И. Дементьева

КОМАНДИРОВКА

Очерки

Москва. «Известия». 1985

В этой книге нет вымысла. Есть сюжеты, характеры, даже пейзажи. Но сюжет выстраивал не автор, а сама жизнь с ее подчас неправдоподобными коллизиями. Характеры тоже не плод воображения автора: и хорошие, и совсем не типические, и просто замечательные, они пришли из жизни, удивляя, озадачивая и автора, и порой самих героев, читающих о себе. И даже пейзажи узнаваемы и конкретны, обозначая место действия или выполняя иную смысловую задачу очерка.

И. Дементьева — ленинградка, но своей журналистской школой считает Сибирь, Томск, областную газету «Красное знамя», куда она попала по распределению, окончив Ленинградский университет. Это была достаточно суровая школа. Поездки по таежной области, их условия, их сжатые сроки, вызванные потребностью газеты, где постоянно не хватало сотрудников, учили оперативности, наблюдательности, а то и просто физической выносливости. Это время журналистского взросления Дементьева всегда вспоминает с благодарностью. От той поры у нее осталось отношение к газетному слову, как к делу. Потом была Москва, работа в «Советской России», в журнале «Журналист» и, наконец, с 1968 года — «Известия».

Каждый из очерков этой книжки — результат газетной командировки. Сама книга — итог работы автора специальным корреспондентом газеты почти за двадцать лет. Не всей, понятно, работы. В каком-то смысле каждая публикация представляла бы собой «кораблик из газеты вчерашней», если бы ее не дописывала жизнь. И главное, если бы газетные очерки не влияли бы на самое — жизнь. Действенность нашей печати не только в решении каждой конкретной проблемы или влиянии на чью-то судьбу. Есть еще и последействие — оно в прямом влиянии на нравы, на растущий нравственный потенциал нашего общества.

Но и отдельная человеческая судьба — так ли уж мало? Одна из корреспонденций И. Дементьевой заканчивается словами старого молдавского крестьянина, колодезного мастера Штефана Руссу, участвующего в спасении человека: «А мои показатели — низкие? Человек живой остался. Человек, по-твоему, — низкий показатель?..»

© Издательство «Известия», 1985 г.

Домик в Евпатории

Прасковья Григорьевна Перекрестенко —

Алексею Никитичу Лаврухину

Многоуважаемые Алексей Никитович, Ольга Прокофьевна и детки Алеша, Лена, Валя, Витя! Здоровья вам, счастья и долгих лет жизни. Вы просите, чтобы мы приехали к вам, так я сейчас не могу, больная я. Вы спрашиваете за дом. Мы уже там не живем. Вещи наши, оставленные на старой квартире, выгружают, замки сломали, нас не посчитали пригласить. Мне очень тяжело в настоящее время. Алексей Никитович, ведь мы прожили там столько лет. Муж узнал, что горисполком решил продать наш домик, как малометражный, частному лицу, мы хотели собрать и внести деньги, так у нас не взяли, и сколько мы ни хлопотали, нам не продали. А когда фактически толкнули нас на обмен и мы съехали, новому жильцу вскоре и продали. Может, думают, он моложе, экспедитором в мясокомбинате работает и будет лучше содержать жилье, а я в настоящее время больная и не работаю. И вот скажите мне теперь, Алексей Никитович, почему у горисполкома к нам такое отношение, чем мы перед ним провинились! До свидания, приезжайте к нам.

Алексей Никитич Лаврухин —

Прасковье Григорьевне Перекрестенко

Многоуважаемая Прасковья Григорьевна, привет вам и Николаю Антоновичу от моей жены Ольги Прокофьевны и детей. Желаю вам, Прасковья Григорьевна, здоровья и бодрости, потому что вы для меня мать родная, хотя и не по возрасту, но по содержанию своей души. Не отчаивайтесь, Прасковья Григорьевна, не для того я оставался живой и через двадцать шесть лет появился перед вами на свет, чтобы сидеть теперь сложа руки.

Алексей Никитич Лаврухин —

редакции «Известий»

Уважаемая редакция, пишет вам участник Великой Отечественной войны. Я хочу напомнить об одной тыловой гражданке Перекрестенко Прасковье Григорьевне, которую я узнал в сорок втором году и нашел теперь. Жила она в Евпатории на улице Русской…

* * *

Вечером шестого января сорок второго года уходили от немцев, по улице Русской сорок восемь моряков, оставшихся в живых после неудачного Евпаторийского десанта. Глухие заборы, запертые ворота, не улица — мышеловка. Высокий моряк в командирской шинели налег плечом на ворота, створки распахнулись, и тогда вся группа втянулась во двор.

Их встретили женщины, хозяйки двух квартир, провели в комнаты, на чердак, в сарай. Согрели на плите чайник, одна принесла марлю, стали перевязывать раненых. Во дворе остались часовые, да в сарае прямо против ворот поставил свой «РПД» пулеметчик.

Еще прошлой, нет, позапрошлой ночью их было семьсот. Они взяли почти всю Евпаторию, и не их вина, что не смогли ее удержать. Сорок восемь оставшихся, изнуренные двухсуточным боем, проведшие без сна и почти без еды два дня и две ночи, даже о времени потеряли представление. Между тем каждая новая минута грозила и морякам, и женщинам смертельной опасностью. Немцы обходили двор за двором, дом за домом, всю Евпаторию. У Марии Глушко — девятилетняя дочь, у Прасковьи Перекрестенко — шестилетний сын и старики. А женщины вели себя так, как будто свои ни на минуту не покидали город.

Правда, Паша, слышавшая, что немцы смертельно боятся инфекции, успела выскочить за ворота и мелом написать на доске — «тиф». Помогла ли эта хитрость или фашисты сочли, что на этой степной приземистой выметенной ветром улице прятаться никому в голову не придет, но факт остается фактом: в соседние дворы заходили, во двор дома № 4 не зашли.

И еще целые сутки до новой темноты, как на малом острове, держалась в доме № 4 по Русской улице Советская власть: сменяли друг друга в боевом охранении краснофлотцы со звездочками на ушанках, над огнем мирно дымился борщ, а в одной из комнат за столом сидел сам председатель исполкома Евпаторийского городского Совета товарищ Цыпкин.

Он приметен — двухметрового роста, такого и в морской офицерской шинели сразу узнаешь (и, конечно, Паша Перекрестенко, работавшая перед войной в кинотеатре «Красный партизан», тут же его узнала!). Еще три месяца назад по его указанию на набережной города, как всегда, сажали цветы. Сейчас он вернулся, и знакомая набережная встречала его минометным огнем.

Ни Цыпкин, ни десантники, ни обе женщины не знали еще, что изо всех, кто следующей ночью уйдет из этого дома, до своих доберутся только четверо.

Но ушли не все. Двое остались.

Цыпкин и бывший секретарь Акмечетского райкома партии Павлов попросили хозяек, Марию Глушко и Пашу Перекрестенко, разрешить им остаться до прихода второго десанта, на несколько дней. Им и другим членам оргбюро Крымского обкома ВКП(б) было поручено после того, как десант овладеет городом, обеспечить нормальную работу советского и партийного аппарата.

Первые пять дней лежали на чердачке над коридором, ведущим в комнату Марии Глушко. Женщины подали им туда немного сухарей, четыре бутылки с водой и забили отверстие. Это, собственно, был не чердак, а узкое пространство между потолком и острым скатом крыши; настоящий чердак был над ними, и фельджандармы в первую же ночь после ухода десантников, обшаривая дворы и помещения вдоль всей улицы, поднялись и туда. Спустившись, один из солдат оттолкнул помертвевшую Марию, заглянул за занавеску в кладовку, над которой, затаив дыхание, лежали Цыпкин и Павлов. За несколько часов до облавы женщины, как могли, замаскировали люк в потолке, набили снизу гвоздей и навешали кошелки, связки лука, пучки сухого емшана и даже наскоро побелили отверстие. Штукатурка еще не просохла, и это было чудо, что немец ничего не заметил…

Они лежали так тесно, что, кажется, видели сны друг друга, но снился им, повторяясь, один и тот же сон: их снова семьсот, они стоят на палубах судов, а впереди за черной дымящейся водой, за туманом, на свежевыпавшем снегу все четче проступают очертания города, который им предстоит взять. И наяву они еще жили недавним боем. Его картины были несомненно ярче, отчетливее, мучительнее их сумеречного чердачного бездействия.

Среди семисот десантников, одетых в одинаковые черные бушлаты или шинели, были люди молодые и постарше, моряки-сверхсрочники и вчерашние штатские. Большинство из них до войны не успели побывать на курортах, многие не видели моря и не были в Евпатории, которую Цыпкин мог, кажется, всю насквозь пройти с завязанными глазами.

Теперь Евпатория была лишена красок, как черно-белый чертеж, по которому каждый из семисот старался прочесть свое будущее: не дальнее, о нем никто не позволял себе думать, а самое близкое, когда придется покинуть шаткую палубу, такую прочную и надежную в сравнении с сушей, лежащей за смутной чертой прибоя. И будто не они подплывали, а сам город надвигался на них, охватывая полукольцом бухты, вовлекая в себя людей и корабли, и, по мере того, как рос на глазах берег с его темными зданиями и причалами, отступали, стирались из памяти людей частности судеб и биографий, и, как всегда перед броском или атакой, росло ощущение родства, общности судьбы перед лицом того, что им предстоит сделать. Не берег — рубеж, не город — плацдарм лежал перед ними, и люди теснее сдвигали плечи. В том, что они возьмут город, у старшего политрука Цыпкина нет никаких сомнений: накануне успешно высадились в Феодосии 44-я, в Керчи — 51-я армия, освобождены Керчь, Феодосия, Камыш-Бурун!

Высаживались под огнем, на шлюпках, по балкам взорванных причалов, прямо по воде, по мокрому перемешанному со снегом песку знаменитых детских пляжей, через простреливаемое пространство набережной, туда, в улицы и переулки старого города, в глубь Евпатории катился бой, добавляя к серым краскам рассвета еще две — черные бушлаты убитых и кровь на снегу.

В первые же часы захватили маяк, радиостанцию, здание гестапо. К одиннадцати часам был освобожден почти весь центр города. Долго выбивали фашистов из гостиницы «Крым», самого крупного здания в довоенной Евпатории. Но вот над его крышей взвился красный флаг, в одной из комнат старший политрук Цыпкин снял шинель, вынул из офицерской сумки круглую горсоветскую печать и приступил к своим обязанностям председателя Евпаторийского горисполкома.

Теперь, лежа на чердаке в доме на Русской, он уже не памятью, не чувствами, а всем напряжением ума старался отыскать связь между той счастливой победной минутой и гибелью десанта, когда, собрав у стен гостиницы горстку оставшихся в живых, командир батальона Бузинов приказал пробиваться окраинными улицами в степь.

Уже простреливался каждый перекресток, каждый метр открытого пространства стоил кому-то жизни. По маленькой площади с фонтаном посередине, которую пришлось им перебегать, били наперекрест пулеметные очереди. Когда площадку пересекли, Бузинов пересчитал оставшихся: сорок восемь. Ночь с пятого на шестое они провели в Багайских каменоломнях. К вечеру шестого ветер переменился, и они услышали выстрелы: в городе стреляли! Долгожданное подкрепление! И сорок восемь пошли обратно в город на соединение со своими.

Это была ошибка. Нет, выстрелы им не почудились. В разных концах города, группами и поодиночке продолжали яростно сопротивляться врагу те, кому не удалось уйти с Бузиновым, — стреляли с чердаков и из окон, из развалин, прямо на мостовых подрывались на гранатах раненые. Улицу за улицей немецкие автоматчики прочесывали город. Сорок восемь десантников во главе с комбатом пересекли железнодорожный путь, прошли безлюдной улицей с замкнутыми ставнями и глухими заборами, а когда первые в цепочке завернули за угол Русской — увидели: наискось через площадь, мимо пожарной, с автоматами наизготове, двигалась шеренга гитлеровцев. И тогда до моряков дошел трагический смысл слышанной ими автоматной стрельбы — немцы добивали застрявшие группы десантников. Не улица — мышеловка. Цыпкин налег плечом на ближние ворота, они распахнулись.

Как все это могло случиться? Им действительно трудно, невозможно было все понять, ведь шел еще только седьмой месяц четырехлетней войны, впереди были такие сражения, по сравнению с которыми Евпаторийский десант — эпизод, малая страница. Из нашего сегодняшнего далека мы позволяем себе мерить события их исторической мерой, но для участника больших и малых сражений, для солдата мера была все та же — жизнь одна и смерть одна. Да и были ли они, малые сражения? Ведь вот об Евпаторийском десанте много лет спустя командующий 11-й немецкой армией Эрих фон Манштейн напишет в своих мемуарах: «Если бы не удалось погасить новый пожар, то русские смогли бы доставить из близкого Севастополя новые силы для высадки, и тогда последствий нельзя было предвидеть».

Новые силы доставить не удалось — в середине дня разыгрался шторм. Кроме того — Манштейн тут прав — для фашистов на карту было поставлено слишком многое, и к середине дня они постарались ввести в бой свежие части. От Симферополя до Евпатории танкам два часа хода по шоссе. Усиливающиеся шторм, артобстрел и непрерывные бомбежки вынудили командование отдать приказ катерам-охотникам лечь курсом на Севастополь. Волны обрушились на поврежденный снарядом и потерявший управление тральщик «Взрыватель» и выбросили его на пустынный берег в двухстах метрах от шоссе, по которому уже сплошной колонной двигались к Евпатории гитлеровские войска и техника. Яростно отбивавшийся гранатами и врукопашную экипаж «Взрывателя» задавили танками. Там теперь стоит гранитный матрос, как бы поднявшийся из волн с гранатой в руке.

Мы мало знаем о трагических часах и минутах тех, кто отстаивал последние метры свободной советской земли в Евпатории 5–6 января 1942 года. И все же нам дано сквозь время услышать прощальный голос Евпаторийского десанта из сохранившихся в архиве последних радиограмм.

В ночь с 5 на 6 января на помощь первой группе десанта все же подошел эсминец «Смышленый» с батальоном морской пехоты на борту. Но из-за шторма и артиллерийского огня высадку произвести не смог; удалось только установить связь с группой, оборонявшей оставшиеся несколько метров свободной земли — Евпаторийский маяк. Вот они, последние сообщения, полученные от десантников:

3 часа 25 минут. «Жду людей. Держаться не могу. Жду помощи».

3 часа 32 минуты. «Жду немедленной помощи. До утра не додержусь».

3 часа 35 минут. «Сможете ли забрать людей на борт? Сможете ли огнем подавить батареи?»

3 часа 47 минут. «Рация не работает, сели батареи. Товарищи, помогите, держаться больше не можем. Стреляйте по любой цели, кроме Евпаторийского маяка. Прошу срочно оказать помощь, пока наступит рассвет. Судьба наша зависит от вас».

Когда 7 января командованием была предпринята еще одна тщетная попытка высадить подкрепление и из Севастополя к евпаторийским берегам вышел знаменитый лидер «Ташкент», берег уже не отвечал. С борта видели огромное пламя — это горела взорванная фашистами гостиница «Крым».

Через пять дней стало ясно, что новому десанту высадиться не удалось. На чердачке едва помещавшийся там Цыпкин уже отморозил ноги. Решили рыть под полом яму. Грунт под домом каменист, приходилось долбить его ночью, стараясь не шуметь; землю выносили корзинами. Только на третьи сутки яма была готова. Цыпкина и Павлова перевели в подполье. Осторожно пригнали половицы, угол комнаты заставили диваном. И началась для женщин скрытая от постороннего глаза вахта. Как им удалось пережить эти два с лишним года, они и сами не взялись бы объяснить.

Под полом было холодно. Вместо сапог мужчинам наспех сшили неуклюжие ватные бурки. Застелили яму принесенными Пашей одеялами, спустили еще одеял — укрыться. Весь январь на Красной горке не умолкали пулеметные очереди… Не умолкали они и в феврале, марте. Вся Евпатория знала: каждый выстрел — человеческая жизнь. Немцы и не скрывали, что там происходит. Они боялись, а потому — запугивали.

Однажды Паша вернулась из города бледная, с новостью: на базарной площади оккупанты вывесили объявление, в котором извещали жителей: среди участников десанта видели председателя исполкома городского Совета, депутата Верховного Совета республики, «жидобольшевистского бандита» Цыпкина, тому, кто сообщит его местонахождение, обещана награда. Сам Цыпкин и без того понимал, что в городе, где его знает каждый, ему оставаться нельзя, легко погибнешь сам, погибнут и безвинные люди.

Цыпкин настаивал: надо уходить. Пробираться в Севастополь. Или в лес, где в ста двадцати километрах от Евпатории, еще до эвакуации, они готовили базу для партизанского отряда Калашникова.[1]Павлов возражал, предлагая действовать в подполье. До леса сто двадцать километров степью, и пробираться туда не легче, чем в Севастополь.

Зимой в Евпатории дуют холодные влажные ветры. На улицах пусто. Да и людей осталось мало — кому ходить? После десанта мужчин призывного возраста хватали даже по дворам и свозили на Красную горку. Там же расстреляли всех евреев. Умирали на Красной горке десантники, не погибшие в бою. Двенадцать тысяч шестьсот. Каждый третий евпаториец — в братской могиле на городской окраине.

Опустел город. Только на базаре идет, как в средневековье, меновая торговля. Деньги потеряли всякую цену, единственной твердой валютой оставался хлеб. В городе становилось голодно. Кормила весь дом, включая подполье, старая Николаевна. Во дворе на плитке она пекла пирожки и выносила на базар. «Прибыль» съедали. Оборот состоял в том, что Николаевна опять покупала «мукички» и вновь пекла. Но добывать муку удавалось все реже. Новый мужнин костюм обменяла Паша на ведерко кукурузной муки. Ручные часы — семейная гордость Цыпкина — пошли за полмешка пшеничной и банку подсолнечного масла. Съесть это богатство женщины не решались, и, пока не придумали, что с ним делать, Паша понесла на базар шевиотовую юбку.

Первый покупатель попался пустяковый. И не покупатель вовсе, а сосед Ванька-слесарь. Большая семья Ваньки-слесаря бедовала через два дома на той же улице Русской. Бедовала и до войны по причине безалаберности и пьянства хозяина. Теперь он еле кормился, ставя заплатки на прохудившиеся кастрюли и миски. На базаре Ванька пытался обменять на что-нибудь терки, сделанные с помощью гвоздя из кусочков кровельного железа.

