что предпринять теперь. «Плохо дело, — сказал я Тараки. — Но все равно мы обязаны осуществить свой план». — «Я сам все исправлю», — ответил генсек. Он снял трубку и набрал номер Амина: «Что вы там не поделили? Вот здесь у меня Гулябзой и другие — приходи, поговорите по-мужски. Вам надо помириться». — «Пока ты не уберешь Гулябзоя и Сарвари, я не приду, — ответил Амин. — Убери хотя бы этих двух. Гулябзоя отправь послом». Но Тараки стоял на своем: «Приходи, буду вас мирить».

В тот же день, позже, Амин сам позвонил Тараки и предупредил, что официально откажется признавать его главой партии и государства. Не в силах скрыть своего огорчения, Тараки, услышав эти слова, бросил трубку. У меня с собой был маленький пистолет — я отдал его генеральному секретарю. Он сначала положил пистолет в ящик стола, но затем, передумав, вернул: «Пусть лучше будет с тобой, сынок».

«Товарищ Тараки, — предложил тогда Ватанджар, — дайте нам десять минут, и мы решим эту проблему. Есть план. Есть люди». — «Нет, это не годится, — возразил Тараки. — Вы военные, а не политики, вам лишь бы пострелять». — «Тогда потребуйте чрезвычайного заседания Ревсовета или Совмина, — предложил я. — Там мы официальным путем устраним Амина». — «И это тоже не выход». — «Еще вариант: объявите по радио и телевидению, что Амин отстраняется от всех постов в партии и государстве. Созовите политбюро и в ходе заседания изолируйте его сторонников».

Но наш вождь только отрицательно качал головой. «Скажи, — обратился он ко мне, — а командующий гвардией чей человек — твой или Амина»? — «Кто ему первым отдаст приказ, того он и послушает». — «Тогда ты проиграл, сынок. И запомните, друзья мои, ради своего спасения я не убью даже муху. Пусть мою судьбу решают партия и народ».

После этого мы разъехались каждый по своим рабочим местам. Вечером, где-то около восьми часов, мне сообщили, что будто бы Амин объявил по радио о раскрытии им заговора с нашим участием и о том, что все мы четверо смещены им со своих постов. Я тут же позвонил во дворец. «Не может быть!» — воскликнул, выслушав меня, Тараки.

Без промедления мы отправились в посольство СССР, чтобы там посоветоваться с советскими товарищами.

Валерий Старостин в этот день готовил свой дом к намеченному на 17 сентября приему молодых иностранных дипломатов. Когда наступили сумерки, в гостиной зазвонил телефон. Голос обычно спокойного и уравновешенного Гулябзоя на сей раз звучал как-то слишком возбужденно. Афганец сказал, что все они — министр внутренних дел Ватанджар, начальник службы государственной безопасности Сарвари, министр границ Маздурьяр — сидят сейчас у него в квартире. Они хотели бы срочно встретиться со Старостиным и передать ему очень важную информацию об осложнении политической обстановки. При этом министр связи не удержался и трагическим голосом воскликнул, что в стране происходит государственный переворот, что революция в опасности, а товарищу Тараки в настоящее время угрожает смертельная расправа.

Старостин спросил: «Где и каким образом мы можем организовать встречу с вами и вашими друзьями»? Гулябзой назвал свой адрес в Микрорайоне. Однако просил в квартиру не заходить, а ждать его выхода из подъезда. Мол, я увижу вас в окно, выйду и приведу куда нужно.

Валерий тут же поехал в посольство. Осадчий, похоже, заранее предполагал, что Гулябзой может позвонить оперативному работнику, и потому ничуть не удивился его докладу. «Передай этим министрам, что пока жив и дееспособен Тараки, Советский Союз никогда не поддержит никакого другого человека, который захочет претендовать на пост главы Афганистана, — сказал он. — Ни Амин, ни другой лидер нам не нужны. Об этом Пузанову сегодня поступила телеграмма. То же самое в телефонном разговоре с послом заявил Леонид Ильич».

После доклада Осадчему Валерий на предельной скорости помчался в Микрорайон.

Квартира Гулябзоя оказалась в доме, почти наполовину заселенном шурави. Поэтому появление здесь сотрудника советского посольства не должно было вызвать недоумения. Оставив свою машину на стоянке возле соседнего дома, Старостин подошел к названному Гулябзоем подъезду. Никаких подозрительных людей, которых можно было бы принять за сотрудников «наружки», он не заметил. Прошло около часа, однако афганец так и не вышел из дома.

Наступала темная афганская ночь. В тусклом свете окон и уличных фонарей люди становились похожими на призрачные тени. Валерий решил, что дальнейшее ожидание бессмысленно. В его голове роились тревожные вопросы. А вдруг Гулябзой и его друзья уже арестованы? Может быть, именно поэтому и не было наружного наблюдения за домом?

Старостин опять поехал в посольство. Перед служебным зданием он увидел «Мерседес» с афганскими номерами. Валерий бегом, перескакивая через две ступеньки, вбежал по лестнице на третий этаж и вошел в кабинет Осадчего. Доложил, что встреча с халькистами не состоялась по неизвестной ему причине. Вроде бы он все сделал правильно, как договорились, но Гулябзой из дома не вышел.

— Да здесь они, — успокоил его резидент. — Вся «банда четырех». Сидят у нас в посольстве и ждут, как разрешится ситуация, — Осадчий, чуть-чуть отдернув шторку окна, показал на стоящий перед зданием «Мерседес». — Приехали поговорить с послом, а его сейчас нет, уехал на встречу с Тараки и Амином. Они утверждают, что Амин намерен сегодня ночью расправиться с ними, а уже назавтра может состояться отстранение от власти самого Тараки.

— Вы считаете, что такое действительно возможно?

Осадчий опять посмотрел в окно на одиноко стоящую машину. Повернулся к Валерию. Лицо его было серьезным:

— Да, я думаю, что такой вариант возможен.

— Но ведь мы не можем в этом случае сидеть сложа руки, — с отчаянием произнес Валерий. — Надо же что-то делать…

— А что делать? Пузанов только что разговаривал с Москвой и получил четкое указание попытаться их примирить. Любой ценой! — продолжая смотреть в окно, обреченно сказал Осадчий. — Да-а-а, любой ценой…

— Даже ценой жизни этих министров, признанных в стране героев Апрельской революции?

— Получается так.

— Выходит, Советский Союз, то есть мы с вами, предаем этих людей, так же как мы предали в свое время Кармаля и его парчамистов?

— Мы с тобой, Валера, занимаемся политической разведкой. А в политике иногда бывает нужно поступиться некоторыми моральными принципами, — тоскливо и тихо пояснил Осадчий. Задернув штору, он отошел от окна, сел за стол и начал молча рассматривать какие-то бумаги. Это означало, что разговор окончен и Старостин должен покинуть кабинет шефа.

Выходя из здания посольства, Валерий видел, как «Мерседес» с афганскими министрами, прорезая фарами плотную кабульскую мглу, выезжал в город.

Эти люди только что получили заверения от имени Тараки в том, что их не тронут, что они могут спать спокойно. Но Старостин уже хорошо знал цену таким заверениям. Один мудрый разведчик, долгое время успешно работавший на Ближнем Востоке, говорил: «Арабы неподкупны. Араба нельзя купить за деньги. Его можно только на время арендовать». Обещание, заверение, письменный, скрепленный сакральной клятвой и даже кровью договор на Востоке может действовать, а может и не действовать. Это уж зависит от изменчивых интересов договорившихся сторон.

И сами опальные министры хорошо знали цену обещаниям своих вождей. И хорошо знали другое: где, в каких местах на них уже подготовлены засады и кто персонально будет в них стрелять. Поэтому они не поехали по домам, а отправились в Кабульский военный госпиталь. Там у Сарвари были надежные люди, способные предоставить им безопасный ночлег в палатах инфекционного отделения.

14 сентября

Все важные исторические перемены в Афганистане по странному совпадению случаются в пятницу. Возможно, это случайность. Но, возможно, авторы и организаторы перемен специально выбирают выходной день в надежде на то, что тогда легче удалить с арены одних людей и поставить на их место других. 14 сентября тоже была пятница. Накануне столичные газеты впервые после 27 апреля 1978 года вышли без упоминания на своих страницах имени Тараки. Для хозяина дворца Арк это был плохой знак.

Утро пятницы началось с телефонной перебранки между ним и Амином. Плохо скрывая раздражение и злость, Тараки обрушился на первого министра с упреками: почему он уволил из армии двух офицеров-танкистов, которые днем раньше приходили для какого-то приватного разговора с генсеком? Затем он спросил: отчего Амин вчера вечером явился в его дом с вооруженной охраной? «Потому что моя жизнь в опасности», — ответил Амин. — «Нет, ты не должен впредь так поступать, — осадил его Тараки. — Являйся ко мне без промедления и без охраны». — «Никто по своей воле на смерть не пойдет», — уклончиво ответил Амин.

После этого разговора по его приказу части кабульского гарнизона были приведены в повышенную боевую готовность.

Верный человек майор Тарун докладывал ему обо всем, что происходило у Тараки. В три часа дня он сообщил, что Тараки пригласил к себе советского посла. Когда через полчаса посол и сопровождавшие его лица прибыли во дворец, Амин приказал Таруну пропустить их к главе государства. Впрочем, судя по всему, это уже был номинальный глава. Хозяином положения уверенно становился вчерашний «ученик».

Л.П. Богданов:

Утром, около восьми часов, в приемной начальника АГСА Сарвари появились вооруженные люди: один из замов начальника службы безопасности Наваб (дальний родственник Амина), начальник политотдела службы Салтан и сопровождавший их офицер. За столом в этот ранний час сидел личный телохранитель руководителя АГСА Касем, которого за безумную храбрость наградили прозвищем Лев. Вошедшие спросили, у себя ли Сарвари. Касем, хорошо проинструктированный шефом накануне, сказал, что вход с оружием сюда запрещен. Однако пришедшие грубо оттолкнули телохранителя и направились к дверям кабинета. Касем открыл огонь из своего автомата, убил Наваба, но и сам был сражен очередью, выпущенной Салтаном. Ворвавшись в кабинет, тот обнаружил его пустым. Об инциденте было доложено Амину, который немедля связался с советским посольством и попросил о встрече с Ивановым.

На встречу мы поехали вместе — Борис Семенович, переводчик и я. Амин к тому времени переехал из здания правительства в Генштаб, который также размещался на обширной территории Арка, то есть за надежной крепостной стеной. Амин встретил нас со своей обычной улыбкой и поинтересовался, давно ли я вернулся из отпуска. В нескольких словах я рассказал ему о вчерашних происшествиях, в том числе о посещении посольства его противниками. «Я все знаю, — с покровительственной улыбкой сказал Амин. — Я даже знаю о том, что Ватанджар звонил из посольства в 4-ю и 15-ю танковые бригады и агитировал их командование выступить против меня».

Борис Семенович выразил соболезнование по поводу гибели Наваба. Затем Амин обрисовал ситуацию. Оказывается, он вчера, после отъезда из резиденции Тараки советских товарищей, еще долго беседовал с главой государства и партии, требуя уволить оппозиционеров со всех занимаемых ими постов. Тараки пошел ему навстречу только в одном, он согласился снять Сарвари, а на должность руководителя АГСА назначить Акбари. Амин же предлагал кандидатуру Таруна и по-прежнему настаивал на смещении всей мятежной четверки. Так ни до чего и не договорились.

Во время нашей беседы в кабинет к Амину зашел начальник Генштаба Якуб, и они перекинулись несколькими словами на языке пушту. Затем Амин сказал нам, что если советские товарищи будут настаивать на его отставке, то он готов уйти, хотя будет правильнее, на его взгляд, срочно созвать пленум ЦК и на нем обсудить все возникшие разногласия. Он также готов покинуть страну и эмигрировать в СССР или даже застрелиться, если этого требуют интересы революции. Потом в его кабинете появился майор Тарун и стал что-то взволнованно говорить премьеру на пушту. Видимо, уловив наше недовольство, он дал понять Таруну, чтобы тот перешел на русский, которым хорошо владел.

Тарун сказал следующее: «Я предупредил товарища Амина, чтобы он отказался от сегодняшнего приглашения прибыть на обед к товарищу Тараки. Если он появится во дворце, то будет убит. В кабинете Тараки специально приготовлен автомат Калашникова, а в письменном столе лежат два заряженных пистолета». Амин глядел на нас с плохо скрываемым торжеством: «Ну, что вы теперь скажете? А несколько минут назад точно такое же предупреждение мне сделал по телефону Якуб. Так ехать мне на обед или нет? Жду вашего совета».

Мы с Ивановым переглянулись. Ситуация возникла щекотливая. «Я бы на вашем месте поехал, — ответил Борис Семенович. — Но окончательное решение за вами».

Мы вернулись в посольство. Насколько я понял, из Москвы пришла рекомендация руководящему составу вновь встретиться с Тараки и Амином и постараться еще раз уговорить их мирно решить все разногласия. Пойти, так сказать, на взаимные уступки. Но я, откровенно говоря, в такой исход уже не верил. Амин зашел слишком далеко. Он сместил с должности начальника службы безопасности и пытался его арестовать, при этом пролилась кровь. Он отдал приказ об арестах нелояльных ему командиров и политработников в частях кабульского гарнизона. Мне показалось, что внутренне он уже сделал свой выбор и теперь пойдет до конца.

Около девяти утра Старостину снова позвонил Гулябзой. Трагическим, почти срывающимся голосом он заявил следующее: «Товарищ Валерий! События развиваются стремительно. Амин в ближайшие часы планирует уничтожить моих товарищей и меня, а затем он отстранит товарища Тараки от власти. Вам следует приехать ко мне домой прямо сейчас. Если не приедете немедленно, потом будет поздно».

Этот звонок можно было считать актом отчаяния. Ведь не прошло и полусуток с тех пор, как министры в советском посольстве получили заверения на самом высоком уровне в том, что им ничего не угрожает, что Тараки и Амин пообещали советским руководителям решить дело миром. И вот теперь они звонят рядовому сотруднику посольства с просьбой спасти их от неминуемой гибели. И этот сотрудник должен немедля принять решение: или он едет сейчас на квартиру Гулябзоя, телефон которого наверняка прослушивается людьми Амина, а значит, Старостин автоматически становится врагом всесильного «второго человека», или он находит причину, чтобы уклониться от рискованной миссии. И тогда надеяться министрам больше будет не на кого.

Положив телефонную трубку, Старостин достал из лежащего в шкафу чемодана с тряпьем маленький браунинг. Проверил, есть ли патроны в обойме. Положил пистолет в карман не нового, сшитого у кабульского портного пиджака. Галстука надевать не стал, чтобы больше походить на афганского учителя средней школы. Потом направился в посольство.

Как только Осадчий услышал от него об утреннем звонке Гулябзоя, он тут же потащил оперработника к Иванову.

БС коротко, но ясно велел передать опальным министрам, что посол Пузанов, он, Иванов, и другие «ответственные советские товарищи» сегодня продолжат очень серьезные переговоры с Тараки и Амином о восстановлении единства в афганском руководстве. Он просил довести до министров мысль о том, что успех этих исторически важных переговоров будет во многом зависеть от их благоразумия. При этом генерал особо просил «решительно заявить» о недопустимости повторного приезда министров в советское посольство, «что бы ни произошло».

«Выходит, этих взбунтовавшихся халькистов мы “сдаем”, — размышлял Старостин по пути в Микрорайон. — Амин уничтожит их в самое ближайшее время. Переговоры посла и больших генералов с Тараки и Амином о сохранении единства заведомо не имеют никаких перспектив и сами по себе провалятся, когда будут устранены министры. Амин уже готов к перевороту. Он втянул в заговор большое число людей. Теперь для него обратной дороги нет. Будет идти до конца или погибнет. Итак, в ближайшие дни Амин сместит Тараки и встанет во главе Афганистана. Советские руководители, конечно, чуть-чуть покочевряжатся, но в конце концов признают нового главу государства. Хорошо, что я захватил с собой этот пистолет. Вот приеду я сейчас к Гулябзою, а тут как раз и нагрянут головорезы Амина. Разбираться в том, кто я такой, они не станут. Хорошо, если убьют сразу, наповал, чтобы не мучился. Документов при мне никаких нет. Одет так, как одеваются афганские учителя. В посольстве скажут, что никто у них не пропал. Если потребуется, объяснят, что дипломат Старостин несколько дней назад уехал в Москву по личным обстоятельствам. Это все не вопросы. Однако если меня ранят? Да, я правильно сделал, что захватил с собой этот пистолет. Убить из него кого-то трудно, но застрелиться самому можно вполне».

Поднявшись на третий этаж, Старостин нажал на кнопку звонка справа возле двери. Ему открыл сам хозяин дома. Он обрадовался приезду гостя и провел его в свою четырехкомнатную квартиру, чтобы познакомить с друзьями. Ни слуг, ни домочадцев внутри не было. Валерий еще с детства знал, где и как в таких «хрущевских» панельных домах располагаются жилые комнаты. Когда-то он и сам жил примерно в такой же квартире. Пройдя по тесному коридору, слева от которого находились кухня и туалет, он зашел в комнату, служившую гостиной. Справа возле стенки стоял дешевый плюшевый диван явно местной работы. На нем сидели «палач афганского народа» Сарвари и неизвестный Валерию малорослый худощавый молодой человек в форме ВВС Афганистана. Из соседней комнаты слышался голос министра внутренних дел Ватанджара, который на языке пушту говорил по телефону с Тараки. Насколько понял Старостин, никогда специально не изучавший пушту, но постоянно вникавший в этот язык, Ватанджар предлагал Тараки приехать вместе с товарищами к нему в резиденцию и организовать охрану главы партии и государства.

Пока Гулябзой готовил на кухне чай, а незнакомый человек в форме летчика ел орешки и делал вид, что он в курсе всех проблем, Сарвари, не теряя времени, перешел к разговору со Старостиным.

— Товарищ Валерий, не обижайтесь на нас. Вчера мы не встретились с вами. Это была моя вина. Мы поехали в ваше посольство в надежде найти там понимание и защиту. Мы ошиблись. Говорить было не с кем и не о чем. Вчера мы метались туда-сюда, искали выходы, чтобы как-то разрешить эту огромную для нас, а главное, для нашей страны, политическую проблему. Поймите, Амин хочет убрать со своего пути товарища Тараки, а мы должны сделать все, чтобы этого не произошло. Сейчас мы здесь, но через пару минут нас, возможно, уже не будет в живых. Для нас, революционеров, сама жизнь не является такой уж серьезной ценностью. Главное — достижение благородной цели. Сегодня утром убили моего адъютанта Касема-льва. Он сидел в приемной начальника АГСА и ждал моего прихода на работу. Вы понимаете, что люди Амина приходили не для того, чтобы убить Касема-льва. Им был нужен я. Я не боюсь смерти, но мне страшно не выполнить свою миссию в афганской революции. Я должен удавить эту американскую гадину Хафизуллу Амина, а потом будь что будет.

Мы пригласили вас, товарищ Валерий, для того чтобы, вернувшись в советское посольство, вы срочно написали все, о чем я сейчас вам говорю, в Москву, товарищу Брежневу. При этом в своей телеграмме особо укажите, что никакие переговоры с Амином о достижении единства с Тараки, даже если нас убьют, ни к чему не приведут. Амин идет на эти встречи с вашим послом, с товарищем Ивановым и другими генералами только потому, что мы пока еще живы. Как только нас не станет, он тут же приступит к реализации следующего этапа своего плана — к устранению Тараки.

Старостин интуитивно верил тому, что ему говорил этот афганец. Да, Сарвари явно не преувеличивал степень опасности, нависшей и над министрами, и над главой государства.

— Я в точности передам ваши слова своему руководству, — сказал он, когда Сарвари закончил свой взволнованный монолог. — Однако и мое руководство тоже обращается к вам с просьбой — проявить в этой ситуации максимальное благоразумие, не поддаваться ни на какие провокации.

Произнося все это, Валерий понимал, как невпопад после всего услышанного звучат его слова. Но приказ есть приказ. Иванов настоятельно просил его об этом. Поэтому Старостин, испытывая муки совести, казенным голосом продолжал бубнить наставление, полученное от генерала. А закончил он уж совсем скверно:

— У меня есть строгое указание моего руководства, которое я обязан в точности передать вам. Что бы ни произошло, ни в коем случае больше не приезжайте в советское посольство.

— Значит, вы отдаете нас на растерзание Амину? — скорее не спросил, а констатировал Сарвари. — Не пройдет и двух часов, как никого из нас не останется в живых. Они всех нас убьют. Ворвутся сюда, в эту квартиру, и при свете белого дня, на глазах соседей-шурави, всех нас расстреляют. А это значит, что у товарища Тараки больше не останется защиты.

«Господи, каким же подонком я, наверное, выгляжу в их глазах, — подумал Старостин. — Повсюду предательство. Все друг друга сдают — и у них, и у нас. И все при этом руководствуются мотивами высокой политики».

— Он знает, где я живу, — направив указательный палец в сторону Гулябзоя, скользившего по квартире с подносом и чайником, — сказал оперативный работник.

Старостин встал, попрощался с афганцами и, сжимая вспотевшей ладонью рукоятку пистолета, вышел на улицу.

А.М. Пузанов:

Громыко, узнав из наших телеграмм о вопиющем самовольничании Амина, велел снова ехать в Дом народов и вести разговор с афганскими руководителями в духе вчерашнего указания нашего политбюро. Едем тем же составом. Тараки немедленно принимает нас в одной из комнат своих апартаментов на втором этаже. Спрашиваем, знает ли он о начавшихся расправах? Оказывается, знает. Тогда предлагаем: давайте еще раз серьезно обсудим сложившуюся ситуацию. Если вы считаете возможным, то пригласим сюда и товарища Амина.

Он снял трубку и на пушту переговорил с Амином. «Сейчас приедет». И вот тут-то он вдруг начал нам рассказывать о планах Амина по захвату власти. Не знаю, что с ним произошло, но только теперь он с горечью говорил об Амине то, что мы безрезультатно пытались внушить ему не один раз. Он говорил о том, что Амин был нетерпим к критике, всех своих оппонентов жестоко преследовал и даже подвергал репрессиям. Что он на все ключевые должности поставил своих родственников, а его молодой племянник Асадулла Амин теперь имеет целых девять постов по государственной и партийной линии. «Получается, что нашей страной, как во времена короля и Дауда, правит одна семья».

Поздно, слишком поздно открылись у него глаза.

Неожиданно прямо за дверью раздались пистолетные выстрелы, а затем прозвучала автоматная очередь. Мы вскочили. Постарались встать вплотную к стенам. Ведь стреляли совсем рядом и пули легко могли пробить тонкую дверь. Горелов бросился к окну, крикнул: «Амин бежит к машине!» Тараки был ближе всех к двери, и я отодвинул его в сторону. Попросил Рюрикова — самого молодого из нас — осторожно выглянуть в коридор, посмотреть что там. Вбежали возбужденные телохранители Тараки и стали что-то объяснять ему на пушту. Тараки нам говорит: «Убит мой начальник канцелярии, главный адъютант Саид Тарун».

Когда мы покидали дворец, то хорошо рассмотрели убитого: он лежал на лестничной площадке, совсем рядом с дверью в кабинет Тараки. Лежал лицом вверх, правая рука была прижата к поясу — как будто потянулся за пистолетом и в этот момент его сразили пули.

Впоследствии мы пробовали восстановить в деталях, как же все произошло. Итак, после телефонного разговора с Тараки премьер в сопровождении трех своих охранников прибыл в Дом народов. Его машина остановилась рядом с нашими — той, в которой приехали мы, и той, в которой находилась наша охрана: три офицера-пограничника и подполковник Кабанов из представительства КГБ. Амин приветливо поздоровался с нашими офицерами и, оставив одного из своих сопровождающих у машин, с двумя другими вошел во дворец. Там на первом этаже его встретил Тарун. Амин пропустил его и одного своего телохранителя вперед, а сам с другим охранником на некотором отдалении двинулся следом. Они стали подниматься по лестнице на второй этаж. И вот, когда первые двое были уже наверху, началась стрельба. Кто первым нажал на курок? Скорее всего, Тарун хотел отогнать от дверей охранников Тараки и, угрожая им, схватился за пистолет. У тех не выдержали нервы, и они открыли огонь на поражение.

Но это лишь версия. Телохранители Тараки на следующий день по приказу Амина будут арестованы и исчезнут бесследно.

Перед уходом из дворца я сказал генсеку: «Нам, видимо, надо зайти к товарищу Амину». Он не возражал. Мы попрощались и через несколько минут были в здании Генерального штаба. Амин вроде бы искренне обрадовался нашему появлению. Он взял меня за руки, и я увидел кровь на рукаве его пиджака. «Вы ранены, товарищ Амин»? — «Нет, помогал своему раненому охраннику».

Я попытался объяснить, что произошло недоразумение, виновники которого — телохранители с обеих сторон, но Амин сразу прервал: «Нет, товарищ Пузанов, это была попытка убить меня. Я спасся чудом». Затем он обратился к Иванову: «Ну что, теперь вы убедились, что существовал заговор против меня? Эта кровь, — он показал на пятно на рукаве пиджака, — может быть смыта только кровью».

В это время совсем близко раздался выстрел танковой пушки, и одна из стоявших под окнами легковых машин разлетелась на куски. Мы поняли, что дальше находиться здесь становится опасно. К тому же Амин категорически не соглашался с нашими доводами завершить дело миром. Теперь он становился хозяином положения. Когда мы прощались, он сказал: «Если вам впредь захочется увидеть товарища Тараки и побеседовать с ним, то это надо делать только через меня. — И едко усмехнулся, глядя прямо на нас. — Во избежание недоразумений между охраной».

Д.Б. Рюриков, второй секретарь советского посольства:

После перестрелки Тараки, судя по его бледному лицу, был просто потрясен случившимся. Видимо, он решил, что ему пришел конец.

В коридоре, куда я вышел первым по просьбе посла, висела плотная пелена пороховых газов от автоматной стрельбы. Тарун лежал на площадке между первым и вторым этажами весь в крови. К дрожащему Тараки подбежал офицер его охраны: «В нас стреляли, и мы были вынуждены ответить».

Еще один штрих. Автоматный огонь, если судить по ранам Таруна, был таким плотным, что Амина, находись он близко, не могло бы не задеть. Его бы просто изрешетило пулями. Думаю, что Амин не поднимался выше первого этажа, то есть находился вне зоны огня.

Когда после визита к Амину мы вернулись в посольство, Александр Михайлович Пузанов, который прежде никогда не курил, оказавшись в кабинете, зажег сигару. Он тоже был потрясен. Но служба есть служба. По спецсвязи посол вышел на министра иностранных дел и доложил о происшедшем. Громыко сразу спросил: «Кровь была?» — «Да, была», — ответил посол. — «Это очень плохо».

А.К. Мисак, член политбюро ЦК НДПА, министр финансов:

Что же тогда было — настоящее покушение на Амина или инсценировка? Даже сейчас[47] я не могу ответить на этот вопрос. Темное, очень темное дело.

Сам Амин преподносил мне это так. Когда Тараки в тот злополучный день пригласил его к себе во дворец, Амин, прежде чем отправиться туда, позвонил своему другу Таруну. Этот Тарун недавно стал главным адъютантом генсека, его даже сделали кандидатом в члены ЦК НДПА. Амин с некоторых пор поддерживал с ним очень тесные отношения. Позвонив Таруну, он поинтересовался, не опасно ли ему принять приглашение? Тот успокоил: поскольку советские товарищи тоже находятся во дворце, то опасаться нечего. «Тарун встретил меня внизу, — рассказывал Амин. — Он и мой телохранитель Вазир Зирак пошли впереди, а я вместе с другим охранником следовал в нескольких шагах сзади. Поднявшись на второй этаж, мы увидели у дверей комнаты, где был Тараки, двух вооруженных автоматами офицеров. Тарун велел им освободить дорогу, крикнув, что с ним идет товарищ Амин. Но вдруг те вскинули автоматы и открыли огонь. Тарун был убит сразу. Пули также попали в Вазира Зирака, который прикрыл меня собой».

Амину удалось невредимым выбежать из дворца, он вскочил в машину и уехал.

Мне кажется, Брежнев и Тараки в Москве сговорились убрать Амина с политической сцены. Как-нибудь его устранить. В нем видели главное препятствие к ликвидации раскола в партии, к тому же Москву смущали левацкие загибы нашего «второго человека». Остается загадкой, почему Тараки не воспользовался мирными средствами, не собрал пленум ЦК или заседание политбюро? Был не уверен в том, что открытая борьба принесет ему успех или, как и Амин, тоже имел склонность к заговорщицким методам? Да, мне кажется, оба они одинаково не уважали партийный устав и ни во что не ставили мораль.

Не будем гадать, кто был виноват в стрельбе у порога кабинета Тараки. Была ли это провокация, подстроенная Амином, или Тарун пал жертвой недоразумения между телохранителями, или целью охранников генсека был сам Амин… Но факт остается фактом: этот инцидент пришелся как нельзя лучше на пользу «второму человеку». Теперь, после пролитой крови, Амин считал, что руки у него развязаны окончательно.

Приведенные в боевую готовность части кабульского гарнизона оперативно взяли под контроль все наиболее важные объекты столицы. Подразделения спецназа окружили президентский дворец и разоружили тех гвардейцев, которые считались ненадежными. Тараки сразу оказался в полной изоляции: у него были отключены все телефоны, к нему не допускали никого без личного разрешения Амина. Можно сказать, государственный переворот состоялся.

Причем надо отдать должное его исполнителю: он хорошо подготовился к этому дню. Заранее составил списки лиц, подлежащих аресту: это были в основном офицеры воинских частей, подозреваемые в нелояльности Амину. Их в тот же день бросили в тюрьму. Был также арестован министр по делам границ, один из участников мятежной «четверки» Маздурьяр, который, в отличие от своих товарищей, не стал прятаться, а решил провести выходной день с семьей в курортном местечке Пагман под Кабулом. В тюрьму отправили всех близких родственников «банды четырех».

Валерий Старостин, возвращаясь из Микрорайона после встречи с Сарвари и министрами, по пути в посольство ненадолго заглянул домой. Тамаре сказал, что, возможно, к ним могут приехать некие афганские «дядьки» во главе с известным ей министром связи Гулябзоем. Их нужно сразу впустить в дом, чтобы не маячили на чамане[48]. Как только они появятся, Тамара должна срочно звонить в посольство и сказать, что обед уже готов.

Резидента Валерий на месте не застал. И Иванова тоже не было. Зашел к Орлову-Морозову. Оказалось, что тот не очень-то в курсе развивающихся событий. Валерий написал телеграмму о встрече на квартире Гулябзоя, отдал ее заместителю резидента и поехал домой. Из вестибюля посольства Старостин позвонил жене. На вопрос: «Как дела?» Тамара ответила: «Обед уже готов. Я просила дежурного по посольству сообщить тебе об этом». «Еду», — сказал оперативный работник, злобно посмотрев на дежурного.

Тамара, услышав звук приближающейся к дому «Волги», быстро открыла ворота. На дорожке, ведущей к гаражу, стояла белая новенькая «Тойота-краун».

«Так, похоже, я сильно вляпался, — мелькнула мысль в голове у Старостина. — Что ж, сам напросился на приключение. Теперь держись, мужик!»

Он вошел в холл. На ковре, задыхаясь от необычной для афганской осени жары, обливаясь потом, лежал Асадулла Сарвари, облаченный в пуштунскую рубаху и свободные порты. Справа от него стояла почти выпитая бутылка «Боржоми». Рядом был автомат Калашникова. На диване за журнальным столиком, у покрашенной красной краской стены, тоже в пуштунской одежде, сидел Ватанджар. И рядом с ним тоже были автомат и несколько рожков с патронами. Прислоненный к книжному стеллажу, стоял ручной пулемет неизвестной Валерию марки. На кухне, помогая Тамаре, суетился Гулябзой, облаченный, как и его товарищи, в пуштунскую одежду.

«Да, неплохо ребята вооружились, — подумал Старостин. — Задешево свои жизни отдавать не хотят. Бой будет серьезный, если их здесь найдут и оцепят дом. А что делать нам с Тамарой? Стать гаврошами и подносить им патроны? А может, спрятаться под лестницей? Или попытаться бежать к соседям через находящееся за стеной старое квартальное кладбище. Ладно, посмотрим. Будь что будет. Ну а если останемся живы, и нас захватят люди Амина, тогда скажем, что эти халькисты нас взяли в заложники»…

— Машину-то чего оставили на виду? Нужно было убрать ее в гараж, — даже не пытаясь скрывать своего раздражения, проворчал оперативный работник.

Сарвари быстро подскочил с ковра и, держа в руке ключи от «Тойоты», хотел направиться к машине.

— Дайте мне ключи. Я сам загоню. А вы наружу не выходите. Хоть мой двор и не просматривается соседями, да мало ли что. Вы ведь люди известные.

Сарвари закивал в знак согласия и передал Валерию ключи от автомобиля.

Старостин открыл гараж и закатил туда белую «Тойоту». Потом наглухо запер ворота, заклинив их для верности обломками кирпичей.

Вернувшись в дом, он предложил гостям, пока не готов обед, перекусить печеньем, бутербродами, а также выпить по рюмочке коньяка. Предложение о печенье и бутербродах афганцам понравилось, однако от выпивки они категорически отказались. «Нам сейчас, как никогда в жизни, нужны трезвые, ясные головы», — высоким и не слишком мужественным голосом, который совсем не соответствовал его героической пуштунской внешности, пояснил Ватанджар.

— Ну и какие у вас теперь планы? Что намерены предпринять дальше? — спросил гостей Старостин.

— Мы очень надеемся на советских товарищей, — сразу, не раздумывая, ответил Сарвари. — На то, что они сумеют каким-то образом разрешить эту сложную и опасную для афганской революции ситуацию. Как это можно сейчас сделать, мы не знаем. Наилучшее решение — срочно высадить в Кабуле советский десант. Теперь о наших планах. Поверьте, Валерий, мы готовы оставить свои государственные посты, готовы покинуть Афганистан, уехать за границу, готовы сесть в тюрьму, если в чем-то виноваты. Но это только в том случае, если так решит товарищ Тараки. Однако если Амин сместит Тараки, захватит власть, мы попытаемся скрыться в горах, может быть, уйдем в Пуштунистан. Там мы сформируем вооруженные отряды и начнем партизанскую войну, — не без пафоса в голосе закончил Сарвари.

— Товарищ Валерий, поймите: дело совсем не в нас, — так же горячо подхватил Ватанджар. — Вы, советские друзья, должны во что бы то ни стало спасти товарища Тараки. Он для афганских революционеров все равно как знамя полка, идущего в атаку на противника. Сохранив знамя, мы отстоим революцию.

Выслушав афганцев, Валерий понял, что никаких конкретных планов у них нет. Скорее всего, они в течение нескольких дней хотят отсидеться в его доме — до тех пор, пока люди Амина прекратят их поиски в Кабуле, а потом действительно попытаются скрыться в одной из провинций Афганистана или в Пуштунистане. «Однако куда девался тот пилот, — вдруг вспомнил оперработник, — что утром сидел на диване у Гулябзоя? А вдруг он уже находится у людей Амина и дает показания о том, куда направились его друзья?

— Почему с вами сюда не приехал ваш товарищ? — спросил Старостин, обращаясь к Сарвари.

— Маздурьяр?

— Нет, другой, тот, который сегодня утром был в форме офицера ВВС на квартире Гулябзоя.

— Вы, наверное, имеете в виду пилота Экбаля? Он поехал на службу. Ведь ему ничего не грозит. Люди Амина его убивать не будут. Они думают, что он далек от политики, уверены, что он занимает нейтральную позицию в этом конфликте.

— Но он же слышал тогда наш разговор. Он знает, что вы поехали ко мне домой.

— Он об этом никому не расскажет, — не очень уверенно ответил Сарвари.

Постепенно до Старостина начала доходить та острота политической ситуации, которая образовалась не без его участия. Он хорошо понимал, что поставил свое руководство перед необходимостью принятия очень серьезных и нестандартных решений. Слыханное ли дело! Люди, разыскиваемые спецслужбой дружественной и даже братской страны, «государственные преступники», укрываются в доме советского дипломата, куда он сам их и пригласил. Это попахивает крупным скандалом. Как поведет себя теперь руководство разведки? Ясно, что об инциденте будет доложено на самый верх и решение придется принимать на уровне политбюро. Каким будет это решение?

Старостин достал блокнот и, расположившись на диване между Сарвари и Ватанджаром, сказал:

— Вот вы все обвиняете Амина в сотрудничестве с ЦРУ. Многие его поступки, его биография, особенности его поведения дают серьезные основания так считать. Скажу вам по секрету: об этом я и мои товарищи уже писали в Москву. Но где конкретные доказательства этого сотрудничества?

— Есть, есть такие доказательства! — решительно закивали афганцы.

«Так, — подумал Валерий, возможно, сегодня — единственный раз в жизни — у меня появилась возможность получить доверительную информацию сразу у двух министров и начальника службы национальной безопасности по такому вопросу, как принадлежность второго в стране человека к разведывательной сети ЦРУ. Телеграмма в Центр может получиться сногсшибательной».

Гости стали наперебой приводить факты, говорящие об антипартийной и антигосударственной деятельности Амина, его репрессиях против парчамистов. Они говорили о его тайном сотрудничестве с американцами, о его тесных негласных связях с уголовными авторитетами Кабула. Старостин прямо здесь же начал составлять текст телеграммы в Центр.

Позже историки, изучающие афганские события, назовут этот документ так: «10 пунктов доказательств причастности Хафизуллы Амина к шпионской сети ЦРУ и уголовному миру Кабула». На самом деле телеграмма Старостина была озаглавлена по-другому, гораздо короче и гораздо менее экзотично. Со ссылкой на Сарвари и министров в ней сообщалось о регулярных тайных встречах Амина с сотрудником американского посольства в Кабуле, подозреваемым в принадлежности к разведке. Называлось конкретное поместье в Пагмане (пригород Кабула), где эти встречи происходили. Сарвари рассказал также, что Амин ранее уже предпринимал попытку физического уничтожения «своего великого учителя». В частности, 11 сентября при возвращении Тараки в Афганистан самолет с главой государства как бы по недоразумению должны были сбить силы ПВО, прикрывающие Кабульский аэропорт. Сарвари тогда лично арестовал предателей. Ватанджар рассказал о том, что видный деятель НДПА Мир Акбар Хайбар был убит по приказу «второго человека» известными в Кабуле бандитами, родственниками члена ЦК, сторонника и друга Амина Садыка Алемьяра. Авторитетнейший среди членов партии Хайбар часто выступал в качестве «буфера» в отношениях между Тараки и Кармалем, гася накал страстей и взаимных обвинений. Амин же с первых дней своего членства в партии постоянно добивался ее раскола и устранения со своего пути Кармаля. Рассказали министры и о близкой, однако мало кому известной дружбе Амина с некоторыми проамериканскими деятелями.

Написав текст телеграммы по-русски, оперативный работник прочитал ее своим гостям на дари и спросил, все ли с их слов он изложил правильно.

— Если надо, мы, все трое, здесь подпишемся, — ответил Сарвари. После этого Валерий сказал, что ему нужно срочно отправиться в посольство. И тут возникло некоторое напряжение.

— А жену вы тоже хотите взять с собой? — спросил Сарвари.

— Вообще-то, ей было бы безопаснее в посольстве. Когда я вернусь, мы отправим ее туда. А пока Тамара приготовит цыплят с рисом, чтобы нам было чем пообедать.

Отправленная вне очереди телеграмма была немедленно доложена высшему руководству СССР. Правда, к тексту Старостина было сделано примечание представительства и резидентуры КГБ, из которого следовало, что сведения, сообщенные Сарвари и министрами, нуждаются в тщательной проверке, указанные лица никаких прямых доказательств и тем более документов предоставить не могут. Как рассказывали позже Старостину его коллеги, работавшие в то время в Центре, этот документ произвел в Москве эффект громового удара. А наряду с ним в тот же день поступили и другие тревожные сообщения из Кабула: о перестрелке во Дворце народов, о фактической изоляции Тараки, о новых самоуправствах Амина. Все это, по-видимому, переполнило чашу терпения советских руководителей.

Сидя в кабинете Орлова-Морозова, Старостин написал еще одну телеграмму, предназначенную исключительно для руководства разведки, — о приезде к нему на виллу двух опальных министров и начальника службы госбезопасности. Он подробно отразил состояние оперативной обстановки в районе своего дома, оценив ее как вполне спокойную. На основании только что проведенной беседы со своими гостями, он сообщил, что в дальнейшем собираются предпринять Сарвари, Ватанджар и Гулябзой. От объяснения вопроса, почему афганцы приехали именно к нему, а например, не к Богданову, Старостин воздержался. «Если это заинтересует Центр, тогда придумаю какое-нибудь более или менее правдоподобное объяснение», — решил он.

Он намеренно скрыл, что афганцы приехали к нему по его приглашению, поскольку хорошо знал: как рядовой сотрудник разведки, он не имел никакого права на такой шаг. Это было даже не нарушение дисциплины, это было явное превышение полномочий, которое могло повлечь за собой самые нежелательные последствия.

Странно, но ни Орлов-Морозов, который отправлял эту телеграмму в Центр, ни работники Центра впоследствии так и не задались вопросом, как трое из «банды четырех» оказались в доме оперработника.

Тогда, вечером 14 сентября 1979 года, заместителю резидента было не до вопросов и логических рассуждений. События накатывали одно за другим. Что делать с этими халькистами, невольными заложниками которых стало семейство Старостиных? Что делать с Амином, совершившим государственный переворот и фактически устранившим от власти главу партии и государства, которого еще четыре дня назад лобызал Брежнев? Как спасти жизнь Тараки? В этот день заместитель резидента, видимо, впервые со всей ясностью ощутил весь драматизм сложившейся ситуации. Его лицо было почти белым, тонкие губы слегка подрагивали. С легким заиканием он спросил:

— Валерий, так ты снова поедешь туда?

— А как же, Александр Викторович? Ведь там моя жена.

— Давай, когда ты вернешься в дом, я заеду за ней.

— Не надо. Лучше я отправлю ее в посольство пешком. Тут идти-то всего метров восемьсот. Так мы не привлечем внимания соседей и квартального сторожа-чаукидара.

Когда Старостин вышел из кабинета заместителя резидента, на лестничной площадке его чуть не сбил с ног шифровальщик, который со спринтерской скоростью промчался за подготовленными к отправке телеграммами.

В тот же день, около восьми часов вечера, советские представители уже привычным составом вновь навестили Амина. Он выглядел спокойным и уверенным. Не спеша, с подробностями, рассказал о гибели Таруна. В изложении хозяина кабинета это выглядело, как покушение именно на него, Амина. Он сказал, что охранники вели шквальный огонь, выпустили более ста пуль. «Но я был предупрежден о таком исходе, — сказал Амин. — Засада ждала меня еще два дня назад в аэропорту, во время прилета Тараки из Москвы. Наверное, товарищ Тараки не хотел устраивать покушение в присутствии советских друзей, однако, видимо, забыл отменить указание своим людям, и те начали стрелять». По его словам, Амина спасло то, что он специально приотстал от Таруна, когда они начали подниматься на площадку второго этажа. Когда началась стрельба, он пригнулся, быстро сбежал вниз и, подхватив своего раненого адъютанта Вазира, бросился через парк к машине.

Что оставалось делать советским товарищам? Они опять выразили глубокое сожаление, призвали Амина проявлять благоразумие, сохранять единство. Именно такие инструкции поступили в посольство из Москвы. Хотя о каком единстве могла идти речь? Амин в ответ дал понять, что с этого дня он и только он является и главнокомандующим вооруженными силами, и руководителем государства. Тараки будет смещен со всех постов.

Видимо, до гостей не сразу дошел смысл сказанного. Потому что в ответ они, ссылаясь на мнение своего руководства, заявили: все должно остаться, как прежде, то есть Тараки — глава партии и государства, Амин — второй человек.

— Если же товарищ Амин возьмет на себя ответственность по смещению товарища Тараки, то его не поймут, — туманно сказал Пузанов, имея в виду то ли Москву, то ли рядовых членов НДПА.

— У нас в Афганистане самые ответственные за все — это вы, советские люди, — с явной издевкой ответил Амин. — Поэтому я готов принять любые ваши советы и проводить их в жизнь. Даже если я внутренне не согласен с ними. Но в данном случае мы не можем игнорировать мнение нашей партии. Партия знает, что в меня стреляли сто раз. Знает о том, что убит наш дорогой товарищ Тарун, а также убиты и другие товарищи. Партия возмущена и требует мести за пролитую кровь. Поэтому в ближайшие дни будет созван пленум ЦК, на котором Тараки, сославшись на плохое здоровье, должен отказаться от поста генсека, но при этом он останется председателем Ревсовета.

Это была кость, которую Амин великодушно бросил под ноги советским друзьям. Но те еще некоторое время продолжали уговаривать его оставить все как есть. По очереди прибегали к разным аргументам: мол, это диктуется тяжелой внутренней ситуацией, необходимостью показать сплоченность перед лицом набирающей силу контрреволюции, любая склока больно ударит по престижу страны на международной арене, враги используют это в своих интересах, Тараки — признанный лидер демократического движения, которого только что горячо принимали товарищи Брежнев и Кастро…

— Хорошо, — прибегнул к своему излюбленному приему Амин. — Но если я оставлю Тараки на посту генсека, а это неминуемо вызовет острый кризис в партии, то вы готовы нести ответственность за подобные последствия? — Видя, что гости молчат, с напором продолжал: — Да, я согласен, когда-то товарищ Тараки много сделал для революционного движения в Афганистане. Но он давно уже переродился. Он узурпировал власть, возвеличил свой собственный культ, стал деспотом и тираном собственного народа, а в последние дни развернул самый настоящий террор против партии.

Покидали резиденцию Амина представители совпосольства очень удрученными. В активе у них было лишь обещание Амина оставить Тараки пост председателя Ревсовета.

* * *

Вернувшись к себе на виллу, Старостин застал Сарвари, расхаживающего по холлу с рацией в руке. Включив ее на волне службы наружного наблюдения АГСА, он пытался отследить действия оперативных бригад, брошенных на их поиски. Ватанджар рассматривал добротно изданные альбомы с фотографиями советских городов. Гулябзой помогал Тамаре накрывать на стол к обеду. Валерий попросил жену выйти вместе с ним на чаман.

— Собирайся и иди в посольство, — сказал он. — Будешь там, пока наши гости не уедут.

— Я никуда не пойду, — заупрямилась Тамара. — Я тебя не оставлю.

— Послушай, это не только моя к тебе просьба, а еще и приказ начальства, — схитрил Старостин.

Но она была неумолима:

— Они для тебя начальники, а мне они никто.

— Ты хоть понимаешь, что может произойти?

— Понимаю. Нас могут убить.

— Так зачем погибать вместе?

— Я никуда отсюда не уйду.

Старостин, хорошо изучивший характер своей жены, понял, что дальнейший спор не имеет смысла. Переубедить ее все равно не удастся. Честно говоря, он был рад тому, что она отказалась уйти. Теперь он не сомневался: что бы ни произошло, он не струсит, не смалодушничает.

Приступили к обеду. За столом были одни мужчины. Тамара исполняла роль радушной хозяйки. Сесть за стол она отказалась. За едой пошли разговоры общего характера.

После обеда Тамара стала мыть посуду, а Гулябзой приносил и подавал ей пустые тарелки. Ватанджар снова уселся на диван и принялся листать альбомы. Сарвари, включив рацию, прохаживался по холлу, отыскивая наиболее удачный ракурс для приема. Старостину показалось, что он начинает нервничать.

— Что слышно? Как оперативная обстановка? — спросил Валерий.

— Я слушаю их переговоры с центральным пультом и между собой. Еще три часа назад бригад было в два раза меньше. Работали они тогда в основном в Микрорайоне. Теперь они переместились в район советского посольства, где располагаются дома ваших дипломатов и ваш дом. Где-то очень близко работают три или четыре бригады, — с явным беспокойством пояснил Сарвари.

Тамара ушла на второй этаж. Минут через двадцать после разговора со Старостиным Сарвари вдруг резко отдернул рацию от уха и сказал что-то очень коротко своим друзьям на пушту. Скорее всего, это была какая-то армейская команда. Гулябзой схватил в руки пулемет, а Ватанджар передернул затвор автомата. Потом Сарвари левой рукой снова приставил рацию к уху, а правую с вытянутым указательным пальцем изящным балетным жестом немного отставил в сторону: т-с-с-с, тихо, подождите, подождите. «Ну вот, начинается», — тоскливо подумал сидящий на диване Старостин. Напряженная, молчаливая, как в игре «замри!», пауза продолжалась несколько минут. Из рации отчетливо слышались какие-то голоса. Потом голоса стали глуше. Сарвари, отняв рацию от уха, почему-то шепотом сказал: «Они проехали по вашей улице и даже, как мне показалось, приостановились у вашего дома. Теперь они сместились в другой квартал. Других бригад поблизости, кажется, нет».

Где-то ближе к вечеру все успокоились.

Стемнело. Чаепитие заканчивалось. В новостях по радио прошло сообщение об убийстве майора Таруна во Дворце народов и о покушении на жизнь Амина. Потом диктор сказал, что Тараки «в целях обеспечения его безопасности» блокирован в своей резиденции подразделениями вооруженных сил Афганистана. А уже затем сообщил, что в руководстве ДРА произведены кадровые изменения: начальником АГСА вместо Асадуллы Сарвари назначен его заместитель Азиз Акбари, министром внутренних дел вместо Аслама Ватанджара назначен Факир Мохаммад Факир, министром связи вместо Саид Мохаммада Гулябзоя назначен Мохаммад Зариф, министром по делам границ вместо Маздурьяра назначен Сахеб Джан Сахраи.

Эти известия вызвали бурную реакцию у гостей Старостина. Их обрадовала информация о гибели Таруна и огорчило сообщение о том, что Амин после покушения на него остался жив. Услышав о том, что Тараки блокирован в своей резиденции, они, казалось, испытали потрясение. Старостин поднялся на второй этаж к жене. Через некоторое время, когда он спустился в холл, Сарвари предложил ему обсудить некоторые вопросы.

От своего имени и от имени своих товарищей он высказал категорическое мнение: на следующий день Тараки сместят со всех постов, а потом, очень скоро, его убьют. Это будет означать, что Апрельская революция потерпела поражение. Поэтому Сарвари и его друзья, надеясь на революционную солидарность товарища Валерия, хотят предложить ему совместно осуществить смелую операцию по спасению товарища Тараки. План операции таков. Все они с оружием садятся в «Волгу» Старостина — Гулябзой на сиденье рядом с водителем, а Ватанджар и Сарвари сзади. Старостин ведет машину в резиденцию Тараки. На КПП афганцы пригибаются, а Валерий говорит часовым, что у него срочное сообщение от советского посла, которое он должен передать из рук в руки товарищу Тараки. Часовые пропускают машину. Старостин подъезжает к входу в резиденцию. Сарвари, Гулябзой и Ватанджар выскакивают из машины, прорываются в апартаменты стыр мышра (генерального секретаря), похищают его и все вместе едут в советское посольство.

«Да они обалдели совсем», — подумал Старостин. А вслух сказал:

— Товарищи, я думаю, что провести такую операцию в сложившейся оперативной обстановке мы не сможем. Во-первых, мы не доедем до резиденции Тараки. Нас остановят уже на проспекте Дар-уль-аман. Во-вторых, меня, как бы вы ни пригибались в салоне машины, никто не пустит на территорию резиденции. И это в лучшем случае. А в худшем меня и вас тут же задержат со всеми вытекающими из этого последствиями. В-третьих, даже если предположить, что вам с моей помощью удастся прорваться к товарищу Тараки, захватить его и благополучно привезти в советское посольство, подумайте сами, что потом скажет Амин? А он скажет, что глава афганского государства струсил, сбежал и прячется на территории иностранного представительства. Как это понравится афганскому народу? Да и понравится ли это самому товарищу Тараки? И, наконец, в-четвертых, как я, иностранный дипломат, могу участвовать в вооруженной акции на территории другой страны? Это же пахнет международным скандалом!

Гулябзой с укором посмотрел на Сарвари и что-то сказал ему на пушту. Насколько понял Старостин, смысл сказанного был примерно такой: я же предупреждал, что твой план никуда не годится. После этого Сарвари то ли глубоко задумался, то ли задремал, сидя в кресле с рацией в руке.

Наступила ночь. После жаркого и тревожного дня все очень устали. Сарвари время от времени похрапывал, сидя в кресле. Тамара постелила постели гостям в трех из пяти комнат второго этажа. Валерий предложил афганцам отдохнуть. Те взяли оружие и поднялись наверх. Там Сарвари сказал: «По разным комнатам мы не пойдем. Будем спать все в одной постели, одетые». «Что ж, ваше дело», — ответил Старостин.

После того, как гости улеглись, Валерий засунул за ремень брюк «браунинг» и взял миску с кормом для собаки. Бедный, несчастный пес Мархос, французский боксер, почти весь день просидел в сарае. Впустить его в дом было нельзя, потому что афганцы смертельно боялись собаки. Выйдя на крыльцо, Старостин первым делом достал пачку сигарет, чтобы покурить на воздухе. Только он затянулся, как в ночной тишине послышался подозрительный звук, будто кто-то перелезает через стену со стороны улицы. Зашуршали ветки высоких кустов, которые росли вдоль забора. Старостин мгновенно задавил сигарету, достал браунинг из-за пояса, присел на корточки. В кустах мелькнула тень. Ему вспомнился совет, который как-то дал отец во время охоты: «Никогда не стреляй по неясно видимой цели». Совет оказался очень правильным. Внезапно тень превратилась в офицера безопасности советского посольства Сергея Бахтурина. Валерий встал во весь рост.

— Что же это вы, Сергей Гаврилович, лазите через забор? Так и брюки можно порвать. К тому же я вас чуть не пристрелил.

— Гости твои на месте? — вместо ответа деловито осведомился Бахтурин.

— Да.

— Из Москвы поступило указание забрать их у тебя.

— Куда?

— На виллу «Зенита».

— А что потом?

— Потом они поедут в Союз.

— Поймите, Сергей Гаврилович, я спрашиваю не из любопытства. Мне нужно им все объяснить, чтобы не артачились, — объяснил Старостин.

— Это указание Бориса Семеновича. Я сказал тебе то, что он просил передать.

— Хорошо, пойдемте.

Старостин поднялся наверх. Сказал афганцам, что относительно них есть решение Москвы. Попросил их спуститься в холл, где познакомил с Бахтуриным. Потом сообщил, как советское руководство предлагает решить их судьбу. Несколько раз ссылался на хорошо известного Сарвари Бориса Семеновича Иванова.

Бывший начальник госбезопасности и экс-министры восприняли все сказанное и с радостью, и с некоторым недоверием. Сарвари, обхватив Старостина за плечи, отвел его в сторону:

— Валерий, скажи, нас не сдадут Амину?

— Нужно мне было здесь целый день сидеть с вами, рискуя жизнью жены и своей жизнью, чтобы потом вас сдать? — огрызнулся оперативный работник.

— Я тебе верю, брат, — Сарвари с чувством пожал Валерию руку. Причем слово «брат» он сказал на языке пушту — «врора».

Четыре человека тихо промелькнули в лунном свете. За стеной послышалось, как завелись двигатели двух уазиков. В первую машину сели Бахтурин с афганцами, во второй были вооруженные зенитовцы.

Ранним утром супруги Старостины проснулись от пронзительного звонка. Мархос, которого этой ночью все же накормили и пустили в дом, хрипло залаял. Валерий накинул поверх пижамы афганский халат, обул тапки и, чертыхаясь, пошел к калитке. Напротив его дома стояли два армейских джипа цвета хаки с треугольничками на дверцах. В них были вооруженные автоматами афганские военные. Возле калитки стоял небольшого роста капитан, одетый в новенькую, аккуратно поглаженную форму. Он отдал честь, а потом тихим голосом спросил:

— Кто живет в этом доме?

— Я, советский дипломат, третий секретарь посольства Союза Советских Социалистических Республик Валерий Старостин, — нарочито выспренно ответил оперативный работник. — А вы кто?

— Я — капитан Джан Мохаммад.

— Что вы хотите?

— А кто еще находится в доме?

— Моя жена и собака.

В этот момент, как будто специально, открылась дверь дома. Оттуда высунулась непричесанная голова Тамары и выскочил ставший свирепым чудовищем после вчерашней «отсидки» Мархос. «Да забери ты собаку!» — крикнул Валерий жене. Та вышла во двор и за ошейник потащила пса в дом. Мархос упирался, хрипел и брызгал слюной.

— А больше в доме никого нет? — неуверенным тоном спросил капитан.

— Вы сможете убедиться в том, что я вам не солгал, если мы сейчас вызовем сюда советского консула, представителя министерства иностранных дел Афганистана и в их присутствии вы произведете обыск, — глядя прямо в серые глаза капитана, жестко ответил Валерий.

— Что вы, что вы. Извините.

15 сентября

Л.П. Богданов:

Рано утром только что назначенный начальником службы безопасности Акбари пригласил меня к себе и, стараясь избегать жестких формулировок, сообщил следующее. Со вчерашнего дня вся полнота власти отныне принадлежит Хафизулле Амину. Он сосредоточил в своих руках руководство государством, партией, армией и органами безопасности. Скорее всего, уже завтра состоятся пленум ЦК и заседание Ревсовета, где все это будет узаконено. Что касается Тараки, то он блокирован в своей резиденции, его телефоны отключены, любая связь с внешним миром отсутствует. Войска гвардии под командованием Джандада перешли на сторону Амина и выполняют только его приказы.

Акбари виделся со свергнутым главой государства, и тот якобы ему сказал, что единственным спасением для него могло бы быть вмешательство советских друзей, но, видимо, они не пойдут на это, опасаясь обвинений во вмешательстве во внутренние дела Афганистана.

Москва, судя по всему, была чрезвычайно встревожена происходящим. Утром в этот день там состоялось заседание политбюро, а нам поступило указание немедленно встретиться с Амином и настоятельно рекомендовать ему не применять никаких репрессий в отношении Тараки, его родственников и сторонников. Снова наши представители отправились к Амину и опять озвучили весь тот набор аргументов в пользу единства. Амин заверил, что как истинный друг Советского Союза сделает все возможное, чтобы реализовать в полной мере наши советы и укрепить сотрудничество между СССР и ДРА, но дальше добавил, что уход Тараки не только не нарушит единства партии, а, напротив, сплотит ее.

Ясно, что Пузанов и коллеги не могли уйти, не получив каких-то заверений в том, что с Тараки все будет в порядке. Ведь им предстояло сразу доложить об итогах этого разговора Москве. Амин между тем уже просто издевался над ними. Он сказал, что члены политбюро на состоявшемся несколько часов назад заседании высказались за отстранение Тараки со всех постов. «Как же так, — пробовал возразить Пузанов, — ведь еще вчера вечером вы обещали оставить его главой Ревсовета?». Амин картинно развел руками: «Я сделаю все, что в моих силах, но воля партии для меня — закон».

В этот же день я доложил свои соображения по ситуации с афганскими министрами, все еще находившимися на вилле «Зенита». Вскоре начальник разведки перезвонил: «Наверху принято решение тайно эвакуировать афганцев в СССР». Я тотчас поехал на виллу, чтобы получить их согласие на отъезд из страны. К счастью, уговаривать беглецов долго не пришлось. К тому времени они уже поняли, что другого выхода уцелеть у них нет.

Начальство в Москве, оправившись от шока, вызванного таким неслыханным вероломством Хафизуллы Амина, вначале стало рассматривать варианты силового решения проблемы: привели в боевую готовность наш десантный батальон, охранявший аэродром в Баграме, напрягли и офицеров спецназа КГБ, собрав их на заднем дворе советского посольства. Однако команды на освобождение Тараки так и не последовало. В Центре, оценив реальное соотношение сил, решили, что риск неудачи слишком высок.

Утром, перед тем, как отправиться на работу, Старостин очистил от битого кирпича рельс, по которому катался ролик створки ворот гаража, открыл бокс с «Тойотой-краун», осмотрел салон автомашины, открыл ее багажник. В салоне он нашел малокалиберный револьвер марки «Майами», а в багажнике наткнулся на увесистый узел, связанный из женского платка зеленого цвета с вышитыми на нем аляповатыми цветочными узорами. Развязав его, Валерий обнаружил множество скрепленных резинками пачек долларов и афгани. Оставив все как есть, он вошел в дом, собрал оружие, которое вчера привезли с собой афганцы. Слегка прикрыв автоматы и пулемет снятым с вешалки плащом, отнес все это в гараж и сложил в багажник «Тойоты». Себе на память оставил только паколь[49] с головы Сарвари. Затем снова наглухо закрыл створку ворот гаража — так, чтобы слуга Рустам, который с минуты на минуту должен был прийти в дом, не сумел разглядеть стоящую там автомашину. После этого Валерий поехал в посольство. Доложил Осадчему и Иванову об оружии и деньгах. Тут же по указанию Бориса Семеновича была создана комиссия для составления описи оставленного вчерашними гостями «наследства». В нее вошли Осадчий, Бахтурин и Старостин. Договорились собраться в доме Старостина сразу же после того, как его покинет Рустам.

После обеда, когда слуга, закончив уборку, ушел, комиссия приступила к работе. Еще раз втроем очень внимательно осмотрели салон и багажник «Тойоты», которая, как сказал Осадчий, принадлежала АГСА. Перегрузили оружие в машину Бахтурина. Узел с деньгами внесли в гостиную. Офицер безопасности и Валерий расположились прямо на ковре, скрестив ноги, как принято у мусульман, и принялись считать деньги: Бахтурин — потрепанные, разнокупюрные доллары, а Старостин — засаленные, очень грязные афгани. Осадчий мараться не стал. Удобно расположившись в кресле и потихоньку потягивая армянский коньяк, он осуществлял общее руководство и поддерживал моральный дух личного состава.

— Да, Валера, лучше бы ты оставил эти деньги себе, — подначивал он Старостина. — Если для тебя их много, то поделился бы с друзьями. Ты не представляешь, какой геморрой теперь будет у нас и у финчасти ПГУ. Откуда они взялись, эти деньги, финчасть знать не должна, а объяснить все это как-то надо. Как? Может, напишем, что мы в связи с оперативной необходимостью ограбили банк?

— Ну вот, Вилиор Гаврилович, я опять сбился, — со слезой в голосе возмутился Старостин. — Теперь снова надо пересчитывать.

— Тьфу! — раздосадовано плюнул на почерневшие от денежной грязи пальцы Бахтурин, который тоже отвлекся, потерял счет и был вынужден начинать все сначала.

— Ладно, ладно, молчу, — покровительственно успокоил сотрудников Осадчий.

Когда закончили подсчет, оказалось, что в узелке было 53 950 долларов США и 4 миллиона 220 тысяч афгани. Составили акт. Расписались. Сложили деньги в коробку из-под водки. Сверху насыпали яблок. Коробку взял с собой резидент. Допили коньяк. Осадчий и Бахтурин собрались уезжать.

— Погодите, — остановил их Старостин. — Сначала свинтим номера с их машины.

— Эх, как же мы этого сразу не сделали, — хлопнул себя ладонью по лбу Осадчий.

После того, как резидент и офицер безопасности уехали, оперативный работник снова наглухо задвинул створку ворот гаража и подложил осколки кирпичей под ролик. Теперь скрытая в пустом боксе автомашина уже не казалась ему столь зловещей угрозой.

16 сентября

А.К. Мисак:

В ночь с 15 на 16 сентября Амин собрал узкий круг своих единомышленников, формально это было заседание политбюро, а утром был созван пленум ЦК. Из 31 члена центрального комитета присутствовали 26. Он красочно рассказал всем о покушении на себя, «организованном по приказу Тараки». «Кандидат в члены ЦК, наш дорогой товарищ Тарун убит, — патетически восклицал Амин. — Та же участь ждала и меня. С помощью четырех гнусных и трусливых предателей, которых мы с вами несколько дней назад изгнали со своих постов, они задумали совершить переворот в партии и государстве. Они занесли меч над нашей революцией, так пусть же этот меч покарает их самих».

Надо отдать должное Амину: оратором он был первоклассным. Не в пример Тараки.

Он призвал исключить Тараки из партии, что автоматически означало снятие его со всех занимаемых постов.

Я и другой член политбюро Панджшери предложили пригласить на пленум самого Тараки и выслушать его объяснения. Амин разгневался: «Тараки ни с кем не хочет разговаривать. Он не подходит к телефону, а своей охране дал приказ убивать всех, кто попытается приблизиться к дверям его резиденции. Если вы, товарищ Мисак, такой храбрый, то идите к Тараки и позовите его сюда». Я правильно понял слова Амина: если пойду, его люди убьют меня, а всю вину свалят на охрану Тараки.

Пленум проходил в зале под названием «Делькуша». Вокруг плотно стояли танки и бронемашины, все было оцеплено гвардией и агентами службы безопасности. Вел заседание пленума министр иностранных дел Шах Вали, который к тому времени был назначен еще и секретарем ЦК.

В итоге все единогласно проголосовали за исключение Тараки из партии. Формулировка была такой: «За организацию покушения на секретаря ЦК, члена политбюро, премьер-министра Хафизуллу Амина, убийство члена ЦК партии Сеид Дауда Таруна и другие беспринципные действия». Кроме того, пленум исключил из партии всех четырех оппозиционеров как «членов террористической группы, действовавшей под руководством Тараки». Естественно, что генеральным секретарем был избран Амин. Сразу вслед за этим состоялось заседание Ревсовета, на котором Тараки был освобожден от должности председателя, а избран на этот пост Амин.

18 сентября

Все эти дни зенитовцы жили в постоянном напряжении. Даже спали, не снимая своей спецназовской формы, держа оружие под кроватями. В ночь с 14 на 15 сентября на «первую виллу» тайно доставили трех слегка испуганных афганцев. Долматов объяснил, что этот видные деятели НДПА, министры, не поладившие с Амином, и что их надо усиленно охранять. Одного из афганцев Валерий Курилов узнал сразу — это был начальник службы безопасности Асадулла Сарвари, совсем недавно проверявший, как его подчиненные усвоили у советских инструкторов науку рукопашного боя.

Халькистов разместили в комнате без окон на первом этаже. Выделили им три раскладушки, три стула и велели ни в коем случае не выходить наружу.

То, что этих людей ищут, зенитовцы почувствовали сразу. Все они умели отличать обычных прохожих или торговцев овощами от «топтунов» из наружного наблюдения АГСА. Бояринов предупредил, что «наружка» взяла под усиленный контроль те объекты в Кабуле, где жили советские граждане и, прежде всего, разумеется, дома, в которых размещались сотрудники КГБ. Оперативники афганской контрразведки и их помощники день и ночь под разными обличьями шатались возле виллы и даже пытались заглянуть внутрь сквозь щели в заборе и калитке. Пришлось «Зениту» предпринять дополнительные меры для своей защиты: вдоль всего забора растянули контур сигнального устройства, поставили сигнализацию.

Постепенно нежданные гости освоились на вилле, побороли страх, стали громче разговаривать, шутить, попросили дать им зубные щетки, бритвы, новое белье. Жизнь налаживалась.

Курилова снова выдернули в резидентуру. Теперь разговаривал с ним другой человек — очень уверенный в себе, среднего роста, с большими залысинами, явно крупный начальник.

— Нам сказали, что вы неплохо рисуете.

— Есть немного, — согласился Курилов. — А что?

— Раз так, то у вас должна быть развита наблюдательность, — оставил его вопрос без внимания лысый. — Мы бы просили вас составить словесный портрет афганских министров, которые укрываются на «первой вилле». Сможете? Но только этот портрет должен быть максимально полным. Так сказать, отражать все черты оригинала, включая манеры, особенности поведения, речи ну и так далее.

— Вообще-то, нас этому учили в Высшей школе, — сказал Курилов. — Но для того, чтобы я выполнил задание, мне надо с ними поближе познакомиться, пообщаться.

— Добро, — лысый повернулся к сопровождавшему Курилова подполковнику Долматову. — Обеспечьте ему подходящие условия.

Так у Валерия появилась возможность вступить в тесный контакт с беглецами. Несколько раз ночью он выводил во двор на прогулку Сарвари, и тот теперь охотно, без малейшей спеси, беседовал с младшим офицером, жаловался на Амина, называл его американским шпионом, утверждал, что кругом враги, которых надо беспощадно уничтожать. Сарвари сносно говорил по-русски и неплохо по-английски.

Гулябзой тоже охотно шел на контакт. Ему оставили оружие — это был небольшой пистолет советского производства из тех, что только недавно появились и считались редкостью, давали такие пистолетики только генералам и некоторым полковникам. «Смотрите, — доставал он ствол. — Это мне ваш министр внутренних дел подарил. Щелоков. А вы знаете, что товарищ Щелоков — самый большой друг товарища Брежнева? Эти люди нас в беде не бросят, как вы думаете?»

Третий гость Ватанджар все больше отмалчивался. Может быть, потому, что плохо говорил по-русски.

К назначенному сроку Валерий передал в посольство составленные им подробные портреты халькистов, а к ним приложил карандашные наброски их лиц, силуэтов их фигур. Для чего это было нужно, он узнал позже.

Все эти дни между Кабулом и Москвой по закрытой связи шли оживленные переговоры по поводу операции, получившей кодовое обозначение «Радуга». Речь шла о том, как тайно вывезти из афганской столицы Асадуллу Сарвари и его друзей. Конечно, КГБ к тому времени уже имел прочные позиции в Афганистане, но все равно такая операция была связана с большим риском. Взбунтовавшиеся халькисты официально считались государственными преступниками, заговорщиками, на них был объявлен розыск, поэтому неудача с их вывозом грозила крупными неприятностями. Это могло быть расценено как грубое вмешательство во внутренние дела суверенного государства. И тогда не избежать грандиозного скандала.

После долгих консультаций остановились на следующем варианте. Как раз в эти дни должна была происходить плановая замена некоторых офицеров «Зенита», отслуживших положенный срок в Афганистане. Естественно, вместе с новичками прибывал и какой-то спецгруз: оружие, боеприпасы, техника. Точно такой же груз убывал в Союз с отслужившими свое зенитовцами. Ящики оформлялись под видом дипломатического багажа, не подлежащего проверке. На это и был сделан весь расчет.

В подмосковной Балашихе, где располагалась основная база спецназовцев, срочно изготовили три деревянных контейнера — каждый таких размеров, чтобы в нем мог поместиться человек. В контейнерах проделали отверстия для дыхания, поместили туда кислородные приборы, матрасы, а снаружи выкрасили контейнеры в казенный зеленый цвет — ни дать, ни взять получились типичные ящики, в которых перевозят военное имущество.

Все эти приготовления держались в большом секрете. Исполнителем от Центра был назначен полковник Глотов из 8-го отдела управления нелегальной разведки ПГУ, ведавшего самыми деликатными и абсолютно закрытыми делами. Напутствуя его, Крючков недвусмысленно предупредил, что в случае провала Глотову самому придется расхлебывать эту кашу. Мы, дескать, будем вынуждены дистанцироваться от этой акции. Как вспоминал впоследствии Василий Степанович, это его сильно покоробило, но он промолчал. Министерство обороны по приказу начальника Генштаба Огаркова выделило два самолета: основной Ил-76 должен вылететь из Москвы, сесть для дозаправки в Фергане, где его поджидал запасной Ан-12 — на тот случай, если с Илом что-то случится. В Кабул вместе с Глотовым вылетали десять сотрудников «Зенита» — на замену своим товарищам и шесть сотрудников разных подразделений КГБ, командированных со своими задачами. Никто из них не знал об истиной цели этого рейса.

18 сентября около четырех утра из Москвы на авиабазу Баграм вылетел тяжелый транспортный самолет Ил-76, на борту которого находилась крытая тентом грузовая автомашина ГАЗ-66. В ее кузове среди обычного груза были размещены спецконтейнеры. В последний момент Глотову придали несколько офицеров 7-го управления КГБ (оно осуществляло наружное наблюдение). Это были специалисты по подделке документов и изменению внешности. Они везли с собой три парика, средства для изменения цвета волос, специальный грим. Таким образом решили подстраховаться: ведь основной план предусматривал перевозку халькистов в закрытых ящиках, а при этом менять их внешность не требовалось. Видимо, им-то и понадобились словесные портреты и зарисовки Курилова, сделанные им тайком на вилле.

Такая же оперативная группа была создана в Кабуле, в нее вошли офицер по безопасности Бахтурин, сотрудник представительства Кабанов, советник при начальнике контрразведки на базе Баграм Дадыкин и четыре зенитовца. Около одиннадцати утра Ил-76 благополучно совершил посадку в Баграме.

Теперь началась самая ответственная и опасная часть операции «Радуга».

Сразу после посадки самолета встречавшие его «кабульцы» и прилетевшие «москвичи» споро занялись каждый своим делом: Борис Кабанов вручил Глотову дипкурьерский лист и афганские номерные знаки на автомобиль. Один из зенитовцев выкатил из чрева самолета грузовик, за несколько минут прикрутил на него знаки, сел за руль. Офицеров, прибывших на смену бойцам спецназа, разместили в посольском автобусе. Быстро разгрузили самолет, и колонна сразу, не мешкая, отправилась в Кабул. Перед этим Глотов наказал летчикам: «Появимся через три с половиной часа, следите за въездом на аэродром — как только увидите, что машины возвращаются, сразу запускайте двигатели и будьте готовы к немедленному старту».

При выезде с аэродрома никаких неожиданностей не произошло. Афганцы, охранявшие базу, уже привыкли к тому, что из Союза почти каждый день прилетают тяжелые самолеты, из них выгружают какое-то имущество… Обычно никто и не пытался его досматривать. Раз груз везут к нам, то значит это братская советская помощь Афганистану.

Благополучно преодолели все посты, вихрем, без остановки промчались по шоссе до столицы, и через полтора часа, как было и рассчитано, автобус с грузовиком, сопровождаемые легковой машиной Бахтурина, подъехали к воротам «первой виллы». Автобус тут же загнали на территорию, а ГАЗ-66 встал вплотную к открытым воротам гаража, выходившим на улицу. Зенитовцы так же быстро вынесли из кузова контейнеры, втащили их в дом. Сарвари не без труда втиснулся в тесный ящик. С маленьким Гулябзоем и Ватанджаром проблем не возникло. Каждому дали по автомату, фляге с водой, показали, как в случае необходимости пользоваться приборами для дыхания. И — заколотили ящики крупными гвоздями. Теперь снаружи они выглядели абсолютно казенным армейским имуществом — не придерешься. Не мешкая, тяжеленные контейнеры загрузили обратно в грузовик, туда же на боковые скамьи сели зенитовцы — каждый с оружием и двойным боекомплектом. Тент сзади наглухо задраили. В автобусе, одетые в цивильную одежду, разместились спецназовцы, покидавшие Кабул. По отработанной легенде в случае остановки патрулем надо было сказать: группа советских специалистов уезжает домой, а в кузове грузовика их багаж и служебное имущество. На некотором отдалении автобус и ГАЗ подстраховывали три легковых автомобиля с оперработниками КГБ.

Старшим в кузове грузовика был Долматов. Получив по радио из автобуса информацию о том, что вооруженный афганский патруль направляется прямиком к грузовику, он шепотом велел приготовиться к бою, однако стрелять только по его команде.