— Добрая мануфактура! — Он помял черными потрескавшимися пальцами край юбки и вздохнул.

— Эх, девчата, годуете хлопцев!

Перекрестенко вырвала юбку из его заскорузлых пальцев.

— Сдурел, чи шо?

— Та не бойся, никто ж не слышит. У меня тоже стоит один — Галушкин.[2]Слыхала? Та не бойся! — повторил он, глянув ей в глаза. — Если не слыхала, спытай у своих, они знают.

— У нас все свои, чужих нету! — возмутилась Паша. — Набрехал кто-то на нас или сам пьяный выдумал!

— А я и не говорю, что чужие — свои. Свести их надо вместе. Ваших своих и моего свояка. Вместе — наши будут. Вы подумайте, посоветуйтесь. Эх, девчата, где ж она, водка, теперь? — вздохнул еще раз Ванька-слесарь и ушел.

Вечером, позвав Марусю и вызволив командиров из-под полу, Перекрестенко рассказала про случай на базаре.

— Провокация, — решил Павлов. — Выманивают.

— Этот Ванька всегда так, — покачала головой Маруся. — Намелет три мешка гречаной половы, а потом разбирайся, где правда, а где брехня.

Цыпкин о чем-то думал.

— Федор Андреевич, — спросил он, — ты не помнишь, ушел Галушкин с Бузиновым?

— Не помню.

— И я не помню, чтоб уходил. Значит, остался. Это он все-таки. Уверен — он. Нужно соединяться. Галушкин — толковый мужик.

Не успели. Кто-то выследил, как дочка Ваньки-слесаря носила еду в собачью будку у дома, а собаки там давно нет.

Когда фельджандармы и полиция пришли во двор, Галушкин выскочил из вырытого под будкой убежища с пистолетом в руках. Живым он не сдался, последний патрон оставив себе…

Три семьи, жившие на усадьбе, включая двух старух и грудного ребенка, были увезены в тот же день и расстреляны. Ваньку-слесаря мучили долго. Перекрестенко и Глушко каждый день окольными путями узнавали жестокие подробности. Пока гестаповцы по каплям выдавливали жизнь из тела человека, известного всей улице не по фамилии, не по имени даже, а по прозвищу, дом номер четыре оцепенел. Павлов и Цыпкин не показывались из тайника даже ночью. Жили во тьме, каганца не зажигали. Спали по очереди.

Умер безвестный Иван,[3]не заговорив.

Еще неделю ждали: придут, не придут. А потом Цыпкин, накрывшись одеялом, стал стучать одним пальцем на машинке. На сером листе оберточной бумаги медленно ползли строчки: «Дорогие товарищи!» Это было обращение к евпаторийцам. С призывом кто чем может сопротивляться оккупантам, уклоняться от угона в Германию.

Приемника в доме не было, да и батарей нельзя было достать ни за какие деньги. Чтобы писать листовки, нужны сведения, одними призывами не обойдешься. Несколько раз Паше удавалось принести из города советские листовки, сброшенные, видимо, с самолета, и мужчины копировали их от руки. Была у Паши и машинка (имущество «Красного партизана»), закопанная во дворе; но стук ее мог быть услышан. Позже она все-таки откопала машинку. На ней-то Цыпкин при свете каганца перестукивал воззвания подпольщиков и не очень гладкие, но очень искренние стихи, неизменно подписанные «Я — Русская».

Это был псевдоним молодой учительницы Ани Кузьменко, которую вовлекла в группу Паша Перекрестенко. Прямая до резкости, нетерпимая, Аня не могла простить себе, что, замешкавшись, застряла в оккупации, мучилась бездействием и одиночеством, отчаянно ненавидела фашистов и полицаев. Ее неистовая энергия находила себе выход в стихах. Писала она обо всем. С болью — о зарытом в саду комсомольском билете. С гневом — о девчатах, гуляющих с немецкими солдатами. С презрением — о только что назначенном городском голове Сулиме. О мальчишках — чистильщиках сапог:

Эй, чистильщики сапог!

До чего вы докатились?

Разве чистить сапоги

В нашей школе вы учились?

И эти бесхитростные стихи имели большой успех. Когда Аня читала Паше и Марусе свое стихотворение «Чего хочу я и мои друзья?» и доходила до строк о своей мечте и своей зависти —

Как хочется с сумкой сестры

на боку

Оказывать помощь бойцу-моряку,—

подруги плакали. Плакали незнакомые женщины, передавая друг другу листовки с «Письмом жены комбата». Ночами переписывали для себя, прятали, учили наизусть.[4]Некоторые Анины стихи пелись на мотив известных довоенных песен, становясь частью оккупационного фольклора:

Листовка, листовка, родная вестовка,

крылатою пулей лети…

Всю зиму не утихали штормы. Прибрежные районы немцы объявили закрытой зоной, строили там укрепления. На центральных улицах пушечные удары волн, сливаясь, слышались отдаленной канонадой. Надежда рождала слухи. Шепотом пересказывали друг другу сочиненные сообща сводки Совинформбюро и верили им, а не немецким плакатам с фотографиями бесконечных колонн улыбающихся пленных. По всем оккупированным городам прошла легенда о пленном моряке: немецкие конвоиры вели его, окровавленного, закованного в цепи, а гордый моряк призывал не склонять головы перед фашистами и пел «Интернационал». Его видели на улицах Одессы и Харькова, Житомира и Смоленска. В Евпатории он обретал живые черты близкого, знакомого.

— Может, из наших кто, — блестя глазами, говорила вечером Паша. — Может, тот пулеметчик, которому мы борщ в сарай носили? За сутки ни разу не сменился, как прикипел к пулемету. А, Маруся?.. Или молодой, которому мы ножницами осколок из глаза тащили, а он молчал… Нет, тот, про кого люди рассказывают, вроде постарше. Все-таки пулеметчик, как есть он!

Нет, не в цепях, а свободный и при оружии шел пулеметчик разведроты Алексей Лаврухин по крымской земле. Подчиняясь приказу командира батальона, сторонясь людей и селений, уходил в степь.

Из города вышли, как вошли, цепочкой; кремнистая дорога вела их под уклон, покуда из балки не поднялись навстречу кроны старых деревьев. Здесь, за селом Баюй, в семи километрах от Евпатории, комбат Бузинов приказал разбиваться на группы по пять-шесть человек, пункт назначения — Севастополь, курс — по усмотрению. А они и до этого держались тесной пятеркой — все, что осталось от разведроты: Лаврухин, Майстрюк, Задвернюк, Ведерников и их командир — капитан-лейтенант Литовчук, молчаливый, старше их всех моряк, которого они звали по имени-отчеству: Иван Федорович.

Задвернюк сберег часы, время они знали. Днем решили прятаться, ночами идти, держась высоковольтной линии. Первый день, расставшись с другими группами, провели в скирде соломы. Когда с темнотой пустились в путь — будто и не отдыхали. Снег в поле растаял, ноги вязли, мучил голод. Увидели впереди селение с узкоколейкой, в стороне вразброс — сеялки. Они не знали, что в поселке совхоза «Политотделец» стоят немцы. Решили постучаться в крайний дом, попросить хлеба, но увидели на насыпи людей и решили всем не ходить, а Литовчук послал двоих разведать, что за люди, может, тоже десантники? Вдруг услышали выстрелы, увидели — бежит Задвернюк без шапки: «Уходим, братцы, здесь фашисты, Майстрюка — штыком!» Так их стало четверо.

Когда, измученные бегом, они, не найдя укрытия, свалились прямо на прошлогоднюю стерню, их разбудил рев моторов, ослепил свет фар: оказалось, рядом дорога, по которой двигалась немецкая автоколонна. Перебегать было опасно; они замерли, вдавив себя в землю, и земля уберегла их, но за всю жизнь не испытал ни один из четверых такого чувства беззащитности человека наедине с глухим январским небом, такого, до боли в зубах, бессилия перед судьбой.

И снова шли. Снова им была дорогой плоская до дурноты крымская степь, где на десяток километров ни куста, ни вымоины. От голода и усталости их немолодой командир начинал отставать, и тогда небольшой мускулистый Лаврухин нес его автомат. Шли по-прежнему ночью, днем прятались в соломе, но уже не в теплых скирдах, а в потемневших от сырости грудах прелой мякины. Но и эта осторожность едва не подвела их, когда румынские солдаты взялись возить солому в село, и пока грузили из скирды, лошадка подбирала губами из вороха, где они четверо лежали рядком под тонким слоем половы, и дышала, дышала в лицо пулеметчику, и, казалось, вдохнет еще и сдует с плеча последнюю соломинку…

И счет дням уже потеряли, и счет опасностям, и однажды уже в горах, у самой линии фронта, обнаружили, что прячутся под сопкой, на гребне которой стоит вражеская батарея. Немцы в двух шагах брились, играли на губной гармошке, а Лаврухин, сидя под валуном, «для спокойствия» методически выколупывал ножом громадные гвозди из своих немецких сапог: гвозди эти сильно стучали о камни.

Следующей ночью их все-таки обнаружили и открыли огонь, и тут, рассыпавшись и рванувшись вперед, они потеряли Задвернюка и встретили его уже по ту сторону фронта, у своих.

Семнадцать суток длился этот немыслимый переход. Из сорока шести, вышедших 7 января из ворот дома № 4 на улице Русской, лишь четверо пришли в Севастополь.

Позже, в Севастополе, в одном из боев погибнет капитан-лейтенант Иван Федорович Литовчук. При отступлении из Севастополя Лаврухин потеряет Задвернюка и Ведерникова. Самого его, контуженного, последним катером вывезли на Большую землю, и он еще успел довоевать свое и получить медали за освобождение двух европейских столиц.

С падением Севастополя жизнь в доме № 4 по улице Русской стала совсем тяжелой.

Шло время, а с ним не убывала, а, наоборот, возрастала опасность разоблачения. Как ни соблюдали они конспирацию, а все же мог кто-нибудь услышать еле различимый, но особый стук пишущей машинки, приглушенный мужской голос. Мог войти кто-нибудь в неурочный час и увидеть сохнущее мужское белье. Однажды за Пашей, несшей в сумке пачку листовок, увязался что-то заподозривший полицай. Ей едва удалось, быстро свернув за угол, бросить всю пачку за забор ремонтного завода. Полицай догнал, проверил сумку и разочарованно матюгнулся, конфисковав, правда, половину макуха — круглого брикета подсолнечного жмыха. Через два дня, к Пашиному удовлетворению, одну из этих листовок работница завода передала Ане Кузьменко. Значит, не пропали даром!

Месяц уходил за месяцем, и к прямой опасности присоединилась опасность не голода, нет, — голодной смерти. Давно лопнула коммерческая фирма, основанная на первоначальном капитале — половине мешка пшеничной муки и банке подсолнечного масла — выручка от обмена цыпкинских часов.

Им повезло. Паша встретила в городе знакомую — Лину Т. Лина работала у немцев в карточном бюро при бирже труда. И предложила Паше ни много ни мало — сорок карточек, по которым в разных лавках можно было получить двенадцать килограммов хлеба. Восемь килограммов Паша каждый вечер должна была нести на другой конец города, на квартиру сестер Т., четыре — могла взять себе. К ночи она выматывалась так, что ноги не держали. Потом хлебный паек стал уменьшаться.

Но были и удачи. Их маленькая группа выросла, к ней присоединились работница молокозавода Мария Людкевич, кассир кинотеатра «Красный партизан» Елена Митрофановна Шурло, ее дочь Анастасия и рабочий электростанции Малашков, который дал Цыпкину обещание сделать все возможное, чтобы фашисты при отступлении не взорвали электростанцию.

Отступление… Информации у них по-прежнему было мало, и ничто не говорило об отходе немцев, но уже жило в самом воздухе предчувствие освобождения.

В конце сорок третьего года наши уже стояли на Перекопе. Лежа под полом, Цыпкин и Павлов слышали, как гудит от канонады земля.

Весна сорок четвертого пришла в Крым необычно поздно. В первый по-настоящему весенний день восьмого апреля войска второй гвардейской армии прорвали оборону немцев на Перекопе. Девятого апреля по сакскому шоссе в Евпаторию прибывали гитлеровские войска и, не задерживаясь в городе, спешно направлялись на север, к Перекопу. Десятого апреля шоссе ненадолго опустело, а потом на нем опять показались машины, повозки и пешие, пока еще не густые колонны гитлеровцев, но двигались они уже не на север, а точно на юг, к Севастополю.

Одиннадцатого апреля началось бегство. Двенадцатого — паническое бегство. Утром двенадцатого мальчишки-чистильщики пришли, как обычно, на свое место — на углу приморского сквера. Ящиков со щетками и кремом «люкс» при них не было. Они пришли насладиться фашистским драпом.

Впереди еще год войны. Еще будут бои, еще много верст — все дальше и дальше от Крыма на запад — отшагает со своей ротой боец Алексей Лаврухин. Но для Евпатории самое страшное было уже позади. Выйдя утром во двор, Паша Перекрестенко будто впервые увидела на ступеньках, на тропинке прохваченный апрельским солнцем тополиный пух, услышала сквозь тишину ласковый шум моря, и можно было, не оглядываясь, выйти за ворота, не прячась, пройти по улице. Во дворе она увидела Марусю Глушко. Женщины бросились друг к другу и расплакались. Выдержали, выстояли, дождались своих!

Война подвергла Пашу Перекрестенко и Марусю Глушко двойному испытанию, потребовав от них сначала мгновенной нерассуждающей решимости, затем — в течений двух лет — осознанной и непоколебимой верности долгу.

Может быть, им не удалось сделать много. И все же на их долю выпало достаточно, чтобы до конца дней жизнь каждого была освящена общей их памятью. Хотя бы о самом лучшем. О редком мужестве женщин, каждую секунду смертельно рисковавших собой, своими детьми. Об Аниных стихах. О радости освобождения, которую немногим довелось пережить с такой полнотой. О Евпаторийском десанте и о том, чему враг не мог найти объяснения даже через много лет после войны. Написал же в своих мемуарах Эрих фон Манштейн, что 5 января 1942 года в Евпатории вспыхнуло грандиозное восстание мирных жителей и партизан. Это, конечно, не так: партизаны были в горах, а не успевшие эвакуироваться мирные жители, в основном женщины, дети, старики, не были способны на вооруженное выступление, как мы знаем, обратившее фашистов в бегство. Но правда и то, что десант задал гитлеровцам страха, а у страха глаза велики. И еще правда то, что евпаторийцы, чем могли, помогали десантникам. Сам того не зная, Манштейн воздал должное таким, как Прасковья Перекрестенко, Мария Глушко, Анна Кузьменко.

После войны они разъехались. Перебралась в Симферополь Мария Дмитриевна Глушко. Работает в Новосибирске Анна Кузьменко. В Евпатории осталась только Прасковья Григорьевна Перекрестенко, и жизнь ее, как можно понять из приведенного выше письма, далека от благополучия. Правда, муж ее, Николай Антонович, вернулся с фронта цел и невредим. Но уже в последующие годы она много перенесла горя. Один за другим умирали ее родные — отец, мать, сестра, единственный сын. Сама много и тяжело болела. Нужно было жить, заботиться о муже, о маленьком внуке. И, наконец, как видно из письма в редакцию, дом, в котором она прожила столько лет, стал для нее источником несправедливых, а потому жестоких житейских обид. Подумать только — женщина, спасшая жизнь председателю Евпаторийского горисполкома, судится-рядится с Евпаторийским горисполкомом!

Но что же сам этот председатель Цыпкин, что же Павлов? Оба, кого она скрывала и кто, позови она хоть за сто верст, должны были бы вступиться за нее и напомнить не очень памятливым и не слишком любопытным официальным лицам о ее праве на внимание. Ведь все, о чем она просит, — оставить ее в этом доме, она готова внести за него деньги. Ей отказывают.

Цыпкин ничего о том не знал. Она же была наслышана о его тяжелой сердечной болезни и не хотела тревожить. Тогда, в день освобождения, шатаясь от счастья и дистрофии, так, что даже сбереженный за два года автомат стал тяжел, Цыпкин вышел на запруженные народом улицы и узнал: еще в сорок втором гестаповцы, когда они с Павловым только начинали свою жизнь в подполье, привели из Симферополя его не успевшую эвакуироваться жену и двоих мальчиков на Красную горку и расстреляли. Вскоре он навсегда уехал из Крыма.

Павлов жил неподалеку от Евпатории, в областном центре. Орденоносец, персональный пенсионер. Он знал о жилищных тяготах Прасковьи Григорьевны Перекрестенко. Но на прямой наш вопрос ответил с ошеломляющей неприязнью: что заслужила, то и получает. Обойдется и без дома. В подполье проявляла пассивность, работала под нажимом. Кормила ли? Ну, разве что кормила…

Словом, произошло непостижимое. И объяснить это хоть и трудно, но необходимо. Да, так случилось, что по объективным и, к сожалению, субъективным причинам Павлов тогда, в подполье, сделал немного. Но ему захотелось громкой славы, и он сразу после прихода наших решил объявить себя руководителем евпаторийского подполья. Ни Цыпкин, ни Перекрестенко не захотели стать соавторами наспех сочиненных легенд о многочисленных диверсиях, подпольных складах оружия и нападениях на фашистских офицеров, нашли в себе мужество трезво оценить заслуги их маленькой группы. Так из товарищей они превратились в непримиримых противников.

И вот уже в своих мемуарах, изданных и неизданных, Павлов ни словом не упомянул о женщине, которая два года и четыре месяца кормила его, спасала от смерти, рискуя собой и своими близкими. И о соратнике по десанту и по подполью С. Н. Цыпкине тоже не упомянул. Устно же распространял нелепые и небезобидные вымыслы, которые дорого стоили не только Перекрестенко, но и Цыпкину. А Цыпкин в это время уже с головой ушел в хозяйственную работу, предоставив Павлову свободно конструировать себе героическую биографию и в псевдоромантических вымыслах топить то настоящее, что у них действительно было.