Сидящий вместе с другими на жесткой скамье Курилов слышал, как подошедший к кабине офицер стал расспрашивать водителя о том, куда они направляются и что за груз везут. Тот через переводчика, который был рядом с ним кабине, отвечал согласно легенде. Потом офицер подошел к автобусу, где наши «специалисты» щедро угостили его сигаретами и пригласили в гости в Советский Союз. Курилов видел сквозь щель между тентом и стойкой, как афганец обрадовался подарку, но, видимо, не осмеливался игнорировать приказ своих ребят из госбезопасности, потому что, покурив с пассажирами автобуса, он снова вернулся к грузовику, обошел его и стал отстегивать сзади тент.

— Александр Иванович! — тревожно шепнул Валерий Долматову.

— Вижу, — одними губами почти беззвучно ответил тот.

Из кабины выскочил переводчик и опять стал горячо убеждать лейтенанта, что в кузове ничего подозрительного нет, там только ящики с имуществом отъезжающих специалистов. Однако офицер продолжал молча возиться с веревками. Отвязав их, он приподнял край тента, ухватился рукой за борт грузовика и, подтянувшись, стал всматриваться в темноту кузова.

Долматов, подав условный сигнал всем оставаться на местах, мгновенно придавил ладонь афганца на борту своим тяжелым спецназовским ботинком. Тот от неожиданности раскрыл рот. Взглянув в следующую секунду наверх, он увидел страшный в своей близости зрачок автоматного ствола. А из темноты в него целились еще несколько стволов.

Не отпуская ботинка, Долматов поднес палец к губам. Жест был понятен: «Хочешь жить — молчи»! Лейтенант оглянулся. Сзади, почти вплотную, с угрожающим видом стояли те самые «специалисты», которые минуту назад угощали его сигаретами. Теперь, понял лейтенант, они готовы задушить его голыми руками. Он обреченно кивнул Долматову, словно обещая не проронить ни звука.

По команде лейтенанта солдаты подняли шлагбаум, и колонна продолжила свой путь. До Баграма добрались без приключений.

Как только машины въехали на бетон аэродрома, летчики тотчас запустили двигатели самолета. Задняя аппарель Ила опустилась, и грузовик с ходу въехал в его чрево. Там самолетные техники быстренько закрепили машину тросами.

Долматов с бойцами по приставной лесенке спустился на бетон.

Техники задраили самолетные двери, Ил взревел турбинами и покатился на взлет.

Не без волнения Курилов с помощью заранее припасенного штык-ножа принялся вскрывать ящики. Глотов и его люди помогали. От момента заточения министров в эти контейнеры прошло не более двух часов, но ведь в такой духоте и в таком замкнутом пространстве долго не продержишься. Как там они? К счастью, все были живы. Тяжелее всего пришлось грузному Сарвари, но он, едва освободившись, в насквозь мокрой о пота рубахе, сразу вскочил и приник к иллюминатору: «Где мы сейчас?» Ему объяснили, что еще над территорией Афганистана. Сарвари разразился гневной тирадой: «Как можно в такой ответственный момент покидать родину? Но я еще вернусь! Я уничтожу этого палача! Я лично повешу его!» Лицо его стало красным, пот катился по лбу. Валерий испугался: как бы афганца не хватил удар. Он дал Сарвари фляжку с водой, постарался успокоить его, но тот еще долго посылал проклятия ненавистному Амину и грозил ему самыми страшными карами. Успокоился только тогда, когда Глотов пригласил всю компанию закусить «чем Бог послал». Бог послал им бутылку водки, колбасу и консервы.

На подлете к границе самолет был встречен парой советских истребителей, которые сопровождали его до самой посадки на военном аэродроме Тузель под Ташкентом.

В столице Узбекистана опальных халькистов с почетом разместили в одной из закрытых резиденций республиканского ЦК. Правда, предварительно помещение было нашпиговано устройствами слухового контроля. Писали разговоры афганцев круглые сутки — вплоть до их отъезда из Ташкента. Из Москвы приехал старый знакомый Сарвари полковник Ершов. Он в паре с подключенным к операции Китаевым подробно опрашивал афганцев по самому широкому кругу проблем. Разведку особенно интересовала ситуация в ближайшем окружении Амина: кто там чем дышит, есть ли недовольные, с кем можно было установить негласный контакт? Одновременно начальство ПГУ в Москве вело переговоры с болгарскими коллегами о предоставлении беглецам временного убежища где-нибудь в укромном местечке на берегах Черного моря. 14 октября спецрейсом в сопровождении Ершова и Китаева халькисты вылетели в Варну.

Что же касается судьбы четвертого из бунтовщиков, теперь уже бывшего министра границ, то люди Амина не убили его сразу только потому, что надеялись, используя Маздурьяра как наживку, выйти на след исчезнувшей троицы. Он был помещен в тюрьму, где и ждал своей участи.

Когда начальнику ПГУ Крючкову доложили о том, что самолет с афганскими оппозиционерами успешно покинул авиабазу Баграм, Владимир Александрович не смог скрыть своей радости. Сам весьма сдержанно относившийся к спиртному и не переносивший злоупотреблявших алкоголем, он сказал по телефону Богданову: «Выпейте сегодня. Вы заслужили». На что полковник с радостной готовностью ответил: «Сделаем!» А Крючков тут же отправился на Лубянку — для доклада Андропову. Поскольку вопрос о тайной эвакуации халькистов обсуждался на самом верху и окончательное решение было санкционировано самим Брежневым, то политбюро должно было узнать об итогах операции немедленно.

Андропов встретил начальника разведки подчеркнуто приветливо. Был он в вязаном, почти домашнем джемпере, узел галстука немного ослаблен.

Они сели друг против друга за маленьким приставным столиком. Крючков ознакомил шефа с ситуацией. Тараки с супругой по-прежнему в изоляции. Доступ к ним исключен. Ничего неизвестно о его самочувствии. Через наши возможности и через посла мы постоянно пытаемся убедить Амина не предпринимать в отношении свергнутого генсека никаких репрессивных мер. Что касается положения в руководстве партии, то сейчас никакой видимой оппозиции Амину там не просматривается: есть члены ЦК и Ревсовета, которые сознательно и твердо поддерживают нового лидера, есть те, кто делает это из-за страха за свою жизнь. Но надо знать афганцев: не пройдет и месяца, как в его окружении обязательно появятся недовольные, обиженные, обойденные должностями. Отдельного разговора заслуживают сторонники Тараки в армии — они есть и, по нашим данным, могут выступить в защиту вождя. Но, боюсь, что эти выступления будут разрозненными и их легко подавят.

— Значит, что? Кончилось время Тараки? — в раздумье произнес Андропов.

— Да, Юрий Владимирович, это уже надо оставить истории. Но и с присутствием Амина мы не можем мириться. Даже если он и не сотрудничает напрямую с американцами, все равно его действия наносят огромный вред революционному процессу, партии, ставят под удар наши интересы в Афганистане.

— Погоди, — мягко остановил его Андропов. — Это мы с тобой так считаем. Но ведь подобные решения может принимать только политбюро нашей партии. А ты уверен, что все члены политбюро точно так же оценивают Амина? — Крючков неопределенно развел руками. — Вот… То-то же! И я не уверен. Насколько я знаю, министра обороны по-другому информируют. Андрей Андреевич будет до последнего колебаться. Пономарев? Не исключено, что этого старого коминтерновца вводит в заблуждение псевдореволюционность Амина, его заклинания быстро, по-сталински решить все проблемы. Так что давай не будем спешить. Моя к тебе просьба: накапливайте информацию, держите ситуацию под постоянным контролем. И обо всем существенном немедленно докладывай мне. Во всех своих действиях — руководствоваться рекомендациями Инстанции.

Инстанцией в те годы было принято называть ЦК КПСС.

* * *

В Москве сентябрь прошел под знаком изучения новой ситуации. В ЦК КПСС, КГБ, Минобороны, МИДе анализировали поступающую день за днем тревожную информацию из Кабула. Писались справки, формулировались предложения, за плотно закрытыми дверями проходили совещания. Никаких стратегических решений в связи со сменой власти пока принято не было. Но все шло к этому.

21 сентября совещание руководящего состава КГБ провел лично Андропов. Он подверг резкой критике действия Амина по захвату им власти, однако на данном этапе призвал все службы, представленные в ДРА, работать в прежнем режиме, не давать повода для провокаций. «Нам следует учитывать объективную ситуацию, — дипломатично выразился председатель Комитета, — и в этой связи принимать все необходимые меры, чтобы сохранить сотрудничество и наше влияние на Амина».

Неделей позже в Москву были вызваны с докладом о ситуации военные советники Горелов и Заплатин. Их поочередно выслушали начальник Главного политуправления Епишев, начальник Генерального штаба Огарков, министр обороны Устинов, секретарь ЦК Пономарев. Каждый из этих руководителей особенно пристрастно расспрашивал советников об Амине — каково его истинное лицо, можно ли ему доверять, насколько он искренен в своей верности СССР…

Генералы остались верны своей прежней позиции. Они высоко отозвались о деловых качествах нового афганского вождя, отметили его склонность к театральным эффектам, вспомнили о пуштунском национализме, не стали отрицать проявляемую им жестокость по отношению к политическим противникам. Что же касается его «советизма», то и Горелов, и Заплатин в один голос уверяли собеседников: это наш надежный и проверенный друг. «У него есть два самых святых праздника в году, — с жаром говорил Заплатин. — Это 7 ноября и 9 мая». Устинов, выслушав все это, почему-то нахмурился и посоветовал своим генералам, вернувшись в Кабул, теснее взаимодействовать с «ближними». «От них идет несколько другая информация, — раздраженно пояснил он. — Вы там не можете между собой договориться, а нам здесь решение принимать». Принципиальный Заплатин пытался было пожаловаться на Богданова и его команду («Пить им поменьше бы надо, тогда и информация будет объективной»), но понимания у министра не нашел, тот только рукой махнул. Мол, свободны…

Горелов вместе с Ивановым и Пузановым был приглашен также на заседание комиссии политбюро, где впервые обсуждалась возможность ввода советских войск в Афганистан. Пузанов по своему обыкновению (а может быть, и по рекомендации своего непосредственного начальника Громыко) отделался расплывчатой формулой «с одной стороны — с другой стороны». Иванов не исключил того, что войска придется вводить, пояснив, при каких обстоятельствах. И только Горелов стоял на своем: «Советское военное присутствие в ДРА усиливать нельзя. Афганские вооруженные силы в состоянии решить поставленные перед ними задачи».

Контакты на высшем уровне между афганскими и советскими руководителями пока были не то чтобы заморожены, но приостановлены. Единственным человеком из членов политбюро ЦК КПСС, который встречался с аналогичным афганским руководителем (тоже членом политбюро), был Громыко, который в Нью-Йорке, находясь на заседании Генассамблеи ООН, имел беседу с министром иностранных дел ДРА Шах Вали. Андрей Андреевич попросил афганского визави рассказать о положении в Афганистане.

— Сейчас у нас все спокойно, — заверил его Шах Вали. — Однако недавно возникли определенные проблемы, связанные с поисками правильных путей для решения вставших перед революцией вопросов. Положение усугублялось тем, что Тараки насаждал культ своей личности, сколачивал вокруг себя группировку, состоявшую из неопытных и непроверенных элементов. Нарушалась законность. Служба безопасности беспричинно арестовывала многих невинных людей. Эти вопросы стали предметом обсуждения в руководстве партии. Когда Тараки увидел, что партийное руководство его не поддерживает, он организовал заговор с целью убийства Амина.

— А как было установлено, что имел место заговор? — спросил Громыко. — Или это просто предположение?

— План убийства обсуждался в штаб-квартире службы безопасности, и один из верных партии товарищей предупредил товарища Амина.

Далее Шах Вали поведал советскому министру о подробностях инцидента во дворце, когда был убит Тарун, особо подчеркнув, что посол Пузанов в разговоре с Амином по телефону заверил, что тому ничего не грозит, если он приедет на встречу.

— Вы считаете, что это было преднамеренно организовано тогда, когда там находился советский посол, ничего не зная об этом? — мрачно уточнил Громыко.

— Дело обстояло таким образом, что когда советский посол заверил Амина в том, что ему ничего не угрожает, Амин приехал, но он был со своей охраной.

— А где сейчас Тараки? — сменил неприятную тему министр.

— В Кабуле, — туманно пояснил Шах Вали.

Переворот в Кабуле стал неожиданностью для США, еще больше запутал и без того мутную ситуацию. Из рассекреченных документов того времени видна растерянность дипломатов и разведчиков, эти документы (телеграммы из посольства, аналитические записки спецслужб) хотя и содержат довольно полную информацию о случившемся, но очень аккуратны в оценках и еще более осторожны в прогнозах. Так, 17 сентября Амстутц, ссылаясь на разговоры с дипломатами и осведомленными афганцами, сообщал в Госдепартамент: «Советы не в восторге, но, возможно, сознают, что в данный момент у них нет иного выхода, как поддерживать амбициозного и жестокого Амина… Теперь Амин — это все, что им осталось… Он является единственным орудием, с помощью которого Москва может защищать “братскую партию” и сохранить “прогрессивную революцию”».

На следующий день временный поверенный в новом послании государственному секретарю США отважился на прогнозы. «Кризис еще не закончился, — писал он. — Вполне возможно, что между основными воинскими частями ДРА может начаться гражданская война под руководством сторонников Тараки или других неаминовских элементов. Одно афганское официальное лицо вчера в беседе с работником посольства конфиденциально назвало руководство “кучкой скорпионов, смертельно кусающих друг друга”». Говоря об Амине, Амстутц неожиданно прибег к недипломатическому обороту: «Я считаю, что его шансы умереть в постели в преклонном возрасте равны нулю».

Как в воду глядел американский представитель.

В конце сентября он передал в Вашингтон, что есть сигналы из окружения нового афганского лидера о его желании «улучшить отношения с правительством США». Об этом же информировали Вашингтон источники по каналам спецслужб.

Аналитики ЦРУ и других разведывательных ведомств США тогда же подготовили секретный меморандум, в котором попытались заглянуть за горизонт, предсказать, как станет развиваться ситуация на Среднем Востоке и что может предпринять Советский Союз. Несмотря на то, что этот документ составлен в очень осторожных, обтекаемых выражениях, там есть прямое указание на то, что «в скором времени советское военное присутствие возрастет». Правда, следующие фразы в этом же абзаце как бы дезавуируют сказанное: «Мы не видим никаких признаков того, что советская сторона готовит наземные войска для масштабной интервенции в Афганистан».

Вообще, этот документ, попади он тогда в руки советских генералов, немало бы их озадачил. С одной стороны, он предупреждал, что Советы уже ввели один батальон десантников и расположили его на авиабазе в Баграме, а также якобы дали прямое разрешение на участие в боевых действиях экипажам своих боевых вертолетов и танков. С другой стороны, там говорилось: «Мы не верим в то, что Москва будет использовать свои войска для борьбы с мятежниками». С одной стороны, руководители СССР «хорошо сознают те нескончаемые военные и политические трудности, которые их ждут, если ввод войск будет осуществлен». С другой стороны, «очевидно, что сегодня интересы Советов в Афганистане более амбициозны, чем до переворота в 1978 году. Становление марксистского государства в Афганистане Москва рассматривает теперь как важный фактор утверждения своих стратегических и политических интересов в регионе».

Такое впечатление, что аналитики разведывательных ведомств, принимавшие участие в работе над этим документом, таким образом подстраховывали себя на случай любого развития ситуации в будущем. Ясности насчет поведения Москвы на ближайшую перспективу у них не было.

Но это и неудивительно. Потому что такой ясности тогда не было и у самой Москвы.

Из меморандума также видно, что оперативники ЦРУ не зря ели свой хлеб. Они отследили контакты КГБ с находившимися в Западной Европе парчамистами. По этому поводу авторы документа замечают, что советские представители убеждали оппозиционеров вернуться в Афганистан, обещая им поддержку вплоть до организации военного переворота. Не исключено, что кто-то из находившихся в эмиграции лидеров «парчама» вольно или невольно сливал информацию американцам.

Формально Штаты находились в дружественных отношениях с ДРА и даже продолжали оказывать афганцам экономическую помощь, правда, в скромных размерах. Последним крупным американским политиком, навестившим страну в июле, был заместитель госсекретаря Ньюсом, который подписал соглашения о завершении с помощью США строительства энергоирригационного комплекса в Гильменде и о содействии в производстве пшеницы. Но за кулисами официальной политики уже вовсю разворачивалась тайная стратегия поддержки вооруженной оппозиции. Тех самых исламских радикалов, которые спустя двадцать лет станут главными врагами Америки.

Джинн был выпущен из бутылки.

* * *

О последних днях основателя НДПА известно мало. Судя по некоторым свидетельствам, в Москве, кажется, довольно быстро смирились с этой потерей. Нет никаких документов или устных рассказов, которые говорили бы о том, что разрабатывались какие-то серьезные планы по силовому освобождению Тараки. Скорее всего, КГБ уже посчитал его карту битой.

Еще 15 сентября, то есть сразу после государственного переворота, политбюро ЦК КПСС направило секретную телеграмму первым секретарям ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов партии «О положении в Афганистане». В ней, в частности, говорилось:

«Уже в течение некоторого времени в партийно-государственном руководстве Афганистана имели место серьезные, приобретшие фактически характер борьбы за власть разногласия между сторонниками Н. Тараки и Х. Амина.

В связи с таким развитием событий мы срочно обратились от имени политбюро и лично от имени Л.И. Брежнева к Н. Тараки и Х. Амину с настоятельным призывом сплотиться (…). И Тараки, и Амин заявили, что они восприняли наше обращение положительно. Но в действительности положение резко обострилось (…).

Сейчас заменено руководство органов безопасности и МВД. Заменяется командный состав воинских частей и соединений. Все дело идет к тому, что Н. Тараки будет освобожден от занимаемых постов.

Следует сказать, что председатель Революционного совета, генеральный секретарь ЦК НДПА Н. Тараки проявлял, особенно в последнее время, крайнюю нерешительность. Те советы и рекомендации по налаживанию руководства страны, которые давало ему политбюро ЦК КПСС, фактически не претворялись в жизнь, хотя на словах он, как правило, соглашался с ними.

Сейчас уже ясно, что нам придется иметь дело с новым руководством Афганистана во главе с Х. Амином, который делает заявления, что он будет сохранять существующий в стране режим».

По сути дела, фраза о «крайней нерешительности» Тараки означала, что советское руководство поставило на нем крест.

О том, что с основателем партии происходило дальше, рассказала его вдова Нурбиби Тараки. Один из авторов этой книги встретился с ней декабрьским днем 1989 года в ее светлой двухэтажной вилле, расположенной в привилегированном районе Кабула.

Н. Тараки, вдова генерального секретаря ЦК НДПА:

В тот день, когда муж в последний раз принимал у себя советских товарищей, я была в спальне, расположенной неподалеку от кабинета генерального секретаря. Вдруг за дверью услышала выстрелы. Выбежав из спальни, увидела лежащего в луже крови Таруна. Одна пуля, кажется, попала ему в голову, другая в бок. Охрана говорит: «Это люди Амина сделали». Кроме того, еще один наш человек был ранен в плечо — им был врач Азим, он нес чай и случайно попал под огонь.

Это случилось примерно в четыре часа дня. Советские товарищи тут же уехали. Тараки позвонил Амину и спросил: зачем он это сделал? Я не знаю, что ответил тот. Тараки попросил, чтобы Амин распорядился забрать из дворца и похоронить тело Таруна. «Завтра», — таким был ответ. Подобным же образом отреагировали на эту просьбу начальник Генштаба и командующий гвардией, к которым Тараки обратился по телефону. А вскоре всякая связь с внешним миром прервалась. Все телефоны молчали. И никто к нам не приходил.

Но мой муж вначале не очень волновался. Он считал, что восторжествует здравый смысл и все обойдется. Что, наконец, советские друзья не позволят Амину натворить глупостей. Он не хотел кровопролития, насилия, еще надеялся на добрую волю, на силу товарищеских чувств. Ведь это чистая правда, что он очень любил Амина, считал его своим самым верным, самым преданным и способным учеником.

На следующий день от Амина пришла записка: «Прикажите своим охранникам сложить оружие». С нами остались два телохранителя — Бабрак и Касым. Оба они вначале наотрез отказались подчиниться аминовскому приказу. Тараки их уговаривал: «Революция — это порядок, и поэтому следует подчиниться». — «Не верьте Амину, — возражали телохранители. — Он так же хладнокровно расправится с вами, как вчера подставил под пули своего друга Таруна. Он будет идти до конца». «Нет, товарищи, — мягко возражал им Тараки. — Вы не правы. Это невозможно. Мы старые, верные соратники. Я всю жизнь отдал революции, другой цели у меня не было, и любой это знает. За что же меня уничтожать?»

Тогда Бабрак и Касым, чтобы не сдаваться, договорились убить друг друга. Опять Тараки их отговаривал: «Так нельзя. Подумают, будто вы были заговорщиками и решили избежать справедливой кары». Я тоже убеждала их не делать этого. Мы оба верили в то, что все образуется.

Они сдались. И мы с ужасом увидели, как палачи Амина поволокли их куда-то, будто козлов на бузкаши. Так людей тащат только на казнь. И действительно, они были убиты почти сразу.

В последующие три дня нас не трогали. Мы жили без всякой связи с внешним миром, под домашним арестом. Вместе с нами был брат Тараки с двумя детьми, его племянница и племянница брата. Оставались повар и прислуга. Затем всех родственников и персонал куда-то увели. Теперь с нами остался только повар по имени Насим. Еще через несколько дней ночью нас разбудили офицеры службы безопасности: «Решено поселить вас в другом помещении. Живо собирайтесь».

На территории дворцового комплекса есть отдельно стоящий скромный дом под названием «Самте джума» — туда нас и привели. Комната, в которой мы оказались, была абсолютно пустой, если не считать голой жесткой кровати. Пол был покрыт толстым слоем пыли. Все это очень напоминало тюремную камеру. Я спросила у Тараки: «Неужели мы совершили какие-то преступления?» — «Ничего, — как всегда философски ответил он. — Все образуется. А комната эта обычная. Я знаю, что раньше здесь жили солдаты. Что ж, теперь мы поживем».

Я вытерла пыль. Восемь дней мы провели здесь. Муж вел себя абсолютно спокойно. Правда, ежедневно просил о встрече с Амином. И все повторял: «Революция была всей моей жизнью. У меня есть ученики, которые доведут дело до конца. Я свой долг выполнил». Ему было 62 года. Он не болел, только стал совсем седым.

Потом меня предупредили, что поведут показывать врачу. Я и вправду чувствовала себя неважно: давление было очень высоким. Ночью пришли офицер и врач. «Почему вы хотите забрать ее ночью»? — спросил муж. «Днем люди могут увидеть, пойдут ненужные разговоры».

Меня привели в другой дом, все там же, на территории дворца Арк. Он называется «Котай голь». Там я увидела остальных членов нашей семьи. «Почему сюда? — спросила я. — Вы же обещали меня лечить». — «Подожди до утра. Мы скоро вернемся». Но ни утром, ни днем, ни вечером они не пришли. Больше я никогда не видела этих людей.

Я чувствовала себя плохо. Попросила лекарство. Мне с издевкой отвечали: «Где взять? У народа ничего нет, а тебе — подавай». Если появлялся кто-нибудь из подручных Амина, я умоляла отправить меня обратно к мужу. Но они только ухмылялись.

Как-то ночью нас всех перевезли в тюрьму Пули-Чархи. Там я и услышала о смерти своего мужа. Но только спустя три месяца, уже после освобождения, узнала подробности. Мне рассказали, что опять-таки ночью три офицера дворцовой гвардии Экбаль, Рузи и Ходуд вошли в комнату Тараки. Он стоял перед ними в халате, был спокоен. Офицеры предложили ему пройти с ними якобы для того, чтобы перевести его в другое помещение. Он попросил пить. «Не время», — ответили они. Тараки все понял. Он отдал офицерам маленькую коробку с деньгами — там было 45 тысяч афгани, это примерно одна тысяча долларов, все, что успел накопить за жизнь — и попросил передать ее мне. Потом снял часы и извлек из кармана партбилет: «А это передайте товарищу Амину». Офицеры связали Тараки и повалили его на пол, а на голову положили подушку. Так подушкой и задушили. Позже смерть засвидетельствовал лично командующий гвардией Джандад. Где похоронили мужа, я не знаю.

Позже я спрашивала: почему советские товарищи не помогли? Ведь и посол, и генералы обещали это. Никто не мог ответить.

Смертный приговор

Прямо какой-то злой рок повис над Афганистаном. Черная дыра… Королевский режим сменился республиканским, затем пришли местные коммунисты, опекаемые советскими, после них настал черед моджахедов, за ними были исламские фанатики — талибы, снова марионеточное правительство, только теперь контролируемое американцами. А кругом та же беспросветная нищета, средневековая отсталость, тьма…

Свержение и убийство Тараки не вызвали особых потрясений в афганском обществе. Жители страны, более или менее знакомые с кровавой историей Афганистана, словно свыклись с тем, что их правителей обязательно либо насильственно свергают, либо злодейски убивают. С начала ХХ века ни один из них добровольно не ушел в отставку.

В 1919 году был вероломно убит во время джелалабадской охоты у себя в шатре Хабибулла-хан. Его сын, эмир Аманулла-хан, признанный прогрессивным реформатором, друг турецкого президента Кемаль-паши (Ататюрка), был свергнут бандитом Бачаи Сакао, бежал из Афганистана и умер в Италии. В конце 60-х годов прах Амануллы по указу короля Захир-шаха с большими почестями перевезли и захоронили в Кабуле. Следующего монарха — Надир-хана — застрелил 8 сентября 1933 года студент-революционер. Его сын, Захир-шах, как мы уже писали ранее, был свергнут Мохаммадом Даудом. Он тихо закончил свое существование в Италии, имея статус политического эмигранта. Мохаммад Дауд по сложившейся мистической закономерности был убит офицером-халькистом. И вот теперь настал черед Тараки. Чему уж тут удивляться?

Скорее всего, миллионы афганцев (а это жители горных кишлаков) даже и не узнали о переменах декораций на кабульской сцене. Почти поголовная неграмотность, отсутствие электричества, бездорожье, бедность — все это обрекало их на жизнь, неотличимую от той, которая была сто, двести, триста лет назад. И вот ведь что удивительно: поскольку никакой другой жизни эти люди не видели, ни о какой другой жизни не слышали, то они вполне довольствовались и этим скудным существованием. Афганцы не выглядят несчастными. С потрясающим смирением они принимают эту полную невзгод жизнь и, более того, каждый день горячо благодарят Аллаха за ниспосланную благодать. Улыбки на их лицах можно увидеть куда чаще, чем гримасы страдания.

Может быть, это еще и от того, что здесь почти всегда светит солнце?

Но ведь и выстрелы гремят тоже почти всегда…

14 октября 1979 года Кабул вновь содрогнулся от грохота танковых пушек, дробных очередей крупнокалиберных пулеметов. Но это не ихваны вступили в город. На сей раз возмутителями спокойствия были офицеры 7-й пехотной дивизии, выступившие в поддержку Тараки. Конечно, они уже знали, что их кумира нет в живых. Что вооруженные силы надежно контролируются Амином. Что у них мало шансов получить поддержку других воинских частей. Это был, скорее, акт отчаяния, чем хорошо продуманная акция.

Ближе к вечеру несколько танков под командованием командира комендантской роты расстреляли из пушек штаб дивизии, после чего двинулись на Кабул. С какой целью они направляются к центру, чего хотят восставшие, этого толком сказать никто не мог. Но в советском посольстве встревожились. Взволнованный Горелов на совещании у посла сообщил, что восставшие таракисты могут разнести полгорода, и тогда советским тоже не поздоровится.

— Я уже распорядился поднять полк коммандос, — сказал он, — и нанести по мятежникам удар с воздуха.

— А по нашей информации эти танкисты идут с лозунгами «Да здравствует товарищ Тараки», «Да здравствует Советский Союз», — сказал ему Богданов. — Вы, что же, собираетесь расстрелять друзей Советского Союза? Мне кажется, мы не должны в это вмешиваться. Пусть сами разбираются.

Возможно, представитель КГБ втайне надеялся на то, что восставшие смогут каким-то образом пройти через город, овладеть Дворцом народов и уничтожить Амина. Шансов у них, конечно, было ничтожно мало, но вдруг… Ведь 27 апреля прошлого года Ватанджар тоже начал выступление против Дауда с несколькими танками, и получилось же… На всякий случай Богданов позвонил Крючкову и обозначил ему свою позицию. Тот возражать не стал.

Но Горелов все же поступил по-своему: и он сам, и другие военные советники отдали все необходимые приказы, а некоторые даже приняли непосредственное участие в боях по подавлению мятежа.

Телефон защищенной связи (т. н. «ВЧ») находился в комнате без окон, примыкающей к кабинету посла. Сквозь неплотно прикрытую дверь Пузанов слышал, о чем говорили по телефону с Москвой. Заместитель министра обороны Павловский звонил Устинову и докладывал ему одно. Через минуту начальник представительства КГБ Богданов звонил Крючкову и докладывал ему другое, иногда прямо противоположное. В эти дни скрытое противостояние наших ведомств в Кабуле достигло своей кульминации. А за кульминацией согласно всем законам драматургии всегда следует развязка.

Горелов был убежден в том, что вооруженное выступление таракистов против Амина — дело рук КГБ. Он был настолько уверен в этом, что когда на следующий день в приемной посла увидел вытирающего глаза сотрудника богдановского представительства, то не удержался от ехидного замечания: «Ну что, оплакиваете свою неудачу?» Сотрудник поднял на него удивленные глаза: «Вы о чем»? Может, ему просто соринка в глаз попала… К тому времени верные Амину воинские части с помощью наших советников уже полностью разгромили мятежников.

Чего нельзя сказать о ситуации на других участках того условного фронта, каким давно уже стал весь Афганистан. Воспользовавшись сменой власти в Кабуле и естественной для такого рода неразберихой, отряды вооруженной оппозиции значительно расширили зоны своего контроля над страной. В некоторых провинциях на юге и севере ДРА они удерживали до девяноста процентов территории, включая дороги, уездные центры. Да и провинциальные города находились лишь под относительным контролем Кабула: с наступлением сумерек здесь вовсю хозяйничали ихваны.

И без того слабые органы местной власти теперь подверглись новой чистке: из них удаляли не только остатки тайных парчамистов, но и всех, кто подозревался в симпатиях к Тараки. При этом Хафизулла Амин, выступая перед массами, много рассуждал о нарушениях законности, происходивших с ведома прежних руководителей, осуждал репрессии и террор в отношении невиновных людей. Чтобы навсегда смыть из истории эти позорные страницы, он даже переименовал службу безопасности, теперь она стала называться КАМ (на пушту название звучало так: «Ды каргяг амният моасесе», то есть «Организация рабочей контрразведки»). Однако со сменой вывески репрессии не прекратились, напротив, случаев беззакония стало еще больше.

Азиз Акбари недолго пробыл на посту начальника службы безопасности. Новый афганский руководитель явно не считал его полностью своим человеком и потому вскоре опять вернул на прежнюю должность руководителя контрразведки, а шефом КАМ сделал своего племянника Асадуллу Амина. Этот молодой человек, еще полтора года назад работавший фельдшером, теперь занимал сразу несколько ключевых постов: он оставался заместителем министра иностранных дел, возглавил службу безопасности, стал первым секретарем Кабульского горкома НДПА, председателем правления общества афгано-советской дружбы, членом ЦК партии и членом Ревсовета. Свою стремительную карьеру он «отрабатывал» на полную катушку, с полуслова угадывая желания Амина. Кажется, с этим парнем новый афганский вождь не прогадал.

В те дни резидентура КГБ неоднократно информировала Центр об усилении репрессий. В одной из телеграмм Осадчий сообщал о том, что по сведениям, полученным от заслуживающего доверия источника, Амин дал указание готовить акцию по физическому уничтожению трех сотен политзаключенных, среди которых видные деятели НДПА — Кештманд, Кадыр, Рафи… Причем вину за эту акцию предполагается затем возложить на АГСА, сообщив в печати, что заключенные убиты еще при Тараки. Таким образом, Амин хотел одним выстрелом убить сразу двух зайцев: окончательно расправиться с оппозицией внутри партии и скомпрометировать прежнее руководство. Телеграмма резидента содержала рекомендацию «поручить совпослу посетить Х. Амина и провести с ним соответствующую беседу, построив ее таким образом, чтобы не подвергнуть опасности источник настоящей информации».

Хитрость состояла в том, чтобы не вызвать у Амина подозрений: откуда нам стало известно о готовящейся расправе? В этом смысле между афганским руководителем и нашими спецслужбами развернулась крупная игра. Советская разведка со всех сторон обложила Амина, отслеживая каждый его шаг, но и он предпринимал часто небезуспешные попытки контролировать «друзей», использовав для этого возможности созданной при помощи КГБ своей службы безопасности. Подслушивающая аппаратура была установлена во многих местах, где присутствовали шурави. Даже в плинтусе гостевого дома, предназначенного для проживания самых высокопоставленных визитеров из СССР, люди Богданова однажды обнаружили «жучок», который изымать не стали, а вместо этого использовали его в дальнейшем для дезинформации. Кстати, техника подслушивания была выявлена, когда в гостевом доме проживал генерал армии Павловский.

Кроме того, по личному приказу Амина при КАМ была создана специальная оперативная группа из особо преданных сотрудников, которые ежедневно разъезжались по тем объектам, где находились советские специалисты, и через свою агентуру производили опросы: кто чем занимался, кто о чем говорил? Сводка с этими данными каждый вечер ложилась на стол Амину.

Но и «советские друзья» не сидели без дела. К сбору информации были привлечены не только сотрудники резидентуры и шестьдесят офицеров представительства, но и многие зенитовцы, а также вся агентурная сеть, сотни военных советников и специалистов. «Под Амина» Богданов сумел значительно увеличить численность своего представительства: в августе штатное расписание насчитывало 175 позиций, а в декабре уже 350. Должность руководителя стала считаться генеральской. За границами СССР еще только в ГДР имелась столь многочисленная официально действующая структура КГБ.

В октябре Амстутца в Кабуле сменил другой дипломат Арчер Блуд. При встрече с ним Амин просил возобновить американскую экономическую помощь Афганистану, но проинструктированный Госдепом Блуд на это холодно ответил: «Мы будем готовы рассмотреть вашу просьбу только тогда, когда получим удовлетворительные объяснения по поводу убийства господина Дабса». Позже Амстутц писал в своей книге: «Амин не имел проамериканских чувств. Будучи заместителем премьер-министра и министром иностранных дел, затем премьер-министром и наконец президентом, Амин предпринимал очень мало усилий, чтобы завоевать доверие и получить поддержку США».

Отмежевавшись по многим линиям от своего предшественника, немедленно предав его забвению (имя Тараки не упоминалось нигде), Амин, тем не менее, продолжал, как и прежде, обращаться с просьбами к Москве о вводе советских войск. То он просил батальон для его личной охраны, то усиленный полк для противодействия мятежникам на севере Афганистана. Ответы на эти просьбы облекались в разные формы, но их суть всегда оставалась неизменной: прислать войска не представляется возможным, обходитесь своими силами.

Понимал ли Амин, что ему не простят злодейское убийство Тараки? Что кремлевские руководители уже не смогут относиться к нему, как прежде? Ведь были, были же явные признаки охлаждения со стороны Москвы. Он видел это по глазам того же Пузанова, того же Сафрончука…

Возможно, ощущая этот возникший холодок, Амин стал предпринимать лихорадочные усилия для того, чтобы вернуть былое доверие, остаться «своим» в глазах кремлевских начальников. Правда, если для них он после захвата власти сделался отступником, злодеем, «отцеубийцей», то сам Амин вовсе не считал случившееся каким-то преступлением. Вряд ли его мучили муки совести, напротив, он искренне верил, что, сместив, а затем и убив «учителя», он сделал благое дело для партии и Афганистана. Так испокон веков было принято вблизи трона: неугодного правителя сначала свергали, затем обычно безжалостно уничтожали, Амин не придумал здесь ничего нового, он был сыном своего народа, пуштуном и действовал в соответствии с теми неписаными законами, которые впитал с молоком матери.

Но Москва явно не доверяла ему теперь так, как доверяла прежде предшественнику, — он чувствовал это по едва заметным, но изо дня в день повторяющимся деталям.

В середине октября военные советники Горелов и Заплатин получили предписание вновь прибыть в Москву для доклада министру обороны Устинову и начальнику 10-го Главного управления МО генерал-полковнику Зотову (это управление отвечало за вопросы международного военного сотрудничества). О предстоящей командировке они поставили в известность посла, а затем вдвоем отправились к главе государства. Амин был в хорошем настроении, угостил их ужином, много шутил, расспрашивал советников об их прошлой службе. Прощаясь, спросил:

— А как вы отнесетесь к тому, что я напишу личное письмо товарищу Леониду Ильичу Брежневу?

— С пониманием отнесемся, — ответил за обоих Горелов.

— А если я вас попрошу доставить это письмо по адресу?

Генералы переглянулись. Еще никогда глава государства не обращался к ним с подобными просьбами.

— Вручить лично генеральному секретарю мы не обещаем, — неуверенно ответил Горелов. — Но передадим тем людям, которые это обязательно сделают.

— Вот и хорошо, — улыбаясь, сказал Амин. И обращаясь почему-то к Заплатину, добавил. — Завтра к самолету вам это письмо подвезет товарищ Экбаль.

Когда советники покинули Дворец народов, Горелова взяло сомнение: правильно ли они поступили, согласившись выполнить столь деликатное поручение? Не навлекут ли тем самым на свои головы неприятности? «Давай-ка, Василий Петрович, я на всякий случай с послом посоветуюсь», — решил Горелов.