Вот как случилось, что, когда пожилой и больной Прасковье Григорьевне Перекрестенко потребовалась помощь, некому было напомнить о ней местным официальным лицам. Напомнить хотя бы о том, кто был хозяйкой конспиративной квартиры в доме № 4 по Русской, где горисполком торжественно открыл мраморную мемориальную доску.

Но почему, собственно, надо напоминать, разве не естественно — помнить? Ведь речь не столько о нерешенном гражданском деле, сколько о гражданском долге, о памяти, через которую никому не позволено переступить.

В День Победы, 9 мая, севастопольский слесарь Алексей Никитич Лаврухин вместе с женой Ольгой Прокопьевной и младшими детьми приехал в Евпаторию. Воспоминание о коротком трагическом десанте жило в его душе и ждало своего часа. Вот набережная, где они высаживались под огнем на заснеженный ночной берег. Мостовая, где подрывались на гранатах раненые, когда уже никто и ничем не мог им помочь. Жена и дети устали, но Лаврухин молча, упрямо, не спрашивая дороги, искал улицу Русскую. И хотя в Евпатории он был один раз в жизни — двадцать шесть лет назад с десантом, он нашел и улицу, и дом, где на фасаде на мраморной табличке прочел, что в этом доме с 1942 по 1944 год была конспиративная квартира евпаторийских подпольщиков. Люди помогли ему отыскать Прасковью Григорьевну Перекрестенко. А потом он написал в «Известия». Прочтем его письмо до конца:

«…Я участвовал в Евпаторийском десанте с 4 на 5 января 1942 года. В городе люди думали, что все десантники погибли, но так не бывает, кто-нибудь жив да остается, и вот я столько лет спустя заявляю, что я живой. До этого я молчал, ведь все мы воевали, что кричать об этом! Не буду описывать, что у нас была за встреча с Прасковьей Григорьевной, всякий поймет. Не ошибусь, если назову ее матерью сорока восьми. От их имени, от имени своих погибших товарищей я добиваюсь и буду добиваться, чтобы к ее нуждам отнеслись по справедливости.

А. Лаврухин, бывший моряк Ч. Ф.»

Так для Лаврухина прошлое нераздельно слилось с настоящим, благодарность женщине, не два года, даже не два месяца, — всего одни сутки спасавшей ему жизнь, соединилась с ответственностью перед памятью погибших товарищей. Долг, которым пренебрегали другие, он по-солдатски принял на себя и приготовился нести его с тем же непреклонным терпением, с каким шел тогда степью, перекинув себе на грудь автомат обессилевшего товарища.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Алексей Фомич Задвернюк —

Алексею Никитичу Лаврухину

…Как я мог думать, что ты живой? Когда во время бомбежки вас отмело от нас с Литовчуком, мы остались рядом с Николаем Ведерниковым. Леша, Николая не ищи, не пиши по архивам. В ту же бомбежку его ранило осколком в грудь, он умер у меня на руках. А был он родом из Куйбышевской области, села Большой Яр. Что было дальше — неинтересно рассказывать. На последнем маяке, на аэродроме вместе с бойцами 35-й батареи меня схватили фашисты. Плен, сначала Керчь, потом Рига. Бежал. Около города Двинска опять схватили, отправили на остров Эзель. 7 сентября 1944 года нас освободили. В числе освобождавших был мой родной брат Иван Задвернюк. Опять попал в армию, демобилизовался уже в 1946 году в Ленинграде. Вот встретимся, уж наговоримся.

Есть ли у тебя фотография: мы все вчетвером после выхода в Севастополь. Я захвачу, если у тебя нет, в Москве переснимемся. Значит, жива та женщина, что скрывала нас во дворе? Я ей напишу, конечно.

Больше-Мурашкинский район Горьковской области,

к-з «Путь к коммунизму».

Алексей Никитич Лаврухин —

Прасковье Григорьевне Перекрестенко

Дорогая Прасковья Григорьевна, спешу поделиться огромной радостью: нашелся Задвернюк! Тот самый Алексей Фомич Задвернюк, что ушел со мной на Севастополь, самый близкий мой фронтовой товарищ. Живет под Горьким, работает в колхозе. Написал ему, сговариваемся о встрече, послал Ваш адрес, он, конечно, и Вам напишет.

Севастополь.

Алексей Фомич Задвернюк —

Прасковье Григорьевне Перекрестенко

Как обещал, пишу о нашей с Лаврухиным встрече. Как Вы знаете, встретиться договорились в Москве. Я приехал раньше, немного отдохнул и поехал встречать на вокзал. На перроне все волновался: узнаем ли друг друга? Медленно подошел поезд, смотрю на окна шестого вагона. Вдруг слышу — поезд еще не остановился, — кто-то сильно стучит изнутри. Лешка! Лаврухин! Узнал… Зажали друг друга в объятиях, у самих слезы, не можем выговорить ни слова. Так и простояли несколько минут.

Семь дней провели с ним в Москве. Были в Мавзолее, во Дворце съездов, а больше разговаривали.

Сердце не стерпело, чтобы не побывать у друга в гостях, так что еду с ним в Севастополь. Заеду, конечно, и к Вам в Евпаторию. Так что ждите еще одного из своих сыновей…

Горьковская область, к-з «Путь к коммунизму».

Примечание автора.

После публикации очерка в «Известиях» (апрель 1969 г.) спорный дом был, разумеется, возвращен П. Г. Перекрестенко, она и сейчас в нем живет. В декабре 1983 г. в нашей газете появились очерки Э. Поляновского «Хроника одного десанта» и «После десанта», где вновь упомянута Прасковья Григорьевна, ныне персональный пенсионер. В очерках Поляновского подробно рассказано о подвиге Ивана Гнеденко, прослежены судьбы А. Лаврухина и А. Задвернюка. К сожалению, того и другого уже нет в живых.

Карское море, белый теплоход

Прошлым летом в Новосибирске я увидела у причала «Марию Ульянову» и взгляда не могла оторвать. Это очень красивое и дорогое речное судно. Белоснежные палубы, музыкальные салоны, прекрасные рестораны, отделанные красным деревом и ажурной медью. Был час отплытия. Играла музыка, со всех палуб махали нам, остающимся на берегу, оживленные пассажиры.

Странное ревнивое чувство овладело мной. Журналистское дело сводит и разводит нас с разными людьми, не то что с судами. Вот и в Новосибирске у меня вполне сухопутная задача.

Ладно, думала я, отчаливайте. А все-таки первым (и единственным в том рейсе) пассажиром на «Марии Ульяновой» была я! Таинственно мерцали за стеклом пустые салоны, плененный и спутанный рояль спал на спине, как пойманный жук, четырьмя ножками кверху. Чуть позванивала узорчатая медь, чуть поскрипывало полированное дерево… Чем бредил тогда наш лайнер в канун отплытия? Речными плесами, туристами, праздничной толпой на причале? В ресторане 1-го класса призрачный клиент требовал призрачную жалобную книгу у призрачного официанта… «Мария Ульянова» в составе каравана речных судов своим ходом шла Северным морским путем в Сибирь, к устью Оби.

Отплывал караван из Архангельска. Поросший мокрым лопушком переулок, вымытые дождем половицы тротуара, приземистый особняк с геранями на подоконниках — все это мало походило на преддверие Арктики. Вывески у крыльца не было, но начальника отряда Лазарева здесь знали. В комнате, набитой народом, сидел за столом немолодой очень усталый человек и листал накладные. Взглянув мельком на мою командировку, он вздохнул и сказал:

— Ну, ладно.

Потом встал и объявил:

— Поздно уже, будем расходиться.

Зевнув, он надел плащ «районные будни» и взял мой чемодан. Мы миновали пассажирские причалы и спустились к самой воде, где под сенью мачт и кранов женщины полоскали белье. По дороге я спросила его, когда отплытие, он неопределенно махнул рукой. Я попробовала узнать еще об экспедиции, предстоящем рейсе, он буркнул что-то вроде: «А!..» и поманил рукой старенький буксирный катер. Пожилой речник перекинул нам трап, в маленькой застекленной рубке мне подвинули высокий, как в баре, табурет, чтобы глядеть на реку, скучающий Лазарев устроился внизу.

Дождь прошел. Над посветлевшей Двиной низко стояли облака, будто их надымили прошедшие за день суда. Справа, как на смотру, выстроился официальный фасад города и двинулся навстречу — мыс Пур-наволок с памятником Петру, старинные лабазы, где разместилась редакция «Правды Севера»; следом проплыли торжественный фронтон Северного пароходства и телемачта, на которой красным пунктиром уже загорались огни. Потом набережную заслонили корабли — сейнеры, грузовые теплоходы, лесовозы, наши и иностранные. Над судами, как над гнездами, нависая клювами, хлопотали краны. Впереди темнел низкий луговой берег какого-то острова. На его сумеречном рейде, сияя нездешней красотой, стоял на якоре белый двухъярусный пассажирский теплоход, поодаль дремали широкозадые морские буксиры. Лебедь среди утят. Так я впервые увидела «Марию Ульянову».

— Ваша этажерка, — сказал снизу Лазарев. — На ней пойдете.

Едва наш катерок ткнулся носом в белоснежный бок лайнера, Лазарев с неожиданной ловкостью вступил на привальный брус, перекинулся через перила, и молчаливые недра теплохода его поглотили. Я полезла следом. Ни огонька не сочилось оттуда — многочисленные окна были наглухо задраены досками и толем. Длинный коридор зато был хорошо освещен, респектабельно сияли зеркальная полировка дверей, стекла салонов, медные завитушки перил. Мне открыли каюту с табличкой «Директор ресторана». Все равно. Лайнер как опустевший город. Занимай любую каюту.

Команда — всего тринадцать человек — ужинала в кают-компании. Безлюдное великолепие коридора подавляло, я поняла, что побаиваюсь встречи с незнакомым миром, с людьми новой для меня профессии. Капитан представил меня и объяснил, что я пойду с ними в рейс.

— …Ради нескольких строчек в газете, — продекламировал кто-то.

Все засмеялись, и сразу стало легко и просто.

На следующий день «Мария Ульянова» уходила на другой рейд, где, сбившись в стайки, стояли остальные суда, предназначенные к перегону, — длинные светлометаллические рефрижераторы, элегантные сухогрузные теплоходы «Беломорские», речные танкеры с пятью круглыми цистернами, и еще грузовые теплоходы, названные именами северных мест: «Шокша», «Шала», «Медвежьегорск». К их бортам жались малыши — спеленутые досками, «законвертованные» в дальнюю дорогу пассажирские катера, совсем крошечные МО и чуть побольше ОМ, «омики» и «мошки», неуклюжие квадратные РТ — речные толкачи и еще какие-то суденышки, всего шестьдесят единиц. Большинство из них своим ходом пересекли с юга на север всю Россию, десятки тысяч километров от зеленого Измаила до студеного Архангельска.

Между судами маневрирует экспедиционная «мошка», катерок МО-2, которому тоже предстоит пройти полярными морями, той самой морской дорогой, чья проходимость вообще совсем недавно ставилась под сомнение. «Исходя из имеющегося опыта, — писал уже после похода „Сибирякова“ и дрейфа „Седова“ известный гидрограф и знаток Арктики Л. Брейфус, — можно с уверенностью говорить о том, что в нашу геологическую эпоху не приходится считаться с Северным морским путем, как транзитной морской трассой». Но даже если уже точно знать, что гидрограф не прав, все равно — просто невозможно представить городской «трамвайчик», в каком мы ездим в Лужники, бегущим дорогой Седова, Толля, Русанова.

Между тем экспедиция, которая сначала называлась «арктической», а сейчас носит длинное солидное название «Экспедиция специальных морских проводок речных судов Министерства речного флота», существовала уже два десятилетия. Ее опыт за это время стал достоянием учебников. Даже на сухом языке научного пособия она оценивается как «не имеющая равных в истории мореплавания»…

Причины, способствовавшие созданию столь необычной перегонной «конторы», были чисто экономическими. Богатая реками Сибирь нуждалась в новых судах, а строили их и строят в Центральной европейской части Союза и за рубежом. До войны их в разобранном виде везли по железной дороге, собирали в месте назначения. Пока довезешь, стоимость судна вырастает в полтора-два раза, не считая командировочных, выплаченных инженерам и рабочим-сборщикам, непременно сопровождающим груз на восток. Словом, модернизированный древний способ перетаскивания «волоком». В результате такой теплоход или лихтер начинает плавать года через полтора-два после отгрузки с завода. Перегон куда дешевле.

И все-таки в названии экспедиции слово «специальная» подчеркивает ее необычность. Разница между морскими и речными судами есть: речные корпуса примерно в пять раз тоньше морских. «Немножко толще консервной банки, — шутят перегонщики, — любая льдинка способна нанести нашему флоту серьезный ущерб». Осадка у речных такая, что по сравнению с самым захудалым морским буксиром они — совершеннейшие плоскодонки, да и двигатели у морского буксира раза в полтора сильнее, чем у «Марии Ульяновой».

Мне подкидывают идею: «Знаете, что такое наша экспедиция? Сорок процентов расчета, шестьдесят процентов риска». Записываю в блокнот 40 и 60. Автор идеи, ухмыляясь, удаляется. Еще два человека независимо друг от друга поделились с корреспондентом выстраданной мыслью: «плохая стоянка лучше хорошего плавания». Стоять всем надоело.

Но вот наступает последний «вечер на рейде». Завтра отплытие. Выхожу на палубу, где двое матросов под началом боцмана все время что-то подкрашивают. Внизу на катерке копошатся еще двое, привязывают к корме елку. Зеленый пушистый хвост должен был придать «мошке» устойчивость и нейтрализовать то неприятное в буксируемом суденышке качество, которое официально определяется словом — рыскливость.

По длинной палубе рефрижератора 904 совершает вечерний моцион сам начальник экспедиции товарищ Наянов, лауреат Государственной премии, капитан первого ранга по званию, Федор Васильевич, «папа» — в морской фуражке с крабом, в кожаном пальто с меховым воротником и домашних туфлях: у «папы» больные ноги. Он движется медленно и мерно, аккуратно доходя до конца палубы, огромный и задумчивый…

Медленно вживаюсь в быт экспедиции. В Баренцевом море туман, белая, сплошная, обнявшая мир пелена, которая чуть морщит у борта волной и оседает на поручнях тяжелыми каплями. Тревожная перекличка судов, потерявших огни. Рядом с моим окошком поднимаются и опадают темные в пенных трещинах водяные холмы. В будничной, повседневной жизни судна мало что менялось. Не считать же «происшествиями» тот небольшой аврал, который устроил у себя на камбузе кок Иван Алексеевич, позвавший на помощь ребят, чтобы прикрутить к плите опрокидывающиеся кастрюли с обедом, или пролившиеся у меня в каюте забытые на столе чернила.

Я еще не знала тогда, что этот обычный судовой уклад, это оберегаемое спокойствие и есть самое большое завоевание экспедиции за все время ее существования. Весь наш караван, растянувшийся на добрый десяток миль, ощущался как единое целое, и ближе становились берега. «Подожди, — говорил кому-то в трубку Вадим, радист, — сейчас сбегаю в Амдерму за погодой». И вся Арктика с ее блуждающими циклонами и проходящими судами, полярными станциями и маяками на островах оживала, заселялась. Где-то слышат и позывные нашей армады, короткое странное слово ЕКУБ. В определенные часы через «Марию Ульянову» осуществлялась связь с флагманским судном и обеспечивающими буксирами — головным и замыкающим, и в рубке, смягченные расстоянием, звучали голоса капитанов. Особое, изобилующее повторениями, построение радиофразы: «„Кронштадт“, „Кронштадт“, я — „Шала“, я — „Шала“, у меня сорвало буксир, сорвало буксир…» «Слышу вас, слышу, иду к вам…»

И пока мы в уютной радиорубке слушали перекличку, «кронштадтцы» пытались поймать неуклюжий квадратный речной толкач, крутившийся на волнах, как карусель. Спасать никого не приходилось, людей на толкаче, к счастью, не было, но и принимать конец некому, да и подойти к суденышку нелегко. Пришлось Анатолию Савушкину и Альберту Бубнову совершать акробатический прыжок с борта на борт и ловить трос. Расстояние было слишком велико, ребята едва держались на скользкой палубе. Подключились не усидевшие внизу кочегары, второй штурман Геннадий Котов возглавил «аварийную бригаду». Словом, конец был пойман и закреплен.

«„Кронштадт“, „Кронштадт“, я танкер ноль два, у меня вышел из строя один двигатель, механик говорит, что в морских условиях ремонт невозможен, отстаем помаленьку, отстаем помаленьку, видите ли вы меня? Завишу от вас, жду совета, перехожу на прием». Мы думали, что «Кронштадт» не откликнется, но в рубке зазвучал хрипловатый голос капитана Мстислава Георгиевича Никитина: «Слышу вас, слышу, взять на буксир не могу, у меня толкач на буксире, но вижу вас, вижу и буду присматривать за вами, вот все, что могу пока сделать». Да, танкеру ноль два не позавидуешь. Но в голосе его капитана, отвечающего «Кронштадту», все та же монотонная благожелательность: «Большое спасибо, большое спасибо, присматривайте за нами, это то, что нужно…»

Посильнее прихватил нас шторм при попытке войти в Карское море.

В Баренцевом вода была зелена, как яшма, а здесь густо-свинцовая, недобрая. Капитан Евгений Назарович Сморыго прочертил на карте курс на остров Белый, расположенный над северной оконечностью Ямала. Кажется, на флагмане решили идти напрямик, не ближе к берегу, а «мористее». Мне показалось, что не так уж сильно качало, когда откуда-то гудками подали «сигнал Р» — «слушайте радио». Оказалось, самоходки семьсот семидесятая и семьсот шестьдесят восьмая, самые неустойчивые и немореспособные суда каравана, заявляли о невозможности следовать дальше: зыбь бьет. С флагмана приказали изменить курс — повернуть поближе к берегу материка. Тогда вдруг заколыхался, «запарусил» на бортовой волне наш лайнер, да так, что штурманские карты разом смахнуло со стола, а к боковым окнам льнуло попеременно то море, то небо.