Хотя время было позднее, Пузанов принял его сразу. И по обыкновению, как всегда поступал в подобных случаях, пригласил представителя КГБ. Богданов впоследствии вспоминал, что он, выслушав Горелова, подумал: в письме наверняка содержится просьба к советскому руководству отозвать из Кабула посла Пузанова. Сам посол вслух высказал иную версию: Амин обращается к нашему руководству с просьбой официально принять его в Москве как главу государства. Только если такой визит состоится, он сможет почувствовать себя уверенно.

— Зря вы согласились, — стал укорять главного военного советника Богданов. — Вы же не дипкурьер. Существует определенная практика передачи таких материалов, есть официальные каналы. Например, афганское посольство в Москве…

— Я не мог отказать руководителю государства, — оправдывался Горелов.

— А как вы думаете, Леонид Павлович, — обратился посол к Богданову, — есть ли возможность аккуратно вскрыть пакет и ознакомиться с его содержанием?

— Технически это сделать можно… Но при одном условии: если мы получим пакет заранее и будем иметь время.

— Надо бы постараться, — почти умоляюще сказал Пузанов, которому очень не нравилась попытка этой тайной переписки. Ничего хорошего от нее для себя он не ждал.

Утром следующего дня люди Богданова задолго до рейса приехали в аэропорт. Им было поручено провести ознакомление с содержимым пакета. Затем письмо следовало вернуть улетающим в Москву генералам. Но Амин их перехитрил. Уже все пассажиры самолета «Аэрофлота» заняли свои места на борту, а посыльного с пакетом все еще не было. Горелов и Заплатин больше не могли ждать. Последними, под осуждающими взглядами бортпроводников, они стали подниматься по трапу. И в этот момент прямо к самолету подлетел автомобиль. Из него вышел начальник политуправления афганской армии Экбаль Вазири. Он резво догнал советников и вручил Заплатину пакет с несколькими сургучными печатями. После чего двери самолета закрылись, и он тотчас стал выруливать на взлетную полосу.

Уже в салоне Заплатин, повертев в руках солидный пакет, передал его Горелову:

— Ты раньше меня увидишь начальника Генерального штаба — передай ему.

И действительно, уже в тот же день пакет был вручен маршалу Огаркову. Его дальнейшая судьба неизвестна. Никто и никогда не упоминал о том, что Брежнев ознакомился с письмом Амина. Никто не мог в точности сказать, о чем было это письмо. Об официальном визите в Советский Союз? Об отзыве посла Пузанова? Или, быть может, Амин объяснял причины устранения Тараки?

Просьбы об официальном визите в Москву поступали от Амина и по другим каналам. Впрочем, этим его деятельность на посту главы государства не ограничивалась. Что бы ни говорили впоследствии про Амина, а сто дней его правления отмечены активностью на всех направлениях государственной власти. При его участии была разработана и утверждена десятилетняя программа развития национальной экономики и пятилетний план. По привычке, много занимаясь международными делами, он пытался найти компромиссные подходы в отношениях с Пакистаном (правда, безрезультатно). Он заручился согласием советской стороны помочь в создании Института партийной учебы, подписал соглашение о строительстве в Кабуле Дома советской науки и культуры, лично вмешивался и в ход проведения войсковых операций против мятежников, и в кампанию по борьбе с саранчой.

При Амине была создана конституционная комиссия, которой поручили к 1 января 1980 года подготовить и представить на обсуждение проект конституции ДРА. Для помощи из Союза были направлены крупные специалисты в области государственного права, в том числе работник Президиума Верховного Совета СССР и заместители директора двух крупных институтов. Этим докторам наук нелегко приходилось в дискуссиях с главным афганским руководителем, страстно желавшим внести личный вклад в создание Основного закона. Так, он настаивал на том, что конституция должна закрепить политическое устройство Афганистана как социалистического государства. Он предлагал по примеру Старшего Брата создать четыре социалистических республики: Афганскую социалистическую республику (АСР) Пуштунистан, АСР Таджикистан, АСР Узбекистан, АСР Хазаристан. С большим трудом Амина отговорили от этой затеи.

* * *

После того, как из Москвы пришли официальные поздравления товарищу Амину в связи с его избранием на высшие партийные и государственные посты, Александр Михайлович Пузанов решил, что теперь все пойдет по-старому. «Тараки сам виноват в том, что произошло, — поговаривал он в узком кругу. — Он уже давно был только формальным руководителем, а реально все бразды правления держал в своих руках товарищ Амин».

Нет, скорее всего, это неправда, что советский посол с симпатией относился к Амину и потому делал на него ставку. Правильнее будет сказать, что опытный, прошедший огонь, воду и медные трубы Пузанов не имел таких слабостей — к кому-то относиться с симпатией. А если и имел, то хранил подобные слабости так глубоко, что никто и никогда не смог бы догадаться о них. Александр Михайлович, хорошо помнивший времена сталинских чисток и опасных для жизни интриг в высших эшелонах партсовноменклатуры, играл по принятым в их кругах правилам. Он видел, как решительно и умело Амин расчищает дорогу к вершинам власти, при этом клянясь в верности идеалам марксизма-ленинизма. Он отдавал должное деловым качествам Амина, его реальному вкладу и в строительство вооруженных сил, и в создание органов безопасности, и в налаживание международных связей. Как чиновник еще той старой школы, он оценил и участие товарища Амина в развитии революционной теории, ведь именно товарищ Амин написал цикл работ, подводящих под Апрельскую революцию идейную базу.

Словом, «второй человек» по всем параметрам уже давно превосходил «первого», и не видеть этого мог только слепой.

В телеграммах, которые шли в Москву, Пузанов — опять-таки, как матерый дипломат, — избегал категоричных оценок и таких суждений, которые в будущем могли бы сыграть против него. Он предпочитал сухое изложение фактов. Однако в узком кругу высших руководителей, вершивших дела в Кабуле, у посла была стойкая репутация сторонника Хафизуллы Амина.

Гром грянул неожиданно.

Как-то в начале октября Александру Михайловичу позвонил главный военный советник и попросил о срочной встрече. Судя по взволнованному голосу генерала, встреча не предвещала ничего хорошего. Пузанов пригласил к себе Богданова. Иванов в это время находился в командировке в Москве.

Войдя в кабинет, Горелов сразу вручил послу тонкую брошюрку на языке дари. Судя по запаху свежей типографской краски, ее только что сняли с печатного станка.

— Это печатается в типографии главного политического управления афганских вооруженных сил, — пояснил он. — А называется сей документ так: «Правда о покушении на товарища Амина со стороны Тараки и о провале этой попытки». Вы прочитайте: интересная там версия изложена.

Пузанов тут же пригласил переводчика, и тот зачитал текст. Судя по нему, 14 сентября, когда Амин якобы чудом избежал гибели и когда был убит Тарун, именно советский посол через переводчика сам позвонил первому министру и попросил его срочно приехать во дворец, гарантируя полную безопасность. То есть, иными словами, листовка прямо обвиняла официального представителя советского государства в организации покушения на сегодняшнего главу Афганистана. Пузанов, выслушав перевод, изменился в лице. Всем было ясно, что эта листовка — не какая-нибудь самодеятельность политуправления, а документ, санкционированный самим главой государства и партии.

— Надо докладывать в Москву, — сразу сказал Богданов.

— Лев Николаевич, — посол с потерянным лицом повернулся к Горелову, — но ведь это же ложь. Вы тоже были там и знаете, как все происходило.

Горелов сам выглядел не менее изумленным.

— Да, странно, — как-то не очень уверенно ответил он.

На следующий день ситуация стала еще острее. Министр иностранных дел, член политбюро Шах Вали созвал послов социалистических стран и зачитал им «Правду о покушении». Совпосольство на встрече представлял Сафрончук, поскольку Пузанова именно на тот же час пригласил к себе по какому-то пустяшному поводу Амин. После того, как Шах Вали закончил, дипломаты, все как одни, обратились к нашему советнику-посланнику: что это? Желание убрать из Кабула советского посла? Начало очередной аминовской интриги? Или новый руководитель тем самым хочет показать Москве свою независимость, продемонстрировать некий новый курс?

— А вы сами присутствовали при попытке так называемого покушения на товарища Амина? — в полной тишине спросил Сафрончук у афганского министра.

— Нет, — в замешательстве ответил он. — Но это результат проведенного нами расследования.

И быстро закончил встречу.

Расходились послы растерянными. Нет, так в лагере подконтрольных Советам стран дела не делались. Это было явно против правил.

Громыко прислал Пузанову довольно раздраженную телеграмму с указанием посетить Амина и высказать ему протест. Рекомендовалось идти к афганскому руководителю в уже привычном составе: Пузанов, Павловский, Горелов, а уехавшего в Москву с отчетом Иванова должен был заменить Богданов. Правда, начальник представительства КГБ считал, что столь массированный визит Амин может воспринять негативно, посчитать его давлением на себя и предложил, чтобы он один отправился во Дворец народов, но Пузанов этот вариант отверг: «Вот же русским языком написано, что надо идти всем вместе».

Как и опасался Богданов, афганский руководитель, увидев столь представительную делегацию, сразу напрягся, почуял неладное. Но гости начали издалека. Пузанов поинтересовался, понравились ли товарищу Амину макеты новых афганских орденов, которые были изготовлены на московском монетном дворе и сегодня показаны генсеку. «Да, — оттаял Амин. — Я распорядился утвердить их». Тогда посол решил, что можно приступать к главному.

— Мы имеем поручение из Москвы. Вот товарищ Рюриков сейчас зачитает.

Амин, выслушав ноту МИД СССР, сразу изменился в лице. Он решительно отодвинул от себя чашку с чаем и сказал:

— Все, что здесь написано, неправда.

Советские представители молчали. Это было неслыханно: чтобы генеральный секретарь дружественной нам партии назвал ложью заявление, подписанное членом политбюро ЦК КПСС. Это не лезло ни в какие ворота. Затем Амин решил слегка подсластить пилюлю:

— Разрешите, я буду говорить с вами не по протоколу, а как ваш товарищ и брат? И ожидаю того же от вас.

— Конечно, конечно, товарищ Амин, — с некоторым облегчением задвигались гости.

— Так вот. То, что Шах Вали изложил перед послами социалистических стран, — это наша позиция, которая еще раньше была представлена на политбюро и пленуме ЦК НДПА. Прошел почти месяц с того памятного дня, когда Тараки совершил злодейское покушение на меня. Отчего же вы раньше не протестовали? Почему никто из вас не пришел к нам и не посоветовал, как нам поступать, что говорить?

— Но, товарищ Амин, — попробовал протестовать Павловский, — мы же все присутствовали тогда в кабинете Тараки и знаем, как было на самом деле…

— А я вас уверяю, что было именно так, как изложено в нашем документе, — грубо прервал его Амин. — В одной комнате со мной находились афганские товарищи, которые могут подтвердить: именно товарищ Пузанов через переводчика пригласил меня во Дворец народов и гарантировал мою полную безопасность. Но я уже был предупрежден об угрозе, поэтому приехал с охраной. И теперь вы знаете, что это оказалось не лишним. Может быть, конечно, я ошибаюсь, — Амин встал из-за стола и театрально вышел на середину комнаты. — Может быть, вы считаете, что моя ошибка наносит вред мировому коммунистическому движению? Если так думает ваше политбюро, то я сделаю все, как просят советские товарищи. Но при этом вам надо учесть: вина в таком случае лежит только на мне, потому что именно я изложил события так, как они происходили на самом деле.

Амин явно оседлал любимого конька. Он любил демагогические приемы в спорах, умело и напористо их применял.

— Вы настаиваете на том, чтобы я собрал своих товарищей и сказал им: все, что говорилось от моего имени прежде, это неправда. Вы этого хотите? Конечно, я глубоко уважаю всех вас и готов сделать так. Но давайте вместе подумаем, правильно ли это будет? Правильно ли отозвать уже разосланную во все армейские части брошюру под названием «Правда о покушении на товарища Амина»? Не нанесет ли это ущерб всей нашей партии и мне, как ее генеральному секретарю?

— Но заявление Шах Вали уже нанесло явный ущерб советско-афганской дружбе, — пытался вставить Пузанов.

— Не беспокойтесь, товарищ посол! Никто не может нанести ущерба нашей дружбе. Пусть враги не надеются, у них нет никаких шансов. Я даю вам слово: мы шаг за шагом идем по пути строительства коммунизма — вот в чем состоит суть текущего момента.

— И мы это высоко ценим, — включился в беседу Богданов. — Но сейчас речь идет о другом. Москва ждет, что вы как-то попытаетесь исправить возникшее недоразумение…

— Недоразумение? — перебил его Амин. — Нет, недоразумением является ваша попытка опровергать правду. Это не по-коммунистически, не по-ленински. Разумеется, вы имеете право ставить под сомнение нашу позицию и указывать нам на какие-то ошибки. Вы, например, можете говорить, что четыре афганских министра не приезжали накануне в советское посольство и не пытались оттуда поднимать против меня воинские части, — Амин торжествующе оглядел гостей, которые при этих словах явно понурились. — Нет, вам лучше не настаивать на опровержении. И в партии, и в стране опровержение будет воспринято плохо. Скажут, что оно сделано под давлением Советского Союза. Я предлагаю вам другой путь. Вы проинформируйте о своей версии послов социалистических стран, а мы возражать не станем.

В заключение своей пылкой речи Амин опять прибегнул к запрещенному приему. Он сказал, что если советские товарищи будут продолжать настаивать на своем, то он готов им подчиниться, однако это означает, что глава НДПА и афганского государства пошел против своей совести, против своей воли, против правды.

— Это будет означать мое политическое самоубийство, — подытожил Амин. — Вы хотите моего самоубийства?

Если советские товарищи и хотели этого, то свои мысли оставили при себе. Прощались сухо. Каждый из гостей думал о том, как ему завтра оправдываться перед своим московским начальством. Посол Пузанов понял, что ему пора собирать чемоданы.

Через три дня после этой встречи агентура из окружения главы Афганистана информировала: Амин в разговорах с близкими соратниками грубо поносил Пузанова, употреблял по отношению к советскому послу нецензурную брань. Все это было в контексте его рассказа о неудавшемся покушении. «Я не желаю встречаться и разговаривать с ним, — кипятился Амин. — Непонятно, как такой лживый и бестактный человек столь долго занимал у нас должность посла».

Телеграмма с этой информацией за подписью Богданова немедленно ушла в Центр. Хотя, возможно, на это и рассчитывал коварный афганец. Ясно, что на Смоленской площади реакция на подобное сообщение могла быть только одной. И она последовала незамедлительно.

Вскоре Пузанов получил депешу от Громыко: «Учитывая ваши неоднократные просьбы об освобождении от должности посла в Кабуле, вы переводитесь на другую работу». Конечно, никаких таких просьб Пузанов не высказывал, а наоборот, всеми силами цеплялся за свою должность, понимая, что в семьдесят три года других должностей ему не предложат.

27 октября Александр Михайлович навестил министра иностранных дел ДРА Шах Вали — того самого, который так ославил его перед послами соцстран. Это был последний акт личной драмы Пузанова, и его следовало сыграть, как подобает. Глядя мимо афганского министра, он произнес заранее приготовленные слова:

— В связи с моей просьбой МИД СССР принял решение освободить меня от обязанностей Чрезвычайного и Полномочного посла Советского Союза в Демократической республике Афганистан.

Ни один мускул не дрогнул на лице министра. Он только почтительно склонил голову в знак того, что эта информация достигла его ушей.

— Мне также поручено сообщить вам, — продолжал Пузанов тусклым казенным голосом, — что на должность посла рекомендован товарищ Табеев Фикрят Ахметжанович, и запросить агреман на него.

Он перечислил биографические данные Табеева, особо подчеркнув, что тот девятнадцать лет проработал первым секретарем Татарского обкома КПСС, является членом ЦК, депутатом и даже членом президиума Верховного Совета СССР.

В тот же день советник-посланник Василий Сафрончук посетил Х. Амина и запросил агреман на нового посла Ф.А. Табеева.

* * *

Представители внешней разведки в Кабуле (Иванов, Богданов, Осадчий) к концу октября уже вполне уяснили себе, в какую сторону дует ветер. Амин явно не жилец на этом свете. В телеграммах, отправленных из Кабула в Центр, акцент делался на антисоветских проявлениях, отмеченных в последнее время в окружении нового вождя. Так, из сообщения одного источника следовало, что высказываются суждения о необходимости Афганистану занимать более независимый от СССР курс. Советский социализм критиковался, назывался нищим, бесперспективным. Говорилось о том, что Афганистану было бы куда полезнее обратить свои взоры на исламский мир, последовать примеру Египта, отказаться от масштабной военной помощи Москвы. В другой телеграмме отмечались недружественные проявления афганских спецслужб по отношению к советским гражданам, работающим в ДРА. Якобы за ними ведется слежка, собирается компромат, в адрес некоторых из них звучат прямые угрозы. Еще одна информация говорила о том, будто бы человек от Амина пытался наладить диалог с представителями контрреволюции, религиозными экстремистами, при этом обещая (от имени афганского руководства) выдворить из страны советских специалистов. Делался вывод: всеми своими действиями Амин и его ближайшие соратники ведут дело к разгрому партии, поражению революции.

Ясно, что Центр должен был как-то реагировать на столь тревожные сигналы. И он реагировал. Командированные в страны Европы сотрудники разведки провели нужные беседы с представителями оппозиции — Кармалем, Сарвари, Гулябзоем и другими видными членами НДПА, находившимися в эмиграции. Те направили от своего имени письма в ЦК КПСС: «Мы готовы в любой момент вернуться в Афганистан, чтобы поднять восстание против антинародного, предательского режима».

В начале октября Москва все еще держалась прежней позиции относительно ввода войск. А подобные письма создавали у кремлевских вождей иллюзию того, что афганцы, возможно, решат проблему сами, без силового участия СССР.

Для работы с Бабраком Кармалем в Чехословакию готовился выехать лично начальник разведки Крючков. Но в последний момент председатель КГБ дал отбой: «Слишком рискованно тебя светить. Мало ли как все повернется». Крючков, напомним, был тогда фигурой совершенно секретной. В итоге поехал все тот же Алексей Петров, которого лидер парчамистов давно и хорошо знал.

Кармаль узнал о гибели Тараки из передач радиостанции Би-би-си. Утром за завтраком он мрачно изрек по этому поводу: «Я его предупреждал. И помяните мое слово, это только начало. Будут и еще покойники». Увидев Петрова, он сразу понял, что в его судьбе скоро наступят перемены. Офицер внешней разведки и Кармаль тут же уединились в одной из четырех санаторных комнат, которые занимала семья опального политика. А на следующий день Кармаль объявил родственникам, что он уезжает. Куда и на какой срок — не сказал. Сдержанно попрощался и в сопровождении Петрова покинул санаторий. Семью почти сразу перевезли в словацкий город Банска-Быстрица, поселили в уютном особняке, дали охрану. То есть по всему выходило, что статус Бабрака Кармаля с этого момента стал уже совсем другим.

В начале ноября под Москвой, на одной из конспиративных дач КГБ, собрались будущие руководители Афганистана, в том числе Бабрак Кармаль, Анахита Ратебзад, Асадулла Сарвари, Саид Гулябзой, Абдул Вакиль. Под руководством своих кураторов они начали готовиться к захвату власти. Составлялись списки руководящих органов и списки будущих арестантов, распределялись посты, вырабатывались планы по захвату важнейших объектов… Этот военно-революционный комитет с подачи ЦК КПСС единогласно избрал своим лидером Кармаля, который в те осенние дни проявлял необыкновенную активность, все время поторапливал советских товарищей: «Надо спешить, пока Амин не пронюхал о наших приготовлениях. Революции грозит огромная опасность». Кармаль не без оснований боялся того, что не сегодня-завтра Амин обо всем узнает и тогда нанесет удар первым.

Для того чтобы наладить надежную связь с подпольем в Кабуле, он предложил тайно переправить в Афганистан Гулябзоя. Бывшему резиденту Ершову, который в те дни почти неотлучно находился с афганцами, эта идея показалась полезной. Однако неожиданно для всех Гулябзой отказался стать бойцом авангарда, предложив вместо себя отправить Ватанджара. По этому поводу среди афганцев возникла бурная дискуссия. Вообще, надежды на то, что перед лицом судьбоносных событий халькисты и парчамисты похоронят былые разногласия, станут работать сообща, у сотрудников КГБ быстро рассеялись. Все разговоры афганцев на даче фиксировались с помощью спецтехники, поэтому никакого труда не составило узнать, что вражда и ревность вовсе не утихли — эти революционеры только и ждут часа, чтобы перерезать глотки друг другу.

В итоге на территорию Афганистана первым тайно забросили парчамиста Абдула Вакиля. Предварительно над ним хорошо поработали специалисты по изменению внешности, и теперь родная мама не узнала бы Вакиля. С помощью контактных линз ему изменили цвет глаз, сделали другим привычное выражение лица, придали хромоту, вложив особую прокладку в ботинок. На завершающем этапе подготовки Вакиль был передан в руки офицеров 8-го отдела управления «С», этот отдел, как мы уже говорили, занимался самыми деликатными закордонными делами. Полковник Глотов — тот самый, что недавно тайно вывозил из Кабула халькистов, — теперь обучал Вакиля стрельбе из бесшумного пистолета и приемам рукопашного боя с применением холодного оружия. Василию Глотову был поручен и самый ответственный этап этой операции — перевозка подпольщика в ДРА. Решили использовать все тот же вариант с деревянным контейнером, в котором по легенде перевозились запчасти для «джипов-шурави», как афганцы называли наши «уазики». Сам этот ящик был погружен в один из «уазов», который в свою очередь въехал в чрево транспортного самолета Ан-12 и на его борту благополучно проделал весь путь от подмосковного военного аэродрома до Кабула. В афганской столице груз, как обычно, досматривать никто не стал, джип своим ходом добрался до виллы «Зенита», где Вакиль был целым и невредимым передан в руки Осадчего. Он поселился на вилле резидента и вскоре под покровом темноты стал выходить в город для установления связи с другими партийцами. В первую очередь контакт был налажен с руководителем военной организации «парчам».

* * *

Из рассекреченных впоследствии документов известно, что и дипломаты, и сотрудники спецслужб западных стран осенью 79-го с особым вниманием следили за обстановкой в Афганистане и вокруг него. Так, еще в самом начале октября посольство Великобритании информировало Лондон о том, что русские ведут тайную работу в Европе с лидерами фракции «парчам», которые рассматриваются ими как руководители будущего «альтернативного правительства».

Учитывая абсолютную секретность той операции, можно сделать вывод, что «утечка» к англичанам произошла из-за двойной игры кого-то из видных парчамистов или чехословацких «товарищей».

В середине ноября британский военно-воздушный атташе с тревогой сообщал: «Проведенные во второй половине октября наступательные операции против повстанцев оказались очень успешными. Их главными целями были зачистка территории и коммуникаций непосредственно вблизи с пакистанской границей, а также нанесение возможно большого урона противнику. Обе эти задачи оказались выполненными. Главную роль в достижении успеха сыграли военно-воздушные силы и, в частности, боевые вертолеты Ми-24, против которых повстанцы бессильны. В долгосрочной перспективе, как я предвижу, повстанцы обречены, потому что тактика и оснащение правительственных войск значительно улучшились. Партизаны же остаются политически раздробленными, а их стратегия не скоординирована в военном плане».

Далее атташе подчеркивал, что в рядах правительственных войск замечено значительное увеличение числа советских военных советников, которые, по его мнению, планировали упоминавшиеся выше операции в провинции Пактия и руководили ими. Положение Амина остается сложным, однако очевидно, указывалось в отчете, что афганский лидер пользуется поддержкой в армии. «Кроме того, — докладывал в Лондон военно-воздушный атташе, — Амин смог заручиться поддержкой даже у своих бывших оппонентов, доверительно сообщив им, что когда наступит подходящий момент, он избавится от русских». Пока же, по мнению военного разведчика, никаких серьезных изменений в Афганистане не предвиделось. Русские вынуждены поддерживать Амина, поэтому у того хорошие виды на будущее. «Во всяком случае, — саркастически завершал британец, — до следующих дворцовых «выборов».

Из этих документов видно, что не только КГБ знал о двурушничестве нового афганского руководителя. Выходит, слухи о коварных планах Амина («когда наступит подходящий момент, мы избавимся от русских») доходили и до ушей западных дипломатов и разведчиков. Только вот вывод в британской телеграмме был ошибочным: в ноябре, когда депеша улетела в Форин-офис, Амин уже не имел хороших видов на будущее. Его судьба была решена.

Возможности Центрального разведывательного управления США оперировать на афганской территории были ограничены, но зато в соседнем Пакистане американские спецслужбы продолжали наращивать свою активность, причем сразу по нескольким направлениям: сбор и анализ поступающей из ДРА информации, организация баз подготовки моджахедов, финансовая и иная помощь лидерам исламских партий и движений, выступавшим против Кабула. Кроме того, американские эмиссары приступили к работе по формированию своеобразного «пула» из разных государств, готовых поддержать афганских радикалов в их борьбе против советского влияния. Такую готовность выражали Саудовская Аравия, Египет, КНР. Что касается коммунистического Китая, то он в данном случая цинично пренебрег классовым подходом и выступил на стороне явно реакционных мулл, поскольку боялся усиления СССР в этом важном для него среднеазиатском регионе.

Знали ли американцы о военных приготовлениях в СССР, нацеленных на юг? Безусловно, о многом знали. Так в телеграммах дипломатов и церэушников приводились довольно точные цифры числа советских специалистов и советников, находившихся в ДРА. Чуть позже источники сообщали достоверные сведения о наращивании военной группировки вблизи афганской границы, об активизации действий авиации, призыве на военную службу резервистов. Но раз так, то отчего же Штаты не поднимали шум, не угрожали Москве адекватными ответными действиями, не использовали такой выгодный шанс для развязывания масштабной антисоветской пропагандистской кампании? Неужели действительно избрали тактику затягивания СССР в афганский капкан, как потом расценили это некоторые аналитики?

Возможно и это. На войне все средства хороши.

* * *

После свержения Тараки Комиссия политбюро по Афганистану заметно активизировала свою работу. Теперь она собиралась регулярно, почти каждую неделю. Узнав о злодейском убийстве афганского лидера, Брежнев, который считался человеком, в общем-то, незлобивым и сдержанным, вышел из себя.

— Какая-то нехорошая история, — говорил он, обращаясь к членам комиссии. — Мы всего месяц назад принимали здесь товарища Тараки, обнимались с ним, обещали ему поддержку и защиту, а какой-то, извините за грубое слово, авантюрист его раз — и придушил. Получается, что нет никакой веры нашим обещаниям? Выходит, слова генерального секретаря ЦК КПСС — это пустой звук?

Леонид Ильич той осенью чувствовал себя неважно. Врачи рекомендовали ему избегать нагрузок, больше отдыхать и ни в коем случае не волноваться. А генеральный секретарь всегда очень внимательно относился к советам медиков, только одну пагубную привычку — курение — он так и не смог одолеть до конца, втихую от врачей покуривал свои любимые сигареты «Новость», все же остальные рекомендации выполнял в точности. И мало кто из его окружения видел Брежнева раздраженным или взволнованным. Окружение старалось оберегать генсека от плохих новостей, домашние тоже особо ему не докучали. И вот на тебе, эта неприятная история с Амином. Поскольку речь шла о первом лице, о руководителе дружественного нам государства, то утаить эту историю от Леонида Ильича было никак невозможно, тут требовалось решение тоже на уровне первого лица, не меньше, да и никто из соратников ответственность на себя бы не взял, так не принято было. Пришлось Брежнева информировать по полной, а ему, больному и немощному, пришлось вникать. И чем больше он вникал, тем сильнее портилось настроение у Леонида Ильича.

Что же это получается? Афганские товарищи при встречах клялись в верности идеалам социализма, всячески подчеркивали свою нерушимую дружбу с СССР, называли себя нашими младшими братьями, а на деле ни в грош нас не ставят. Мы держим там тысячи советников по всем линиям, направляем туда экономическую и военную помощь на многие миллионы рублей, уже одно это дает нам право контролировать ситуацию в стране, как контролируем мы ситуацию в других странах блока. И тут такая неприятность… Надо принимать решение, но какое?

— Юра, — с упреком обращался он к Андропову, — ты же обещал, что ни один волос не упадет с головы товарища Тараки. Что твои люди надежно контролируют положение. Ты мне можешь объяснить, отчего так произошло?

— Недооценили мы этого Амина, Леонид Ильич, — виновато оправдывался председатель КГБ. — Ох, и коварный оказался! Переиграл нас. В глаза нашим товарищам говорил одно, а за спиной тихонько готовил свое черное дело.

— Мы его поздравили с избранием на высшие посты в Афганистане, — напомнил Громыко. — Теперь наш посол сообщает о том, что Амин просится в Москву — с официальным визитом, как глава государства и партии.

Леонид Ильич нахмурил свои знаменитые брови, посуровел еще больше.

— Это что же, мне придется теперь с этим авантюристом целоваться?

— Принимать в Москве его никак нельзя, — по-военному рубанул министр обороны.

— Можно ему передать, что график государственных и рабочих визитов на этот год уже давно сверстан и никаких возможностей принять Амина в ближайшее время нет, — предложил Громыко. — В будущем году пусть приезжает. А там поживем — увидим.

— Да, заварилась каша в этом Афганистане, будь он трижды неладен, — сумрачно произнес Брежнев. — Давайте решать, как будем действовать. Я так понимаю, Юра, что твое ведомство не очень доверяет этому Амину?

— Да, у нас есть настораживающая информация, — поворошил на столе свои бумаги Андропов. — Я уже докладывал вам прежде о том, что за Амином водится много разных грешков. Осуществлял репрессии в отношении видных членов партии. Неприкрытый пуштунский националист. Есть сигналы о его возможных связях с американскими спецслужбами — мы сейчас их активно проверяем. Это, повторяю, человек неискренний, коварный, жестокий. Иметь такого союзника значит сидеть на мине, которая в любой момент может взорваться. Не исключено, что Амин вынашивает планы переметнуться к противнику, предать нас.

— Он же не один уйдет к врагу, — вставил Устинов. — Афганистан за собой утащит, вот в чем проблема.

— Для нас это будет большая беда, — согласился с ним Громыко. — Потерять Афганистан мы не можем.

Перед министром иностранных дел лежала подготовленная его экспертами справка о ситуации в азиатском регионе. Ситуация эта складывалась далеко не в пользу Советского Союза. Обострились отношения с Китаем. Год назад дошло до вооруженных столкновений на границе. Потом китайские войска ринулись на Вьетнам, который придерживался просоветского курса. Им, правда, там намяли бока, но китайцы, скорее всего, на этом не остановятся. Их активно подталкивают против нас Соединенные Штаты: они возобновили дипотношения с Пекином, начали поставки в КНР своего оружия. Есть абсолютно точные данные о том, что Китай наряду с США активно помогает афганским повстанцам. Пришедший к власти после исламской революции в Иране режим Хомейни тоже позиционирует себя как ярый антисоветский и тоже поддерживает афганских партизан. Про арабские страны и говорить нечего — почти все они готовы выступить спонсорами афганского сопротивления. То есть, потеряв Афганистан, мы либо будем иметь там американцев и натовцев, либо радикальных исламистов, а эта зараза тут же поползет на север, в наши среднеазиатские республики. Однако, в отличие от Андропова и Устинова, все больше склонявшихся к силовым действиям, Громыко внутренне противился прямому участию в конфликте советских войск, потому что для него лично это означало крах всем тем усилиям по разрядке, по установлению мер доверия, которые МИД предпринимал в последние десятилетия. Он сознавал, как трудно — да что там трудно — как невозможно будет объяснить миру этот вынужденный для нас шаг, какими невосполнимыми потерями чреват он для его ведомства, для всей советской международной политики.

— Потерять Афганистан мы не можем, — повторил Громыко. — Однако я бы призвал к взвешенным действиям. Любая ошибка будет стоить дорого.

— Да слышали мы это уже, Андрей, слышали, — нетерпеливо произнес Брежнев. — Ясно, что мы не можем потерять Афганистан. Это не в наших национальных интересах. Но что ты конкретно предлагаешь?

— Надо взять паузу. Посмотреть на реальные шаги этого Амина. Заставить его вернуться к ленинским нормам партийного руководства. То есть выпустить из тюрем парчамистов, позволить вернуться из эмиграции оппозиционерам, покончить с фракционностью. Таким образом — если вокруг Амина появятся другие сильные люди из «парчама» и «халька» — нам легче будет держать его в узде. Далее. Надо продолжать укрепление афганских вооруженных сил. Мы в свою очередь постараемся использовать наши дипломатические возможности для давления на те страны, которые оказывают поддержку мятежникам.

— А это реально — заставить Амина отказаться от диктаторских замашек, повернуть его лицом к внутрипартийной оппозиции? — обратился Брежнев к секретарю ЦК Пономареву.

— Мы приложили массу усилий, Леонид Ильич. Вы же знаете, я лично дважды выезжал в Кабул. Но — увы…

— Это нереально, — пришел ему на помощь Андропов. — Там у них все зашло слишком далеко. Возможно, Амин на словах и согласится с нашими советами, но на деле поступит ровно наоборот. По нашей информации, покончив с парчамистами, он теперь взялся за своих коллег из фракции «хальк» — все, кто внушают ему хоть малейшие подозрения в нелояльности, подлежат истреблению. Как вы знаете, лидеры оппозиции, которые находятся в эмиграции, в частности, в странах Европы, выражают готовность сообща выступить против существующего режима, вернуть партию и страну к нормам демократии и закона. Причем, когда я говорю о лидерах оппозиции, то имею в виду деятелей обеих фракций — и «халька», и «парчама». Мы работаем в этом направлении.

— А что означает — «выступить против режима»? — заинтересовался Брежнев. — Они же в Европе. Как ты себе это представляешь?

— Ну, Леонид Ильич… — глава КГБ явно не хотел загружать генерального секретаря рутинными подробностями подготовки государственного переворота. — Они и в эмиграции поддерживают тесные связи со своими соратниками, которые находятся в Афганистане. Когда там ситуация созреет, мы поможем им оперативно перебраться в Кабул. Окажем и другую поддержку, если потребуется.

— То есть ты, Юра, хочешь сказать, что здоровые силы в партии смогут сами решить возникшую проблему?

— Могут, Леонид Ильич. Если им помочь.

— Так это же очень хорошо, — обрадовался Брежнев тому, что выход, оказывается, есть. — Давайте активнее действовать в этом направлении. Кстати, а на чьей стороне будет афганская армия? Дмитрий Федорович, — обратился он к Устинову, — ты что молчишь?

Министр обороны вовсе и не думал молчать. Напротив, он мысленно перебирал свои аргументы в этой дискуссии, дожидаясь того момента, когда наступит срок высказаться. Аргументов у него накопилось много.

Устинов всю жизнь был на войне. Став в тридцать три года наркомом вооружений, он воевал с немцами, давая фронту все необходимые виды оружия, потом, когда началась холодная война, он воевал с американцами, адекватно отвечая на их дубину созданием нашей советской дубины в виде атомной, а затем и водородной бомбы. Он был министром вооружений и министром оборонной промышленности, заместителем председателя правительства и секретарем ЦК, а три года назад возглавил Минобороны. Но где бы он ни работал, он всегда отвечал за оружие, за оборону, за безопасность советских рубежей и лагеря социализма в целом. Как и Андропов, он тоже прекрасно сознавал, что мирная жизнь — это фикция, видимость, реальность же состоит в том, что война продолжается и будет продолжаться всегда — до тех пор, пока одна из воюющих сторон не истребит другую. Устинов всю свою жизнь держал палец на спусковом крючке. У Андропова имелось Первое главное управление КГБ СССР, которое постоянно, в режиме нон-стоп, докладывало ему о коварных планах «главного противника», его вероломстве. Устинов тоже в этом смысле был обеспечен информацией из первых рук, у него было Главное разведывательное управление Генерального штаба, службы которого, разбросанные по всему миру, денно и нощно следили за врагом, докладывали о любых, даже самых незначительных деталях, внушавших подозрение.

Возможно, большой войны и не будет, возможно, как-нибудь обойдется, но сама должность Устинова, вся его предшествующая жизнь, его менталитет, привычки, характер — все в нем предполагало постоянную готовность не только отразить атаку врага, но и нанести свой сокрушительный упреждающий удар, удар возмездия.

Последняя информация разведки была тревожной. Американские военные корабли вошли в Персидский залив, и, скорее всего, янки готовят высадку своего десанта в Иране. Если это случится, то равновесие сил в регионе будет нарушено в ущерб нашим интересам. Если же американцы возьмут под свой контроль еще и Афганистан, то это станет настоящей катастрофой, тогда кольцо враждебных государств на юге сомкнется: Турция, Иран, Афганистан, Китай. Вся территория СССР окажется под прицелом американских ракет.

— Наши товарищи, в том числе главком сухопутных войск генерал Павловский, докладывают, что вооруженные силы ДРА целиком сосредоточены на отражении атак мятежников, — сухо сказал Устинов. — Что они не выходят из боев. Трудно сказать, чью сторону они займут в возможном конфликте с Амином. По нашим данным, Амин имеет в армии очень хорошие позиции. Он заранее почистил весь офицерский корпус от парчамистов и всех других ненадежных элементов. Так что, боюсь, проблема может оказаться серьезнее, чем мы думаем. Скорее всего, без непосредственного участия наших войсковых частей мы ее не решим.

— Другими словами, ты предлагаешь ввод на территорию ДРА советских войск? — переспросил Громыко. — Но мы должны отдавать себе отчет в том, какие последствия может иметь такой шаг.

— Я пока ничего не предлагаю, — Устинов сохранял каменное выражение лица. — Я просто констатирую факт: без нашей активной поддержки здоровые силы в НДПА верх не возьмут. Если мы согласимся с тем, что надо выступить на стороне оппозиции, то придется подключить и все возможности Комитета госбезопасности, и наши ресурсы. Если уж ввязываться в эту историю, то надо все делать наверняка.