Так вот в чем трудность перегона большого количества судов: то, что для одних благо, другим беда. Тринадцать типов судов! Выбрали для них среднюю скорость, хоть и это из-за различной мощности двигателей было нелегко. А как быть с их различными повадками в условиях шторма? «Мария Ульянова» не переносит бортовой качки, сорок градусов для нее критический крен, а сейчас стрелка почти добралась до тридцати пяти. Длинные, плоские рефрижераторы или танкеры не боятся бортовой волны, но при ударах в лоб начинают изгибаться на волнах, как змейки, рискуя сломаться. При этом они даже лучше переносят большую волну, чем иную зыбь, растягивающую корпус на излом.

У судов в зависимости от их поведения были прозвища. Танкеры, имеющие на продолговатой палубе пять наливных баков, назывались «щепками с пятью кастрюлями»: «Смотрите, смотрите, как кастрюли ходят взад-вперед, как на плите!» Сопровождающие буксиры звались «музыкантами». Два из них действительно носили имена Мясковского и Скрябина, но третий-то был «Адмирал Макаров». Особенно многих прозвищ и самых ехидных удостоился наш теплоход. И «шарабан», и «этажерка», и «плетеная корзина», и «шифоньер», и «трельяж». Эти, так сказать, относились к конструкции, а были такие, что высмеивали скрипучие свойства наших салонов, например, «музыкальная шкатулка», «бандура». За всем этим скрывалась и шутливая досада, и вполне серьезное беспокойство за сохранность самого дорогого судна каравана, которое из-за его ничтожно мелкой осадки и высоких надстроек было в конечном счете больше других подвержено качке.

Во всяком случае сейчас «Мария Ульянова» представляла собой невеселое зрелище, и с флагмана поступил приказ — всем поворачивать обратно в бухту Варнека. «Трусы мы, верно?» — через плечо спросил капитан Сморыго. Поднявшийся в рубку стармех Валентин Воронков показал на разворачивающиеся суда, заметил:

— Сейчас построятся по ордеру номер пять.

— Как это?

— А так. Побегут во все лопатки, кому как двигатель позволит. Кросс. Соревнование, кто раньше вскочит в пролив.

Так оно примерно и выглядело, наше отступление.

Из-за качки писать невозможно. Раскрываю взятую в библиотеке и безнадежно просроченную книгу Нансена и на двести одиннадцатой странице неожиданно читаю следующее: «Эта спокойная размеренная жизнь действует благотворно, и я не могу припомнить себя когда-либо столь здоровым физически и уравновешенным духовно, как сейчас. Я готов порекомендовать полярные страны, как отличный санаторий для слабонервных и надломленных — говорю вполне серьезно… Нам, когда вернемся домой, писать будет не о чем». Уж если Нансену не о чем.

История Арктики, настоянная на пустынных ветрах, обступает нас со всех сторон, теряется ощущение времени, прочитанное удивительным образом смыкается с увиденным. И Нансена я читаю здесь совсем не так, как читала бы на берегу.

Вот кто был фантастически удачлив, и вполне заслуженно, словно человек в его лице еще до рождения заключил с судьбой договор, и оба на этот раз рассчитывались честно. Он дружил с эскимосами и ненцами, хоть и не раз ловил на себе их укоризненные взгляды: «Какой же это большой начальник? Работает, как простой матрос, а с виду хуже бродяги». Спутники его боготворили. Он был счастлив в браке, и его лучшая книга посвящена «Ей, которая дала имя кораблю и имела мужество ожидать». У супругов Нансен было пятеро детей, три мальчика и две девочки. Это был без сомнения очень счастливый человек; его судьба — праздник в истории человечества; мы должны чаще вспоминать о Нансене, при одном его имени у людей должно повышаться настроение.

Между прочим, на шестидесятом году жизни он сделал еще одно открытие, открыв для себя нашу страну, и с этого момента без колебаний употребил всю свою громадную популярность, все свое влияние на то, чтобы помочь молодой республике. Он организует помощь голодающим Поволжья; полученную в 1922 году Нобелевскую премию мира он отдает на нужды социалистического хозяйства. (И по сей день существует совхоз имени Нансена.) Он сам разработал план невиданных «карских» экспедиций — за хлебом, к устьям сибирских рек, Северным морским путем. И не просто консультировал проводку, но и послал своего друга Отто Свердрупа руководить ею. Кстати, в своей книге «Через Сибирь (в страну будущего)» Нансен обосновал возможность и безопасность грузовых рейсов через полярные моря к устьям сибирских рек и в некотором смысле теоретически предвосхитил предприятия, подобные нашей экспедиции, проводящей на Обь, Енисей и Лену речные суда.

Удостоенный высших наград века, он гордился грамотой молодого советского правительства, подписанной Калининым; он считал себя польщенным знакомством с советскими дипломатами Чичериным и Красиным; он, кого на языке прошлого века называли избранником фортуны, гордился своим избранием в почетные члены Моссовета. Так возможно ли не думать о нем, проходя его маршрутом? Мы обогнем остров Свердрупа и проследуем проливом Фрама, и каждое из этих названий отзовется в нас благодарностью и уверенностью, словно витает над советским полярным путем радостный и непреклонный дух Нансена…

На другой день Карское море опять встретило нас штормом, и опять из рубки, как из ложи, мы наблюдали, как в партере беснуется великолепное в гневе жутковато-красивое море, и ждали «сигнала Р», приказа к отступлению. Но то ли прогноз вселял надежду, то ли надоело ждать у Карского моря погоды, то ли Наянов боялся надвигающейся навстречу зимы, а вернее, нынешние волны были все-таки терпимее тогдашней зловредной зыби, но приказ поворачивать так и не поступил. Караван молча и неуклонно шел к востоку, туда, где был откинут для нас мглистый облачный занавес, а за ним лимонной долькой сиял чистый обетованный край неба.

А пока «Марии Ульяновой» доставалось. Она «гуляла» сама по себе, в стороне от общего строя, ходила галсами, стараясь увернуться от бортовой волны. Иногда это ей не удавалось, слышались тяжелые, точно били кувалдой, удары о привальный брус, мелкой дрожью отдавались по всему корпусу, и, когда дрожь стихала, в коридорах еще долго слышались тонкое дребезжание стекла и стоны дерева. Теперь мы смотрели уже не на море, а на овальный нос нашего судна, на то, как оно наподобие циркового тюленя, ловящего мячик, берет этим носом волну. Так еще ходит парусник, стараясь поспеть за ветром.

«Глядите, это же искусство!» — шептал мне представитель речного регистра Моданов. Он был командирован, чтобы обобщать опыт проводки, беспристрастно выяснять возможности и на этом основании устанавливать критерии и ограничения. И вот сейчас в нем проснулся просто моряк, он стоял рядом, забыв о критериях и нормативах, и любовался тем, что не учтешь ни в каких справочниках и инструкциях.

У руля застыл самый опытный матрос первого класса Борис Иванович, глаз — на компасе, рука, что на штурвале, как продолжение компасной стрелки, сам Борис Иванович — частица корабля, самая чувствительная его частица. Рядом над рукоятками автоматического управления ссутулился капитан Сморыго, мне видна только его каменная скула, да и весь он как-то отяжелел, окаменел, так сковали его усталость и напряжение. Мозг корабля, его воля. За спиной капитана уже давно дожидался пришедший сменить его старпом, но капитан не торопился сдавать вахту. Все-таки он остался и в этот момент верен себе, когда, покосившись на нас, вздохнул:

— Я уж постою, мы ведь третьего помощника «обрабатываем», все за денежками гонимся, очень мы денежки любим.

Перед газетчиками капитан не упускал случая сыграть в «отрицательного героя». И я, говоря с ним, почему-то неожиданно для себя впадала в тон репортера-щелкопера из штампованных фильмов. Впрочем, иногда он давал вполне серьезные советы:

— Вот вы радовались: через пять дней буду на Диксоне. И просчитались. В море никогда не говорят «буду», а только «полагаю быть».

Нет, они не были ни «трусами», ни «сребролюбцами», они просто были мастерами и хотели хорошо делать свое дело. А делом их было сберечь, сохранить, сдать в целости и сохранности весь этот пестрый, слабосильный, немореходный речной флот, который им, мореходам, полагалось бы презирать. На этом и держалась морская терпеливая наука, трудовая мудрость полярных пахарей, хитрая стратегия спецмор-проводок. Именно стратегия, а не борьба и не баталия. Стратегия, имеющая в своем арсенале и временные отступления, и обходные маневры, и форсированные марши. Политика мирного сосуществования с капризной арктической природой. Она нелегко обходится людям, зато бережет суда.

У острова Белого в Карском море мы прощаемся с «Марией Ульяновой». Жидко плещет у борта бледно-желтая, явно пресная вода, будто женщины бьют по ней стиральными вальками. Видно, самого Белого достигла, встречая суда, обская волна, да и своих речек на этом пологом острове достаточно. В море не отыщешь границы между странами света, но Белый — это уже Азия, южнее под ним — Сибирь. Еще можно в последний раз окинуть взглядом всю флотилию. Устало покачиваются на рейде наши самоходки, рефрижераторы, грузовые теплоходы, речные катера; последними бросили якоря злополучный танкер ноль два со «скисшим» двигателем и приглядывающий за ним «Кронштадт». Сорока четырем судам каравана уже совсем недолго осталось идти морем, только до Обской губы, а там вверх, по Оби — на Томь и Иртыш, к портам назначения.

Уже поступило по рации распоряжение — мне переселяться на рефрижератор 904, и вскоре пришел «омик». «Корреспондент готов?» — закричали оттуда. Мои вещи уже стояли наготове на нижней палубе, но корреспондент был совсем не готов к подкравшейся как-то неожиданно разлуке с «Марией Ульяновой» и переживал странную внутреннюю растерянность — вот как, оказывается, привыкаешь…

На флагманском рефрижераторе уже волокли на мостик ящик с ракетами. Вот одна, зеленая, взвилась в небо. За ней другая, красная. Медленно огибая флагман, ложится курсом на юг «Беломорский-28». Поравнявшись с нашей «трибуной», «Беломорский» дает протяжный гудок, в ответ над самым ухом приветственно гудит девятьсот четвертый, и Наянов кричит в рупор какие-то напутственные слова. Сколько в его жизни было таких разлук, а он машет вслед уходящему кораблю и опять что-то кричит уже без рупора. Несмотря на стужу, он почему-то без своего кожана, в одной меховой жилетке, ветер треплет концы шарфа, а мимо уже проходит танкер, «щепка с пятью кастрюлями»; отныне его уже никто так не назовет. Танкерам предстоит трудиться в только что осваиваемых районах, обслуживать тазовских геологов и новопортовских нефтяников, открывать навигацию на мелководных притоках заполярной Оби, и тут их мелкая осадка — незаменимое качество.

Последней уходит «Мария Ульянова». На ее мостике я вижу капитана, старпома Марка Дмитриевича, кока Ивана Алексеевича, юного матроса Толика Береснева, остальных… Марк Дмитриевич поднимает ракетницу, с «омиков» тоже стреляют, целый фейерверк повисает над полярным морем. Со стороны в переливающемся свете салюта двухпалубный лайнер сказочно хорош. Он плывет по притихшей воде, все тринадцать человек команды сейчас наверху, я почти слышу, как нежно и мелодично поскрипывают, сейчас верно, медь и красное дерево.

Может, думаю я, где-нибудь на зеленом плесе пригрезится нашему лайнеру тяжелый полярный вал, и вздрогнет он, будто от удара о привальный брус, змейкой скользнет по зеркалам отблеск прощального фейерверка. Сибиряки, берегите «Марию Ульянову». Последним приветом загорается огонек на корме, начальник экспедиции товарищ Наянов сам хватает ракетницу и самозабвенно, как мальчишка, палит в воздух, и когда поворачивается к нам, в его темных глазах медленно гаснут разноцветные искры.

После полудня стук в дверь. Тревога! Я вскакиваю: «Войдите!» В дверях вахтенный, Саша-боцман.

— Меня за вами послали. Начальник экспедиции просит наверх.

Значит, что-то нужно от меня? Лечу по крутой лесенке в рубку. Наянов сидит на своем обычном месте, аккуратно застегнутый, в ушанке с «крабом».

— Посмотрите на облака, — говорит он мне, — вглядитесь в очертания. Там можно найти и город, и самолет, и деревья, и конница идет в атаку.

Облака тянулись вдоль нашего борта плотной бледно-лиловой полосой, по верхнему краю щедро отороченные солнцем, и в их причудливом силуэте я действительно довольно быстро обнаружила и самолет, и город, и конницу, и еще громадного льва, возлежащего на мохнатой подстилке. Так вот зачем он меня звал — смотреть облака!

— Циро-стратус, — сказала наш «ветродуй» Валя Крысанова, не отрывая глаз от новой синоптической карты.

— Что, что?

— Циро-стратус, — так же равнодушно повторила наша синоптичка, — перисто-кучевые.

— Помню, я после училища плавал старпомом, — вступил в разговор капитан Реслакин, — и каждое утро в четыре часа, заступая на вахту, тоже мог подолгу любоваться красотой природы. А потом надоело, просто перестал ее замечать. Вам, корреспондентам, это, конечно, нужно, как фон.

— «Багряное солнце спускалось за горизонт»… Так? — подхватил ехидный второй механик Юра Смирнов.

Наянов не слушал. В просвеченной солнцем, ало дымящейся рубке он сидел на своем троне, как император, довольный тем, что может похвастаться своими владениями. И следующего же человека, показавшегося в дверях, он не замедлил одарить частью этих богатств.

— Погляди, Миша, на облака. Да нет, ты вглядись, вглядись. И деревню в садах увидишь, и дом родной, и коня, и телегу, и пушки в обозе.

Он гордился смуглыми в этот час берегами островов, которые днем были удивительно интенсивного оранжевого цвета, а некоторые — еще и в зеленых разводах и походили издали на разбитый согласно фантазии архитектора-озеленителя парк культуры и отдыха. «Это мох там такой, — с удовольствием объяснил он, — а то есть такие места богатейшие, где железо выступает на поверхность, и скалы от этого кажутся красноватыми». Он и впрямь хорошо изучил эти места — где только за восемнадцать лет не приходилось отстаиваться — и оспаривал представление об Арктике как о стране бесплодной и бесцветной; «а острова, а цветы, а облака!»

А вначале он казался мне не то чтобы сухарем, а все-таки деловым человеком, которому не до облаков, хозяйственником, этаким железным организатором из военных. Да он в значительной мере и был таким. Иначе чем бы держалась его «контора», необычное предприятие, где только треть кадров была постоянной, а остальные — с бору по сосенке, где от людей требовались риск и тончайшее мастерство, «контора», которую он сам создавал и совершенствовал. Меня даже раздражало вначале столь частое упоминание его имени: «Наянов сказал», «Федор Васильевич считает», «а Федор Васильевич знает об этом?». И уж совсем было странно слышать: «Без Наянова экспедиция перестанет существовать».

Как хозяйственный руководитель он сформировался в тридцатые годы. Мне казалось, что это обстоятельство многое в нем объясняет, и положительные его черты — размах, хватку, и отрицательные — невзыскательность в выборе средств и методов, гиперболизированное представление о собственном авторитете, неприятие критики, снисходительное отношение к подхалимам.

Но кое-что сразу же не укладывалось в данную схему, озадачивало. Наянова искренне и безоговорочно любили люди самых различных должностей и возрастов. Я не говорю уж о бесконечно преданном старпоме Марке Дмитриевиче с «Марии Ульяновой», которого Наянов вывез из Сормова, держал в палубных матросах, потом в боцманах и, наконец, заставил выучиться на старшего штурмана. Особые, неподдельно теплые слова находили для него и Сморыго, и осторожный, не бросающий фраз на ветер капитан Гидулянов, и, что еще более любопытно, представитель молодого — грамотного, «переоценивающего всё и вся и не терпящего фальши» поколения моряков — второй механик Юра. В минуту откровенности он мрачно признался, что идеальным требованиям, которые он предъявляет к настоящему с его точки зрения коммунисту-ленинцу, удовлетворяет из всех знакомых Юре людей один Федор Васильевич. Есть над чем задуматься.

А Федор Васильевич в это время бушевал, разнося за что-то капитана Эдуарда Реслакина, остальные ходили на цыпочках, передавая друг другу: «Шумит папа, не с той ноги встал». Да, он был порой резок и нетерпим, и крут, но и отходчив. Не «сам казню, сам милую», а просто не помнил дурного, хоть умел хранить в феноменально цепкой памяти тысячи лиц и фамилий. Опять-таки не особый начальничий шик, а просто знал, как зовут едва ли не каждого, даже самого юного матроса экспедиции, потому что к каждому испытывал интерес.

Однажды я застала его в рубке в необычной для морехода позе, то есть не вглядывался в лежащую впереди даль, а, стоя по ходу спиной, смотрел в заднее стекло. Мы шли вдоль западных берегов Таймыра, красный шнурок на карте в кают-компании круто лез вверх, к северу. Наянов, не оборачиваясь, кричал что-то непонятное.

— Значит, только о себе думаешь, на маленьких тебе плевать? Какой же ты передовой, если на маленьких тебе плевать? Ты, если хочешь знать, в первую очередь о маленьких должен думать!

Реслакин попробовал возразить и потерпел неудачу. В спор он вступал с ходу, автоматически и как-то уж очень монотонно, и Наянов окончательно взъярился.

— Ты молчи, когда я тебе говорю! Я тебе в отцы гожусь, не смеешь мне возражать!

Только вслушавшись и проследив направление наяновского взгляда, я поняла, о чем идет речь. Он смотрел в заднее стекло, туда, где, едва поспевая за нашим флагманом, шли три не новых речных рефрижератора устаревшей конструкции, очень, однако, пригодных для плавания в мелководных верховьях. Переход на Лену давался им с трудом, а тут начал задувать опасный северо-восточный. Уже покачивало, и Реслакин решил прибавить ходу. Тут-то Наянов и вспомнил о «маленьких», об их малосильных двигателях и в весьма эмоциональной форме преподал Реслакину урок коллективизма. С того раза я стала замечать, что сам он, входя в рубку, всегда смотрит в заднее стекло и только потом садится на свой «трон». В общем-то «маленькие» вели себя прилично, и он искренне радовался и умилялся им, будто живым существам:

— Малыши-то, малыши красиво идут, как гребеночка!

Не сразу я оценила эту наяновскую непосредственность и любопытство, интерес к природе и людям, самой жизни, который не притупили ни многолетний тяжкий труд, ни лауреатство, ни власть, ни громадная ответственность.

Впрочем, к ответственности он привык — давно на руководящих постах. В двадцать семь лет демобилизованный краснофлотец Федор Наянов возглавил Рыбтрест, объединивший весь траловый флот Архангельска и Мурманска. Затем учился в Академии водного транспорта и был начальником Управления среднеазиатских рек, комиссаром военно-морских соединений во время войны; с 1948 года — начальник экспедиции спецморпроводок речных судов Министерства речного флота. Типичная биография «обыкновенного» незаурядного человека, выдвиженца, как говорили во времена его молодости.

Теперь-то опыт его экспедиции никого не удивит, осуществленный Наяновым метод буксировки, дающий государству сотни тысяч рублей экономии, вошел в практику мореплавания. Но среди моряков из уст в уста и поныне передается рассказ, как Наянов в первый раз вывел свои «скорлупки» в открытое море… под военным флагом. Капитан первого ранга, он тогда еще не демобилизовался и в споре с морским регистром, не желающим выпускать из порта невиданную флотилию, взял всю ответственность на себя.

Свою личную ответственность начальника он иногда понимает совершенно буквально. Когда в первую проводку шторм «разломал» на волне самоходную баржу, Наянов, немолодой и грузный, первым прыгнул с борта буксира-флагмана на палубу соседнего суденышка. Именно он догадался, как, не теряя ни секунды, спасти людей, оказавшихся в ледяной воде. Он кинулся к борту, обвил ногами кнехт, повис вниз головой и подхватил под мышки первого попавшегося. Наянова втащили на палубу вместе со спасенным им человеком, он вновь повис над водой, протягивая руки следующему…

Во время стоянки у пустынного острова Тыртов мы целой компанией сошли на берег, посетили полярную станцию, полюбовались белой медведицей, спустившейся к самой воде, а когда возвращались, у бота отказал мотор, и сильное морское течение понесло нас мимо борта рефрижератора. Нам бросили конец — не поймали. Все растерялись, кроме Наянова. Он сидел на корме, огромный и неподвижный, а тут — как пружина его подняла — вскочил на скамью и ухватился в последний момент рукой за якорный канат. Сила в его руке была, очевидно, могучая — остановил! А на ногах не устоял — грохнулся со всего размаху о днище. Но мига хватило, чтобы кто-то принял конец, и нас не унесло в море. Он сильно расшибся, его тяжело поднимали на борт; ссутулившись и хромая, он молча ушел в каюту.

Личная ответственность — это его органическая самозабвенная потребность первым принять удар, естественная и молниеносная реакция. Но нет, не просто реакция.

Во время стоянки на Диксоне мне довелось нечаянно наблюдать одну встречу. У ворот диксонского порта, недалеко от памятника норвежцу Тессему, наш капитан «Беломорского-27» Савва Георгиевич Дальк повстречал давнего знакомого — капитана океанского красавца теплохода, на чьих бортах, как говорят поэты, осела водяная пыль всех широт. Капитаны стояли, очень похожие друг на друга, пожилые, интеллигентные, с одинаковыми золотыми нашивками, солидными портфелями в руках, где хранились судовые документы, подлежащие оформлению у начальника порта. Стояли и молча жали друг другу руки. Наконец океанский спросил:

— Ты все у Наянова? Все занимаешься этой авантюрой с речными посудинами? Тебе же предлагали…

Дальк молча смотрел куда-то поверх черных мокрых скал, угольных причалов и серой — в цвет тумана — воды.

— Понимаю, — сказал океанский.

Позже мне рассказали историю дружбы Далька и Наянова.

21 июня 1941 года Дальк привел пароход «Магнитогорск» в Данциг с грузом пшеницы. На следующий день команда «Магнитогорска», отказавшаяся спустить советский флаг, была с побоями загнана за колючую проволоку. На востоке погранзаставы еще удерживали рубеж, а они уже были первыми пленными в фашистском концлагере. Многое пришлось пережить: голод, допросы, смерть товарищей.

Первым, кто в них поверил после войны и не отвел глаз при встрече, был Наянов. Поверив, он тогда же, в 1948 году, зачислил в свою экспедицию. Это не походило на благотворительность, столь чуждую наяновскому характеру, — опытные моряки нужны ему были позарез, новое предприятие, которое тогда еще многие считали прожектерством, только начинало жить. Но он пошел до конца, открыто протянул Дальку руку, смело оборвав кривотолки. В отделе кадров заупрямились: «Бывшим интернированным нельзя доверить навигационные карты». Без карт не поплывешь. Воспрянувший было духом капитан снова сник. «Мне полагается запасной комплект?» — спросил начальник экспедиции у бдительного кадровика и, когда тот ответил утвердительно, велел принести карты. И — под свою ответственность — передал ошеломленному моряку.

Минули годы. Дальку в начале нынешнего рейса исполнилось шестьдесят, его в Архангельске чествовали, поздравляли. Он давно восстановлен в партии, награжден, глубоко уважаем. Капитан-наставник Ю. Д. Клименченко, который стал писателем, вспомнил об эпизоде с картами в рассказе «Резервный комплект».

Последние годы у Федора Васильевича пошаливает здоровье. Боясь за него (все-таки седьмой десяток идет), родные и друзья поговаривают о том, что теперь, когда кадры окрепли и в экспедиции сложилось ядро из высококвалифицированных капитанов и механиков, «папа» мог бы и не ходить в ежегодный полярный рейс. Семья у него большая и дружная, дети выросли, с особенным удовольствием он говорит о внуках. Вообще Наянов очень домовит. А вот прибыл в начале августа в Архангельск, увидел на рейде свою армаду и вздохнул легко, будто груз сбросил, и слезы выступили:

— Ну вот и дома…

О, он совсем не прост, этот «простой советский руководитель», скорее, хитер. Но в главном — этого нельзя было не признать — он не хитрит, не играет с жизнью в прятки и в любое дело, большое и малое, вкладывает ценнейшее свое богатство — личную ответственность, окупая ею власть над людьми.

Реслакин был его открытием. Многих удивило, когда Наянов на ответственнейшую должность флагманского капитана выдвинул одного их самых молодых судоводителей экспедиции тридцатитрехлетнего Реслакина, которому на вид было еще меньше.

Что общего, казалось мне, у Наянова с этим молодым педантом, этаким чистюлей-отличником, жестковатым и заносчивым? А Наянов уже знал, что жестковатость эта — издержки ранней самостоятельности; что чистюля-отличник, с десяти лет оставшись без родителей, стал юнгой, воспитанником военных моряков. «Отцы» быстро смекнули, что мыть на камбузе посуду — не дело для мальца, и списали огорченного парнишку на берег, в училище. В результате у тридцатитрехлетнего Реслакина двадцатилетний морской стаж. В двадцать пять он получил диплом капитана дальнего плавания. Словом, Наянов сумел разглядеть в розоволицем педанте и спорщике крепкий ум, жадное упорство в овладении морской наукой и редкое хладнокровие. Однажды надо было провести необычный эксперимент — испытать новое речное судно при десятибалльном шторме. В моряки-испытатели Наянов предложил Реслакина, и тот не подвел. Два года назад Реслакин провел маленький рефрижератор из Владивостока в Архангельск за одну навигацию, попал в Беринговом проливе в опаснейший переплет, но с честью вышел из пикового положения и судно спас. Наянов понял и оценил в нем стойкость и упорство.

Истекала третья неделя перегона, и караван вот уже несколько дней укрывался от шторма в бухте Норд пустынного острова Тыртова. Наянов выглядел в эти дни невеселым и озабоченным, часто вызывал к себе синоптика Валю Крысанову, требовал анализ погоды. Впереди оставался самый трудный участок пути — пролив Вилькицкого. Помедлишь — коварный пролив закроется ползущим с севера льдом. Недаром слева по ходу каравана мы уже видели в небе над горизонтом мутно-белый граненый отсвет ледяных полей… Но выходить в шторм — для наших судов опасно, нельзя. Мы с Валей жили в одной каюте, я слышала, как по ночам она вздыхала, одевалась, поднималась в рубку. Молодой инженер, впервые попавший в морские условия, Валя тяжело переносила бремя самостоятельности. Наконец решилась, дала «добро» на выход, и — неудача: закачало так, что после четырех часов следования курсом на Тикси пришлось все же возвращаться обратно.

Наянов потемнел, как туча, но ни словом не упрекнул Валю и на людях неизменно хвалил ее, а наедине — подбадривал и со второй попытки момент выхода в море был выбран удачно. Шторм настиг нас уже у самой бухты Тикси.

Эта его способность притягивать к себе людей еще раз поразила меня уже в Тикси, в аэропорту. Достаточно ему было назвать себя, а его имя очень популярно на Севере — улыбнуться, и человек становился другом добродушного великана в распахнутом кожане, из-под которого поблескивала лауреатская медаль. Впрочем, наш требовательный начальник оказался очень терпимым и неприхотливым пассажиром. Мест в аэропортовской гостинице всем не досталось, и нас на четверо суток приютил в красном уголке парнишка-радиотехник. Он молча принес откуда-то раскладушки и матрацы, даже приволок чемодан с картошкой и электроплитку. Наянову раскладушки не хватило, на него ушло… двенадцать стульев.

На пятый день туман рассеялся, солнце блекло засветилось за облаками, а потом ударило отвесно, и с борта ИЛ-18 нам в последний раз открылось невероятное розовое море в терракотовых берегах. Казалось, Север решил порадовать нас на прощанье самыми необыденными своими красками.

Наянов сидел, задумавшись. О чем он думал? О Москве, о встрече с семьей? Об оставшихся на зимовку людях, которым льды преградили дорогу на Амур? Или вспоминал о том, как гудел, провожая его, весь тиксинский порт, как океанские громады, и среди них знаменитая «Кооперация», почтительно чествовали проводчика малых речных собратьев, дерзнувших плыть труднейшей морской трассой. Гудели и пришедшие с Лены «свои» — белый пассажирский теплоход, похожий на «Марию Ульянову», отплававший уже четыре речные навигации, и буксир чехословацкой постройки, пригнанный сюда экспедицией два года назад. «Своих» на сибирских реках ходит уже несколько тысяч.

Многие переименованы: скромную марку предприятия сменила на борту фамилия героя или ученого. Когда-нибудь, подумалось мне, вспыхнет золотом на крутом борту и имя капитана Наянова, потому что таким, как он, суждено непременно превращаться в пароходы, строчки и другие долгие дела.

В центре Зарядья, этого московского «сити», есть еще такие дома-лабиринты, доставшиеся нам в наследство от старой торговорядной столицы, дома, где нынче мирно соседствуют под одной крышей юридическая консультация с «Союзтарой», и мастерская, поднимающая петли на дамских чулках, с «Главнефтеразведкой». За четверть часа до девяти тесны становятся бесконечные галереи, лестницы и лестнички, ходы-переходы — спешит на службу деловой люд. Наянов и тут отличен от других, хотя бы тем, что движется внушительно, не спеша. Не спеша поднимается по узкой лестнице, проходит довольно унылым коридором в уютный маленький кабинет, где дремлет на подоконнике герань, а на столе ждут приготовленные секретарем Галиной Ивановной «исходящие» на подпись. Наянов садится за стол, надевает на нос большие очки. И тут же звонит телефон. И не перестает звонить, пока за окном не догорают последним золотом москворецкие купола.

Со службы он любит ходить пешком. Слева дымится так и не замерзшая за зиму Москва-река, справа гудят снегоочистительные машины; Федор Васильевич идет медленно, огромный и задумчивый. В свежем сыром ветре чувствуется талость февральского снега, горечь набухших почек. Скоро вскроются реки, через всю Россию потянутся к Архангельску суда, чтобы вновь отправиться в полярный рейс. Наянов идет вдоль Москвы-реки, и набережная под его грузными шагами кажется палубой бесконечного рефрижератора.

Примечание автора.

Федор Васильевич Наянов в море уже не ходит, пенсионер. Он только провожает теплоходы; зато экспедиция спецморпроводок у речников живет, развивается. Не так давно отметили юбилей: восьмидесятилетие Наянова.

Почта в Варнек

За углом бревенчатого дома на нартах спал человек. Он спал под открытым небом, и редкие снежинки оседали на его одежде. Он не слышал ни свистков судьи, ни рева болельщиков.

Амдерма праздновала открытие футбольного сезона. Границы поля были очерчены прямо на снегу. У команды белых из-под синих с белой полосой трусов выглядывали черные лыжные штаны, у команды синих из-под белых с синей полосой трусов выглядывали такие же черные штаны. За неимением трибун болельщики толпились вокруг, а самые заядлые забрались на соседние крыши. Страсти были не менее горячи, чем в этот же день и час в Киеве или даже Тбилиси.

А человек спал. Вокруг дремали привязанные к колышкам усталые собаки. Хорей, вертикально воткнутый в снег, стоял, как флагшток со спущенным в знак конца пути флагом; у его основания свернулся крупный лохматый вожак.

Почуяв постороннего, пес заворчал, и совсем не громкий этот звук оказался для спящего громче целого стадиона в минуту гола. Человек легко вскочил, сна ни в одном глазу. Вот уж действительно тесен мир.

— Здравствуйте, Егор Ильич, здравствуйте, дедушка!

Он был все такой же, небольшой, темноликий, густо морщинистый и все же ладный, ловкий в своей широченной малице и аккуратных нерпичьих тобоках. И те же из-под капюшона добрые, детские и в то же время все понимающие глаза.

Взял снимки. Повертел в руках свой портрет, засмеялся, сложил карточки обратно в конверт и спустил в меховой мешок. Спросил только:

— Откуда?

Помнит ли он караван судов, который прошлой осенью отстаивался в бухте Варнек?

— Ага, ага, — закивал Егор Ильич. — Всегда ходит караван. Это капитан Наянов карточки снимал? Нет? Ну, ну, много карточек, всем дам, радоваться будут. Ну, здравствуй-здравствуй.

Нет, право же, тесен мир, если, на двое суток попав в Амдерму, встречаешь знакомого, который накануне пересек с севера на юг ледовитый пролив Югорский Шар!

…Познакомились мы прошлой осенью. На подходе к Югорскому Шару караван речных судов экспедиции спецморпроводок попал в шторм. Начальник экспедиции Наянов назначил местом укрытия бухту Варнек на острове Вайгач.

Вайгач был первым берегом за пять дней пути, и мы, передавая друг другу бинокль, не отрывали глаз от круглых слоновых глыб, по колено стоящих в пене. Первобытный мир, мамонтовое урочище… Но на сумеречном склоне вместе с меркнущим по-осеннему солнцем гасли окна; десяток домов, целый поселок отчужденно глядел на нашу зажигающую огни армаду.

Костя, ленинградский художник, приставший к экспедиции в Архангельске, произнес грустные строчки:

Мы живем у морской бухты.

Никто к нам не приходит, никто

не уходит…

Эрудированный матрос первого класса Борис по удобному случаю объявил, что тоже любит японскую поэзию.

— Японскую? Это же Тыко Вылка, ненецкий поэт и художник!

— Не удивлюсь, — сказал доктор Юрий Дмитриевич, — если сойдем на берег, а вон из того чума выйдет юноша с прической под битла и транзистором на шее.

Утром, когда наша шлюпка пристала к причалу — полузатопленной железной барже, оказалось, что чум — это вовсе не чум, а летняя кухня. И вообще многое оказалось «не». Здесь, на острове в Ледовитом океане, шла жизнь, необычная своей обычностью.

Залив до краев был налит бледной синевой, плоская шершавая поверхность тундры каждым камешком, каждым стеблем вбирала в себя последнее тепло лета. В такой день жители всех широт любой крыше предпочитают небо. Дома пустовали, а на выпряженных нартах, как на завалинке, беседовали хозяйки; другая группа женщин чаевничала на земле у сложенного из кирпичей очага, и домовито ходил по кругу зеленый эмалированный чайник; в котлах дымилось варево для собак — так в южных городах в эту пору дымится варенье. Собаки дремали на солнышке, уткнув в траву лохматые морды. Трава была еще темна и сочна, кое-где в ней мерцали ромашки и бледно-желтые полярные маки. С гостями приветливо здоровались, не проявляя, однако, особого любопытства. Даже малыши, забавно упакованные в малицы, самозабвенно топотали в опасной близости от самых недобрых на вид псов, позванивая подвешенными к поясу колокольчиками.

— Вертолина, Вертолина! — окликнули шестилетнюю девчушку.

Откуда ты взялась здесь, Вертолина, с таким чудным именем?

— С неба.

Оказалось, и правда, с неба. Пятый ребенок охотника Рудольфа Вылки появился на свет в вертолете, который вез его маму в материковую больницу, да не успел.

Словом, к вечеру мы перезнакомились почти со всеми жителями поселка — охотниками, библиотекарями, пастухами, механиками, электриками, продавцами, рыбаками, плотниками. Познакомиться со всеми было нетрудно, так как, несмотря на обилие профессий, людей все-таки немного: взрослых несколько десятков. Просто большинство оказалось «совместителями». Какой же ты охотник, если не умеешь плотничать или сложить печь и не можешь сам отремонтировать промысловую избушку? Какой ты рыбак, если не можешь починить мотор? На Вайгаче из шести карбасов четыре моторных.

На них в здешних водах ловят омуля и сельдь. Во время хороших подходов рыбы уловы исчисляются тоннами. Берут гольца — рыбу, родственную семге, которая водится в многочисленных островных речках. Олени на Вайгаче выгуливаются в полтора раза быстрее, чем на материке, так что годовалый теленок весит со взрослого самца. Бывают зимы, когда на острове добывают по две с половиной тысячи песцов. По весне здесь хорошая охота на морского зверя.

— Нерпа-то, — застенчиво пояснил черноглазый Юра Вылка, — в моде. Видела нерпу, хочешь, покажу?

То, что нерпа в моде, знал, очевидно, еще до плавания оборотистый эрудит, матрос первой статьи Борис. Расстелив на ступеньках шкуру, он любовался золотистыми переливами меха. Рядом с узкогорлой бутылкой румынского рислинга в руках стоял старик. Он казался старым-старым, с лицом темным и морщинистым, как выветренные скалы его острова. Он был в малице и нерпичьих тобоках на ногах, у узорчатого пояса висел на цепочке нож, а из-под капюшона глядели детские и в то же время все понимающие глаза.

— Ты не знаешь, это пиво? — спросил он, протягивая Саше-механику импортную бутылку.