— Дима прав, — поддержал его Брежнев. — Неудача для нас исключается. Но и Андрей тоже высказал дельную мысль: надо просчитать все последствия. Хорошо бы, конечно, избежать советского военного присутствия на территории Афганистана, доверить решение возникшей проблемы целиком нашим афганским товарищам. Но если такой план нереален, тогда давайте к следующему заседанию выходить с конкретными предложениями по силовому варианту.

Генеральный секретарь явно утомился, это видели все и поэтому быстренько закруглили ход дальнейшего обсуждения.

Результаты дискуссии нашли отражение в сохранившемся протоколе заседания политбюро от 31 октября 1979 года. Там давалась жесткая оценка действиям нового афганского руководителя. Говорилось о том, что Амин расширил масштабы репрессий, что он готовит расправу над группой членов политбюро ЦК НДПА, что его действия вызывают растущее недовольство даже в среде халькистов.

«Настораживают сигналы о налаживании Амином контактов с представителями правомусульманской оппозиции и вождями враждебных правительству племен, — говорилось в документе. — Отмечаются признаки того, что новое руководство намерено проводить “более сбалансированную политику” в отношении западных держав.

Поведение Х. Амина в сфере отношений с СССР все более отчетливо обнажает его неискренность и двуличие…

Х. Амин не только не принимает мер по пресечению антисоветских настроений, но и сам фактически поощряет подобные настроения».

Таким образом, делался вывод, нам приходится иметь дело с властолюбивым, отличающимся жестокостью и вероломством деятелем… Не исключена опасность того, что ради сохранения личной власти Амин может пойти на изменение политической ориентации режима.

Документ политбюро предлагал придерживаться следующей линии:

«1. Продолжать активно работать с Амином и в целом с нынешним руководством ДРА, не давая Амину повода считать, что мы не доверяем ему и не желаем иметь с ним дело. Использовать контакты с Амином для оказания на него соответствующего влияния и одновременно для дальнейшего раскрытия его истинной сущности.

2. Исходя из нашей общей линии в отношении Амина на данном этапе и учитывая неоднократно высказывавшееся им пожелание совершить официальный или рабочий визит в Москву для встречи с Л.И. Брежневым и другими советскими руководителями, следовало бы дать ему в принципе положительный ответ, не определяя, однако, сейчас конкретных сроков этого визита.

…

4. По линии всех совучреждений в Афганистане усилить изучение обстановки в стране, а также руководящих деятелей партии и государственного аппарата, командного состава армии и органов безопасности.

5. Военную помощь Афганистану оказывать сейчас в ограниченных масштабах… От дальнейших поставок тяжелых вооружений и военной техники пока воздержаться.

6….От направления в Кабул по просьбе Амина советских воинских подразделений для его личной охраны воздержаться.

…

11. Совпосольству в Кабуле, Комитету госбезопасности СССР, Министерству обороны и Международному отделу ЦК КПСС изучать политику и практические действия Х. Амина и его окружения в отношении афганских интернационалистов, патриотов, а также кадров, прошедших обучение в СССР и в соцстранах, реакционного мусульманского духовенства и вождей племен, внешнеполитических связей Афганистана с Западом и в особенности с США, а также с КНР.

При наличии фактов, свидетельствующих о начале поворота Х. Амина в антисоветском направлении, внести дополнительные предложения о мерах с нашей стороны».

По сути, это был если не смертный приговор, то его констатирующая часть.

Начался заключительный акт трагедии под названием «Первый этап Апрельской революции в Афганистане».

Но вначале следовало повесить над сценой густую дымовую завесу. На следующий день последовало указание совпослу: передать Амину, что в Москве с пониманием отнеслись к высказанному им пожеланию посетить Советский Союз. Советские руководители будут готовы принять Х. Амина, чтобы по-товарищески и по-деловому обменяться мнениями по интересующим обе стороны вопросам, как только для этого представится возможность.

* * *

Между тем в Афганистане подошел к концу срок командировки генерала армии Павловского и его оперативной группы. Командующий сухопутными войсками в докладах наверх продолжал гнуть свою линию: обстановка в вооруженных силах ДРА вполне стабильная, их боеспособность позволяет успешно противостоять натиску мятежников. Он видел, что такие оценки не нравятся маршалу Устинову, министр уже несколько раз жестко отчитывал по телефону своего заместителя, но Павловский оказался из тех редких генералов, которые истину (как они ее понимали) ставили выше карьерных соображений. 3 ноября он вернулся в Москву и стал ждать вызова для итогового доклада министру. К его удивлению, это ожидание растянулось на две недели. Когда наконец маршал соизволил выслушать своего спецпредставителя, более двух месяцев изучавшего обстановку в ДРА, то разговор он подытожил так: «Ни в чем ты там не разобрался. Не надо было ходить к Амину». И затем длительное время перестал общаться с генералом армии.

Шокированный таким приемом Павловский пытался было найти понимание у начальника Генштаба Огаркова, но и тот раздраженно махнул рукой: «Министр и со мной по Афганистану не советуется. У него есть другие источники информации».

Огарков, который иногда присутствовал на заседаниях Комиссии политбюро, уже знал, какие это источники. И понимал, почему его информация так раздражает министра. Наверху явно вызревало решение убрать со сцены Хафизуллу Амина, а его преемника поддержать, возможно, даже при участии нашего военного контингента.

Сохранилось мало документов, свидетельствующих о том, что происходило в те осенние дни на верхних этажах кремлевской власти, как совершался поворот от военного невмешательства в афганские дела к решению о прямом вторжении в Афганистан. Доподлинно известно, что в конце декабря, то есть уже после ввода войск и убийства Амина, большинство документов внешней разведки по прямому указанию Андропова было уничтожено. Видимо, та же участь постигла материалы ГРУ и военного ведомства. Поэтому нам пришлось довольствоваться теми немногими свидетельствами, что остались в архивах, а также разговорами с уцелевшими участниками тех давних событий и их мемуарами.

Итак, уже на излете осени ближайшее окружение министра обороны СССР чувствует, что Устинов недоволен своими посланцами в Кабуле, что он жаждет крови Амина и вынашивает мысль о направлении в ДРА каких-то подразделений — для окончательного разгрома контрреволюционных сил и установления там требуемой стабильности. Однако министр понимает, как непросто будет реализовать на практике эту идею, он знает, что и начальник Генерального штаба, и его заместители, мягко говоря, не в восторге от нее, поэтому до поры держит свои планы в секрете. И только по отдельным замечаниям окружение Устинова догадывается о том, что скоро наступят крутые времена.

Келейно, в узком кругу (Брежнев, Устинов, Андропов, Громыко, Пономарев), советские руководители обсуждают, как лучше осуществить «возвращение к ленинским нормам партийного руководства в НДПА». Рассматривается вариант с участием оппозиционеров из числа парчамистов и обиженных халькистов. Чаша весов все больше склоняется в сторону Первого главного управления — именно ему предстоит делать эту неблагодарную работу.

Вернувшийся 10 ноября из Москвы в Кабул генерал Иванов под строгим секретом сообщает своим ближайшим коллегам Богданову, Осадчему и Чучукину о том, что наверху принято решение «оказать помощь здоровым силам в НДПА».

— Это означает замену Амина на высших постах в ДРА, — поясняет Борис Семенович, — и возможный приход к власти Бабрака Кармаля. Но — молчок! Об этом знаете пока только вы трое, больше никто.

Участники совещания решают, что в этой новой ситуации надлежит делать резидентуре и представительству КГБ. Завершая разговор, Иванов еще раз предупреждает о необходимости держать язык за зубами. Даже посол не должен ничего знать об этих планах.

Кстати, Борис Семенович вернулся из Москвы уже в новой должности — отныне он стал руководителем группы консультантов при председателе КГБ, а первым заместителем начальника ПГУ вместо него был назначен генерал Кирпиченко, прежде возглавлявший управление «С» (нелегальная разведка). Знающие люди расценивали эту рокировку как аппаратную победу Крючкова: неудобный и авторитетный Иванов теперь был отстранен от оперативной работы в разведке. Консультантов при председателе КГБ в шутку называли «райской группой». На деле это было местом «почетной ссылки». Что же касается возвышения Кирпиченко, то уже самое ближайшее будущее показало: оно вполне соответствовало планам Андропова и Крючкова по осуществлению силовых действий в Афганистане. Именно управлению «С» предстояло выполнить все самые «деликатные» поручения по смене политических декораций на кабульской сцене.

Следующим шагом стал отзыв из ДРА главного военного советника Горелова. Сначала, в октябре, его пригласили с докладом на заседание Комиссии политбюро по Афганистану. Лев Николаевич прибыл в Кремль в сопровождении начальника Генштаба маршала Огаркова. Горелов по-военному четко доложил о военно-политической ситуации в соседней стране, дал развернутую характеристику афганским вооруженным силам. По его словам, они были вполне способны справиться с отражением любых атак мятежников.

— В настоящее время афганская армия насчитывает десять дивизий, в составе ее военно-воздушных сил 300 самолетов, она вооружена 600 танками, — напористо говорил военный советник. — По своей мощи это одна из самых грозных армий в азиатском регионе. Ей по плечу самые сложные задачи. Из тех проблем, которые необходимо решить, я назову следующие: не хватает средств связи, боевых и транспортных вертолетов, слабой остается боевая выучка личного состава. Но мы над этим работаем.

— А мы вам подбросим помощь — введем некоторое количество советских войск, — простодушно сказал Брежнев, рассчитывая, видимо, на благодарность от советника.

Но Горелов в ответ, напротив, стал возражать:

— Такой шаг нецелесообразен…

Члены политбюро слушали его, уткнувшись лицами в разложенные перед ними бумаги.

— И что же, вы считаете, что афганцы могут сами справиться с угрозой, которую представляют банды, направляемые с территории Пакистана? — удивленно поднял свои густые брови генсек. — Без нашей помощи?

— Да, я уверен в этом, Леонид Ильич. Это и мое личное мнение, и убеждение заместителя министра обороны генерала Павловского, который был направлен с инспекцией в Афганистан и находился там длительное время. Сами справятся. Наши войска вводить не следует.

— Но почему? — озадаченно обвел глазами присутствующих генсек. Он явно не ожидал такого поворота, ведь все последние дни ему только и твердили о том, что дело революции в Афганистане висит на волоске. А еще ему когда-то говорили, что Горелов — боевой генерал, десантник, участник успешного подавления контрреволюции в Чехословакии. От Горелова он явно не ожидал такого «миротворческого» доклада.

— Есть целый ряд причин, по которым нам следует воздержаться от военного вмешательства. Во-первых, как я уже сказал, афганцы в состоянии сами разгромить банды мятежников. Им только надо помочь укрепить погранвойска, подбросить средства связи, дать боевые вертолеты. Во-вторых, наше военное присутствие американцы наверняка используют для того, чтобы уже в открытую поддерживать отряды мятежников, щедро их финансировать и вооружать. То есть мы в ответ получим не разрозненное, как сейчас, сопротивление, а настоящую агрессию против ДРА. И наконец, как мне кажется, наша армия не обучена воевать в горах.

— А вас тут никто не уполномочил говорить за всю армию, — грозно поднял голову от бумаг маршал Устинов.

— Дмитрий Федорович, я высказываю это мнение на основе своих разговоров с офицерами, которые приезжают ко мне советниками из разных округов. Все они понятия не имеют о том, как драться в горах. Никто их к этому не готовил. Есть и еще целый ряд причин, которые кажутся мне существенными. Ввод войск в Афганистан потребует колоссальных затрат. К тому же это большая иллюзия — считать, что войска войдут и встанут там гарнизонами. Наверняка они будут почти сразу втянуты в реальные боевые действия. Пойдут потери — и среди нашего контингента, и среди мирного населения. Это неизбежно. А значит, мы сами наплодим там новых врагов.

Устинов снова недобро взглянул на главного военного советника. Остальные члены комиссии помалкивали.

— Все у вас? — как показалось, с раздражением произнес Брежнев. — Тогда вы свободны. Посидите пока в соседней комнате, попейте чайку. А мы заслушаем представителя от Комитета госбезопасности.

Спустя час из кабинета, где проходило заседание комиссии, вышел маршал Огарков. Сели вместе в его машину. Начальник Генштаба был мрачен.

— Все, Лев, — только и сказал он советнику. — Мы проиграли.

Вернувшись в Кабул, Горелов скоро понял, что и ему надо паковать вещи. От кого-то из сослуживцев советнику стало известно, что в Афганистане вот уже неделю работает группа офицеров под руководством заместителя командующего десантными войсками генерал-лейтенанта Гуськова. По всем формальным правилам Гуськов сразу же по прилету в Кабул должен был представиться Горелову, который являлся здесь старшим начальником от Минобороны. К тому же они были друзьями, вместе командовали когда-то десантными дивизиями, не одну чарку вместе выпили. То есть и по неформальным правилам их встреча была неизбежна. Теперь Гуськов прибыл явно с целью рекогносцировки перед возможным вводом войск. И ему, скорее всего, не рекомендовали общаться с Гореловым, заподозренным в симпатиях к Амину. Да, это был плохой знак.

Через несколько дней последовал звонок из Генштаба: «К тебе едет сменщик. Готовься сдавать дела».

Дела у Горелова принял генерал-полковник С.К. Магометов, направленный в Афганистан с должности заместителя командующего Забайкальским военным округом.

Чуть позже со сцены был удален другой советский генерал, откровенно симпатизировавший Амину, — советник при начальнике Главного политуправления Василий Заплатин. Причем его отзыв в Москву обставили прямо-таки в детективной манере.

В тот декабрьский день Заплатин выступал перед афганскими офицерами в военном училище. Вдруг прямо посреди лекции ему сообщают, что генерал должен немедленно прибыть на узел закрытой связи для важного разговора с Генштабом. Извинившись перед слушателями, Заплатин прерывает занятия и мчится в клуб «Аскари», на территории которого был развернут узел связи. Там его немедленно соединяют с заместителем начальника 10-го главного управления МО генерал-лейтенантом Ошурковым.

— Внимательно слушайте меня и не задавайте никаких вопросов, — говорит тот. — Ваша дочь обратилась в ЦК КПСС с просьбой о встрече с отцом, то есть с вами. Ее просьба удовлетворена. Вам следует незамедлительно вылететь в Москву. Все ясно?

— Ничего не ясно, — ошеломленно отвечает Заплатин. — При чем тут моя дочь? Что с ней?

— Я же вас предупредил: никаких вопросов.

— Но рейсовый самолет на Москву уже ушел. Следующий будет только через два дня.

— Это не ваша проблема. Вам надлежит к 18.00 прибыть на авиабазу Баграм, куда за вами будет направлен специальный борт.

В полном недоумении, терзаемый страхами за дочь, Заплатин положил тяжелую трубку телефона закрытой связи и отправился в посольство: может быть, там что-то знают? Но посол Табеев, сочувственно выслушав генерала, ответил, что по их линии никакая информация не проходила. Что же случилось? Хорошо зная свою дочь, Василий Петрович и мысли не мог допустить, чтобы она осмелилась обратиться с какой-то просьбой в Центральный комитет. И потом не такой уж он был шишкой, чтобы за ним из Союза присылали спецсамолет. Что за странная забота о генерал-майоре, с которым захотела поговорить его собственная дочь? Нет, тут что-то не так. Прямо от посла еще раз связался с Ошурковым:

— Жива дочка? Что с ней?

— Жива. Но других вопросов не задавайте. Все узнаете в Москве.

За двадцать минут вертолет доставил Заплатина в Баграм. Там случилась задержка: самолет из Союза прибыл с четырехчасовым опозданием, потом долго заправлялся горючим. Словом, вылетели лишь под утро. В Ташкенте он сразу пересел на военный Ил-18, оказавшись в нем единственным пассажиром. С аэродрома его повезли в Главпур, где Заплатина принял генерал армии Епишев. Два часа он расспрашивал советника о ситуации в Афганистане и постоянно записывал за ним в свой блокнот. О дочери же — ни слова. Потом говорит:

— Я отлучусь на совещание в ЦК, а ты меня жди здесь.

Воспользовавшись паузой, Заплатин позвонил дочери:

— У тебя все нормально?

— Все хорошо. А почему ты спрашиваешь?

На следующее утро Епишев сразу повел Заплатина к министру. Устинов вышел в приемную вместе с начальником Генштаба Огарковым. Был он в шинели.

— Вы вначале товарищу Огаркову все доложите, а когда я вернусь, обоих приглашу.

Заплатину показалось, что начальник ГШ с сочувствием и пониманием отнесся к его оценкам, хотя своего мнения старался не высказывать. Потом из ЦК вернулся министр. Он обратился к Огаркову:

— Ну как, обсудили ситуацию с товарищем Заплатиным?

— Так точно! Все вопросы обговорили, но товарищ Заплатин остается на своих прежних позициях, то есть не разделяет точку зрения о вводе войск.

Устинов повернулся к советнику, посмотрел на него тяжелым взглядом:

— Объясните почему?

Заплатин изложил все, что уже не раз писал и говорил прежде. Что афганская армия вполне способна самостоятельно решить стоящие перед ней задачи, что товарищ Амин занимает правильные позиции и остается верен Советскому Союзу, что надо больше доверять ему. Министр, выслушав все это, побагровел:

— А что вы мне в прошлый раз обещали, помните? Вы говорили: ни один волос с головы Тараки не упадет, так? Какова же тогда цена всем вашим словам? Вот возьмите это и прочитайте, — он протянул шифровку из Кабула за подписью начальника представительства КГБ.

Шифровка была короткая, на полстранички. Там не ставился напрямую вопрос о вводе войск, но все подводилось к этому. Мол, обстановка в Афганистане абсолютно безвыходная.

— Я бы эту телеграмму не подписал, — твердо сказал Заплатин, возвращая министру документ. — Здесь излагается неверная позиция.

— Неверная? — маршал, казалось, был вне себя. — Да они головой за свою информацию отвечают.

— Была бы только эта голова трезвой, — попытался еще спорить Заплатин, но Огарков под столом тихонько толкнул его ногой, мол, не петушись. Советник остановился. На его глазах навернулись слезы. Он не мог понять, отчего министр больше доверяет «соседям», а не генералам из своего ведомства. Получается, что чекисты отвечают за свои слова, а военные — нет. Устинов еще раз испытующе глянул на советника, потом перевел взгляд на Огаркова и Епишева, махнул рукой:

— Да что там говорить, уже поздно. — И еще раз повторил, словно про себя: — Уже поздно.

Много лет спустя Василий Заплатин узнает, что именно в тот день политбюро склонилось к окончательному решению о вводе в Афганистан советских войск. Устинов принял советника, как раз вернувшись из ЦК с заседания.

В Кабул Заплатин больше не вернулся. В афганской столице среди советников был пущен слух: Василий Петрович исключен из партии, уволен из армии. Но это было неправдой. Служил он еще долго, правда на родине и без всяких перспектив получить повышение.

* * *

Послом Советского Союза в Афганистане был назначен Фикрят Ахметжанович Табеев. В Кабуле его ждали с понятным волнением. Появление нового посла — всегда важная веха в жизни любого диппредставительства. К приезду Табеева тщательно готовились все «чистые», особенно старшие, дипломаты. Оба резидента и представитель КГБ тоже продумывали, как лучше построить отношения с новым послом, что ему докладывать, а о чем лучше не говорить. Но особо суетились бухгалтер, завхоз, повар и садовник — у этих были свои заботы: хотели узнать, насколько педантично Табеев вникает в финансовые и хозяйственные дела, какую пищу предпочитает, как отнесется к тому, что его предшественник превратил часть территории своей резиденции в деревенский огород с грядками огурцов и моркови.

В Кабуле, ожидая приезда Табеева, о новом совпосле судачили всякое. Сведущие люди вспоминали, что он в возрасте тридцати двух лет возглавил Татарскую областную партийную организацию. Таких молодых партийных лидеров наше послевоенное время не знало. Первый секретарь обкома комсомола был на полтора года старше первого секретаря обкома партии. А Татария между тем и в советские времена считалась одним из ключевых промышленно развитых регионов. Пять орденов Ленина, член Президиума Верховного Совета, член ЦК — Табеев был одной из самых ярких звезд на номенклатурном небосклоне. И вдруг после девятнадцати лет пребывания во главе региона — неожиданное назначение в Кабул. Одни говорили, что это ссылка: мол, Брежнев таким образом просто-напросто избавился от влиятельного человека в Казани, который стал, по его мнению, проявлять чрезмерную самостоятельность. Другие склонялись к тому, что такому повороту судьбы Табеев обязан своему «мусульманскому происхождению».

Впоследствии он рассказывал одному из авторов этой книги, что прежде чем остановиться на его кандидатуре, товарищи из ЦК сделали несколько предложений ряду других видных деятелей, но все они под разными предлогами отказались ехать в Афганистан. В ЦК искали человека с восточным происхождением и обязательно — крупного партийного работника, на этом якобы настаивал Хафизулла Амин. Когда пригласили на беседу Табеева, то секретарь ЦК Суслов сразу предупредил, что обстановка в Афганистане очень сложная и его, как опытного человека, просят поехать, разобраться. Вроде бы как ненадолго.

— Я не из пугливых, — ответил Табеев. — Раз партия считает, что надо, значит, готов выполнить ее поручение.

— Ну, что же, вы известный политический деятель, и афганское руководство, по-видимому, положительно отнесется к такому назначению.

На сборы времени почти не дали, сказали — надо выезжать немедленно. Не позволили даже в самых общих чертах ознакомиться с обстановкой в стране пребывания: «На месте все изучите». Брежнев на прощальной беседе посоветовал: «С выводами спешить не надо. Сначала хорошенько разберитесь в ситуации, познакомьтесь с жизнью — тогда и давайте свои оценки».

Следуя этому совету, Табеев ни одной телеграммы до конца 1979 года не подписал.

Новый посол вместе с женой прибыл в афганскую столицу 26 ноября и через несколько дней вручил Амину свои верительные грамоты.

Через день Табеев вновь посетил Амина, сообщив ему о том, что Москва дала согласие на официальный визит главы Афганистана в Советский Союз. Конечно, на самом-то деле Москва к тому времени уже вынесла Амину смертный приговор, но послу знать об этом не полагалось. Он добросовестно обсуждал с афганским руководителем детали его предстоящей поездки, график встреч, культурную программу.

Очень скоро Табеев понял, в каком трудном положении он оказался. Он ничего не знал о расколе в НДПА, прежде никогда не слышал ни о «хальке», ни о «парчаме», абсолютно не ориентировался в хитросплетениях личных взаимоотношений между афганскими руководителями, не догадывался о злодейском убийстве Тараки. А именно все это и определяло во многом общую ситуацию. Только в самом конце декабря Фикрят Ахметжанович узнает, что в Москве ждали своего часа афганские оппозиционеры — Кармаль, Гулябзой, Сарвари… Что планы по ликвидации Амина с конца лета вызревали на Лубянке и в Ясенево. Он узнает также еще очень много иного, составляющего суть афганской жизни, у него будет достаточно времени для этого[50].

Встречаясь с Амином, он старался не выходить за сугубо официальные рамки, держать дистанцию. И афганский руководитель тоже не спешил к сближению, присматривался. Только однажды не удержался от явной угрозы:

— Я надеюсь, вы извлечете правильные уроки из деятельности своего предшественника.

Табеев невозмутимо посмотрел с высоты своего немалого роста на генсека. Казалось, он вот-вот сорвется, скажет в ответ какую-нибудь резкость. Однако старая партийная выучка не подвела.

— Поживем — увидим, — скупо процедил он.

* * *

В один из ноябрьских дней оперуполномоченный управления КГБ по Орловской области старший лейтенант Валерий Курилов был вызван к генералу, начальнику управления. Вообще-то, это противоречило принятым аппаратным правилам: генерал общался со своими замами, начальниками отделов, руководителями городских и районных подразделений. Не барское это дело — вызывать к себе какого-то младшего офицера. Но тут случай был особенный.

Задав Курилову пару дежурных вопросов, шеф протянул ему шифровку из Москвы, которая обязывала немедля командировать старшего лейтенанта в столицу на объект N «с последующим выездом в загранкомандировку сроком до полугода». Конечно, начальник управления хотел бы знать, куда и с какой целью направляется его сотрудник, но он был человек дисциплинированный, поэтому сумел подавить понятное любопытство, пожелал Курилову успеха и выразил надежду, что тот оправдает возложенное на него доверие руководства.

— Так точно! Не подведу, — скупо ответил Курилов, пожал протянутую ему руку и отправился в бухгалтерию — получать командировочные.

Он сразу понял, что предстоит возвращение в Афганистан. И опять не то чтобы с радостью, но с каким-то облегчением воспринял известие. Он уже ощутил магическую силу этой страны, необъяснимое притяжение тех событий, свидетелем и участником которых ему довелось стать летом.

Только одна проблема возникла у Курилова перед отъездом. Татьяна, жена, словно почуяв недоброе, решительно заявила: «Никуда ты не поедешь». И потом, поняв, что все равно не ослушается, поедет, до самого поезда замкнулась, почти не разговаривала с Валерой, обиделась[51].

На объекте в Балашихе, едва он зашел в отведенный для проживания спальный корпус, как сразу оказался среди своих «диверсантов», кого-то узнал по совместным занятиям, кто-то был из закончивших курсы раньше. Приехали ребята со всего Союза, все были возбуждены, наперебой предлагали выпить за встречу, громко обсуждали, куда их направят. То и дело звучало слово «Афганистан».

На следующий день начальник объекта полковник Бояринов подтвердил бойцам: «Летим в Афганистан. Всем быть на месте, за территорию не выходить, находиться в постоянной боевой готовности». Еще через день «диверсантов» посадили в автобус и повезли в Ясенево, в штаб-квартиру ПГУ, на инструктаж. Первый заместитель начальника разведки генерал Кирпиченко сказал им, что в Афганистане бойцы «Зенита» будут выполнять особую задачу государственной важности. Какую — это им сообщат позднее. Все зенитовцы были разбиты на отдельные группы. Та, в которую вошел Курилов, была усилена опытными офицерами-афганистами из ПГУ и сотрудниками военной контрразведки, а возглавил ее полковник Александр Титович Голубев — его тут же представили бойцам, и Валере он сразу понравился — спокойный, обстоятельный белорус. Щек не надувал, начальника из себя не строил, зато дал несколько дельных советов: что взять с собой, как одеться. «С таким можно идти в разведку», — решил про себя Курилов.

Ничего конкретного о том, что им предстоит, сказано не было, зато много говорилось о большой ответственности, о том, что зенитовцы должны оправдать доверие партии и правительства ну и все прочее в том же роде.

— И последнее, — генерал за столом президиума встал и строго оглядел зал. — Задание, которое вам предстоит выполнять, возможно, будет связано с риском для жизни. Поэтому мы комплектуем ваш отряд на сугубо добровольной основе. Я подчеркиваю, — генерал возвысил голос, — каждый может отказаться от участия в операции без каких-либо последствий для себя. Подумайте хорошенько. Трезво взвесьте свои силы, возможности, прикиньте последствия. Повторяю, руководство с пониманием отнесется к тем, кто по каким-то причинам сочтет для себя нежелательным командировку в Афганистан. Есть желающие отказаться?

В зале повисла напряженная тишина. Никто не поднял руки, не встал.

— Нет таких? — с явным облегчением закончил начальник. — Ну, тогда желаю всем удачи.

Через несколько дней отряд был переброшен вначале в Ташкент, где всех переодели в обычную солдатскую форму, а затем на авиабазу афганских ВВС в Баграм. По легенде зенитовцы Титыча (Голубева) были инженерно-технической группой, приданной в помощь отдельному отряду спецназа ГРУ, который позже войдет в историю как «мусульманский» батальон. Отряд уже давно был в Баграме.

— Так если вы саперы, то почему с вами никакого инженерного оборудования нет? — удивлялся спецназ.

— Довезут, — уверенно объяснял Титыч, который, в отличие от своих рядовых бойцов, имел на погонах сержантские нашивки. Иногда он куда-то надолго отлучался.

На авиабазу Баграм каждый день садились тяжелые транспортные самолеты из Союза — с людьми, боеприпасами, бронемашинами. Питомцев балашихинских курсов собирали по всей стране и спешно отправляли в Афганистан. По всему было видно, что скоро здесь начнется большая заваруха.

* * *

После того памятного совещания у Иванова, когда генерал под большим секретом сообщил, что наверху принято решение «ориентироваться на здоровые силы в партии», прошло две недели. Однако никаких конкретных указаний из Москвы больше не поступало. Начальник представительства КГБ в Кабуле понимал, что дело идет к развязке — на это указывало много признаков и в первую очередь то, что ежедневно прибывали все новые люди из Центра: бойцы спецназа, офицеры контрразведки, какие-то таинственные генералы из Минобороны.

Прибывавших зенитовцев нацелили на разведку всех важных объектов в Кабуле: военного ведомства, МВД, правительственных зданий, узлов связи, радио и телевидения, тюрьмы, аэропорта… Внимательно изучались подходы к ним, рассматривались варианты штурма и захвата, пути отступления.

Труднее оказалось подобраться к самому Амину. Правда, в его окружении находились несколько советских специалистов, но они не имели отношения к КГБ, поэтому рассчитывать на их помощь не решились. Это были диетологи, консультировавшие главу государства и членов его семьи по вопросам питания. Ограничились тем, что аккуратно, не вызывая подозрений, побеседовали с диетологами, когда они приезжали в посольство: расспросили о гастрономических пристрастиях Амина, его слабостях, распорядке дня. На днях в этой команде ожидалось прибавление: из Москвы должны были прислать повара.

Был еще один человек, который по долгу службы находился в непосредственной близости к Амину, — майор Юрий Кутепов из 9-го управления КГБ. Он выполнял роль советника при начальнике личной охраны Джандаде, но и с Кутеповым вышла накладка: от своего непосредственного начальства из «девятки» он никаких указаний не получил (да и получить их не мог, до такой степени все было засекречено), поэтому выполнял возложенные на него обязанности по обеспечению безопасности «первого лица» в высшей степени ответственно и добросовестно. Да и как иначе он мог их выполнять, раз был научен только одному: ничто не должно было угрожать охраняемому лицу. Обращаться к нему с деликатными просьбами сочли нецелесообразным.

Эта секретность еще сыграет впоследствии злую шутку со многими из действующих лиц разворачивавшейся драмы[52].

На декабрь был намечен перенос резиденции главы государства из Арка на окраину Кабула, туда, где заканчивался проспект Дар-уль-Аман. Там, в отдалении от городских построек, на высоком холме возвышался величественный дворец, почти замок, прежде использовавшийся как штаб кабульского гарнизона. Сразу после революции с помощью немецких специалистов его начали капитально ремонтировать, оснащать всем необходимым для жизни и работы главы государства. Средств не жалели: дворец был щедро отделан гранитом, мрамором и ониксом, его покои освещались прекрасными хрустальными люстрами, полы сделаны из наборного паркета.

Имел этот объект только один существенный недостаток. Если Арк находился в самом центре Кабула и был обнесен двумя рядами толстых крепостных стен, то Тадж-Бек (так назывался дворец) стоял в чистом поле, на вершине холма. И потому был достаточно уязвим в смысле безопасности. Но почему-то Амина это не смущало, он активно готовился к переезду, лично осматривал варианты меблировки семейных апартаментов, дизайн кабинетов и парадных залов.

В конце ноября Богданов встретился с командиром гвардии майором Джандадом. Еще недавно тот отвечал за жизнь товарища Тараки. Однако вовремя сориентировался в изменившейся обстановке и в дни сентябрьского переворота не только изящно принял сторону Амина, но и делом продемонстрировал ему свою преданность, приняв непосредственное участие в убийстве генерального секретаря и основателя НДПА.

— Товарищ Джандад, — обратился к нему через переводчика Богданов. — Мы бы хотели осмотреть будущую резиденцию главы государства. Все ли учтено с точки зрения безопасности? Наше руководство в Москве выражает обеспокоенность, особенно в связи с активизацией действий мятежников и террористов. Нас с вами не простят, если с товарищем Амином что-то случится.

— Конечно, конечно, — угодливо засуетился майор. — Я сам хотел вам это предложить. Готов сопровождать вас в любое удобное для вас время.

На следующий день Иванов, Богданов и еще несколько офицеров представительства в сопровождении Джандада отправились на «экскурсию». От посольства это было недалеко, километра три по прямому проспекту, который упирался в комплекс, состоящий из двух красивых отдельно стоящих зданий.

— Здесь мы разместим министерство обороны и Генеральный штаб, — пояснил майор.

Дальше дорога повернула налево, и ее тут же перегородил шлагбаум. Рядом находился хорошо укрепленный блокпост.

— Все. Здесь, за километр от Тадж-Бека, начинается запретная зона, — сказал Джандад. — Проезд возможен только для машин, имеющих специальный пропуск. И больше никакой другой дороги ко дворцу нет.

В этот день представителям КГБ удалось самым подробным образом осмотреть всю будущую резиденцию афганского диктатора — от подвалов до личных покоев Амина, с его спальнями, ванными и барами. Проинструктированные заранее офицеры представительства старались не упустить из внимания ни одну деталь: расположение дверей, окон, лестничных пролетов, лифтов, стенных ниш, подсобных помещений, представительских залов, холлов… На дворец смотрели и с точки зрения возможного вооруженного захвата, и на предмет установки здесь спецтехники, и изучали пути скрытного проникновения. Все это было в тот же день подробно описано, составлены поэтажные планы, а записи до поры легли в сейф.

Руководство Центра, узнав из шифровки о проведенной акции, выразило сдержанную похвалу и рекомендовало продолжать работу по поискам подходов вплотную к «известному вам лицу».

И тут Богданову улыбнулась удача.

Когда он работал резидентом в Иране, к ним был направлен на стажировку из управления «С» будущий разведчик-нелегал Михаил Т. Закончив свою миссию, стажер выразил желание по традиции отметить отъезд на родину прощальным ужином. Ясно дело, любой ресторан при этом исключался. Но будущий нелегал, как выяснилось, по своей первой профессии был поваром, поэтому он предложил накрыть стол на квартире у своего куратора-офицера резидентуры. Все хлопоты по приготовлению закуски стажер брал на себя. Вечер удался. Парень проявил чудеса кулинарного искусства, в особенности по части блюд азербайджанской кухни. С тех пор Богданов ничего не знал о его судьбе.

И вот неожиданная встреча. Собираясь на выезд в город, начальник представительства позаботился о сопровождении из числа вооруженных зенитовцев — так было принято в Кабуле в последние недели. Офицеры спецназа прибыли в посольство на «Волге» и, выйдя из машины, ждали шефа у посольского подъезда. Богданов уже собирался сесть в свой «Мерседес», когда один из зенитовцев негромко окликнул его по имени-отчеству. Леонид Павлович обернулся. Каково же было его изумление, когда он увидел того самого стажера, который два года назад отрабатывал свою легенду в Тегеране. Было удивительно, что будущего нелегала «засветили» в «Зените», обычно такой контингент берегли от лишних глаз даже в своем родном управлении «С». Значит, что-то не сложилось у него с «длинной» командировкой. Скорее всего, стал жертвой предательства.

— Миша, ты как сюда попал?

— Направили в Кабул с учетом знания нескольких восточных языков, в том числе языка дари. Решили, что пригожусь.

Богданов сразу понял, что он действительно пригодится. Да еще как! План в его голове созрел молниеносно.

Уже днем, вернувшись из города, он направил в Центр свои предложения: настоящего повара, который готовился выехать для обслуживания Амина и его семьи, тормознуть, а вместо него оформить зенитовца Михаила Т. Генерал Иванов, ознакомившись с этим планом, одобрил его сразу.

— Отлично, Леонид Павлович, действуйте. Я так понимаю, что этот ваш нелегал уже дня через три может принять кухню у Амина.

— Нет, — возразил Богданов. — Давайте все залегендируем железобетонно. Пусть он завтра же из Баграма тихонько, не проходя контроля, вылетит в Союз, там его быстро оформят по линии ГКЭС[53], и уже тогда он «чистеньким» вернется сюда — с кастрюлями и диетическими рекомендациями о том, как и чем кормить товарища Амина.

— Время теряем, — попробовал вяло возразить Иванов, но в итоге согласился с доводами начальника представительства.

Через несколько дней женщина-диетолог, случайно встретив Богданова в посольстве, радостно сообщила ему:

— А у нас прибавление. Помните, я вам говорила, что повара ждем? Так вот, он приехал. Дали ему квартиру в Микрорайоне, сейчас помогаем обустроиться. Специалист вроде хороший, правда, робкий какой-то, на улицу не решается выходить.

«Робкий? Молодец, — отметил про себя Богданов, — он же должен делать вид, что впервые в Кабуле, что все ему здесь в диковинку. И потом ему действительно лучше лишний раз не появляться на улицах, вдруг кто-то из зенитовцев увидит, бросится с объятиями. Тогда сразу всей затее конец».

Уже на следующий день Богданов сумел установить надежную связь с личным «поваром» Амина, и тот стал передавать нужную информацию, которая касалась распорядка дня афганского руководителя, его рациона, расположения комнат в его резиденции, приходящих к нему гостей… Но до поры никаких других поручений «повару» не давали. Его час еще не пришел.

Кроме «смертельного оружия» в виде «повара», рассматривались и другие варианты устранения афганского руководителя. Так, подрывникам из отряда «Зенит» было поручено изучить возможность тайной закладки на некоем объекте взрывного устройства большой мощности. Узнав о том, что среди зенитовцев есть хороший снайпер, Богданов изъявил желание лично побеседовать с ним.

— Могу поразить мишень на расстоянии до двух километров, — пообещал снайпер.

— А вероятность какая?

— При дневном свете — стопроцентная.

3 декабря в Кабул неожиданно для всех прибыл генерал Кирпиченко, недавно назначенный первым заместителем начальника разведки. Это был явный сигнал: скоро начнется.