— Нет, Егор Ильич, не пиво, — ответил Саша и, повернувшись к Борису, сказал: — Привет, негоциант! — и, притянув его за бушлат, тихо добавил: — А ну, катись отсюда…

Старик огорченно помаргивал.

— Не пиво и не водка, — повторил Саша, — это квас, дедушка. А отдавать за него целую нерпичью шкуру этой шкуре нельзя.

— Не пиво — не надо, — сказал дед и вернул бутылку.

Борису, видно, чем-то хотелось загладить вину перед Егором Ильичом, и он решил похвалить его нож.

— Красивый нож, — одобрил Борис. — За такую красоту где-нибудь большие деньги дали бы.

— Не продается, не продается! — отпрянув, растерянно сказал старик.

Мы постарались перевести разговор на другое. Оказалось, что и у Егора Ильича, помимо обычных островных рыболовецких и охотничьих обязанностей, есть еще одна должность: почтальон. Зимой, когда над островом блещут сполохи полярного сияния и ему по-стариковски не спится, он запрягает своих собак — а у него лучшая упряжка на острове — и гонит их за сто километров в Амдерму за почтой.

— Все, — грустно завершил разговор Егор Ильич. — Больше не поеду. Совсем старый стал…

На борту Борис оправдывался:

— Дед же ничего не понял и ничего плохого не подумал. О чем ему вообще думать? Вечером лег, утром встал. Может, еще извиниться меня заставите, мол, так и так, сэр, миль пардон.

— Это идея, — сказал доктор. — Жаль только, что на рассвете снимаемся.

На рассвете мы не снялись, не снялись и на другой день; и еще трое суток, просыпаясь, видели перед собой марсианский рельеф Вайгача: плавный, оглаженный сверху льдом и ветрами, он неожиданно круто, остроконечно обрывался к воде. Где-то там, за этими скалами, нагуливал силу шторм, а здесь, в бухте, оправленной в медное кольцо берегов, — тишина.

В поселке мы уже были как бы свои. Доктор сделал две небольшие операции и теперь в сопровождении юной местной фельдшерицы совершал медицинский обход; Саша, перемазанный смазкой, с двумя рыбаками перебирал на берегу мотор карбаса; художник рисовал мужественные индейские лица охотников. Группа моряков, выполняя личное поручение товарища Наянова, приводила в порядок надгробия на расположенном за поселком кладбище.

Там, на холме, над заливом, ветер слабо шевелил пропеллер над могилой летчика, тихо позванивал жестяными табличками с фамилиями моряков и датами, больше военными. Далеко же занесло этих ребят, лежащих над Баренцевым морем, недосягаемо вознесенных над нашими обжитыми широтами, под самый купол земного шара. Седой старпом с соседнего рефрижератора двадцать три года назад схоронил здесь друга-североморца. Теперь он с сосредоточенным лицом спорыми движениями мастерового прибивал покрепче дощечку над могилой своего молодого ровесника. Поглощенный работой, он все пробовал ее на прочность и не спешил уйти даже тогда, когда все остальные по одному и группами спустились в поселок. Кто знает, о чем он думал, оставшись один.

Бориса мы застали в клубе. Он обыгрывал в бильярд местных мальчишек. Бильярд был старый, зеленое сукно давно заменено серым байковым одеялом, но и оно прохудилось посередине.

— Обратите внимание, — многозначительно усмехнулся Борис, кивнув на висевшее на стене объявление: островной совет, призывая жителей бороться за отличное санитарное состояние жилья, объявляет конкурс на лучшую квартиру, — для них высшее достижение культуры — быт нашей окраины. Первый приз тому, у кого больше будильников.

В здешних домах стояли застланные кровати, на полках теснилась разнообразная посуда и самовары, на столах и тумбочках — книги и действительно много будильников. У большинства хозяев на стенах в рамках хранились коллекции фотокарточек — все те же солдаты, молодожены, младенцы, только чуть более узкоглазые, чем в средней России.

Но ведь быт нашей окраины складывался веками, а маленький ненецкий народ шагнул в социализм прямо из первобытно-общинного строя. Его доверчивая открытость всему новому, талантливость и трудолюбие в овладении этим новым не могут не вызывать уважения. Нельзя забывать и о том, что лишь раз в году в этой бухте бросает якорь теплоход, для которого Варнек не случайное укрытие, а порт назначения, что только раз в году на пустынном здешнем берегу выгружают провизию и снаряжение на долгие двенадцать месяцев.

И еще одного не заметил Борис. В сенцах домов висела меховая одежда. Удивительно красивы были крупно, рационально скроенные малицы, паницы, кисы и тобоки, сшитые из умело подобранных оленьих и нерпичьих шкурок, смело и в то же время изящно инкрустированные красным, синим и зеленым сукном. Верно, и зубчатость полярного сияния, и языкатые оползни по весне, и косой бег песца по снегу «закодированы» в условном орнаменте ненецкой одежды.

— Ненцы, между прочим, отличные рисовальщики, — задумчиво сказал Костя.

— Да, — согласился немолодой, молчавший до сих пор островитянин. Лицо у него было какое-то особенное, значительное; черные вьющиеся, как у индуса, волосы откинуты назад, спокойный взгляд из-под тяжелых век; Костя все приглядывался к нему, мечтал, конечно, сделать набросок. — Да, — повторил ненец, — мой отец даже выставлялся.

— Он был художником? — удивился Борис.

— Не совсем. Он был президентом. Тыко Вылка — слышали?

Оказалось, перед нами родной сын знаменитого полярного следопыта, поэта и художника, а после революции первого и в течение многих лет бессменного председателя островного Совета Новой Земли, президента, как он сам себя назвал однажды в беседе с Калининым и как по сей день зовут его в северных стойбищах.

— А вы тоже рисуете?

— Нет, — улыбнулся сын Тыко Вылки, — я охотник. Двести капканов ставлю в тундре. Сын рисует.

Но внуку президента было не до нас. Внуку сегодня предстоял первый большой визит на Большую землю, первая серьезная разлука с родным островом, потому что завтра, первого сентября, Алеша идет в первый класс. Карие глаза мальчишки были прикованы к светящейся точке над заливом — это солнце било прямо в иллюминатор снижающегося санитарного вертолета, который на этот раз должен был доставить школьников на материк к началу занятий.

Рожицы отбывающих вместе с Алешей ребят были серьезные и даже важные. Плакал, прощаясь с мамой, только совершеннолетний и женатый механик, охотник и рыбак Юра Вылка, живущий на том берегу пролива в Каратайке.

А вечером и наш караван покинул бухту Варнек, ложась курсом на восток. Долго в моей каюте стояли в стакане полярные маки с Вайгача…

— Егор Ильич, вы же говорили, что не поедете больше за почтой.

Старик и сам не знает, как получилось, что поехал. Может, это произошло, когда Валентина Валей родила двойню и к ней прилетел большой доктор из Нарьян-Мара. Счастливым родителям захотелось сообщить об этом событии письмом на материк, а везти письмо было некому — молодые-то в тундре. Егор Ильич не посмел огорчить соседей и повез письмо. На почте в Амдерме ему обрадовались, дали пачку газет и журналов, приглашали приезжать за новой корреспонденцией. Вот так и вышло, что всю зиму ездит и теперь уж будет ездить, огибая разводья, пока пролив не откроет дорогу караванам судов.

Дед заторопился, заторопил вожака, то вполголоса, то громко разговаривая с собаками.

О том, что полетят его нарты наперегонки с весной. Пусть дует ледяной ветер и за любым мысом их может накрыть пургой, но он-то видел лебедей над тундрой, да и гуси уже прилетели, и отел начался в стадах. Бригадир Тайборей ушел с пастухами в Каратайку, чтобы успеть перегнать и другие колхозные стада по льду на Вайгач, потому что нигде нет летом такого корма, как на их острове; много оленей летом на Вайгаче. И людей становится больше. Жена пастуха Пырерки родила сына, еще у Валеев родился седьмой сынишка 22 апреля, Володей назвали, в честь Ленина. О том, что надо спешить, раз уж дальним людям непременно нужно поговорить друг с другом.

— Почта ныне больно большая, — словно извиняясь за торопливый отъезд, повторил он уже для меня, не умея выразить своей собственной, уже до конца дней нерасторжимой связи с заботами, огорчениями и радостями людей его острова, связи, которая и есть его жизнь, его, почтальона, дорога.

Изба Дегтяревых

В лоциях Карского моря среди прочих островов и островков, лежащих вдоль западного побережья Таймыра, упомянут остров Колосовых. На подробной штурманской карте он не больше ногтя, но в лупу можно разглядеть даже точку, обозначенную «изба Колосовых». Таким неожиданным кажется вдруг домовитое деревенское слово «изба», нанесенное на навигационную сетку, словно крик петуха в полярном безмолвии или печной дымок над свинцовой зыбью Ледовитого океана!

В дни и ночи короткой арктической навигации с судов, следующих Северным морским путем, виден окольцованный прибоем кусочек холмистой тундры. Корабли сюда не пристают — нет удобной бухты, да и незачем, но среди моряков бытует полулегенда-полубыль о семье охотников Колосовых, много лет проживших на этом безжизненном клочке суши. С начала войны остров Колосовых необитаем.

— Не Ко́лосовых, а Колосовы́х, — поправил охотник Миша Дегтярев. — На острове в тридцатые годы промышляли братья Колосовые. А в шестидесятых — я.

Так выяснилось, что слухи о необитаемости острова Колосовых были преувеличены.

— Вертолет забросил меня туда поздней осенью, — продолжал Миша. — Избу мы с летчиком нашли полуразрушенной. Печка, конечно, развалилась, в помещении ветер гуляет, а внизу, у мыса, прибой ревет. Летчик меня спрашивает, может, обратно полетим. Обратно я не полетел, но испытать в ту зиму довелось много. Всего испытать. Узнал, и какое одиночество бывает, до галлюцинаций… Да, теперь я знаю и это, — повторил он с каким-то даже удовлетворением.

Но речь его была так проста и неуклончива, так угадывал и предупреждал он чуткой своей прямотой вопросы собеседника, так честно старался быть точным в объяснении самой сложной, пожалуй, поры своей жизни, что заподозрить его в позе или тщеславии было никак невозможно.

Он сам открыл и единственное верное лекарство от одиночества. Оно, конечно, не новое, но ему пришлось открывать его самому. Это работа, работа с рассвета до ночи, и с рассвета снова работа. Входя в дом, накормив собак, сам уже почти не мог есть и, зачастую, не разжигая светильника из нерпичьего сала, не раздеваясь, валился на лавку и засыпал.

Многие считают, что успех в их деле зависит от охотничьей удачи, сезонного промыслового счастья. Чепуха! Успех решает работа. Успех — от слова успей. Чтобы обеспечить успех в зимние месяцы, когда идет песец, охотник должен с весны начать готовить приваду — рыбу, морзверя — мясо для собак. Летом надо собрать плавник на топку, распилить, расколоть, сложить в поленницу. Отремонтировать дом и промысловые избушки, завезти в них дрова и продовольствие. Подошла осень — готовь капканы, а у него их восемьсот. Развези их по тундре и заряди привадой.

И это не говоря о таких повседневных мелочах, как подвоз пресной воды, варка пищи собакам, ремонт и шитье меховой одежды и обуви. Мороз в этих краях до костей достает. Такую малицу и такие тобоки, как нужны Михаилу, ни одна фабрика не изготовит. Все шил сам! Зато даже месячный отпуск не каждый год может себе позволить — «упущу срок, наверстаю ли потом?»

В ту зиму на острове Колосовых Михаил Дегтярев добыл триста шестьдесят песцов. Весной он рьяно взялся за ремонт дома, привел свою мужскую берлогу в порядок, летом все-таки съездил домой в Белоруссию и вернулся на остров не один. С Зиной. В избе Колосовых появилась хозяйка. Сезон был опять удачным. О Дегтяреве заговорили как о лучшем охотнике района. Годом позже он был награжден орденом Трудового Красного Знамени. К этому времени промышлял уже на материке, капканы его стояли вдоль речки Убойная, а изба у самого устья.

Во время нашего разговора Миша несколько раз вставал — проведать собак, задать им корм, внести дров, мороженой рыбы для строганины на ужин. Он суховат, легок на ногу, очень прям, строен даже в неуклюжем меховом балахоне. Ясные светло-карие глаза улыбчивы, но памятью об охоте проступает в них зоркая, ястребиная желтизна, они умеют быть жесткими в опасный миг. Охотника, как и волка, кормят ноги, тысячи километров за сезон. «А еще?» Я вспоминаю Фенимора Купера: «верный глаз и твердая рука».

Разговор у котуха — собачьей выгородки в просторном крытом дворе. Собаки на чужого рычат в сто глоток, кидаются на стенку, исходят слюной. Они не охотничьи, а ездовые, сварливые и жестокие, но трудовые собаки. «А еще?» Похоже, Дегтярев ждет не расхожих общекультурных слов. Он ждет чего-то главного для себя и, не дождавшись, сообщает сам думанное-передуманное: «Главное — научная организация труда!» Миша все-таки очень молод и слово «научная» произносит значительно, курсивом. Да и все мы разве не спешим придумать название, полагая, что тем и объясняем? Не знаю, как насчет науки, а уж организация труда у него, точно, отменная. Крытый двор в идеальном порядке, аккуратная под потолок поленница, тщательно сложенный инструмент, ловко вмазанный в кирпич котел для собачьего варева (Михаил еще и печник), безотказный движок в специальном отсеке, рядом с котухом.

— Охотнику любое знанье не помеха. Оборудовал, как видите, электростанцию, живем со светом. Приспособлю к нартам мотоциклетную фару, тогда и полярная ночь нипочем, а то один раз в метель сорвался вместе с упряжкой с речного обрыва, едва уцелел. Кстати, не слышали, не наладило ли какое-нибудь предприятие выпуск мотонарт? О них одно время много писалось в технических журналах, а сейчас не встречаю. Впрочем, и журналы приходят ко мне оказией с полугодовым запозданием, не успеваешь следить за новинками. А мотонарты нам нужны. Собак люблю, но хлопотно и дорого: вся почти летняя охота и рыбалка для их прокорма. А к механизации охотничьего промысла мы обязательно придем. Мы уж и так с ребятами мечтали: не надо нам личных машин, но вот если бы продало государство нам вездеход.

Дегтярев замолчал, давая мне возможность осознать и запомнить последнее предложение. А потом с деликатностью жителя тундры заговорил о том, что гостю должно быть интересным. Да и намолчался, наверное, на своих зимовьях.

— Охотником стать тянуло с детства. У нас в Белоруссии леса большие, как там партизаны скрывались, конечно, слышали. Отца в бою убили, когда я в пеленках был. Я потом с ружьем исходил все те места. Из отряда, в котором воевал отец, мало кто уцелел, знаю только, что погиб он у своего пулемета.

Я рано уехал из деревни, учился на монтера, служил в армии, потом работал на Диксоне сменным электриком ТЭЦ. И, как бы это сказать, шатающийся был немного парень, друзей менял, ни к чему в жизни не мог прибиться всерьез. Однажды позвали меня на охоту. Съездил в тундру, раз, два… Да нет, дело не в количестве, можно много охотиться и охотником все-таки не стать. Словом, я уже знал: мое это, по мне. Перешел на работу в Коопзверопромхоз и на год отправился в обучение к старому полярному охотнику Антону Даниловичу Марьясову. Ну а на следующую зиму, вы уже знаете, забросили меня вертолетом на остров Колосовых.

Все же удивительно, как современный этот парень, представитель «технического» поколения, быстро освоился в тундре, научился по запаху и направлению ветра угадывать дорогу, полюбил (хоть этого слова и не было сказано) скупую здешнюю землю, находит в ней красоту, успевает соскучиться по ней в отпуске. Иногда мне кажется, что он из породы землепроходцев, тех русских, что первыми некогда пришли на край земли, к этим берегам, людей, чьи безымянные, но по негласной традиции обновляемые, могилы встречаешь неподалеку от зимовок. Стоит чей-то полузаметенный крест и близ зимовки Дегтяревых.

— Только вот жена у меня, — улыбается Михаил, — белого медведя боится.

— И боюсь, — сказала Зина. — Когда тебя неделями нет, я из дома не выхожу. Вон соседка Надя Абода вышла помои вылить, а он за бугорком притаился. Она опрометью в дом, схватила ружье и едва успела выстрелить. Хорошо — наповал…

— Я и Зину учил стрелять, — заметил Михаил. — Глаз ничего, а руки слабые, ружье ходуном ходит.

Зину трудно представить с ружьем в роли отважной подруги охотника, хоть она не хуже других выполняет главную и очень нелегкую работу зимовщицы — обработку песцовых шкурок. Зина очень молода и очень женственна. Чисто промытые каштановые волосы собраны в аккуратный узел, на гладкий лоб падает по моде подстриженная прядка, голубые глаза смотрят открыто и простодушно. В доме у нее порядок, детская кроватка сияет белизной пододеяльника (а стирка здесь тоже вырастает в проблему).

На столике журчит «спидола», на стене огромный в самодельной раме портрет Есенина, любимого Мишиного поэта. За мирной беседой у круглого стола под яркой электрической лампой забываешь, что построена «изба Дегтяревых» на низкой галечной косе у впадения тундровой речки в Карское море, что сейчас, когда ветром отогнало лед, в десяти шагах от крыльца стоит узкая, как лезвие, полоса вороненой океанской воды, а в шторм ледяные брызги оседают на оконном стекле и грохот в доме такой, как от канонады. Забываешь, что соседка, убившая медведя, живет со своим мужем на другой зимовке в нескольких десятках километров, что кругом — тридцать километров вдоль моря и семьдесят в глубь материка — лежат промысловые угодья охотника Дегтярева. В Белоруссии не всякий район — с райцентром, селами, колхозами — так велик, а здесь он — один, нет, теперь — трое!

Наутро мы уезжали. Осталась на восток от нас изба Дегтяревых. Вездеход, срывая наст, в снежной пыли плыл к Диксону. Мы плавно заваливались в овражки, легко взмывали по склонам, как будто мягкие краски тундры — белая и серая — смягчали само движение, ровное, лишенное рывков и тряски. И чтобы мир этот не показался заезжему человеку безжизненным, на холме появились четыре оленя.

Хороши они были! Непонятно, то ли тундра повторяла в холмах и распадках контуры их тел, то ли сами они были продолжением этой плавной земли. Крупный вожак повернул голову в нашу сторону и смотрел, казалось, с любопытством. И так же с любопытством и без страха глядели остальные. Вездеход все так же шел по снегу, все так же привычно, как прибой или ветер, гудел мотор, и я не сразу поняла, что что-то изменилось. Смолк разговор за моей спиной, защелкали затворы; я, ничего еще не понимая, любовалась оленями, а они смотрели на меня. Я увидела ствол карабина, выставленный в открытую дверь, услышала выстрел, громкую ругань, а олени все стояли и смотрели на меня. Наконец, вожак, закинув голову, пренебрежительно повернулся и широкими скачками, первым, стал уходить в сторону.

«Гони!» — с остервенением крикнул кто-то шоферу, и вездеход, лязгнув траками, стал набирать скорость. Какое-то время расстояние до оленей не уменьшалось. Казалось, это я бегу с ними, стелясь над снегом.

Икры сводит судорога, сердце стучит и в перерывах между его буханьем не успеваю ни слова выговорить, ни крикнуть даже. Прямо передо мной раздувающиеся бока тонконогой важенки. На нежном, серовато-белом — в цвет тундры — меху огнем вспыхивает кровь и чуть позже над ухом ударяет выстрел. Стреляли неумело — важенка скачет. Еще выстрел, на этот раз она спотыкается и… все-таки скачет, уже ковыляя, волоча, странно выворачивая на скаку окровавленную ногу. Мне показалось, что она оглянулась. «Перестаньте», — прошу, даже, кажется, хватаю водителя Володю за руку, но в зеркальце над рулем вижу его оскаленное лицо и понимаю, что слова бесполезны.

Еще несколько жестоко плохих выстрелов, и важенка падает на бок, переворачивается на спину, дергает ногами, как будто бежит по серому полярному небу. «Гони!», «гони!» Палят по обессилевшим животным из дверей, окон, невпопад и все-таки впопад; прямо у моей щеки дергается раз за разом ствол, но выстрелов я уже не слышу, а только вижу кровь на нежном палевом мехе, кровь на снегу. Еще одна годовалая телка валится в снег. Два подранка тяжело уходят в тундру. Еще сегодня вечером на запах свежей крови придут за ними волки. Мимо окна вездехода тянут добитую важенку, и остывающий карий глаз смотрит на меня.

Охота — труд. Труд тяжелый, часто опасный. И, как всякий труд, он — честен. Не понимаю, не принимаю охоту — развлечение, жестокую забаву!

Вездеход наш, смердя выхлопом, ползет на запад. Мои спутники смущенно молчат, заговаривают и опять замолкают. На губах у водителя Володи неловкая улыбка. Вспоминаю разговор с Мишей Дегтяревым о вездеходе. Да, рации охотникам нужны, необходимы. А вездеходы? Не знаю.

…В вечерней сумятице московских улиц (особенно, когда навстречу бегут девчата в модных отороченных песцом капюшонах) мне так и видятся они, стоящие на пороге «избы Дегтяревых» у самой кромки Ледовитого океана, — Михаил в своем лохматом малахае и Зина в городском пальтишке с цигейковым воротником.

Сережку из-за наждачного ветра оставили во внутреннем дворе, где он в новой шубке и зеленых фетровых валенках выводит спирали на своем трехколесном велосипеде, а снаружи над размытыми, курящимися поземкой очертаниями земли стояло чистое бледно-синее небо с четкой архитектурой облаков.

Тундра уходила в полярную ночь. Теперь только окна избы Дегтяревых будут светиться до нескорого рассвета и поскрипывать будет близкая земная ось.

Растрата

Проторговалась Валя Фомина, школьная буфетчица. С сентября по декабрь благополучно продавала ребятам печенье и конфеты, носила из совхозной столовой бачки с горячим. А накануне нового года пришла ревизия и обнаружила у Фоминой недостачу.

Растратчицу жалели: куда она теперь, в школе-то свои детишки хоть на глазах. Находились и трезвые головы — пустили, мол, зайца в капусту; перебирали на память последние Валькины обновы: видное стеганое пальто из красной болоньи, золотое кольцо, сама будто хвасталась, — за сорок пять рублей.

В Подгощах Фомины недавно, переехали прошлой весной. Поставили на задах аккуратный домик в два окошка. Обращенная к деревне стена выкрашена в небесно-голубой цвет. Зимой окна занавешены изнутри. Зато, говорят, в теплое время рамы настежь, и по всей улице слышно, как у Фоминых крутят радиолу.

Идет мимо местный парень, завидует: хороши у Фоминых пластинки, новинки эстрады. Идет директор средней школы Виталий Геннадьевич, радуется: весело, дружно живут Фомины. Идет кладовщица Капитолина Васильевна, Фоминым родня, хмурится: говорила, покупайте стиральную машину, а они польстились на музыку. Идет Евгения Соломина, соседская дочь, библиотекарь из Новгорода. Сворачивает к дому, видит разбросанные дрова, обкусанные топором поленья — рубил кто-то неумелой рукой.

Судить Валентину не стали. В пятницу после ревизии вызвал ее к себе директор совхоза и велел идти думать до понедельника. В понедельник она явилась в контору и сказала, что будет платить недостачу из своей зарплаты. Собственноручное ее заявление было подшито в папку «исполнительные акты». Так и договорились.

И не было бы, конечно, тревожного письма в редакцию, если бы не одно чрезвычайное обстоятельство, о котором в селе не то чтобы умалчивают, но пригляделись, привыкли, хоть сейчас даже в голове не укладывается, как это можно было привыкнуть? В доме за голубым фасадом жили четверо детей, старшей из которых, Вале — она-то и растратчица! — к моменту ревизии было пятнадцать лет. Остальные школьники: Коля в седьмом, Таня и Вера — в четвертом. Отец их, совхозный рабочий, умер три года назад, мать с тех пор все болела, в прошлом году в феврале и ее не стало. Старший брат Василий уехал учиться на курсы шоферов от райвоенкомата.

Собирались в свое время отправить всех четверых в школу-интернат, но родственники уговорили оставить под отцовской крышей; только перевезли дом на центральную усадьбу. Нынешняя глава семьи, Валя, в прошлом году окончила восемь классов, на другой день после выпускного бала попросилась на сенокос. Все лето ходила в поле, скопила деньги на то самое пальто из красной болоньи. А осенью вновь встретилась с соученицами в своей школе: подружки сели за парты в 9-м классе. Валя начала торговать в буфете, куда ее пристроили — и сама-де в тепле, и младшие на глазах. Так и жили. Пока не случилась беда.

— Ну как ты думаешь, Валя, — спрашиваю я, — куда все-таки могли деться эти триста рублей?

— Триста пятьдесят один рубль двадцать девять копеек, — поправляет Валя и впервые взглядывает на меня.

— Ты получала товар по весу?

— Нет, весы чего-то не работали.

— А в накладных значилось по весу?

— Когда по весу, когда поштучно.

— Пересчитывала?

— Пересчитывала, — неуверенно говорит Валя.

И вдруг с отчаянной детской обидой начинает рассказывать о грузчиках из района, которые привезут товар, сбросят и кричат: давай скорее расписывайся! Привезли ей зачем-то восемьдесят больших пирогов, а они на следующий день прокисли. Она выставила их на крыльцо. Несвежий суп наутро тоже выливала. О том, что недоброкачественные продукты можно списать, она не знала, а спросить не смела.

Торговать даже в школьном буфете надо уметь. Одной наивной уверенности, что если сама не взяла, то ничего и не пропадет, очевидно, недостаточно.

— Валя, — попросила я после некоторых душевных колебаний, — покажи кольцо.

Валя сняла с пальца колечко. На его внутренней стороне, там, где ставят пробу золота, было четко выгравировано: «Ц. 45 коп.»!

— Почему же ты согласилась платить, если знаешь, что не виновата?

— Приехал прокурор, испугалась…

«Прокурором» оказался новгородский адвокат А. М. Березовский, который по совместительству выполняет в совхозе «Прожектор» обязанности как бы юрисконсульта. Впрочем, на этот раз Березовский был в Подгощах, по его словам, с чисто лекционными целями, ездил пропагандировать среди сельских жителей юридические знания. Он и мне готов дать консультацию, притом бесплатную.

— Эта девочка, — пунктуально разъясняет Березовский, — не должна платить: с одной стороны, то, что произошло в школьном буфете, нельзя квалифицировать как кражу; с другой стороны, как несовершеннолетнюю ее нельзя считать материально ответственным лицом…

— Но ведь она платит! Почему бы вам было не проконсультировать своевременно саму Валю?

— Девочка сама захотела платить, — невозмутимо отвечает адвокат, — по ее личному желанию совхоз вычитает из ее месячной зарплаты по 20 процентов.

Адвокат лукавит: под диктовку «пропагандиста юридических знаний», походя провернувшего в пользу совхоза и это небольшое дельце, Валя «попросила» вычитать из ее заработка по 30 рублей, это совсем не двадцать процентов.

— Да, как, кстати, у этой девочки дела? — благодушно поинтересовался адвокат в конце нашей беседы.

Дела у «этой девочки» к тому времени стали совсем неважные. Какое-то время она совсем не работала. Получив зарплату 8 копеек на руки, Валя весь вечер проплакала у соседки — бабы Нюши Карташевой. Потом баба Нюша еще полночи бегала вокруг дома Фоминых, заглядывая в окна: «Она, Валька, таёмая, умолчливая, боязно, как бы беды какой над собой не сделала»… Неделями жили ребята на рубли и трешки, собранные бабой Нюшей и другими женщинами с их улицы.

Нет, конечно, и совхоз проявлял заботу. Вале решили предоставить высокооплачиваемую работу доярки, чтобы легче погасила долг. Два дня она походила — и не смогла: первая дойка в пять утра, а надо и печь растопить, и своей корове дать корм, и младшим ребятам картошки нажарить, и в школу их проводить. Ей было повезло: перевели на группу телят. Телята оказались смирные, не то что коровы, к Вале быстро привыкли, и работа ей понравилась. Но однажды пришла утром на ферму, а ее телят нет, группу перегнали к новой телятнице. Почему? Так толком ей никто ничего и не сказал.

Понятно, ее не обижали. Видимо, ее просто не принимали в расчет! Не обижали, даже помогали. Школа купила младшим форму, кормила их бесплатными обедами; как-то в прошлом квартале выделили ссуду от рабочкома. Но, видно, помощь помощи рознь. И вот, диву даешься, сколько взрослых авторитетных людей — адвокат, бухгалтеры, дирекция, рабочком — хладнокровно поспешили всю вину, всю меру ответственности возложить на девочку!

В феврале дом с голубым фасадом больше стоял на замке. Над каждой крышей веселый дымок, а над двором Фоминых небо пусто. Некогда хозяйке растапливать печь, в лесу хозяйка. Животновода из нее не получилось, уехала с полеводческой бригадой жерди рубить.

Идет мимо председатель рабочкома Николай Иванович Сапожников, о чем-то думает. О чем он думает? Идет парторг Николай Алексеевич Долотов. Степенно следует куда-то. Идет учительница из средней школы, озабочена: Фомина опять на родительское собрание не пришла, а с Колей сладу нет. Идет кладовщица тетя Капа, родственница, опять хмурится: картошку поморозили, неумехи, коровушку кормить нечем. Идет Женя Соломина, приезжий человек; сворачивает к дому, видит замок, заглядывает к тете Нюше Карташевой, возвращается огорченная, пишет письмо в редакцию:

«…Каково Вале быть главой семьи — с растратой, без денег, без постоянной работы? Ведь существуют наши советские законы. Для подростков ограничен рабочий день, им не положено поднимать тяжести и т. д. А Валя?.. Такая нагрузка по плечу взрослому человеку, да и то, если кто-то дома помогает. Старший брат Вася стал замкнутым, неразговорчивым. Он, конечно, глубже переживает трагедию семьи, понимает серьезность положения. Но он отрезанный ломоть…».

— Так как же, Вася, поступим с детьми? — строго спрашивает директор школы Виталий Геннадьевич.

— Теперь она пусть думает, — добродушно кивает Вася на сестренку.

— Но ведь ты мог бы получить освобождение как единственный совершеннолетний в семье?

Вася мрачнеет, морщит ясный лоб.

— Нет, пойду в армию. Я же на шофера от райвоенкомата учусь.

Директор жестоко разочарован, он сокрушенно разводит руками. Вася не оправдал его надежд. Семейные узы рвутся, каждый думает о себе, никому не дорог отцовский дом…

Но правильно ли возлагать на Васю всю ответственность? Пожалуй, нет такой работы в селе, какую не сумел бы сделать этот парень, крестьянин по рождению, по умению, по охоте. Но, как у каждого, есть у него к какому-то делу пристрастие, к другому он равнодушен, третье и вовсе не любит. Просился Вася в шоферы — сказали: подождешь. Не потому, что шоферы совхозу не нужны, а просто в данный момент в Подгощах решили распорядиться Васиной судьбой иначе.

Спрашиваю, вернется ли он из армии в Подгощи. Вася улыбается и не отвечает.

Могла ли сохраниться эта семья под отцовской крышей — сегодня вопрос праздный. Мне известны колхозы и совхозы, которые растят ребят, лишившихся родителей. Но совхоз «Прожектор» и не настаивает на родительских правах. Даже кладовщица Капитолина Васильевна, родственница, отказалась от мысли о непременном сохранении гнезда Фоминых в его нынешнем виде. Только все беспокоилась:

— Как же с коровой-то? Корова теперь тощая, может, Вальку бы до лета оставить? Летом корову дороже продашь.

У Вали все в Подгощах «тети» и «дяди». По детской привычке она зовет так всех взрослых, кроме учителей. Только директора совхоза называет: директор.

— Ненавижу эту слякоть! — говорит этот директор Геральд Валентинович Яковлев, имея в виду, кажется, все сразу: жалостливость бабы Нюши и разные статьи в газетах на морально-этические темы. — Так настоящего советского человека не воспитаешь!

Боюсь быть необъективной к этому молодому специалисту. Может быть, его подчеркнутое высокомерие и неуважение к людям всего лишь поза, желание приблизиться к идеалу «силы и власти» либо возместить недостаток душевной зрелости; иначе чего бы ему поигрывать злым словом:

— Пусть уезжают, никого не держим, невелика потеря.

Они и уехали. Все четверо.

Для оформления Фоминых в школу-интернат ездила со мной в Солецкий район инспектор Новгородского облоно Мария Сергеевна Андреева.

Ранней весной сорок четвертого года по этой самой дороге на Сольцы, только что освобожденные от фашистских захватчиков, шла полуторка. В кузове три человека: секретарь райкома партии, председатель райисполкома и директор детдома Андреева. Возвращалась Советская власть, и первой ее заботой были дети.

Вот этой женщине вверялись теперь дети Фомины. Таня, Вера и Коля уже живут и учатся в школе-интернате под Новгородом. После вмешательства районной прокуратуры вычтенные из Валиной зарплаты деньги ей возвращены. Валя собирается работать и учиться в вечерней школе.

Метет Подгощи ветер. Непышный снег нынешней зимы прикипел к земле, и ветер срывает только дым с печных труб, самое непрочное, что может унести. Крепкое село Подгощи и… немолодое. Убывает молодежь.

Сколько уже об этом писано и говорено. Можно даже считать это явление прогрессивным, ибо свидетельствует оно о росте производительности сельскохозяйственного труда и высвобождении в связи с этим рабочих рук. Но почему в «Прожекторе», испытывающем пока острый недостаток кадров, «высвобождаются руки» у наиболее производительной части населения?

Меньше года назад пятнадцатилетняя школьница из села Подгощи писала экзаменационное сочинение на вольную тему: «За что я люблю свой край». О детстве в лесной деревеньке Тёс, о том, как будила их по утрам песня жаворонка. О том, как сгребали сено, поливали брюкву. «Когда я закончу школу, — писала Валя, — я обязательно буду работать в деревне».

Будет ли? Вернется ли? Пожалуй, руководители совхоза «Прожектор» даже права не имеют спросить ее об этом. Они и не спросят. А зачем? В прошлом году уехали тридцать семей, в этом — уже десять.

Такая идет растрата.

Новгородская область, с. Подгощи.

Примечание автора.

На корреспонденцию «Растрата» отвечал Новгородский обком КПСС. Оттуда сообщили, что Валентина Фомина устроена на завод имени Ленинского комсомола с предоставлением общежития в г. Новгороде.

За нарушение трудового законодательства директор совхоза «Прожектор» привлечен к дисциплинарной ответственности. Младшие Фомины — Коля, Таня и Вера определены в Подберезовскую школу-интернат Новгородского района. Был ответ и из Министерства юстиции — о том, что президиум Новгородской областной коллегии адвокатов объявил адвокату Березовскому выговор за недобросовестное выполнение профессиональных обязанностей и что, принимая во внимание долголетнюю работу Березовского в органах прокуратуры и в адвокатуре, Министерство сочло возможным этими мерами ограничиться.

Написала в редакцию и сама Валя Фомина: «Я сейчас работаю на заводе, попала в хороший дружный коллектив, устроены и мои младшие. Хочется через газету принести глубокую благодарность людям, которые приняли в нас участие в самое трудное время нашей жизни».

Со временем связь с Фомиными прервалась. Позвонив как-то в Подгощи, в сельсовет, я узнала, что Валентина замужем за сотрудником милиции, живет в районном селе Шимске, там же живут и Вера с Татьяной. Все три сестры — случайно ли? — работают в детском доме.

Несколько лет назад у Фоминых случилось несчастье: трагически погиб младший брат Коля. В Подгощах, в родительском доме, проживает семья старшего брата Василия, работника «Сельхозтехники».

Малая столица

Все своей мерой меряется. Стоят промышленные миллионные города и знаменитые на всю страну поселки, а больше всего людей живет не в них, а в районах, не на всякой карте отмеченных. Какое-нибудь Большое Мурашкино с гордостью называет себя Большим, хотя и не всякий в областном городе слыхал о селе с этим древним именем. Среднерусское Нечерноземье, средний и как будто ничем не знаменитый район, без особых в общем примет. Не глубинка, но и не на бойком месте стоит: тридцать километров от Волги, двадцать пять от железнодорожной станции; сколько таких в России!