* * *

В начале декабря начальник Генерального штаба Огарков вместе со своим заместителем Ахромеевым и начальником главного оперативного управления Варенниковым сделали еще одну попытку уговорить министра обороны воздержаться от ввода советских войск в Афганистан. Выслушав Огаркова — а говорил он долго и обстоятельно, перечислив все возможные аргументы, — министр обратился с вопросом к начальнику Главпура Епишеву, который тоже присутствовал при разговоре:

— А ты что скажешь, Алексей Алексеевич?

Епишев, к тому времени уже хорошо изучивший настроения и расклад сил наверху, на всякий случай уклонился от прямого ответа:

— Генеральный штаб всегда имеет свое особое мнение.

— Да-а, — протянул Устинов, ни на кого не глядя. — Я учту мнение Генерального штаба.

— Мы очень надеемся на вас, Дмитрий Федорович! — как-то совсем не по-военному, почти умоляюще, произнес Огарков, когда встреча заканчивалась.

Устинов промолчал.

8 декабря Огаркова пригласили на заседание комиссии политбюро по Афганистану. Вместо Пономарева в Ореховой комнате Кремля почему-то присутствовал Суслов. Брежнева не было. Начальник ГШ вновь изложил свои доводы. Затем члены комиссии долго и подробно обсуждали варианты дальнейших действий, то и дело обращаясь с вопросами к Огаркову. Судьба Амина на этом заседании не обсуждалась, похоже, она была окончательно решена еще раньше. Все крутилось вокруг того, что будет, если мы потеряем Афганистан. Появятся ли там американские «Першинги»? Как эта потеря отразится на ситуации в наших среднеазиатских республиках? Что предпримут Пакистан и Иран? Отпустив Огаркова, члены политбюро приняли решение: силами КГБ в Кабуле устранить Амина и привести к власти «здоровые силы в партии», а если это по каким-то причинам сделать будет нельзя, то привлечь к операции контингент советских войск.

— Ограниченный контингент, — уточнил молчавший почти все время Устинов. — Так его и назовем — Ограниченный контингент советских войск.

Когда на следующий день Огарков вновь попытался убедить Устинова в нецелесообразности такой акции, то теперь министр обороны не стал церемониться, а грубо накричал на своего маршала:

— Не учите членов политбюро! Выполняйте приказ!

— Но Генштаб не может остаться в стороне, когда принимаются такие важные для страны решения.

— Вы что себе позволяете? — грозно поднялся из-за стола министр. — Вы намерены саботировать решение высшего руководства страны, волю партии? Я давно замечаю, что за спиной министра обороны вы постоянно плетете какие-то интриги. Хватит! Выполняйте приказ! — он демонстративно повернулся спиной к Огаркову, давая понять, что разговор окончен.

Выйдя из кабинета министра, начальник ГШ позвонил председателю Совмина Косыгину и первому заместителю министра иностранных дел Корниенко — оба они разделяли позицию Огаркова.

— Ничего не выходит, — сокрушенно пожаловался маршал. — Устинов не желает меня слушать, стоит на своем.

…Как же так получилось, что члены политбюро, которые еще недавно категорически высказывались против военного вмешательства в афганские дела, теперь вдруг поменяли свою позицию на 180 градусов и решились на отправку в соседнюю страну «ограниченного контингента», то есть на прямое военное участие? Этот вопрос до сих пор не дает покоя историкам и аналитикам. Ответить на него с точностью, увы, нет никакой возможности, потому что все действующие лица, принимавшие то судьбоносное решение, уже давно покинули бренный мир, а большинство документов либо уничтожено, либо все еще засекречено.

И все же тщательное изучение того, что сохранилось, анализ статей, книг, воспоминаний, архивных материалов, бесед позволяет сделать вывод: это был результат стечения целого ряда серьезных причин и обстоятельств, а главными персонажами, продавившими решение, следует считать министра обороны СССР маршала Дмитрия Устинова и председателя КГБ СССР Юрия Андропова. Именно эти двое сумели убедить политбюро и в первую очередь генерального секретаря в том, что иного пути нет, что все другие варианты чреваты потерей Афганистана, а значит — серьезнейшим поражением в противостоянии с Западом.

Материалы разведки, которые ложились на стол Андропову, недвусмысленно указывали на Амина как на человека ненадежного, мутного, склонного к непредсказуемым действиям, вышедшего из-под контроля. Фактически еще в октябре, сразу после получения известия о злодейском убийстве Тараки, на Амине был поставлен крест. Дело было за малым: как технически осуществить его устранение? Сначала ставку сделали на мобилизацию тех сил внутри НДПА, которые находились в очевидной или скрытой оппозиции диктатору. Затем, когда стало ясно, что эти силы слишком слабы и разрозненны, стали изучать возможности комплексного подхода к решению задачи: афганцы выступают при поддержке спецназа КГБ и ГРУ. Но в какой-то момент стало ясно, что и такого ресурса для достижения стопроцентного успеха может оказаться недостаточно, что планируемая операция почти наверняка обернется большими жертвами. И тогда Андропов согласился на войсковую операцию.

Согласился или сам предложил ее?

В записке, направленной Л.И. Брежневу в начале декабря, председатель КГБ оценивал ситуацию в Афганистане как критическую. Там опять повторялся тезис о секретных контактах Амина с представителями исламской радикальной оппозиции и якобы тайных встречах с американскими представителями. Делалось предположение, что в афганских верхах зреет решение изменить одностороннюю ориентацию на СССР. Приводились факты кулуарной критики советской политики и действий в ДРА наших специалистов и советников. Андропов подтверждал ранее озвученную им готовность лидеров внутрипартийной оппозиции (Б. Кармаля, А. Сарвари и др.) выступить против Амина, но при этом со ссылкой на афганцев указывал, что успех подобного выступления будет возможен лишь при условии советской военной помощи. В этот период Юрий Владимирович считал, что будет достаточно подключить к участию в готовящемся выступлении те силы и средства КГБ и Минобороны, которые уже находятся в Афганистане. А для подстраховки, предлагал он, надо создать в приграничных районах группировку войск, которую в случае необходимости можно будет задействовать в операциях за Амударьей.

Известно, что в те дни Андропов часто встречался и подолгу беседовал с Устиновым.

Также известно, что Андропов пребывал в состоянии сильнейшего душевного волнения, стресса, его мучила неопределенность, он явно сомневался в успехе предстоящей акции[54].

Скорее всего, министра обороны не надо было убеждать в необходимости оказания «интернациональной помощи» и «восстановления ленинских принципов в афганском руководстве». К этому времени он и сам пришел к выводу, что силовой вариант в Афганистане с прямым участием наших войск неизбежен. И у него тоже были свои, очень серьезные резоны.

Министр обороны много лет следил за тем, чтобы между двумя сверхдержавами соблюдался стратегический паритет. По числу ядерных боеголовок, бомбардировщиков, подводных лодок, ракет, военных баз, обычных вооружений, станций слежения и всего прочего, составлявшего наступательный и оборонный потенциал. До какого-то момента такое равновесие, пусть относительное, но существовало. Другой вопрос, какой кровью оно достигалось для Советского Союза, вынужденного идти на колоссальный перекос в своей экономике в пользу военно-промышленного комплекса. Затраты на содержание армии пожирали до 80 процентов валового национального продукта. Однако с недавних пор «главный противник» стал явно перехватывать инициативу, а на ряде важных рубежей занимать господствующие позиции. Это касалось в первую очередь американских ядерных сил, их количественного и качественного потенциала, а также самых современных обычных вооружений, произведенных с применением новейших технологий. Генштаб докладывал: за последние двадцать лет число ядерных боезарядов на стратегических носителях у США возросло с 4 до 10 с лишним тысяч, то есть в два с половиной раза. На территории Европы таких зарядов было 7 тысяч. Кроме того, ядерные боезаряды были размещены по всему периметру границ СССР. Больше всего Устинова беспокоили крылатые ракеты большой дальности и высокой точности, которых американцы планировали развернуть свыше 12 тысяч. Было ясно, что размещенные вблизи наших границ, такие ракеты, а также обычные ракеты средней дальности представляли огромную угрозу. Они могли в считанные часы парализовать весь оборонный потенциал СССР, вывести из строя штабы, центры управления, узлы связи.

Недавно Устинов задал вопрос своим полководцам: способны ли наши средства ПВО обнаружить пуски ракет «Першинг-2» не позднее двух-трех минут после их старта с территории Западной Европы. Ему ответили: нет. Министр тут же распорядился создать соответствующие системы противоракетной обороны, сколько бы они ни стоили.

Генеральному штабу было поручено разработать план превентивных наступательных операций в Европе, которые могли начаться в случае обнаружения признаков подготовки ядерной атаки силами НАТО. Этот план предполагал нанесение десятков ядерных ударов тактическими ракетами по целям в Европе с одновременным наступлением крупных танковых соединений (клиньев) в глубину территории противника по всему фронту.

То есть, если называть вещи своими именами, то к началу 80-х мир снова стоял на пороге глобальной катастрофы. Обе стороны с болезненным подозрением, если не сказать больше — с паранойей, относились к военной активности друг друга, к малейшим изменениям в геостратегической расстановке сил. И в этой связи ситуация на Среднем Востоке вызывала у Устинова понятную тревогу.

Было и еще одно важное обстоятельство, тревожившее министра. В отличие от обывателей, которых советская пропаганда убедила в том, что наши вооруженные силы в состоянии отразить нападение любого агрессора и одержать победу в грядущих войнах, Устинов сильно сомневался в фактической боеспособности советской армии и военно-морского флота. Он знал, что во время последних крупных учений множество танков, бронемашин и самоходных орудий не смогли покинуть парки, потому что их техническое состояние оказалось никуда не годным. А из тех, что покинули свои расположения, далеко не все достигли заданных рубежей: техника выходила из строя на маршрутах движения, солдаты и сержанты демонстрировали низкую выучку, терялись в самых простых ситуациях… Запущенные ракеты не попадали в цель, десант высаживался не там, средства связи давно устарели, никакого слаженного взаимодействия между подразделениями и частями не было, мобилизационная готовность оставалась на низком уровне, везде — и в сухопутных частях, и на флоте — процветали неуставные отношения, прапорщики тащили все, что плохо лежит, офицеры пили…

В то же время американцы, создав свою профессиональную армию, ушли далеко вперед во всем, что касалось боеготовности, выучки, слаженности, управления войсками. Они хорошо потренировались во Вьетнаме и в ходе других локальных конфликтов. Они демонстрировали хорошую мобильность, были оснащены средствами космической связи, уверенно, а порой и нагло вели себя в любых точках земного шара. Поэтому Устинов рассматривал Афганистан как возможность проверить свою армию в реальных боевых условиях. Убедиться в эффективности накопленных за десятилетия арсеналов. Покачать мускулы. Отработать «в поле» задумки штабистов. А заодно решить и важную политическую задачу: помочь афганцам разделаться с предателем Амином, нанести решительное поражение мятежникам и — с почетом вернуться домой.

Маршал нисколько не сомневался в том, что это будет короткий поход. За полгода управимся. Зайдем, решим поставленные задачи и выйдем, возможно, оставив на территории Афганистана две-три стационарные базы.

Так рассуждал министр обороны — при полном согласии председателя КГБ. Но так не думали его ближайшие сподвижники и, прежде всего, начальник Генерального штаба Николай Огарков. В отличие от своего шефа, видевшего мир и все происходящее в нем только с глобальных планетарных позиций, Николай Васильевич, как опытный штабист, хорошо изучил конкретную ситуацию в Афганистане, познакомился с печальным опытом английских военных экспедиций в эту страну, не поленился побеседовать с теми немногими экспертами по Среднему Востоку, которые работали в ЦК КПСС, МИДе, академических институтах. По его просьбе ученые и специалисты подготовили несколько аналитических записок, где, в частности, рассматривался и вариант нашего военного участия в афганских делах. Вывод делался неутешительный: такой вариант будет означать дальнейшую эскалацию боевых действий, неизбежное втягивание в них наших частей и подразделений, Запад же расценит это как повод значительно увеличить свою помощь вооруженной оппозиции. Понесет серьезный урон престиж Советского Союза на международной арене, этот шаг будет трудно объяснить даже нашим друзьям из соцстран. Словом, потерь такой вариант сулит гораздо больше, чем приобретений.

Огарков не один раз пытался объясниться по этому поводу с министром, приводил все новые аргументы. Сначала Устинов молча выслушивал их, и, казалось, тень сомнения временами наползала на его лицо, но уже в начале декабря что-то изменилось в его настроении, он стал резко одергивать начальника Генерального штаба, не желал ничего слушать.

Заметно изменилось настроение и у министра иностранных дел. Возвращаясь из ЦК в высотку на Смоленской площади, Громыко выглядел угрюмым, раздраженным, а на осторожные расспросы лиц из его близкого окружения отмалчивался. Позиция министра относительно решения о вводе войск так и осталась неясной, хотя голосовал Андрей Андреевич, как всегда, «правильно», то есть так, как того хотел Леонид Ильич.

* * *

Бабрак Кармаль и его ближайшие соратники уже больше месяца жили на секретном объекте ПГУ в ближнем Подмосковье. Все инструкции давно были получены, роли распределены, документы составлены. На магнитофонную пленку записали обращение Кармаля к афганскому народу, которое должно было прозвучать по радио сразу после смены власти. Согласовали списки нового состава Ревсовета, политбюро и правительства — во всех этих органах государственной и партийной власти первые позиции занимал Кармаль. Прикинули, кто из ближайшего окружения Амина заслуживает высшей меры наказания и кого отправить в тюрьму.

«Когда»? — этот немой вопрос читался в глазах Кармаля всякий раз при встречах с кураторами из разведки. Ожидание изнуряющим образом действовало на него.

Чаще всего их навещал Алексей Петров.

— Ситуация должна созреть, — говорил он. — Потерпите еще немного.

Первыми в конце ноября на юг, поближе к границе, отбыли Сарвари, Гулябзой и остальные оппозиционные партийцы, собранные по всему миру.

И вот однажды серым декабрьским днем Петров объявил:

— Завтра вылетаем в Ташкент, а оттуда — по обстановке — в Баграм.

Темное лицо Кармаля словно посветлело. Повинуясь радостному порыву, он обнял Алексея, затем повернулся с сияющей улыбкой к Анахите Ратебзад:

— Я всегда верил в то, что справедливость есть на этом свете. Зло будет наказано. Вместе с нами в Афганистан вернется надежда.

— Иншалла! — тоже улыбнулась в ответ Анахита. — На все воля Всевышнего. Это хорошее известие. Мы продолжим свою борьбу.

Только одно смущало Бабрака Кармаля. Однажды на закрытую дачу, где они жили, приехал «товарищ Владимиров» — так отрекомендовали им Крючкова. За чаем гость как бы вскользь заметил, что, возможно, если того потребует обстановка, в Афганистан будет введен ограниченный контингент советских войск.

— Для того чтобы подержать здоровые силы в их борьбе, — туманно объяснил «товарищ Владимиров».

Кармаль, который догадался, что гость, скорее всего, представляет самое высшее руководство КГБ, попробовал возражать:

— Но мы и сами способны справиться с этой задачей. Я же отправил записку в ЦК, где подробно объяснил, что едва поступит сигнал о восстании, как Амин тут же будет сметен — и нашими товарищами, которые ушли в подполье, и самыми широкими народными массами, которые его ненавидят. Вы плохо знаете афганцев. А я вас заверяю: наш народ больше не в силах терпеть такого авантюриста и тирана.

— В этом нет никаких сомнений, товарищ Кармаль, — смиренно склонил голову гость. — И я еще раз хочу подчеркнуть: мы пойдем на такую крайнюю меру, только если появятся серьезные причины сомневаться в том, что задачу не удастся решить имеющимися сегодня силами. Это первое. И второе. Если в Афганистан все же будут введены какие-то воинские части, то лишь на период смены власти. Как только ситуация стабилизируется, войска немедленно вернутся к местам своей постоянной дислокации в Советском Союзе.

Видя, как помрачнел будущий руководитель Афганистана, «товарищ Владимиров» решил подкрепить свои слова ссылкой на высокие авторитеты:

— Поверьте, товарищ Кармаль, прежде чем принять такое решение, советское руководство тщательно и всесторонне изучило ситуацию. И пришло к выводу, что любая неудача будет означать в конечном итоге поражение Апрельской революции, потерю Афганистана как нашего союзника и неизбежное появление в Кабуле сил империализма. Вот из чего мы исходим.

— А вы отдаете себе отчет в том, как будут воспринимать меня граждане Афганистана, если я возглавлю страну одновременно с появлением ваших танков? — Карие глаза Кармаля теперь жестко смотрели на гостя.

Крючков, кажется, смутился и почему-то бросил укоризненный взгляд на Алексея Петрова, переводившего их беседу. Тот развел руками и тихо, словно бы про себя, произнес: «Да, в этом случае популярности в народе ему не снискать».

Начальник разведки, который не был готов к такому повороту, постарался свернуть разговор:

— Будем надеяться на то, что нам не придется прибегать к крайним мерам. Судя по информации, которой я располагаю, в Кабуле все готово к выступлению. И я прибыл сюда для того, чтобы пожелать вам удачи и от имени Центрального комитета нашей партии, ее политбюро заверить вас в том, что мы намерены самым серьезным образом поддержать ваши усилия по возвращению к ленинским нормам партийной жизни, очищению вашей партии от проникших в ее ряды авантюристов и предателей.

— Ташакор! Спасибо! — Кармаль обеими руками бережно пожал протянутую ему ладонь.

Теперь, когда до вылета оставались считанные часы, смутная тревога иногда омрачала его душу, и связана она была не с предстоящими опасностями, не с тем, что по приказу хитрого и коварного Амина их самолет могут сбить еще на подлете к Кабулу или арестовать их, когда они окажутся на афганской земле. Нет, тревожила его вероятность стать явной марионеткой Кремля, появление на троне в сопровождении советских танков. Бабрак Кармаль был грамотным и неглупым человеком, он хорошо знал историю своей страны, менталитет своего народа — такого афганцы ему не простят. Никогда не простят.

Если вся операция по грядущей смене власти в Афганистане держалась в глубокой тайне, то доставка в Кабул будущего руководителя государства была окружена просто-таки непроницаемой завесой секретности.

Крючков, пригласив к себе в Ясенево офицеров из спецподразделения «А» во главе с майором Изотовым, лаконично озвучил приказ:

— Вам поручается охрана лиц из числа руководителей дружественной страны. Если с ними хоть что-нибудь случится, то вы пойдете под суд. Вам ясно? Вылет из Москвы завтра.

Охраняемых лиц было двое: темнолицый мужчина среднего роста с орлиным профилем и восточного типа женщина, тоже смуглая, с царственной осанкой и всегда приветливым выражением на лице.

Что это за люди и куда предстоит лететь, офицерам Изотова не сказали. Майор на всякий случай вооружил свою группу — а состояла она из четырех человек — по максимуму. В аэропорту Внуково к ним присоединились два сотрудника внешней разведки — Петров и Чичерин, эти тоже до поры помалкивали. Только перед самым вылетом кое-что прояснилось. Личный пилот Андропова полковник Наганов, встретив гостей на борту самолета-салона Ту-134, отрапортовал:

— Товарищ Бабрак Кармаль! Экипаж готов к вылету по маршруту: Москва — Ташкент с последующим перелетом на Баграм.

Смуглый мужчина, которого назвали Бабраком, приветливо пожал руку пилоту и, пропустив свою даму вперед, прошел в передний салон, предназначенный для первых лиц. Петров последовал за ними, а его коллега чуть замешкался, и этим воспользовался Изотов:

— Вы хоть объясните нам, где находится этот Баграм? В какой стране?

Чичерин удивленно окинул взглядом всю группу:

— Как где? Разве вам не сказали? В Афганистане.

Встретивший их в Ташкенте прямо у трапа полковник из республиканского КГБ сообщил, что вылет на Баграм пока откладывается.

— Дана команда разместить вас на даче первого секретаря ЦК компартии Узбекистана, — доложил он.

Споро погрузились в три «Волги» с зашторенными окнами и поехали в загородную резиденцию Рашидова. Ожидание дальнейшего вылета растянулось на несколько дней. За это время «альфовцы» потихоньку выяснили, что охраняют они будущего президента Афганистана и его верную подругу. Всю команду, включая Анахиту Ратебзад, экипировали в солдатскую форму без погон и знаков различия: выдали серые шинели, сапоги, ремни, гимнастерки и брюки.

Кстати, когда, наконец, получили разрешение на вылет, то эта секретность едва не стоила им всем жизни. Личный андроповский самолет Ту-134 садился в Баграме поздно вечером, однако в целях маскировки все посадочные огни на аэродроме были выключены. Самолет выбросил тормозной парашют, но даже при этом чудом не выкатился за пределы взлетно-посадочной полосы. Только мастерство пилота помогло избежать катастрофы. Когда Ту-134 остановился в самом дальнем углу аэродрома, из самолета по приставной лестнице выбрались «альфовцы» и с оружием наготове заняли круговую оборону. Через минуту подлетели уазики с офицером КГБ, отвечавшим за линию военной контрразведки на авиабазе Баграм, и заместителем командующего ВДВ генералом Гуськовым. Всех пассажиров с их багажом быстро загрузили в машины и отвезли в расположение «мусульманского» батальона. Кармалю и Анахите отвели бетонный бункер под капониром — там было электричество, но царил жуткий холод. Зима в тот год накрыла Афганистан рано, в декабре ночами термометр показывал ниже двадцати градусов мороза.

— Быть в боевой готовности. Ночью пойдем на Кабул, — сказал «альфовцам» Петров и растворился в темноте.

* * *

Маршал Огарков сделал еще одну отчаянную попытку убедить членов политбюро воздержаться от ввода войск в Афганистан. Перед этим он вновь проконсультировался с главкомом сухопутных войск Павловским, своим заместителем Ахромеевым и начальником ГОУ Генштаба Варенниковым. Павловский, который до сих пор таил обиду на министра за отказ выслушать его, холодно перечислил то, что уже содержалось в прежних отчетах по итогам двухмесячной командировки в ДРА. А в заключение подчеркнул:

— Большинство афганцев негативно воспримет нахождение на своей территории частей и подразделений чужой армии. Они по своей природе не могут согласиться с этим. А значит, возьмут в руки оружие и выступят против нас. А заодно и против этих афганских революционеров, пригласивших наш контингент. Значит, ситуация там только ухудшится.

— Боевые действия примут характер настоящей и большой войны, — подтвердил Варенников. — И вряд ли тот скромный контингент, который мы собираемся задействовать, сможет тогда одержать победу. Значит, придется его увеличивать, вводить дополнительные силы. По нашим прикидкам для того, чтобы надежно контролировать ситуацию, потребуется иметь там более двухсот тысяч человек личного состава, а это сейчас абсолютно нереально. У нас нет и в ближайшее время не будет такого ресурса.

— Но у руководства имеется очень серьезный аргумент, — осторожно заметил Ахромеев. — Это опасения насчет возможного предательства Амина. Ведомство Андропова убеждено в том, что он тайно сотрудничает с американцами. Видимо, Амин доживает свои последние дни на высших постах в Афганистане. И наши товарищи в ЦК опасаются, как пройдет смена власти. На чьей стороне окажется афганская армия? Не воспользуются ли мятежники этой ситуацией, чтобы упрочить свои позиции? Вы ведь лучше меня знаете позицию «соседей», — обратился он к Огаркову.

— Я в курсе, — коротко кивнул тот.

— Значит, точка зрения «ближних» взяла верх! — сокрушенно махнул рукой Павловский. — Нас в Кабуле пытались убедить в том, что Амин — агент ЦРУ, но какие при этом приводились доказательства? Да только одно: что, будучи студентом американского университета, он возглавлял там афганское землячество. Якобы таких американцы вербовали просто автоматически, скопом. Вот и все. Я же, повторяю, неоднократно встречался с Амином, много часов беседовал с ним и вынес твердое убеждение: это человек, который предан Советскому Союзу. Он много раз просил советское руководство принять его — еще когда был премьером и затем, когда возглавил государство. Принять, выслушать, поддержать. А мы из него шпиона сделали… Э-э, да что там говорить…

— И потом, это иллюзия — верить в то, что наши войска войдут и встанут гарнизонами, не принимая участия в боевых действиях, — горячо поддержал его Варенников. — Их обязательно втянут в драку. Пойдут гробы. Как мы станем объясняться с собственным народом? И какие доводы предъявим международному сообществу? Ведь нас сразу обвинят в агрессии.

Огарков уже много раз слышал нечто подобное. И был целиком согласен с этим. Николай Васильевич попал в очень сложное положение. С одной стороны, как начальник Генерального штаба и первый заместитель министра обороны, он был обязан подчиниться приказу и приступить к его немедленному выполнению. С другой… Как опытный полководец и искушенный политик, он хорошо представлял все последствия этого шага — для своей армии, для страны, ее будущего. Плохие предчувствия терзали его. Огарков — человек, который самолично принимал участие в разработке и утверждении планов превентивных ударов по странам НАТО (при наличии признаков подготовки ядерного нападения на СССР) и верил в успех этих ударов, который сам был фронтовиком и храбро сражался с фашистами, который десятки лет отдал укреплению оборонной мощи страны, — не верил в успех блицкрига в афганских горах, ждал от этой акции больших неприятностей. Да, Афганистан отдавать нельзя, он тоже понимал это и был готов к реализации разных вариантов, направленных на то, чтобы сохранить там дружественный нам режим. Но только без участия советских воинских частей. Без большой войны. Свой Вьетнам за Амударьей нам сейчас не нужен, совсем не нужен. Раз чекисты считают, что этот Амин — американский агент, тогда пусть они найдут способ убрать его. Лучше — законным путем, используя внутреннюю оппозицию. Пусть поставят на его место другого, более надежного человека. Есть же у нас в Кабуле люди, которые могут это сделать, вот и Павловский рассказывал о том, как внушителен персонал КГБ, да плюс к нему резидентура ГРУ, да еще и полутысячный отряд спецназа, который только и ждет команды в Баграме… А развертывать армию — значит невольно подставляться под удары со всех сторон. Больно будет.

— Хорошо. Я вас понял, спасибо, — Николай Васильевич попрощался с генералами, остался один. Теперь ему предстояло вновь идти на политбюро.

Вел заседание сам Брежнев. Когда начальнику ГШ дали слово, он поймал взгляд Устинова, не предвещавший ничего хорошего. Министр словно предупреждал его: не играй с огнем, а то пожалеешь. Подавив понятное волнение, Николай Васильевич четко и аргументированно изложил свои доводы. В качестве компромиссного варианта он предложил ввести в Афганистан небольшие подразделения для охраны наиболее важных объектов. Проблему же надо решать политическим, а не военным путем.

— А кто вас уполномочил говорить здесь о политике? — прервал его Андропов. — Займитесь выполнением своих непосредственных задач. Политику оставьте нам.

— Но я — начальник Генерального штаба… — пытался возражать Огарков.

— И не более того, — Андропов был на удивление резок. — Вас пригласили не для того, чтобы выслушивать ваше мнение, а чтобы высказать вам решение политбюро. Для его последующего исполнения. А политбюро склоняется к другому мнению. И вы его знаете.

— Какие еще будут суждения, товарищи? — обвел взглядом присутствующих генсек.

— Поддержать Юрия Владимировича, — подал свой скрипучий голос Суслов. А следом за это высказались и другие члены политбюро.

Хотя окончательное решение в этот день зафиксировано на бумаге не было. Просто договорились, что «на всякий случай» войска следует привести в готовность к вводу на территорию Афганистана.

Удивительно, но и этот эпизод не поколебал решимости Огаркова отстаивать свою точку зрения. Возможно, впервые за много лет своего существования политбюро столкнулось с таким последовательным сопротивлением со стороны одного из высших должностных лиц государства.

10 декабря начальник ГШ предпринял последнюю отчаянную попытку переломить ситуацию. Он подготовил обстоятельный доклад, где были изложены основные моменты текущей ситуации в Афганистане и пути решения возникших проблем. В конце содержался жесткий вывод: появление советских войск на территории суверенного государства чревато тяжелыми политическими, экономическими, социальными и военными последствиями. Доклад кроме начальника Генштаба подписали Ахромеев и Варенников. Так, втроем, они и принесли этот документ Устинову.

Передавая доклад министру, Огарков предъявил свой последний козырь:

— А не думаете ли вы, Дмитрий Федорович, что американцы сознательно втягивают нас в большую войну? Чтобы обескровить и скомпрометировать СССР перед мировым сообществом? Есть у наших товарищей такое мнение, что спецслужбы США сфабриковали и умело подбросили дезу и насчет предательства Амина, и насчет своего возможного контроля над Афганистаном.

— Обратите внимание на то, как спокойно, я бы даже сказал — безразлично, они реагируют на все наши военные приготовления, — добавил Варенников. — Вряд ли эти приготовления им неизвестны. Но — молчат, не делают официальных заявлений, не поднимают шум в прессе. Это на них не похоже.

Устинов никак не прореагировал на сказанное. Конечно, он тоже предполагал наличие такой версии. Однажды в оперативных документах разведки, которые легли ему на стол, проскочила информация со ссылкой на неназванный источник о том, что американцы якобы планируют по просьбе Амина высадить крупный военный десант в районе Кандагарского аэропорта. Это и вправду очень напоминало дезинформацию. Сохраняя молчание, министр обороны пробежал глазами весь доклад. Сделал на полях несколько карандашных пометок. Потом расписался на первой странице, вложил документ в папку и вернул его Огаркову:

— Это вам для прокурора.

Отвернулся. Прошелся по просторному кабинету.

— Поздно уже, — сказал он, глядя прямо в глаза начальнику Генерального штаба. — Поздно. Решение принято. И нам с вами надо его выполнять[55].

…Больше Николай Васильевич Огарков по этому поводу министру не перечил. С этого дня он и его подчиненные впряглись в круглосуточную работу по развертыванию крупной войсковой группировки, которая в скором будущем получит название «ограниченный контингент советских войск в Афганистане».

Даже потом, спустя годы, когда ОКСВ уже покинул Афганистан, когда наступила эра гласности и многие политики, военные, руководители спецслужб поспешили отмежеваться от прежних ошибочных решений, осудили их, Огарков предпочел хранить молчание. После него не осталось ни мемуаров, ни интервью. Так был воспитан.

* * *

— Ну что, Володя, пора действовать, — председатель КГБ выжидательно смотрел на начальника Первого главного управления. — Считай, что приказ отдан. Теперь все или очень многое зависит только от тебя и твоих ребят.

Конечно, Крючкову и в голову не пришло спросить Юрия Владимировича: а где он, этот приказ? За чьей он подписью? Какие в нем формулировки? Крючков был настолько предан Андропову, что без разговоров и сомнений выполнил бы любое его распоряжение. Здесь сошлось все — и благодарность шефу за продвижение по службе, и искреннее уважение к нему (а глава ведомства, безусловно, был личностью крупной), и старые чекистские традиции, согласно которым лишних вопросов задавать начальству не следовало.

Слова председателя не застали врасплох начальника разведки. Сам Крючков не отличался особой решительностью и аналитическим складом ума. Но за годы чиновничьей службы он в совершенстве овладел умением на лету схватывать желания начальства. И был прекрасным исполнителем. В данном случае желание у начальства было очевидным: покончить с этим негодяем Амином, привести к власти адекватного, верного человека, сделать так, чтобы Афганистан продолжал идти курсом строительства социализма, оставался нашим надежным другом и союзником. Многое уже было сделано. Кармаля, Сарвари и других опальных лидеров НДПА хорошо проинструктировали, и они давно рвались в бой. Афганцев специально перебросили в Ташкент, поближе к границе, откуда по сигналу они буквально через час-полтора могли появиться в Кабуле и приступить к выполнению заранее оговоренных функций. В самой афганской столице сотрудники резидентуры плотно работали с подпольем из числа парчамистов и оппозиционно настроенных халькистов. На авиабазе Баграм и в Кабуле были сосредоточены крупные силы комитетского и армейского спецназа — более полутысячи штыков. В ближайшее окружение афганского руководителя внедрен офицер КГБ.

Многое было сделано, но не все. Вопросы оставались, и некоторые были очень нелегкими. По существу, Крючкову требовалось спланировать и осуществить политический переворот, смену режима в соседнем государстве, которое хоть и являлось сателлитом СССР, но было абсолютно суверенным. Как объяснить миру, отчего мы явились в Афганистан, следуя неоднократным просьбам руководства этой страны, а войдя, тут же это руководство свергли? Хорошо, если всю грязную работу совершат афганские оппозиционеры. Тогда это будет их внутренним делом. А если нет? И потом что делать с Амином? Арестовать, предать суду и за все совершенные преступления приговорить к смерти? Ликвидировать в ходе акции по смене власти? Привезти в Советский Союз и изолировать здесь? Политбюро не станет заниматься такими «мелочами», оно приняло принципиальное решение, а все остальное придется делать им, сотрудникам КГБ. И любая ошибка будет стоить очень дорого.

Сложность заключалась еще и в том, что Крючков мог привлечь к обсуждению этих вопросов только чрезвычайно узкий круг людей. Секретность была такой, что даже не все его замы знали о готовящейся операции.

Конечно, с Амином лучше покончить на этапе захвата власти. Здесь тот самый случай, когда нет человека — нет и проблемы. Оформить это как казнь по приговору чрезвычайного революционного суда. В Афганистане такой вариант не вызовет особых вопросов, там все знают, что у Амина руки по локоть в крови. Далее надо тщательно и заранее подготовить ответы на те деликатные вопросы, которые будут, обязательно будут, возникать у международного сообщества, у наших друзей из стран соцлагеря, у лидеров государств Движения неприсоединения, членом которого является Афганистан. Словно угадав его мысли, позвонил Андропов:

— Володя, я тебе направил наработки наших товарищей из ЦК по поводу предстоящих событий. Ты посмотри внимательно и дай свою оценку.

Вскоре из приемной ему принесли увесистый пакет документов. Все они касались тех трудных проблем, над которыми ломал голову начальник ПГУ. Один документ так и назывался — «О единой трактовке вопросов, связанных с изменениями в афганском руководстве и вводом советских войск в Афганистан». Это была как бы базовая установка, на основе которой можно было дать объяснение по целому кругу возникающих вопросов.

Там говорилось, что с марта 1979 года афганское руководство — Тараки и Амин — многократно, минимум четырнадцать раз, обращалось к Москве с просьбами о вводе советских войск в связи с вооруженным вмешательством извне во внутренние дела Афганистана. Таким образом, ввод войск базируется на прочной международно-правовой основе, то есть в соответствии с Договором о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве между СССР и ДРА, Уставом ООН, многократными просьбами правительства ДРА. Что касается нового руководителя Афганистана, то следует объяснять так: Кармаль вернулся из вынужденной эмиграции еще во второй половине октября 1979 года, сразу после убийства Амином товарища Тараки. Находясь на нелегальном положении, он вначале установил связь с подпольными организациями, а затем и возглавил их деятельность. Режим Амина свергнут в результате выступления подпольщиков-членов НДПА, поддержанного всеми патриотическими силами страны. Таким образом, акция в отношении Амина предпринята самими афганцами, в том числе некоторыми из них, кто входил в руководство партии и государства при Амине. Советские воинские части к устранению Амина никакого отношения не имеют. Они прибыли исключительно с целью защиты территориальной целостности, независимости и суверенитета ДРА перед лицом внешней агрессии.

Проект следующего документа, на котором также имелись визы Андропова, Громыко, Устинова и Пономарева, подробно повествовал о ситуации внутри НДПА, о подрывной раскольнической деятельности Амина, его дрейфе в сторону Запада, продолжающихся репрессиях и причинах ввода в ДРА советского контингента — эта инструкция, как понял Крючков, предназначалась для использования внутри страны, ведения разъяснительной работы в низовых организациях КПСС.

Надо было давать сигнал к выступлению.

Но Крючков медлил. Он хорошо сознавал, чем рискует. Он медлил не от того, что сомневался в целесообразности предстоящей акции — нет, тут он как раз стоял на крепких позициях: раз это отвечает интересам Советского Союза, мирового коммунистического движения, то и сомневаться незачем. Он медлил, потому что хотел подстраховаться от любых неудач, от всего того, что могло помешать планируемой операции, поставить ее под удар.

По его распоряжению Богданов и Осадчий мобилизовали все имеющиеся у них ресурсы, включая агентуру из числа советских граждан, которой без объяснения причин было приказано находиться в круглосуточной готовности и вести сбор информации обо всем, что касалось Амина, его служб, правительственных структур, работы госаппарата, передвижения воинских частей. Начальнику ПГУ доложили: к сбору информации привлечены более 1600 военных советников и специалистов, все сотрудники представительства и резидентуры, оперуполномоченные отряда «Зенит», а также агентура по линии СК (советская колония) — 103 агента и 115 доверенных лиц.

Из Ясенево в Кабул были командированы сотрудники сверхсекретного 8-го отдела управления «С» (нелегальная разведка), а также практически все офицеры «линейного» отдела ПГУ, отвечавшего за Афганистан. Мобилизованные из разных территориальных управлений КГБ зенитовцы были уже там. В дополнение к ним Крючков выпросил у Андропова мощную поддержку в лице сотрудников группы «А» (антитеррор), входившей в структуру 7-го управления КГБ СССР. Вместе с ними в Кабул прибыл и сам начальник управления генерал-лейтенант Бесчастнов.

* * *

13 декабря внедренный в окружение Амина «повар», он же офицер внешней разведки Михаил Т., получил приказ использовать доставленное из Москвы спецсредство. Иначе говоря — яд, который должен был вывести из строя Хафизуллу Амина и его племянника Асадуллу, руководившего афганской госбезопасностью. План операции был таким: нейтрализовать эти ключевые фигуры и, воспользовавшись временным безвластием, внезапно атаковать все главные объекты Кабула подразделениями армейского и комитетского спецназа, а также прибывшими на подмогу ротами десантников и пограничников. «Здоровым силам в НДПА» отводилась вспомогательная задача: они должны были сыграть роль «пятой колонны», то есть изнутри способствовать захвату нужных объектов.

Главный военный советник генерал-полковник Магометов узнал о готовящейся акции буквально накануне, да и то, можно сказать, почти случайно. Беседуя с ним по телефону, министр обороны Устинов поинтересовался: «Как идет подготовка к отстранению от власти Амина?». Услышав, что советнику ничего об этом неизвестно, министр приказал ему немедленно встретиться с представителем Андропова в Кабуле. Однако генерал-лейтенант Иванов, не моргнув глазом, ответил Магометову, что он ничего не слышал о подготовке к свержению Амина. И только когда разъяренный Магометов стал ссылаться на указание члена политбюро, Иванов познакомил его с планом предстоящей акции.

— И вы что, действительно надеетесь на успех, собираясь действовать такими ограниченными силами против нескольких тысяч аминовских гвардейцев, сотрудников КАМ, а также верных ему халькистов из партийного актива? — удивленно спросил советник, закончив чтение. — Да еще неизвестно, как армия себя поведет. Вы уверены, что воинские части не встанут на защиту своего вождя?

— Теперь уже надо говорить не «вы», а «мы», — сухо поправил его Борис Семенович. — Раз вы оказались в числе немногих посвященных, значит, вся армейская часть операции отныне — это ваша ответственность. И генерала Гуськова, которого тоже надо ознакомить с планом.

Десантник Гуськов, выслушав в Баграме Магометова, не смог сдержать изумления:

— Это кто же у нас такой умный? Где это видано, чтобы атаковать хорошо обороняющегося противника, не имея ни численного, ни иного превосходства, кроме внезапности?

Впрочем, кто был «таким умным», выяснить не удалось и по сию пору. Никаких письменных директив насчет проведения акции не поступало ни из КГБ, ни из Минобороны. Автор плана операции так и не объявился.

Накануне, то есть 12 декабря, свой вердикт вынесло политбюро ЦК КПСС. Учитывая секретность и деликатность задачи, постановление (небывалый случай в истории цековского делопроизводства) написал от руки лично Константин Черненко. Выглядело оно так:

«Председательствовал тов. Л.И. Брежнев.

Присутствовали: Суслов М.А., Гришин В.В., Кириленко А.П., Пельше А.Я., Устинов Д.Ф., Черненко К.У., Андропов Ю.В., Громыко А.А., Тихонов Н.А., Пономарев Б.Н.

Постановление ЦК КПСС № 176/125

К положению в “А”

1. Одобрить соображения и мероприятия, изложенные тт. Андроповым Ю.В., Устиновым Д.Ф., Громыко А.А. Разрешить в ходе осуществления этих мероприятий им вносить коррективы непринципиального характера. Вопросы, требующие решения ЦК, своевременно вносить в Политбюро. Осуществление всех этих мероприятий возложить на тт. Андропова Ю.В., Устинова Д.Ф., Громыко А.А.

2. Поручить тт. Андропову Ю.В., Устинову Д.Ф., Громыко А.А. информировать членов Политбюро ЦК о ходе выполнения намеченных мероприятий.

Секретарь ЦК Л. Брежнев».

Сохранилось мало подробностей про то судьбоносное заседание ПБ. Известно, что на нем по причине болезни не присутствовал глава правительства А.Н. Косыгин, призывавший коллег к взвешенной позиции в отношении Афганистана и всегда последовательно выступавший против ввода войск. Интересно, а как бы он проголосовал, если бы находился в тот день в Кремле? Кстати, все остальные члены политбюро приняли документ единогласно. Еще известно, что именно в тот день, 12 декабря, американцы и их союзники объявили о своих планах разместить в Европе новые ракеты средней дальности, а это нарушало стратегический паритет и сильно обеспокоило советское руководство. Спрашивается, а где та записка с «соображениями и мероприятиями», якобы изложенными Устиновым, Андроповым и Громыко? Возможно, никакой записки и не было. Свои доводы они, скорее всего, озвучили в устной форме. Вообще, осторожные функционеры в эти дни старались не оставлять на бумаге следы своей деятельности, как то служебные записки, приказы, планы… Даже Афганистан в том рукописном документе стыдливо спрятан под литерой «А».

Но для Крючкова это был понятный сигнал: пора действовать. И в Кабул пошло соответствующее указание.

«Повар» Михаил Т., как и было задумано, за обедом подмешал спецсредство в кока-колу, которую подали к столу главы ДРА. Амин не почувствовал подвоха: он охотно пил колу, поглощал приготовленные блюда. Убедившись в том, что спецсредство попало по назначению, «повар» позвонил из дворца Арк дежурному в офис экономического советника и произнес условную фразу: «Скажите, пожалуйста, как обстоят дела с дополнительной мебелью для моей квартиры в Микрорайоне?» Это означало, что он свою задачу выполнил и готов к отходу на заранее обговоренные позиции. Взявший трубку сотрудник представительства КГБ также условной фразой разрешил Михаилу покинуть Арк и укрыться в советском посольстве.

Считалось, что спецсредство должно подействовать через пять-шесть часов после его применения. За это время назначенные для проведения операции подразделения («мусульманский» батальон, группа «Зенит», две роты десантников, взвод пограничников) должны были начать выдвижение к намеченным для захвата объектам: резиденции Амина, зданию МО, штабу Центрального армейского корпуса, зданию МВД, телерадиоцентру, зданию КАМ, тюрьме Пули-Чархи…

Михаил Т. благополучно добрался до посольства, доложил о выполнении задачи Богданову. Тот отвел его на квартиру своего сотрудника:

— Побудь пока здесь. Вечером мы тебя переправим в Баграм, а затем — дальше, в Москву.

Сам Богданов после этого поспешил к себе в резиденцию, где заранее был спланирован обед с участием Асадуллы Амина. За трапезой предполагалось применить спецсредство теперь уже против главы афганской спецслужбы. За столом кроме афганца должны были присутствовать Иванов, Богданов и наш переводчик, однако Борис Семенович в последний момент решил, что негоже ему, генерал-лейтенанту, личному представителю Андропова, участвовать в таком щекотливом деле. «Ты скажи Асадулле, что я приболел, что врач посольской поликлиники категорически прописал мне постельный режим», — пояснил он руководителю представительства. Пришлось Богданову действовать самостоятельно.

Итак, 13 декабря 1979 года после полудня оба главных противника были напичканы ядом. Теперь требовалось получить подтверждение, что спецсредство подействовало, что оба Амина нейтрализованы. Только тогда могли приступить к следующему этапу операции. Но как узнать, что происходит с дядей и племянником?

Центр предложил следующий вариант. Богданов получает срочную телеграмму из Москвы о том, что американцы могут вот-вот высадить свой десант на территории Ирана. Центр рекомендует немедленно ознакомить с текстом этой тревожной телеграммы товарища Амина, а заодно выяснить, что происходит в его резиденции, каково его самочувствие. В первом часу ночи Богданов с переводчиком прибыли в Арк. По той самой лестнице, на которой три месяца назад был убит Тарун, поднялись на второй этаж. Там их встретил Амин-старший. Асадулла тоже ночевал в этом же доме, он вышел на минутку из спальни, чтобы поприветствовать позднего гостя, а затем опять скрылся за дверью. Попросив извинения за визит в столь неурочный час, Богданов познакомил главу государства с содержанием телеграммы. Амин выглядел неважно: под глазами набрякшие мешки, кожа серая. Но это вполне могло быть следствием обычной усталости. Он внимательно выслушал полковника, поблагодарил его и попросил впредь также оперативно информировать о том, как разворачиваются события в регионе Персидского залива. Провожали Богданова оба — дядя и племянник. Увы, на тяжелобольных людей они никак не тянули.

Вернувшись поздно ночью в посольство, Богданов отправил шифровку в Центр с описанием того, что увидел во дворце Арк. И сам отправился спать.

Спецсредство подействовало. Но странным образом — только в отношении племянника. Утром 14 декабря выяснилось, что во дворец вызывали врачей, в том числе наших — из военного госпиталя. Связавшись с ними, узнали, что Асадулла отправлен в госпиталь с признаками сильного пищевого отравления. К вечеру было принято решение эвакуировать его для дальнейшего лечения в Москву.

В то же время Центр дал команду на вылет Бабрака Кармаля из Ташкента в Баграм. Фактически это означало, что второй этап операции начался.

Иванов по телефону доложил начальнику ПГУ о ситуации:

— Асадулла Амин находится в больнице, под капельницей. Ему пытаются делать промывание желудка, чистят кровь, чувствует он себя неудовлетворительно. Что касается Хафизуллы Амина, то по данным, которыми мы располагаем на этот час, его состояние не внушает никаких опасений. Он на своем рабочем месте, действует в привычном режиме.

— Почему? — резко спросил Крючков. — Вы мне можете объяснить, что это означает? Где ваш человек, который присутствовал во время обеда? Что он говорит?

Оперработник Михаил Т. — а это его имел в виду Крючков — в это время вновь находился там, где ему и полагалось, на аминовской кухне. Его еще утром из Баграма срочно перебросили обратно в Кабул, поскольку никаких претензий к нему у Амина не было. «Повар» все сделал, как задумывалось: незаметно добавил свое зелье в кувшин с кока-колой и лично проследил за тем, как Амин выпил целый стакан отравленного напитка. О чем Иванов и сказал шефу разведки.

— Тут возможны два варианта, — пояснил он. — Либо спецсредство еще не подействовало, то есть надо ждать. Либо кока-кола нейтрализовала свойства спецсредства[56]. Тогда ситуация коренным образом меняется, и в этой связи надо принимать какое-то решение.

Крючков, которого было трудно вывести из себя, молчал, но за этим молчанием угадывалось многое.

— Вы понимаете, что мы уже подняли всех? — наконец сказал он. — Что из Ташкента к вам вылетел самолет с товарищем К.? Что спецназу дана команда на выдвижение?

— Мы будем информировать вас о ситуации во дворце, — пообещал Иванов.

— Информируйте, — недовольно буркнул Крючков и бросил трубку.

Тем временем в Баграме бойцы «мусульманского батальона», зенитовцы и десантники действительно получили команду занять места в боевых машинах и приготовиться к марш-броску на Кабул.

* * *

О том, что вся заваруха, ради которой их привезли в Баграм, начнется вот-вот, Валерий Курилов узнал случайно. Прогуливаясь как-то вечером неподалеку от своей палатки, он обратил внимание на то, что соседние капониры вдруг обнесли колючей проволокой, а над входами в блиндажи растянули маскировочные сети. Значит, приехало высокое начальство, решил Валерий. Когда он подошел поближе, то увидел: на огороженной территории вокруг капонира прохаживаются странные личности в длинных, явно с чужого плеча, солдатских шинелях без погон и без хлястиков. В одной из фигур Валерий угадал своего старого знакомого — Сарвари. А рядом был Гулябзой. Бывший начальник службы безопасности тоже узнал одного из своих недавних спасителей, обрадовался:

— Ты вернулся? А остальные ваши товарищи тоже здесь?

— Все здесь, — успокоил его Курилов. — Полный комплект.

— Очень хорошо, — засмеялся Сарвари. — Тогда победа будет наша. Смерть кровавому Амину!

Курилов хотел было возвратиться в палатку, но тут к нему подошел незнакомый спецназовец, огромного роста, вооруженный до зубов. Валера тогда еще и не догадывался о существовании элитного подразделения антитеррора «А», так же как и альфовцы ничего не знали о группе спецназа внешней разведки «Зенит». Познакомились. Верзила, как оказалось, отвечал за безопасность членов будущего афганского правительства.

— Ты уж больше к ним не подходи, — попросил он Курилова, кивнув в сторону афганцев. — И никому не говори, что их видел. Тут начальство в такие секреты играет!

«Ага, — сделал вывод Курилов, — значит, скоро пойдем с боем на Кабул. Амина будем свергать».

На следующий день его догадка подтвердилась. Сначала Титыч распределил бойцов своей группы по боевым машинам «мусульманского» батальона и велел быть готовыми к марш-броску на Кабул. Затем пришел командир одной из групп «Зенит» Яша Семенов и сказал, что ближе к вечеру приглашает в командирскую палатку на совещание. Странную картину представляли участники этого совещания, проходившего под хилым брезентом, при скудном свете слабой электрической лампочки. Все — и люди, сидевшие за столом «президиума», и простые участники — были одеты в одинаковые солдатские шинели и шапки. Начальство можно было отличить только по лычкам на погонах: сержантские означали, что это полковник или подполковник, ефрейторские носили те, кто был младшим офицером. Почти все был небриты, с печатью усталости на заросших лицах. Собрались командиры рот и взводов «мусульманского» батальона, офицеры-десантники и зенитовцы.

Один из незнакомцев, пожилой, с лычками старшего сержанта («Не иначе, как генерал», — подумал Курилов) прочел целую лекцию на тему, какой плохой человек Хафизулла Амин, что он, возможно, связан с ЦРУ и действует в интересах США. По всему выходило — Амина надо убирать. Что и подтвердил выступивший следом Яша Семенов, поставивший конкретную боевую задачу. Он называл номера бэтээров и объекты в Кабуле, которые эти машины должны будут атаковать. Куриловский БТР попал в самую «почетную» группу, брошенную на захват дворца Арк.

Планом предусматривалось, что пять бронемашин на полном ходу протаранят ворота Арка, влетят на дворцовую территорию, там стремительно подавят главные огневые точки, а переводчик через громкоговоритель объявит, что антинародный режим Амина пал, и предложит гвардейцам сдаться без боя. И они, разумеется, выйдут навстречу освободителям с поднятыми руками.

Валерий незаметно обвел взглядом лица своих товарищей. Все они выглядели растерянными. Семенов и Голубев старательно отводили глаза в сторону, им тоже было явно не по себе.

— А можно ли увидеть схему расположения помещений дворца? — крикнул кто-то из задних рядов.

Начальники за столом переглянулись, потом пожилой с лычками старшего сержанта[57] неуверенно пообещал:

— Мы познакомим вас с этой схемой позже.

— А что делать с Амином после захвата дворца? Брать его в плен? Казнить на месте?

— Это не ваша компетенция, — объяснил Титыч. — Там будут люди, которые займутся Амином. В том числе члены политбюро ЦК НДПА. Они знают, что делать.

— А если гвардейцы окажут ожесточенное сопротивление, а на помощь к ним придут подразделения коммандос из крепости Бала-Хиссар? — спросил один из зенитовцев, явно бывавший в Кабуле раньше.

— По данным разведки гвардейцы настроены позитивно по отношению к советским военнослужащим и не будут в вас стрелять, — заверил «старший сержант».

— Ну, а если все-таки будут? — зашевелились, загудели голоса в палатке. — Тогда как?

— Тогда, — жестко ответил «старший сержант», — вам придется продемонстрировать все, чему вас учили. И любой ценой выполнить боевую задачу. — Он встал и окинул взглядом офицеров. — Даже ценой собственной жизни. Есть еще вопросы?

Теперь вопросов у участников совещания уже не было. Расходились молча.

На бетонку Баграма стали один за другим садиться самолеты с личным составом 345-го парашютно-десантного полка: к уже имевшейся роте старшего лейтенанта Востротина прибыло подкрепление в составе батальона и разведроты. И все равно сил было маловато для захвата целого города.

Примерно в то же самое время главный военный советник генерал-полковник Магометов связался по телефону с маршалом Устиновым:

— Товарищ министр, я разобрался в ситуации и со всей ответственностью заявляю вам: у меня в настоящее время нет достаточных сил и средств для успешного выполнения поставленной задачи, а также для последующего поддержания порядка в Кабуле.

— Вы что, трусите? — Устинов был настроен решительно.

— Товарищ маршал Советского Союза, я думаю только об одном — как успешно выполнить поставленную задачу, — советник мгновенно взмок от волнения.

— Вот и выполняйте!

Связавшись с Гуськовым и получив от него подтверждение о прибытии десантников, главный военный советник дал команду начать выдвижение колонны к Кабулу.

Однако, едва первые бронемашины выехали за ворота базы, по рации поступила команда: «Отбой!»

В Москве синклит из военных и руководителей КГБ, еще раз проанализировав складывающуюся обстановку, получив информацию о дееспособности Х. Амина, проконсультировавшись с представителями, находившимися в Кабуле, решил операцию отложить. Фактически это означало принятие второго, нигде не прописанного на бумаге, но принятого устно на ПБ варианта: сначала ввод «ограниченного воинского контингента», затем штурм правительственных объектов и смена власти.

Решающую роль сыграл страх перед возможной неудачей. А неудача, по общему мнению, означала крах советских позиций в Афганистане, потерю этой страны, окончательное уничтожение НДПА и очень вероятный разгром советского посольства в Кабуле. При этом, судя по всему, руководители операции и в Москве, и в Кабуле практически не возлагали никаких серьезных надежд на поддержку местных членов партии. Организованного подполья не было. Были отдельные группы парчамистов и недовольных Амином халькистов — разрозненные, не имевшие связи между собой, да и не стремившиеся особенно к тесному взаимодействию. И героев, готовых пожертвовать собой ради спасения революции, тоже, скорее всего, было мало.

Ближе к полуночи генерал Кирпиченко собрал в кабинете резидента старших офицеров разведки. Он был заметно раздражен. Только что состоялся очередной разговор с Центром: сначала Крючков, а затем Андропов выразили свое недовольство тем, что планы по устранению Х. Амина имеющимися в Кабуле силами провалились.

Заместитель начальника разведки подтвердил, что все сотрудники КГБ и агенты, задействованные в операции, должны вернуться к исполнению своих обычных обязанностей. До получения новой команды. Никто не стал спрашивать, когда такая команда поступит и в чем будет ее смысл. В наступившей тишине Кирпиченко произнес загадочную фразу:

— Кто-то нас явно водит за нос.

На следующее утро самолетом Ан-12 военно-транспортной авиации Кармаль, Анахита и остальные члены будущего афганского руководства отправились обратно в Ташкент.

А еще через несколько дней почти все прибывшие в Баграм подразделения — «мусульманский» батальон, десантники, зенитовцы — получили указание перебазироваться на окраину Кабула, в недостроенные казармы, расположенные рядом с дворцом Тадж-Бек. Официально — для охраны будущей резиденции главы афганского государства.

Вот когда Валерий Курилов окончательно понял всю абсурдность того плана, который они должны были выполнить 14 декабря. Ночной переход на Кабул вовсе не напоминал стремительный марш-бросок, который намечало начальство. Треть всей бронетехники во время движения по асфальту вполне приличного шоссе вышла из строя, машины пришлось тянуть на буксирах. Связь работала с перебоями или не работала вовсе. Солдаты «мусульманского» батальона терялись в самых простых ситуациях, не могли устранить простейшие поломки, игнорировали приказы командиров. Расстояние в шестьдесят километров колонна с огромным трудом одолела за четыре часа и, войдя в Кабул, представляла собой довольно жалкое зрелище. Только десантники на своих новеньких БМД выглядели неплохо.

Генерал Магометов, когда ему сообщили о проблемах в ходе этой передислокации, впал в ярость. Он распорядился немедленно снять с должности командира «мусульман» майора Халбаева. С большим трудом майора удалось отстоять. Ведь коней на переправе не меняют. Однако руководство ГРУ в Москве решило усилить свои позиции, срочно направив в Афганистан полковника Колесника и подполковника Швеца, отвечавших в Центре за подготовку частей специального назначения и имевших самое непосредственное отношение к формированию «мусульманского» батальона.

Первое главное управление КГБ СССР тоже укрепило руководство предстоящей операцией: 19 декабря в Кабул вылетел генерал-майор Дроздов, недавно назначенный начальником управления «С» (нелегальная разведка).

* * *

Но неужели Амин, этот проницательный и хитрый человек, не догадывался о том, что тучи над его головой сгущаются, что ему грозит смертельная опасность? Ведь он располагал большим возможностями для того, чтобы следить за действиями «советских друзей» — и сотрудников КГБ, и военных, и дипломатов. Чем объяснить, что его не насторожила таинственная активность на авиабазе в Баграме — эти ночные посадки самолетов, к которым жестко, случалось, даже с применением оружия, не допускались афганские офицеры, служившие на авиабазе и по долгу службы обязанные встречать все прибывавшие борты, досматривать грузы и проверять документы у пассажиров? Эта атмосфера напряженного ожидания, в которой находились советские подразделения, направленные якобы для его охраны… Эта тревожная обстановка в городе, где участились случаи распространения листовок с призывом «свергнуть тирана, агента ЦРУ», а агентура докладывала о шевелении в рядах замаскировавшихся парчамистов… Этот непонятный эпизод с внезапной болезнью Асадуллы и его отправкой на лечение в Советский Союз…

Что касается племянника, то вначале подозрение пало на Богданова, ведь именно после обеда в его резиденции Асадулла почувствовал недомогание. Но проведенное расследование выявило неожиданный, спасительный для Богданова факт: оказывается, в тот вечер начальник КАМ развлекался с женщинами легкого поведения, и там тоже был стол с закусками. Женщины были немедленно арестованы, подверглись допросам «с пристрастием».

Советские товарищи со ссылкой на московских врачей успокаивали Амина: «Ничего страшного не произошло. Обычное пищевое отравление. Товарищ Асадулла уже чувствует себя лучше и вот-вот сможет вернуться в Афганистан». Богданов даже намекал на то, что «нет худа без добра — товарищ Асадулла давно просил нас устроить ему встречу с Андроповым, и вот теперь такая встреча вполне вероятна». Это успокаивало афганского руководителя[58].

Активность в Баграме, в том числе участившиеся посадки тяжелых транспортников с личным составом и грузами, Амину объясняли подготовкой к предстоящему вводу в Афганистан значительного военного контингента, на чем и настаивал неоднократно сам глава Афганистана.

— Советское руководство наконец согласилось с тем, что необходимо нанести решающий, сокрушительный удар по силам мятежников, — объяснял ему новый военный советник генерал-полковник Магометов. — Вы были правы, товарищ Амин, утверждая, что без масштабной поддержки наших вооруженных сил эту задачу не решить. Все отмечают вашу государственную мудрость, политическую дальновидность и последовательность в отстаивании завоеваний Апрельской революции.

— Что требуется от нас в связи с предстоящим вводом войск? — Амин был явно польщен словами советника.

— Хорошо, если вы направите в Термез своего полномочного представителя для организации взаимодействия с командованием нашей группировки, — говоря это, Магометов втайне надеялся, что Амин командирует начальника Генерального штаба Якуба, считавшегося абсолютно преданным генсеку человеком, а потому представлявшего большую опасность для организаторов предстоящего переворота. Если бы Якуб оказался в эти дни на советской территории, то шансы на удачу значительно возросли бы.

— Я сделаю это. В Термез поедет начальник оперативного управления генштаба генерал Бабаджан. Передайте своему руководству, что он получит от меня все необходимые полномочия.

Москва предприняла и еще целый ряд мер, призванных замаскировать готовящуюся операцию, усыпить бдительность Амина. В СССР, в соответствии с ранее утвержденной программой межпартийных связей, прибыл секретарь ЦК НДПА, член политбюро Панджшери. Продолжался интенсивный обмен делегациями по всем линиям — экономической, культурной, студенческой, военной. Посол Табеев при встрече с главой Афганистана официально сообщил ему, что просьбы афганского руководства о предоставлении советской военной помощи, в том числе о направлении в ДРА ряда воинских частей, будут удовлетворены в полном объеме. Определена дата ввода войск — 25 декабря. Амин в ответ просил передать свою глубокую благодарность Центральному комитету КПСС и лично товарищу Леониду Ильичу Брежневу.

По свидетельству его ближайших соратников, Амин в эти дни выглядел энергичным, полным сил и оптимизма. Он явно ни о чем не догадывался. Все идет своим чередом: он проводит заседания Революционного совета, правительства, собирает у себя членов политбюро.

20 декабря происходит долгожданный переезд главы партии и государства в только что отремонтированную резиденцию Тадж-Бек. Одним из первых гостей в новом дворце стал советник-посланник Василий Сафрончук, попросивший аудиенции у товарища Амина в связи с завершением своей командировки.

Сафрончук, как и посол Табеев, не был в числе тех, кого посвятили в тайну готовящейся операции. Иначе он, конечно, не стал бы в своей последней телеграмме из Кабула на имя Громыко давать в целом позитивные оценки афганскому руководителю. Ну, злоупотребляет человек левацкой фразеологией, ну, является пуштунским националистом… Зато, пока он у власти, нам не надо тревожиться по поводу возможного ухудшения отношений с Афганистаном, это надежный партнер. Сафрончук писал министру, что он мог считать свою миссию в Кабуле выполненной и просил разрешить до наступления нового года отбыть в Москву. «Согласен», — наложил на телеграмме свою резолюцию Громыко.

И вот теперь советник-посланник наносил прощальный визит. Товарищ Амин отложил текущие дела и с удовольствием показывал Сафрончуку свою новую резиденцию: роскошные залы для официальных приемов, кабинеты, обставленные дорогой мебелью личные покои. Показал даже ванную, которая была вырублена из целой глыбы зеленого оникса.

— Если товарищ Брежнев приедет, то не стыдно будет его принять в таком доме? — спросил Амин, закончив экскурсию.

— Нет, конечно, — заверил дипломат. — Все сделано по самым лучшим мировым стандартам.

Амин просиял. Он выглядел бодрым, полным самых радужных планов.

Хафизулла Амин без всяких предубеждений переехал в Тадж-Бек, хотя кое-кто из близкого окружения отговаривал: место там пустынное, кругом холмы и горы, трудно будет обеспечить безопасность. Но Амин был тверд: «Советские товарищи гарантируют стопроцентную безопасность. Они обещают обнести все окрестности колючей проволокой, установить сигнализацию и будут нести круглосуточное патрулирование». Наверное, была и еще одна причина, по которой он хотел как можно скорее покинуть бывший королевский комплекс Арк. Там все напоминало о недавних трагических событиях: гибели Таруна, убийстве Тараки… Он неуютно чувствовал себя в стенах Арка.

— А вы знаете, товарищ Василий, что Тадж-Бек был спроектирован и построен по желанию нашего прогрессивного правителя Амануллы-хана? — с гордостью говорил он Сафрончуку, словно хотел подчеркнуть, что сам является такой же крупной исторической фигурой, как и афганский король.

Тепло попрощавшись с советником-посланником, Амин затем отправился в центр столицы, где у него была запланирована встреча с работниками здравоохранения. Выступая перед ними, он довольно резко осудил политику Соединенных Штатов, и в особенности их последние маневры в зоне Персидского залива. В тот же день Амин на заседании правительства сообщил о значительном расширении советской военной помощи.

— Наконец-то советские товарищи вняли нашим просьбам о направлении в Афганистан воинских частей и подразделений для защиты завоеваний Апрельской революции, — с пафосом сообщил он своим соратникам. Те зааплодировали.

— Слава Аллаху! — громко воскликнул начальник Генерального штаба майор Якуб. — Надо было еще летом ввести советские войска, а то я уже совсем седой стал из-за этих мятежников.

— Может быть, это американцы нам помогли? — сделал предположение министр финансов Абдул Карим Мисак. — Ведь угроза их высадки на территории Ирана вполне реальна?

— В Москве это называют «интернациональным долгом», — пояснил Амин, имея в виду ввод советских войск.

Через два дня, в соответствии с ранее утвержденным планом межгосударственных контактов, в Кабул прибыла представительная советская делегация во главе с министром связи СССР Талызиным. Если вдуматься, то решение отправить в Афганистан члена правительства и сопровождавших его лиц было, конечно, связано с огромным риском. Ведь те, кто планировал операцию по смене режима, не были до конца уверены в успехе своего предприятия, никто не знал, чем все это обернется, какой кровью. Видимо, пошли на это, опять-таки исходя из высших государственных интересов: чтобы Амин ничего не заподозрил, чтобы усыпить его бдительность.

Если только так, то Москве это явно удалось. На завершающем этапе этой масштабной исторической драмы она явно переиграла главного героя. Или антигероя. Как посмотреть…

* * *

Москва торопила: до конца текущего 1979 года проблема Амина должны быть закрыта. Как всегда бывало, когда государство ставило перед военными и спецслужбами какие-то глобальные задачи, то на их решение не жалели ничего — ни денег, ни людей, ни материальных ресурсов, ни-че-го.

В Термез, где полным ходом шло формирование 40-й армии с ее штабами, соединениями, разведцентрами, тыловыми службами и прочими структурами, необходимыми для ведения реальных боевых действий, командируются заместитель начальника ГШ Ахромеев с группой генералов, а затем первый заместитель министра обороны маршал Соколов.

В Кабул продолжают прибывать ответственные руководители из центрального аппарата КГБ СССР — их уже столько, что «старожилы» (Иванов, Богданов, Осадчий) начинают впадать в тихую ярость. Начальство надо где-то размещать, к тому же каждый новый генерал пытается тянуть одеяло на себя, отдает указания, фонтанирует идеями. Обстановка в посольстве день ото дня становилась все накаленнее.

Богданов по-прежнему не теряет надежды на то, что Амина удастся устранить без лишнего шума, избежать крупной войсковой операции. Вместе с Ивановым и Кирпиченко они подолгу обсуждают разные варианты. Леонид Павлович вспомнил, что еще летом наши врачи-стоматологи активно занимались лечением зубов Тараки, и тот остался этим очень доволен. Вызывает Бахтурина:

— Скажи, а как у Амина с зубами? Нет проблем? Не хотел бы он, скажем, сделать протезирование в нашей посольской поликлинике?

— Могу изучить этот вопрос, — не успел офицер безопасности удивиться, как ему пояснили, в чем дело.

— Ты изучи, а заодно тихонько узнай у наших стоматологов, есть ли возможность при лечении заложить в зуб ампулу со спецсредством?

Еще раз вернулись к варианту со снайпером. Крючков предлагал устроить засаду в складках местности у Тадж-Бека и расстрелять кортеж генсека из гранатометов. Специалисты из «хитрого» 8-го отдела предлагали свои методы. Но при детальном рассмотрении каждый раз выяснялось, что стопроцентной гарантии нет, а потому все варианты отвергались. В какой-то момент Борис Семенович Иванов не выдержал:

— Я сам пойду, — предложил он ошеломленным коллегам. — Дайте мне переводчика, неженатого, готового отдать жизнь ради выполнения боевой задачи, мы подойдем вплотную к Амину и взорвем — себя и его.

Конечно, Центр никогда бы не дал санкции на такой вариант. Да и сам генерал Иванов, похоже, погорячился, сказалось напряжение последних дней, бесконечные накачки из Москвы, выяснения отношений с коллегами, неопределенность…

Определенность наступила 25 декабря, когда по наведенному через Амударью понтонному мосту на афганскую территорию вступили части 108-й мотострелковой дивизии, а по «воздушному мосту» стали прибывать десантники 103-й дивизии ВДВ. Из Кушки в направлении на Герат — Кандагар вышли подразделения 5-й мотострелковой дивизии. Одновременно приступили к выдвижению отдельный мотострелковый полк, десантно-штурмовая бригада и несколько других частей. Теперь все вопросы отпали: силовой вариант стал неотвратимым.

Б. Кармаль с другими членами будущего руководства уже опять был в Баграме.

26 декабря члены комиссии политбюро по Афганистану плюс Черненко собрались в Заречье на даче у Брежнева. Министр обороны доложил о том, как осуществляется ввод войск. Особых проблем здесь не было, если не считать катастрофы тяжелого транспортного самолета Ил-76, который врезался в гору при заходе на посадку на авиабазе Баграм. Войска двигались по указанным направлениям, не встречая никакого сопротивления со стороны местных жителей. «Все идет по плану», — не скрывая удовлетворения, закончил Устинов. Громыко рассказал о том, что делается МИДом и другими ведомствами для того, чтобы объяснить миру причины появления советских солдат за Амударьей и Пянджем. Затем слово взял Андропов. Не вдаваясь в подробности, он заверил, что по их линии все готово к заключительному этапу операции. «Уже завтра в Кабуле будет новый генеральный секретарь», — пообещал он.

— Ну, что же, товарищи, — подвел итог Леонид Ильич. — Полагаю, что надо одобрить уже сделанное и намеченное на будущее. Будем в таком же составе регулярно встречаться и впредь. У меня к вам только одно пожелание: тщательно продумывать каждый свой шаг.

В этот же день военные и чекисты в Кабуле окончательно утвердили все планы по захвату самых важных правительственных и иных объектов, в первую очередь, резиденции главы государства. Начальник представительства КГБ лично проинструктировал «повара», которому вновь поручалось приготовить «главное блюдо» для завтрашних мероприятий в афганской столице. Бойцам «Зенита» и «Альфы» привезли из посольства ящик хорошей водки — по традиции перед боем полагались 100 грамм «фронтовых».

Обратного пути уже не было.

* * *

Вечером 25 декабря Валерий и Тамара Старостины готовились отправиться на празднование католического Рождества Христова в дом своих друзей — польского дипломата Станислава Смолена, его жены Ханны и их сынишки Громека. Тамара уже начала одеваться и прихорашиваться, готовясь к предстоящей вечеринке, когда в калитку дома позвонили. Приехал Виктор Бубнов. Он очень торопился. Войдя в прихожую, открыл принесенную с собой матерчатую сумку, достал из нее немецкий автомат «Шмайсер» с комплектом боеприпасов. «На, может, тебе это понадобится», — сказал он. Потом Виктор сообщил Старостину, что сейчас же по указанию начальства он отправляется в Баграм, чтобы встречать ребят, которые прилетают из Союза. Он просил позаботиться о безопасности его жены Антонины, в случае если в Кабуле начнутся боевые действия, а он, Виктор, к тому времени не вернется. «Не беспокойся, доверься мне», — заверил друга Старостин.

После этого Валерий и Тамара, захватив с собой пару бутылок «Советского шампанского», букет свежих джелалабадских роз и украшенную Санта-Клаусами бумажную сумочку с симпатичным игрушечным автомобильчиком — подарком для Громека — отправились в Микрорайон, где Смолены снимали квартиру.

Смолены основательно подготовились к празднику. На столе были острые закуски, и в том числе так любимые Старостиным соленые рыжики, привезенные Сташеком из Польши. Стояли бутылки охлажденной водки «Выборовой». Несколько позже появились оладьи из картошки, «эскалопки» из телятины и традиционный запеченный карп, чешуйки от которого в качестве оберегов раздали всем гостям. Громек положил полученную от мамы чешуйку в автомобильчик, подаренный Старостиным, и с громкими криками, постоянно «бибикая», катал ее по всей квартире. Он радовался Рождеству больше всех.

Кроме Старостиных на вечере присутствовали ближайшие друзья Сташека — дипломат польского посольства пан Вишневский и сотрудник миссии ООН в Кабуле пан Мозолевский (жены и дети обоих дипломатов остались в Варшаве, поскольку обстановка в Кабуле считалась слишком опасной). Очень вежливые, тактичные поляки весь вечер даже между собой говорили только по-русски.

Старостин, стараясь «не выпадать» из компании, все время изображал искреннее веселье и благодушие. Но при этом он думал: «Неужели наконец-то начнется? Когда? Сегодня ночью? Завтра?»

Слишком многое указывало на то, что финал близок. Внезапный отъезд в Баграм Виктора Бубнова. «Десант» множества генералов, понаехавших в последние дни из Центра. Только по линии КГБ их было не меньше десятка. Эти самолеты с осветительными ракетами. Подозрительная суета в посольстве…

Сидя за рождественским столом у поляков, Старостин вспомнил, как в начале ноября встретился с «Хостом» по инициативе этого агента. «Хост» всегда был тесно связан с Бабраком Кармалем, являлся его ближайшим доверенным лицом. Покидая Кабул, Кармаль передал ему полномочия руководителя военной организацией фракции «парчам». На встрече «Хост» рассказал Старостину, что 4 ноября члены его военной организации силами таких-то и таких-то подразделений, надеясь на массовую поддержку населения Кабула и провинций, намерены поднять восстание и смести «ненавистный фашистский режим Амина». А 7 ноября, в день Великой Октябрьской Революции, они хотят провести военный парад и шествие трудящихся на площади Чаман-е Хозури — «Красной площади» Афганистана.

Получив такую информацию, Старостин тут же пулей помчался к Осадчему. Резидент, выслушав доклад, явно занервничал и приказал: «Срочно езжай в Микрорайон. В клуб. Там Борис Семенович находится в зале, на концерте самодеятельности советских специалистов. Доложи ему».

Минут через двадцать Валерий нашел Иванова и попросил генерала выйти с ним, «подышать свежим воздухом».

Услышав от Валерия информацию, переданную «Хостом», Борис Семенович явно занервничал. «Валерий Иванович, как можно скорее встретьтесь с «Хостом». Скажите, что выступать пока рано. Преждевременное восстание может привести к поражению. Когда участие и помощь военной организации парчамистов нам понадобятся, мы им сообщим через вас».

Назавтра, рано утром, Старостин снова встретился с агентом и, ссылаясь на рекомендацию Москвы, попросил его отложить вооруженное выступление. При этом Валерий в духе афганского фольклора привел тут же придуманную им пословицу: «Незрелый плод может повредить желудку». «Хост» очень обрадовался:

— Значит, вы нас поддержите? Значит, скоро наступит избавление? Я всю жизнь был уверен, что советские никогда не бросают своих друзей в беде.

Примерно через неделю после этого Старостина в конце рабочего дня пригласил к себе в кабинет Осадчий. «На чашечку кофе с ложечкой коньячка». Говорили о разном, и не только о работе. Вдруг неожиданно для Валерия резидент спросил:

— Как ты думаешь, какой способ физического устранения Амина был бы наиболее желателен с учетом специфики афганского национального сознания?

— Полагаю, что его должны уничтожить афганские патриоты, притом желательно — халькисты. Убить его лучше всего прилюдно, выстрелом в упор, в лицо, или чтобы палач подорвал себя вместе с ним гранатой. Убийца при этом должен погибнуть. Так будет очень эффектно и доблестно, в духе афганцев.

— Где же взять такого человека?

— Если надо — поищем и найдем за несколько дней. Ведь очень много людей пострадало от Амина и есть много желающих даже ценой собственной жизни отомстить ему. Понадобятся только оружие и организация соответствующей ситуации.

— А как ты думаешь насчет отравления Амина?

— Насколько я знаю, ядом в Афганистане пользуются только женщины. И то старухи. Убийство Амина ядом может вызвать жалость к нему и презрение к его убийце.

— Ну, ладно, Валерий. Это я так, чисто абстрактно, в плане консультации, как с востоковедом. Пусть этот Амин пока живет и не кашляет, — засмеялся Осадчий. — А не кажется ли тебе, что коньяк портит кофе или, может, кофе портит коньяк? Может быть, их следует пить по отдельности?

Вспомнился Валерию и еще один, пожалуй, самый мрачный эпизод уходящего 1979 года. Где-то в середине декабря его вызвал к себе недавно приехавший из Москвы заместитель начальника ПГУ генерал Кирпиченко.

— Валерий Иванович, — сказал он, — сможете ли вы в короткое время сообщить вашему агенту «Хосту» о том, чтобы он предпринял меры к выступлению военной организации «парчам» против режима Амина? Сегодня ночью с этим режимом должно быть покончено.

— Я думаю, что связаться с «Хостом» сумею через час или два, если, конечно, он сейчас находится в Кабуле. Что конкретно я должен ему сказать? Какой сигнал должны получить парчамисты к началу выступления? Где они должны сосредоточиться? Где будет складировано оружие, которое они должны применить?

— Передайте, что сегодня ночью режим Амина будет свергнут. Членам организации «Хоста» не обязательно принимать участие в штурме дворца. Их главная задача — прибыть на службу в свои армейские, жандармские и полицейские части, чтобы нормализовать обстановку в вооруженных силах, а затем принять участие в мероприятиях по поддержанию порядка в Кабуле и в других городах страны.

— Есть. Я вас понял, — с замиранием сердца от важности поставленной задачи ответил Старостин.

Вскоре Валерий в одном из глухих кабульских переулков на горе Асмаи встретился с «Хостом». Услышав слова оперработника, тот чуть ли не пустился в пляс. «Я сейчас же оповещу своих людей».

Когда Старостин вернулся в посольство, его тут же пригласил Осадчий: «Извини, Валера, та задача, которую поставил перед тобой Кирпиченко, на сегодняшний день отменяется. Так что срочно ищи своего агента и дави на тормоза. Свержение Амина откладывается».

— Да за кого же вы меня здесь держите, Вилиор Гаврилович! — заорал на начальника Старостин. — Час назад я сказал «Хосту» одно, а через полчаса я должен сказать ему другое? Что мне теперь делать? Пойти и застрелиться?

Да, тяжелый это был день, 14 декабря…

— Шановни пане и панове! Так давайте же выпьем за прекрасное рождение Христа, за сына Божьего и за святую Троицу. Да и свершится праведный Суд! Да сгинет Сатана! Пусть помилует нас Христос и простит нам наши грехи! — произнес свой тост Старостин, когда ему предоставили слово.

Едва он закончил говорить, как с неба послышались жуткие звуки. Посуда на столе затряслась и задребезжала. Стало ясно: над Кабулом снижаются огромные, сильно нагруженные самолеты.

«Началось», — понял Старостин.

* * *

В четверг 27 декабря Хафизулла Амин пригласил в свою резиденцию на обед ближайших соратников — членов политбюро, министров. Некоторые были с женами — им накрыли на женской половине. Формальным поводом для встречи стало возвращение из Москвы члена политбюро Панджшери. Но у Амина имелась еще одна существенная причина пригласить к себе гостей. Ему не терпелось показать свою новую резиденцию, похвастать роскошью представительских помещений и личных покоев.

Пригласив гостей перед трапезой на большую террасу, примыкающую к его рабочему кабинету, Амин демонстрировал окружающий пейзаж. На холме вокруг дворца были разбиты цветники, высажены сосны, а на соседней высотке сооружен в стиле модерн ресторан с бассейном для будущих веселых пикников. В недостроенных казармах неподалеку располагались гвардейцы и другие воинские подразделения, виднелись врытые в землю танки. А со стороны фасада дворец охранялся советским спецназом.

— Крепостных стен, как в Арке, здесь нет, — пояснил Амин. — Но зато безопасность гарантируется несколькими кольцами охраны. Муха не пролетит.

Члены политбюро восхищенно цокали языками. Что они при этом думали о своем генеральном секретаре, одному Аллаху известно.

Потом сели за стол. Обед проходил в легкой и непринужденной обстановке. Тон задавал сам радушный хозяин. Когда Панджшери, сославшись на предписание врачей следовать строгой диете, отказался от мясного супа, Амин дружески пошутил: «Наверное, в Москве тебя избаловали кремлевской кухней». Все громко засмеялись. Панджшери тоже кротко улыбнулся, оценив шутку. Он вытер салфеткой губы и еще раз повторил для всех то, что уже рассказывал Амину: советское руководство удовлетворено изложенной им версией смерти Тараки и смены руководства страной, его визит еще больше укрепил отношения с Москвой. Ему подтвердили, что СССР окажет Афганистану широкую военную помощь.

Хозяин дома торжествующе обвел взором присутствующих:

— Советские дивизии уже на пути сюда. Я вам всегда говорил, что великий сосед не оставит нас в беде. Все идет прекрасно. Я постоянно связываюсь по телефону с товарищем Громыко, и мы сообща обсуждаем вопрос, как лучше сформулировать для мира информацию об оказании нам советской военной помощи.

— Да, товарищ Амин, — вспомнил Панджшери. — Руководство ЦК КПСС просило передать вам братский коммунистический привет и заверить в том, что оно высоко ценит ваш вклад в дело революции.

— Я обязательно отмечу это в своем обращении к афганскому народу, которое сегодня вечером прозвучит в эфире, — пообещал Амин. — Кстати, телевизионщики уже здесь?

— Ждут, когда вы освободитесь, — пояснил Джандад. — Они внизу, на первом этаже. С ними начальник политуправления Экбаль.

Считалось, что в своем обращении к народу Амин объяснит причины появления в Афганистане советских войск, в частности, громко заявит о том, что они пришли по просьбе афганского руководства для защиты целостности и суверенитета страны перед лицом внешней агрессии.

После плова перешли в соседний зал, где был накрыт чай. Некоторые гости, сославшись на срочные дела, уехали в город.

И тут случилось необъяснимое. Почти одновременно все почувствовали себя худо: их одолевала чудовищная, неведомая никому раньше сонливость. Министр финансов Мисак обеспокоено спросил Амина:

— Может быть, еда была плохая? Или что-то в нее подсыпали?

— Не волнуйся, — ответил Амин. — И повар, и диетологи у меня советские. Они проверяют каждое блюдо, прежде чем подать его к столу.

Мисак только пожал плечами и, держась за стены, поспешил наружу, на свежий воздух. Погода была морозная, выпал снег, там ему стало немного легче. Он сел в поджидавший его автомобиль, поехал в свое министерство. Там опустился в кресло и тут же впал в глубокое забытье.

Внутри дворца тем временем происходило что-то необычное. Гости Амина падали на диваны или прямо на ковер и буквально отключались. Некоторых разбирал безостановочный истерический смех. Напуганная охрана бросилась к телефонам, вызывать докторов из советского посольства и Центрального военного госпиталя.

Странная болезнь в одночасье поразила всех, кроме Панджшери, который с удивлением взирал на своих соратников. Амин не был исключением: его охранники, поддерживая обмякшее тело генсека, помогли добраться до кушетки, и хозяин дворца мгновенно провалился в глубокий сон.

Кажется, на этот раз «повар» не сплоховал. Спецсредство, подмешанное в суп, оказало именно то действие, на которое рассчитывали. Правда, и теперь не обошлось без досадных накладок. Во-первых, яд подействовал сразу, а не к вечеру, когда намечался захват дворца. Во-вторых, планировавшие операцию люди не предусмотрели такого «пустяка», как вмешательство врачей, в том числе советских, а они незамедлительно прибыли в резиденцию во главе с начальником Центрального госпиталя Валайятом Хабиби — спасать руководителя партии и государства. Генерал Хабиби и его заместитель, два советских полковника (военврачи), два доктора из посольства, медсестры — такие массированные силы были мобилизованы в Тадж-Бек. Посольских врачей отправил лично посол Табеев, до сих пор пребывавший в неведении относительно начавшейся спецоперации.

Некоторых гостей пришлось срочно эвакуировать в госпиталь. Кому-то делали промывание желудка прямо там, во дворце. Конечно, самое большое внимание врачи уделили товарищу Амину. Ему промыли желудок, поставили капельницы. Майор Джандад распорядился немедленно задержать весь персонал, отвечавший за приготовление и подачу блюд к столу Амина, а продукты и напитки отправить на экспертизу. Задержали всех афганцев, но «повар» Михаил Т. и специалисты-диетологи успели заблаговременно покинуть дворец.

Очнувшись через несколько часов, Хафизулла Амин открыл глаза и удивленно спросил у врачей: «Почему это случилось в моем доме? Кто это сделал?» Ответом было молчание. Однако тишина оказалась недолгой. Ровно в 19.30, когда за окнами уже сгустилась зимняя тьма, несколько страшных взрывов потрясли стены дворца. С потолков посыпалась штукатурка, послышался звон разбитого стекла, отовсюду раздались испуганные крики прислуги и охранников. И почти сразу вслед за этим ночную тьму разорвали светящиеся пунктиры трассирующих пуль — они тянулись к дворцу со всех сторон, а грохот взрывов стал беспрерывным.

Все, что было до этого, мгновенно, сразу, безо всякого перехода перестало существовать. На дворец обрушили такой шквал огня, что нечего было и думать о каких-то отдельных террористах. Но что это? Измена? Восстание парчамистов? Атака мятежников? Или кошмарный сон?

Амин оторвал от подушки тяжелую голову. Рядом с его кроватью были два человека — жена Патмана и приехавший только что из города министр внутренних дел Факир. Увидев его, Амин едва слышно произнес:

— Факир, кажется, я схожу с ума.

Стрельба и взрывы гранат тем временем стали слышны уже на первом этаже дворца.

— Дайте мне автомат, — слабым голосом попросил Амин и сделал попытку подняться.

— В кого ты хочешь стрелять? — спросила его жена. — В шурави?

Она все уже поняла.

В штурме дворца Тадж-Бек приняли участие почти все главные силы, переброшенные к тому времени в Кабул: «мусульманский» батальон — в полном составе, рота десантников под командованием В. Востротина[59], отряд «Зенит» и группа «А». На помощь им подтягивались десантники 103-й дивизии, недавно прибывшие самолетами из Союза. Никаких шансов уцелеть у Амина не было.

Когда бой во дворце переместился на второй этаж, он нашел силы подняться с кровати и, держа в обеих руках бутылки с физраствором, обмотанный трубками от капельниц, с вколотыми в вены шприцами, вышел в коридор. Военврач Алексеев впоследствии вспоминал: «Он шел по коридору в трусах и майке, весь в отблесках огня, держа в высоко поднятых руках, словно гранаты, флаконы с физраствором». Из боковой комнаты выбежал его младший пятилетний сын и с плачем прижался к ногам Амина. Они попытались укрыться от шквального огня за стойкой бара, того самого бара, который несколько часов назад Амин с гордостью показывал своим гостям. Здесь их и настигли осколки гранат.

Через несколько минут, когда исход боя был предрешен, к уже бездыханному телу подошла группа людей — двое советских и два афганца[60]. Они перевернули Амина на спину, достали фотографии и сверили по ним личность убитого. Убедившись, что ошибки нет, один из афганцев выстрелил в упор из пистолета в теперь уже бывшего руководителя Афганистана, «командира» Апрельской революции.

Руководивший операцией полковник Колесник (ГРУ) и отвечавший за действия своих спецназовцев генерал Дроздов (КГБ) подписали акт об опознании Хафизуллы Амина. После чего завернутое в штору тело немедленно унесли и спешно захоронили в районе дислокации «мусульманского» батальона. Неподалеку погребли и тела двух его сыновей, ставших жертвами атаки на резиденцию главы Афганистана.

Всего во дворце Тадж-Бек погибли двадцать пять афганцев, включая жену члена политбюро Шах Вали[61]. Потери с советской стороны составили пять человек убитыми в группах спецназа КГБ, четырнадцать убитых в «мусульманском» батальоне и у десантников. Раненых было более сотни. Погиб начальник объекта «Балашиха» полковник Бояринов, который лично повел в бой своих зенитовцев. Случайная пуля настигла также военного врача полковника Виктора Кузнеченкова, приехавшего спасать Х. Амина.

Когда бой еще был в самом разгаре и из дворца в посольство поступали самые разноречивые сведения, Богданову позвонил по ВЧ Крючков. Он недвусмысленно дал понять, что живой Амин им не нужен. «По “первой строке” надо кончать», — условным кодом сказал начальник ПГУ. Примерно в 20.30 по местному времени сразу по нескольким каналам в Москву доложили: «Главному — конец».

Но это был не конец.

Закончилось лишь то, что потом назвали «первым этапом Апрельской революции».

Список использованной литературы

Книги:

Аблазов В.И. Афганистан. Четвертая война. Киев: РИА «Марко Пак», 2002.

Актуальные проблемы афганской революции. М.: Наука, 1984.

Аллан П., Клей Д. Афганский капкан. Правда о советском вторжении. М.: Международные отношения, 1999.

Андогский А.И., Дроздов Ю.И., Курилов В.Н., Бахтурин С.Г. Афган. Снова Афган. М.: Военное изд-во, 2002.

Архив Митрохина В. (The KGB in Afghanistan, Russian Edition).

Афганские уроки. Выводы для будущего в свете идейного наследия А.Е. Снесарева. М.: Военный университет «Русский путь», 2003.

Ахромеев С.Ф., Корниенко Г.М. Глазами маршала и дипломата. Критический взгляд на внешнюю политику СССР до и после 1985 года. М.: Международные отношения, 1992.

Бжезинский З. Великая шахматная доска. М.: Международные отношения, 2000.

Белоногов А.М. На дипломатической авансцене: записки постоянного представителя СССР при ООН. М.: МГИМО Книга, 2009.

Бирден М., Райзен Д. Главный противник. Тайная история последних лет противостояния ЦРУ и КГБ. М.: Международные отношения, 2004.

Бобков Ф.Д. Последние двадцать лет. Записки начальника политической контрразведки. М.: Русское слово, 2010.

Богданов Л. Афганская тетрадь. М.: Национальное обозрение, 2004.

Брутенц К.Н. Тридцать лет на Старой площади. М.: Международные отношения, 1998.

Варенников В. Неповторимое. Том 5. Афганистан. И доблесть, и печаль. Чернобыль. М.: Советский писатель, 2001.

Васильев Е. Персидский залив в эпицентре бури. М.: Изд-во политической литературы, 1983.

Война в Афганистане / под ред. Н.И. Пикова. Воениздат, 1991.

Война и общество в XX веке. Книга 3. Война и общество в период локальных войн и конфликтов второй половины XX века. М.: Наука, 2008.

Вудворт Б. Признание шефа разведки. М.: Изд-во политической литературы. 1990.

Гай Д., Снегирев В. Вторжение. Неизвестные страницы необъявленной войны. М.: ИКПА, 1991.

Гриневский О. Тайны советской дипломатии. М.: Вагриус, 2000.

Громов Б.В. Ограниченный контингент. М.: Изд. группа «Прогресс»; «Культура», 1994.

Громыко А. Андрей Громыко. Полет его стрелы. Воспоминания и размышления сына. М.: Научная книга, 2009.

Группа специального назначения КГБ СССР «Вымпел». Создание и становление, победы и неудачи, уничтожение и возрождение. М., 2008.

Дроздов Ю., Курилов В. Операция «Шторм-333». М.: Вымпел, 1999.

Интернациональная миссия. Воспоминания советников МВД СССР об афганских событиях (1978–1992 гг.). М., 1999.

Кештманд С.-А. Политические записки и исторические события. Личные воспоминания и эпизоды современной истории Афганистана. Лондон: Джекет Принт, 2001. (на языке дари).

Кирпиченко В. Разведка: лица и личности. М.: Международные отношения, 2001.

Киселев А.В. Сталинский фаворит с Лубянки. СПб.: Нева, 2003.

Козлов С. и др. Спецназ ГРУ. Афганистан — звездный час спецназа. М.: Русская панорама, 2009.

Корниенко Г.М. Холодная война: свидетельство ее участника. М.: Олма-Пресс, 2001.

Костыря А.А. Историография, источниковедение, библиография спецоперации СССР в Афганистане» (1979–89 гг.). 2-е изд. доп. и испр. Донецк: ООО «ИПП «Промiнь», 2009.

Крайл Дж. Война Чарли Уилсона. М.: Совершенно секретно, 2008.

Крахмалов С. Записки военного атташе. М.: ИД «Русская разведка», 2000.

Крючков В. Личное дело. М.: Эксмо; Алгоритм-Книга, 2003.

Крючков В.А. Без срока давности. В 2 кн. М.: Просвещение, 2006.

Кучерова Л. КГБ в Афганистане. М.: Эксмо; Яуза, 2009.

Ляховский А.А. Трагедия и доблесть Афгана. Ярославль: Норд, 2004.

Майоров А.М. Правда об афганской войне. М.: Изд-во «Права человека», 1996.

Макаров В.И. В Генеральном штабе накануне грядущих перемен. Жуковский. М.: Кучково поле, 2004.

Медведев Р. Неизвестный Андропов. Ростов н/Д: Изд-во «Феникс», 1999.

Меримский В.А. Загадки афганской войны. М.: Вече, 2006.

Млечин Л. Особая папка. Служба внешней разведки. М.: Яуза; Эксмо, 2003.

Нешумов Ю.А. Границы Афганистана: Трагедия и уроки. М. — Жуковский, «Граница-Кучково поле», 2006.

Пешков Е. Будь проще, Михалыч. М., 2005.

Пиков Н. Я начинаю войну. М.: Эксмо, 2010.

Пластун В., Андрианов В. Наджибулла. Афганистан в тисках геополитики. М., 1998.

Приказ № 0085. Профессия «А». Хабаровск, 2009.

Себякин Л. Афган накануне трагедии. Воспоминания военного советника. М.: Изд-во РГГУ, 2009.

Сиасанг С. Апрель 1978: Начало трагедии Афганистана. М.: У Никитских ворот, 2009.

Синицин И.Е. Андропов вблизи. М.: ИИК «Российская газета», 2004.

Слинкин М.Ф. Народно-демократическая партия Афганистана у власти. Время Тараки — Амина (1978–1979 гг.). Симферополь, 1999.

Слинкин М.Ф. Афганистан: оппозиция и власть (60–70-е гг. ХХ века). Симферополь, 2004.

Снегирев В. Рыжий. М.: Новая газета; СПб.: Инапресс, 2003.

Снесарев А.Е. Афганистан. М.: Русская панорама, 2002.

Спольников В.Н. Афганистан: Исламская контрреволюция. М.: Наука, 1987.

Таннер С., Афганистан. История войн от Александра Македонского до падения «Талибана». М.: Эксмо, 2004.

Тенет Дж. (при участии Харлоу Б.). В центре шторма. Откровения экс-главы ЦРУ. М.: «Ъ», Эксмо, 2008.

Тихонов Ю. Афганская война Сталина. Битва за Центральную Азию. М.: Яуза; Эксмо, 2008.

Тухаринов И.Ю. Секретный командарм. М., 2002.

Цветков А., Суродин В. Вся жизнь — атака. М.: Граница, 2010.

Христофоров В. Афганистан. Правящая партия и армия. 1978–1989. М.: Граница, 2009.

Чазов Е. Здоровье и власть: воспоминания кремлевского врача. М.: Новости, 1992.

Чекисты Ленинграда в Афганистане 1979–1989. СПб., 2009.

Черняев А. Совместный исход. Дневник двух эпох. М.: Росспэн, 2008.

Шебаршин Л.В. Рука Москвы: записки начальника советской разведки. М.: Терра, 1996.

Шинкарев Л. Я это все почти забыл… Опыт психологических очерков событий в Чехословакии в 1968 году. М.: Собрание, 2008.

Широнин В. Агенты перестройки. Рассекреченное досье КГБ. М.: Алгоритм; Эксмо, 2010.

Эндрю К., Гордиевский О. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. М.: Nota Bene, 1992.

Coll, Steve. Ghost Wars. The Secret History of the CIA, Afghanistan and Bin Laden, From the Soviet Invasion to September 10, 2001. London: Penguin Books, 2005.

Feifer Gregory. The Great Gamble. The Soviet War in Afghanistan. New York: Harper Perennial, 2009.

Статьи

Вестад О.А. Накануне ввода советских войск в Афганистан // Новая и новейшая история. 1994. № 2.

Документы советского руководства о положении в Афганистане // Новая и новейшая история. 1996. № 3.

Меримский В.А. Война в Афганистане. Записки участника // Новая и новейшая история. 1995. № 3.

Сафрончук В.С. Афганистан времен Амина // Международная жизнь. 1991. № 1.

Сафрончук В.С. Афганистан времен Тараки // Международная жизнь. 1990. № 12.

Тайные мысли мидовца в момент ввода советских войск в Афганистан // Независимая газета, 15 сентября 1994 г.

Другие источники

Архив Президента РФ.

Российский государственный архив новейшей истории.

The National Archives. UK mission to Afghanistan.

Архив Национальной безопасности (Вашингтон).

Интервью

Абдул Кадыр, в 1978 г. один их главных инициаторов и руководителей Апрельской революции в Афганистане, затем — министр обороны ДРА.

Александров-Агентов А.М., помощник четырех генеральных секретарей ЦК КПСС (Брежнева Л.И., Андропова Ю.В., Черненко К.У., Горбачева М.С.).

Ахмад Шах Масуд, в 1977–1992 гг. — полевой командир моджахедов, затем министр обороны Афганистана.

Бабушкин А.Н., генерал-майор, в 70-е годы — сотрудник информационно-аналитической службы ПГУ, затем — начальник секретариата КГБ СССР.

Басов В.В., видный советский ученый-афганист.

Бахтурин С.Г., полковник КГБ, в 1977–1983 гг. — офицер безопасности советского посольства в Кабуле.

Бирюков Л.И., полковник КГБ, в 1978–1983 гг. — сотрудник резидентуры в Кабуле.

Богданов Л.П., генерал-майор КГБ, в 1978–1980 гг. — руководитель представительства в Кабуле.

Гаврилин В.Т., полковник КГБ, в 70-е годы резидент в Кабуле.

Головатов М.В., в 1979 г сотрудник группы антитеррора «А», впоследствии командир подразделения «А» 7-го управления КГБ СССР.

Голубев А.Т., генерал-лейтенант КГБ, в 1979 г. — участник операции «Шторм-333».

Горелов Л.Н., генерал-лейтенант, главный военный советник в Афганистане (1975–1979 гг.)

Гулябзой С.М., активный участник Апрельской революции, затем министр в кабинетах при Тараки, Кармале, Наджибулле, посол ДРА в СССР (1987–1990 гг.).

Джаузджани Ш., видный деятель НДПА, в 1978–1979 гг. — генеральный прокурор Афганистана, член политбюро ЦК НДПА, в 1989 г. — первый заместитель председателя Революционного суда ДРА.

Дроздов Ю.И., генерал-майор КГБ, начальник управления «С» (нелегальная разведка) ПГУ, в 1979 году — один из руководителей операции «Шторм-333».

Замятин Л.М., в 1978–1979 гг. — заведующий отделом международной информации ЦК КПСС.

Заплатин В.П., генерал-майор, советник при главном политуправлении вооруженных сил ДРА (1978–1979 гг.).

Ибрагимов А.Т., в 1979–1982 гг. — сотрудник резидентуры КГБ в Кабуле.

Калугин О.Д., генерал-майор КГБ, в 1979 г. — начальник управления внешней контрразведки ПГУ.

Кармаль Бабрак, один из основателей НДПА, в 1979–1986 гг. — генеральный секретарь ЦК НДПА, председатель Революционного совета.

Кармаль Кава, сын Б. Кармаля.

Кештманд Султан Али, член политбюро ЦК НДПА, в 1978 г. — министр планирования ДРА, с 1980 г. — председатель правительства ДРА.

Козин В.П., сотрудник совпосольства в Кабуле (1975–1978 гг.), затем аспирант Дипакадемии, переводчик с пушту во время визитов в Москву Н.М. Тараки.

Крючков В.А., в 1979 г. — начальник Первого главного управления, впоследствии — председатель КГБ СССР.

Кузнецов А.М., в 1978–1979 гг. военный переводчик при группе советников в Кабуле.

Кутепов Ю.И., сотрудник 9-го управления КГБ, в 1978–1979 гг. — советник по вопросам безопасности первых лиц в Кабуле.

Леонов Н.С., генерал-лейтенант КГБ, в 1979 г. — начальник информационно-аналитической службы ПГУ.

Лозовой А.В., внук генерал-лейтенанта КГБ Иванова Б.С.

Мисак А.К., видный деятель НДПА, в 1978–1979 гг. — министр финансов ДРА, в 1989–1990 гг. — мэр Кабула.

Мишин Ю.Г., секретарь посольства СССР в Кабуле, затем инструктор международного отдела ЦК КПСС.

Осадчий С.В., чрезвычайный и полномочный посол РФ, сын резидента КГБ в Кабуле Осадчего В.Г.

Поляков Г.А., в 1977–1991 гг. — инструктор международного отдела ЦК КПСС.

Пономарев Б.Н., кандидат в члены политбюро, секретарь ЦК КПСС, заведующий международным отделом ЦК.

Пузанов А.М., посол СССР в Афганистане (1972–1979 гг.).

Рюриков Д.Б., в 1978–1979 гг. — второй секретарь советского посольства в Кабуле, впоследствии помощник президента РФ Б.Н. Ельцина, чрезвычайный и полномочный посол РФ.

Соломатин Б.А., генерал-майор КГБ, заместитель начальника ПГУ.

Табеев Ф.А., посол СССР в ДРА (1979–1986 гг.).

Тараки Нурбиби, вдова генерального секретаря ЦК НДПА Н.М. Тараки.

Шах Вали, видный деятель НДПА, в 1979 г. — министр иностранных дел ДРА, в 1989 г. — министр без портфеля.

Шебаршин Л.В., генерал-лейтенант КГБ, начальник ПГУ (1988–1991 гг.).

Хабиби В., начальник Центрального военного госпиталя в Кабуле (конец 80-х гг).

Харазов В.И., в 1978 г. — первый партийный советник при ЦК НДПА.

Чучукин В.А., генерал-майор, в 1979–1983 гг. — первый заместитель начальника представительства КГБ в Кабуле.

Об авторах

Владимир Снегирев — профессиональный журналист, редактор, издатель. С 1981 по 2006 г. представлял в Афганистане ведущие советские и российские СМИ — «Комсомольскую правду», «Правду», «Российскую газету». Написал ряд книг, посвященных афганской войне. Защитил на эту тему кандидатскую диссертацию. Член Координационного совета Комитета по делам воинов-интернационалистов при Совете глав правительств государств СНГ. Много лет занимается вопросами розыска и освобождения советских военнопленных, а также выяснением судеб без вести пропавших. Лауреат Премии Союза журналистов СССР и Союза журналистов РФ.

Валерий Самунин — полковник Службы внешней разведки в отставке. Востоковед, специалист по классической персидской литературе. Кандидат исторических наук. В Афганистане находился более семи лет. Свидетель и участник описываемых в книге событий. Был лично знаком с большинством упоминаемых персонажей. Автор ряда «закрытых» работ по истории советской разведки, организации разведывательной деятельности. Среди «открытых» публикаций — научно-популярные статьи о персидском поэте Омаре Хайяме, исламском мистицизме, заполярном происхождении и миграции индоевропейских народов и др.

Сноски

1

Официальное название государства Афганистан с 30 апреля 1978 года по 30 ноября 1987 года.

2

Сардар — феодальный титул. Нечто вроде нашего воеводы.

3

Авторы обращают внимание, что гроза в данном случае — это не банальный литературный прием, призванный подчеркнуть трагизм ситуации, а реальное погодное явление, имевшее место в Кабуле 27 апреля 1978 года.

4

Чараймаки — национальное меньшинство, представители которого проживают на западе Афганистана, у границы с Туркменией.

5

Эта одна из лучших улиц Кабула была названа в честь даудовского антимонархического переворота, который по афганскому календарю произошел 26 саратана 1352 года (17 июля 1973 года).

6

Чоукидар — сторож, квартальный надзиратель, человек призванный наблюдать за порядком на вверенном ему участке и обо всех подозрительных моментах незамедлительно докладывать в полицию.

7

Народно-демократическая партия Афганистана в то время имела следующую иерархическую структуру: первый секретарь ЦК, секретари ЦК, члены политбюро, члены ЦК, «кадры» партии, члены партии, сторонники партии.

8

Мираб — человек, ответственный за распределение воды при орошении.

9

Арии («благородные») или, как их чаще принято называть, арийцы, действительно были предками группы народов, говорящих на языках иранской группы (персы, таджики, пуштуны, курды, осетины и др.), а также некоторых народов, населяющих Индию.

10

Впоследствии, сразу после переворота, капитан Имамуддин охотно рассказывал про то, как он лично застрелил «ненавистного сатрапа». Он стал генералом в вооруженных силах Афганистана. Однако затем, когда власть взяли моджахеды и политическая конъюнктура изменилась, Имамуддин категорически отрицал свою роль в физическом устранении афганского президента. Сейчас он живет в Западной Европе, работает школьным учителем.

11

Здесь, видимо, просматривается осведомленность Тараки об Александре Македонском. Когда Александру перед битвой при Гавгамелах его полководец Парменион предложил атаковать ночью, он ответил: «Александр не крадет свою победу словно вор, в темноте!» В дальнейшем тезис о дневной победе лихо обыгрывался в афганской пропаганде.

12

Служба наружного наблюдения. Термин «наружное наблюдение» попал в лексикон советских спецслужб еще в 1918 году, во времена ЧК, от левых эсеров. До революции эсеры, готовя очередной теракт, устанавливали за своей жертвой длительное «наружное наблюдение». Об этом очень интересно рассказано в книгах Бориса Савенкова.

13

Афганский самогон, который изготавливали жившие в Кабуле бухарские евреи. Напоминает грузинскую чачу.

14

Так пренебрежительно называли людей низшего сословия — садовников, слуг, сторожей.

15

Очень вежливое афганское обращение младшего к старшему. Слово «устаз» означает «учитель, профессор».

16

После Апрельской революции, видимо, для того, чтобы вскрыть единую по сути «реакционность» всех предыдущих режимов, афганская пропаганда ввела в оборот такой термин, как «режим Надиров», подразумевая при этом, что и режим короля Захир-шаха, и режим Дауда ничем не отличались от режима пробритански настроенного эмира Афганистана Надир-шаха.

17

Такой образ мыслей был в то время присущ не только Андропову и руководству советской разведки. Надо сказать, что и ЦРУ США в соседнем Иране не вело разведывательной работы в среде антишахской оппозиции и информацию об обстановке в стране получало от иранской спецслужбы САВАК. В результате американцы «прозевали» назревание Исламской революции.

18

АГСА — Главное управление по защите интересов Афганистана, аналог советского КГБ.

19

В январе 1980 года, сразу после прихода к власти Бабрака Кармаля, Кештманд будет назначен заместителем главы правительства. Вместе с ним такую же должность получит пытавший его Асадулла Сарвари.

20

Лэнгли — место, где располагается штаб-квартира Центрального разведывательного управления.

21

Ричард Фрай в то время носил «козлиную» бородку и всегда пытался походить на «дядюшку Сэма» с американских плакатов.

22

Ахтар Мохаммад один из вождей пуштунского племени ахмадзаев, отец будущего генерального секретаря ЦК НДПА и президента Афганистана Наджибуллы.

23

Учитель, профессор, наставник.

24

Слова, слова, слова!

25

Шура в переводе с дари «совет», шурави — так афганцы называли советских граждан.

26

Сетам-е мели» — «Национальный гнет». Так называлась экстремистская группировка борцов за права национальных меньшинств, населяющих север Афганистана.

27

Экселенс — Его Превосходительство. Титул посла.

28

Паренек.

29

Американская десятицентовая монетка.

30

Intelligence (англ.) — ум, интеллект, разведка.

31

«Ихванами» («Ихван-оль мослемин»), или «Братьями мусульманами», в то время называли членов исламских фундаменталистских организаций, возникших в Пакистане. Эти борцы против проникновения как западного образа жизни, так и социалистических идей были вынуждены бежать из Афганистана после осуществленного по приказу Дауда разгрома организации «Мусульманская молодежь» и расстрела ее лидеров.

32

Генеральный секретарь (пушту).

33

Все последующие попытки советских представителей увидеть материалы расследования или узнать от афганцев хоть какую-то правду неизменно натыкались на глухую стену. А когда в январе 80-го, уже после свержения Амина и прихода к власти новых людей, Бахтурин поинтересовался у начальника службы безопасности, есть ли в архивах кассета с записью допроса шофера, тот развел руками: «Ничего по поводу убийства Дабса у нас нет. Никаких следов».

34

Саур — в переводе с дари «апрель».

35

После свержения режима Наджибуллы в 1992 году Исмаил-хан станет губернатором Герата, при талибах будет брошен в тюрьму, но сумеет совершить побег. Сейчас он — министр в афганском правительстве.

36

Интересно, что, собирая материал для этой книги, мы столкнулись с совершенно неожиданной деталью, характеризующей Б.С. Иванова. В отличие от большинства своих коллег, написавших мемуары, щедро (особенно в 90-е годы) раздававших интервью нашим и иностранным журналистам, Иванов нигде и ни разу (!) не «засветился» публично.

37

Каэровцы — сотрудники службы внешней контрразведки.

38

«Шах-наме» («Книга царей») — эпическая поэма, написанная в X веке великим персидским поэтом Фирдоуси. В этой поэме, в частности, повествуется о временах, которые даже в священной книге зороастрийцев Авесте (X–VI в.в. до н. э.) упоминаются как очень давняя древность.

39

Шур-базар — один из районов старого Кабула.

40

Мюрид — послушник мусульманского суфийского старца (мистического учителя). По приказанию своего муршида (старца) мюрид может сделать все что угодно, вплоть до самоубийства.

41

Начальник направления (или на жаргоне разведчиков «направленец») — руководитель низшего звена, курирующий в Центре работу одной резидентуры.

42

«Варягами» называли сотрудников, назначаемых на тот или иной участок работы из других подразделений. Генерал-майор М. Полонник до назначения на руководство средневосточным отделом к Востоку никакого отношения не имел, работал по США.

43

Заявителями в советской разведке называли людей, которые по своей инициативе стремились передать компетентным органам информацию, представляющую, по их мнению, интерес.

44

Лакх — 100 тысяч афгани. Сумма по афганским меркам довольно большая, если учесть, что афганский офицер в звании майора получал в то время зарплату примерно 8-10 тыс. афгани.

45

По правилам конспирации, принятым в разведке, оперработникам рекомендовалось назначать встречи не ровно в какой-то час, но обязательно с какими-то минутами.

46

Авторы книги беседовали с этими людьми в период с 1989 по 2010 г. Интервью проходили в Кабуле, Москве, государствах Западной Европы.

47

Разговор с Мисаком происходил в 1990 году, когда после длительного тюремного заключения (отбывал его как халькист, сторонник Амина) он был в русле политики национального примирения освобожден президентом Наджибуллой и стал мэром Кабула.

48

Чаман — лужайка перед домом.

49

Паколь — пуштунский шерстяной берет.

50

Ф.А. Табеев оставался послом в Афганистане на протяжении семи лет — дольше всех своих предшественников и преемников.

51

В ходе операции по свержению Амина 27 декабря 1979 г. (штурм дворца Тадж-Бек) Валерий Курилов будет тяжело ранен.

52

Пострадает от нее и майор Кутепов, который так и не получит никаких указаний от своего начальства относительно «приговора», вынесенного Амину, а потому до последнего останется верным своему служебному долгу.

53

ГКЭС — Государственный комитет по внешним экономическим связям. Через него оформлялись командировки гражданским специалистам, выезжавшим за рубеж.

54

Об этом, в частности, свидетельствуют воспоминания главного кремлевского лекаря Е.И. Чазова.

55

Видимо, имелось в виду принципиальное согласие большинства членов ПБ на ввод войск. Само же решение, оформленное документально, будет принято двумя днями позже.

56

Проведенная впоследствии экспертиза якобы подтвердила эту версию.

57

Скорее всего, это был заместитель командующего ВДВ генерал-лейтенант Н. Гуськов.

58

После событий 27 декабря Асадулла Амин «в соответствии с личной просьбой Б. Кармаля» будет помещен в следственный изолятор КГБ, а затем отконвоирован в Афганистан и в начале 1980 года расстрелян.

59

Впоследствии Герой Советского Союза, генерал-полковник, заместитель министра по делам ЧС, депутат Госдумы.

60

Это были Сарвари и Гулябзой, участвовавшие в операции по захвату резиденции. Они шли во втором эшелоне.

61

Это потери только внутри дворца. Сколько афганцев было убито на подступах к Тадж-Беку, точно неизвестно. Но по некоторым данным — несколько сот человек.

Content

Владимир Снегирев, Валерий Самунин
Смертоносный вирус «А». Кто «заразил» СССР Афганской войной

Предисловие

Гроза над городом Кабулом

«Мы выбили им зубы и стали свободными…»

Главный противник

Отель «Кабул». Тайна номера 117

Мятеж в Герате. Первая кровь

«Банда четырех»

Хроника государственного переворота

Смертный приговор

Список использованной литературы

Об авторах

Сноски