Чего только со старыми районами не происходило! Их уже и укрупняли, и делили, прирезывали им землю и колхозы, упраздняли, восстанавливали. Шли годы, и на опыте выяснилось, что нельзя просто так «закрыть» район и открыть его в другом месте, как нельзя без дальних последствий вырубать леса, осушать озера или закладывать моря. За долгие годы уже устоялись границы районов и авторитеты райцентров, определились хозяйственные, торговые и культурные связи с тем единственным городком, которому и быть малой столицей. Нужны какие-то коренные изменения в экономике — нефть, руда или большая стройка, чтобы обжитые места поменяли свой характер. Но не о таком крае мы ведем речь и не о таких переменах.

Большое Мурашкино, здешняя столица, и точно велико. Неэкономно раскинутое со всем размахом малоэтажного строительства по обоим — холмистому и луговому — берегам Сундовика, вдоль его излучины, росло оно вширь, а не вверх, хотя, бывало, издали манило путника позолоченными главами девяти церквей. Ни город Мурашкино, ни деревня; дома как будто сельские, но покрупнее, много полукаменных с высоким крыльцом и глухим забором, с кольцом на калитке.

Мураши, как издавна называют себя жители Большого Мурашкина, не любят нетерпеливых, суетливых, родства не помнящих, старших не чтущих. Гостя принимают в горницах с крашеными половицами, уставленных мебелью новой и завезенной еще с нижегородских ярмарок, кормят пирогами и медом, томленой в печи кашей — древним лакомством, и по субботам попариться водят в баньку: у каждого своя на огороде. Здесь все друг друга знают и раскланиваются на улице, как раскланивались их деды, прадеды и прапрадеды. Есть в народном музее списки ополченцев из Мурашкино, отличившихся при Минине и Пожарском и в войне 1812 года: Кутырев, Устимов, Гладышев… И сегодня те же имена встретишь на меховой фабрике, в райисполкоме, в сельском профтехучилище и на районной Доске почета. Здесь не спросят — кто ты, спросят — чей ты, чьей фамилии.

Старинное село Мурашкино, семь веков стоит; впрочем, возрастом в этих исконно обжитых местах не удивишь: что ни городок, то старина седая, что ни деревушка — сама история. В семи верстах от Мурашкина, в Григорове, родился мятежный протопоп Аввакум, а в семнадцати, в Вельдеманове, — надо же тому случиться — его злейший враг Никитка Минов, он же патриарх всея Руси Никон. Сюда после бунта Марфы-посадницы ссылали восставших новгородцев; считается, что они-то и завезли в Мурашкино меховой и овчинный промысел.

Овчинка стоила выделки. Доставляли ее сюда отовсюду. Персидская, калмыцкая, кавказская овчина выделывалась в течение года — от ярмарки до ярмарки — местными мастерами, умением и добросовестностью, известными всей стране да и за рубежом.

Ни город Мурашкино, ни деревня. «В с. Б. Мурашкине в 1887 году было 856 дворов (из них 853 без посева)». Это данные из работы В. И. Ленина «Развитие капитализма в России». Мурашкино интересовало Ленина, поскольку стало к тому времени не просто столицей окрестных деревень, а центром овчинно-меховой промышленности России. Одевались по-городскому и блюли домострой в обычаях. Была здесь единственная в России школа инструкторов мехового дела, получавшая медали на промышленных выставках в Брюсселе и даже в Буэнос-Айресе, а женились по сговору, девушек воспитывали по-теремному. Свои Кулибины находились на каждой улице, а овчину обрабатывали вручную. Степенно жили и… недолго. Средний срок жизни мужчин не превышал тридцати пяти — сорока лет. «Народ бледнолицый, слабосильный, вырождающийся», — написано о жителях кустарных столиц у В. И. Ленина, отметившего еще одну их черту: «…смотрят с презрением на крестьянина-земледельца…»

Так было. В наше время кустарное ремесло стало фабричным; центры мехового производства давно переместились в Порхов, в Ленинград, в Казань, в Киров и увели за собой из бывшей овчинной столицы целые семьи, особенно мужчин. Оставшиеся утешались вестями, что и на стороне, в чужом краю, земляков отличают по умению. Само же Мурашкино, пережив крутые времена упадка, почти полной утраты себя, запустения, вновь поднялось и заявило о себе как центр сельскохозяйственного района, столица тех самых крестьян, земледельцев и животноводов, на которых сегодняшние мураши привыкли смотреть с уважением: откуда что взялось!

Еще в Горьком, в областном управлении сельского хозяйства, мне говорили: любопытный район. Любопытные люди. Самостоятельные. Другие по нескольку раз на неделе постучатся — за советами, вернее, за указаниями. А эти — сначала сделают, потом расскажут. Самостоятельные и предприимчивые люди.

Когда умер прежний секретарь райкома Серов, в Большом Мурашкине горевали по-настоящему. Жалели покойного, который много доброго сделал в войну и после войны, и, что греха таить, себя тоже жалели. Присматривались к новому секретарю райкома Аулову, нездешнему, неизвестному. Ждали, с чего начнет. К тому времени, когда Аулов прибыл в Большое Мурашкино, район считался слабым и без «хозяйственного лица». Но по всему видно было, что Серов замышлял что-то вполне определенное, да не успел. После него многое в суете реорганизаций потерялось.

Новый секретарь райкома ничего менять не стал. После долгих разговоров с председателями и в производственном управлении он разыскал пенсионера Мосягина, и вдвоем они несколько раз выезжали в колхозы, от фермы к ферме. Везде Аулов видел крупных коров одинаковой табачно-палевой масти и с одинаковым белым пятном на морде, будто бы губы в сметане; животные эти носили немного неуклюжее и торжественное название — большемурашкинский швицизированный скот. А Мосягин одинаковых коров отличал, называл по имени.

Коровы эти были делом всей жизни Мосягина. В его жизни много чего было, но бесполезно, даже неправильно пересказывать внешние события биографии Мосягина, потому что совсем он не из тех людей, чья судьба определяется обстоятельствами, о ком узнают из анкетных данных. Так из графы «образование» выяснилось бы, что за его плечами духовное училище (прогрессивный молодой поп их деревни уговорил отдать туда способного мальчишку), два года духовной семинарии (на третий он сбежал), менделеевские курсы для поступления на естественный факультет Петербургского университета (и поступил бы, если бы не началась первая мировая война), школа прапорщиков (окопные университеты, и новая война — гражданская, и штабная работа в Красной Армии уже в мирное время); тем неожиданнее прочтется в графе «профессия»: зоотехник. Но разные бывают зоотехники. Любознательный крестьянский сын, он с детства страстно любил животных, и чем больше видел и читал, чем старше становился, тем больше ценил в них красоту и продуктивность, именуемую породой, ту избранность, в которой так умно и целесообразно воплотилась власть человека над природой. Всяк из жизненных впечатлений берет свое; а Мосягин даже в давнем галицийском походе запоминал коров в тамошних культурных поместьях.

В начале тридцатых годов обстоятельства благоприятствовали ему настолько, что он смог наконец, демобилизовавшись, заняться избранным делом. Ему пришлось выдержать борьбу: Наркомзем районировал в Мурашкине красногорбатовский скот, Мосягин к этому времени думал иначе. Швицкая порода, происходившая из швейцарских предгорных кантонов, подвижные, выносливые, холодоустойчивые животные, почти не уступающие симменталам в дойности, завезенные в давние времена просвещенным помещиком, казалась ему более подходящей для здешних условий, и он начал восстанавливать ее из местного выродившегося скота.

С легкой руки Мосягина любой крестьянин получил редкую возможность за хорошие деньги, полученные под расписку от чудака-зоотехника, отвести на совхозный двор старую беззубую корову, лишь бы в ней угадывались нужные признаки. Мосягин особо ценил «старух» — они, считал он, ближе к корню породы, пусть успеют принести хотя бы по одному теленку. Районный зоотехник по племенному делу, типичный практик, Мосягин сам принимал телят, сам учил раздаивать, отмахивал за день десятки километров от фермы к ферме, умел ладить с людьми. И при всем том был человеком одержимым, не желавшим считаться с препятствиями, даже такими, как война.

Шел второй год войны. Кто мог в то время думать о новой породе; тут бы при бескормице оставшуюся скотину сберечь. Но Мосягина поддержал секретарь райкома Серов. Вместе с депутатом Верховного Совета СССР А. И. Рагузовой они подписали письмо в Центральный Комитет партии. Смысл письма был такой: в Большемурашкинском районе ведется селекционная работа по созданию высокопородного швицизированного стада, для продолжения племенного дела нужны чистопородные швицы, иначе пропадет почти десятилетний труд. 17 сентября (это число в Мурашкине помнят) пришел ответ: району занаряжены в Костромском племрассаднике пять быков из молодняка швицкой породы, доставка по усмотрению.

А что тут усмотришь? Надвигалась зима. Волга скоро станет, железные дороги забиты… Но если отказаться — не видать потом бычков. Решили гнать животных от Караваева «своим ходом»: двадцать километров в день, сто километров в пять дней. В месяц можно управиться.

Всем миром снаряжали зоотехника Мосягина и пастуха Левакова: один колхоз выделил муку, другой — брынзу. В районной пекарне насушили четыре мешка сухарей. В меховой артели имени Клары Цеткин сшили полушубки, и промкомбинат скатал валенки. Отвезли их на пристань Работки, и осенней Волгой они добрались до Костромы.

И вот надо случиться: так ждали этого часа, а только в Костроме узнали — поздно, бычки уже распределены. Но Мосягин недаром был везучий. В управлении сельского хозяйства он встретил директора Госплемрассадника Горского. Доктор сельскохозяйственных наук, известный ученый, и зоотехник-самоучка, прибывший из Большого Мурашкина с двумя мешками сухарей через плечо, никогда не видевшие друг друга, через пять минут беседовали, как старые знакомые. Так узнают друг друга не родственники, не земляки, встретившиеся на краю земли; для такой мгновенной и искренней симпатии недостаточно кровного родства, недостаточно общих воспоминаний. Здесь нужна более высокая общность — родство душ. Мосягин потом скажет проще: «рыбак — рыбака…»

Горский взялся сопровождать отчаянных приезжих по колхозам. Втроем они объездили десятки деревень Костромского и Нерехтинского районов и все-таки отобрали пятерых бычков — Бархата, Мазурина, Вальтера, Эстона и Фаэтона (и сегодня сладчайшей музыкой звучат для Мосягина их имена). И еще пятерых из молодняка выделил от себя старый знакомый — главный зоотехник из Караваева Штейман. Десять швицев. Мосягин чувствовал себя на седьмом небе, ему не терпелось вернуться в Мурашкино.

До Ярославля быки едва дошли. И стало ясно, что ни за месяц, ни за два домой их не пригнать. А потому ноги сами собой привели Мосягина на станцию, забитую до отказа воинскими эшелонами. Легче Берлин взять, чем добыть вагон, сказал Мосягину встретившийся железнодорожник. Горечь этой шутки оценить могут те, кто помнит — в те дни шли упорные бои за мартеновский цех Сталинградского тракторного завода. Девушки-диспетчеры, посочувствовав, сказали, что есть тут один уполномоченный по заготовкам из Москвы, ему выделен вагон, а скот еще не подогнали, может, уступит свою очередь? Они указали в окно: уполномоченный, совсем молодой парнишка в худом городском пальто как раз маячил на путях. Увидев мосягинский полушубок, парень не мог отвести от него глаз. На том и сошлись: тебе полушубок, чтобы не мерз ожидаючи, нам вагон. Так и доехали; только тридцать километров от станции гнали своим ходом тощих телят, будущих отцов большемурашкинского стада.

Мосягин не помнит уже сейчас всех перипетий костромского похода, но рассказ свой заканчивает так: «В других районах солдаты возвращались к разоренному хозяйству, а у нас на каждой ферме стоял замечательный скот», — эти слова могли бы покоробить, если бы в карих ясных глазах восьмидесятилетнего Мосягина не сияло торжество такой чистейшей пробы.

В Мурашкине была создана станция племенного животноводства; уже не они, а к ним издалека ездили за молодняком. Однако долгие и нелегкие годы еще пройдут, пока с середины шестидесятых годов в районе станут резко расти надои. Рекорды были и раньше: еще в 1959 году Дарья Козлова надоила 6690 килограммов от коровы, больше всех в России; а тут речь идет не об отдельных хозяйствах, а в целом о районе, обо всем его более чем шеститысячном стаде. В мурашкинских колхозах к этому времени тоже позаботились о кормовой базе и о помещениях, и вот — тщательно отобранное стадо отозвалось ежегодной прибавкой молока. В кабинете секретаря райкома числа средних надоев тщательно выписаны: две четыреста в 64-м году; три тысячи (и пять Героев Социалистического Труда) за 69-й; три тысячи четыреста двенадцать — в 1974-м. Это более чем на тысячу килограммов выше среднего надоя на корову по области, при самой низкой в области себестоимости молока, и на тысячу килограммов больше, чем средний надой по Федерации. Незаметный прежде район выходил в передовые.

Для постороннего глаза он и сегодня — средний. Здешние перемены во многом определяются общими сдвигами в развитии среднерусского Нечерноземья. Возможности равные, условия разные. Нужно было найти верное направление, и в Мурашкинском районе его нашли.

Когда-то первый директор совхоза, у которого довелось Мосягину работать, так учил его жить. Если ты руководящий сельскохозяйственный кадр — не задерживайся на одном месте больше трех лет. Первый год вали грехи на предшественника, второй год — обещай, на третий — удирай… Мосягин выслушал, а жить стал, как сам хотел: в одном районе, при одном деле проработал три года и еще три десятка лет.

Уже и дочери Серова и Мосягина — мурашкинские, можно сказать, старожилы, известные на всю округу врачи: Екатерина Александровна Серова — опытнейший терапевт, Анна Григорьевна Мосягина — главный врач районной больницы.

Мосягин десять лет как на пенсии, но и сегодня пользуется большим влиянием в районе. Трудно не попасть под обаяние его живого ума, энергичной памяти, горячей убежденности. Какой ты селекционер, сердится он, если работаешь с девяти до шести? Селекционер — поэт в сельском хозяйстве, нет, это главный конструктор Туполев! Огорчается, что в сельскохозяйственных институтах слабо преподают селекцию, что сын, директор племсовхоза под Горьким, больше занимается хозяйством, чем наукой; вот внук — студент, приезжал в Мурашкино на практику, из того может получиться селекционер.

А сотрудники Большемурашкинского производственного управления, будучи людьми неравнодушными, почти ревниво относятся к популярности колхозного ученого Мосягина, и не из-за себя.

— Время пришло другое. При нынешних масштабах и сплошной механизации ферм колхозному зоотехнику приходится решать новые задачи, тут его правая рука — экономист. НТР — это ведь не только вычислительные машины, не только спутники. Научно-техническая революция происходит в сельском хозяйстве. Нельзя же этого не понимать!

Спорят порой до обид и при встрече отводят глаза; а вот пишу я о них, и видятся они мне не порознь, а все вместе, самостоятельные, предприимчивые люди одного нечерноземного района России.

«Экономическое чудо» в Мурашкине все в районе связывают еще с одним именем — с именем Петра Михайловича Соколова, председателя колхоза имени Ленина. Соколов к двадцати пяти годам жизни был уже заместителем начальника цеха на знаменитом «Красном Сормове», работу любил и судьбу менять не собирался. Однажды ему, молодому коммунисту, предложили выступить на заводском собрании. В повестке дня значилось: о политике партии в области сельского хозяйства и о выдвижении добровольцев на работу в деревню. Соколов сказал все, что он думал по этому вопросу, и получил из зала реплику: «А сам?..» Было это два десятка лет тому назад.

Толковый рядовой армии ИТР оказался талантливым организатором сельскохозяйственного производства. Рассказывают о его смелости, даже рисковости. О том, например, как раздвинул он границы района. Когда районный центр из Мурашкина в шестидесятые годы переводили в Перевоз, кто-то придумал отдать под начало Соколову — мол, этот вывезет — захудалую и совсем не смежную с холязинскими землями деревеньку Медвежью Поляну. И Соколов не отказался, даже уплатил за нахлебников долги государству: дескать, у них земля — значит, будет и прибыль. А когда Большемурашкинский и Перевозский районы вновь обособились, произошел беспрецедентный случай: в нарушение всех границ медвежьеполянцы, успевшие за это время вдвое повысить урожайность, пожелали остаться в составе колхоза «чужого» района.

В одном Соколов был не властен: несмотря на растущие доходы, с 1964 по 1969 год население Холязина и соседних деревень, как, впрочем, и население всего района, неуклонно убывало. Чего только он, говорят, не пробовал! Улучшались условия труда, в каждой деревне строились добротные скотные дворы, а в ответ ушей председателя достигали ядовитые реплики вроде: «хоромы для коров строит». Молодежь не может без культуры? Поставили по деревням клубы, не хоромы, конечно, но вполне пригодные для танцев, репетиций, кино, а молодежь убывала. (В 68-м году — 47, в 69-м — 67, осталось 539.) Материальная заинтересованность? Он добился наивысшей оплаты рабочего дня в районе — 5 рублей 16 копеек в среднем на человека. Провожали парней в армию, дарили им от колхоза часы и электробритвы, к каждому празднику посылали денежные переводы и поздравления, а парни возвращались, и тесны им казались родительские стены, где половину избы занимает русская печь.

За пять лет ушло двести трудоспособных. И тогда Соколов уговорил членов правления на решительный шаг. Взяли у государства большую ссуду и в том же 1969 году заложили Городок, иным на удивление: деньги-то какие! Но Соколов знал, что делает. Просто он тогда раньше других понял, что коренное переустройство села, изменение самого его облика, сближение его уклада с городским бытом выдвигается как очень важная социально-экономическая задача, и учел возможности, предоставленные ему государством. Дневал и ночевал на стройке, и в Новом Холязине состоялись первые новоселья. Зато эффект превзошел ожидания: в следующем же году в колхоз прибыло 111 трудоспособных, а через год — 120!

Когда едешь из Горького на Мурашкино, когда до райцентра остается не более четырех километров, слева по ходу автобуса и покажется Городок. Лежит он в чистом поле, и из окошка читается, как образцовый макет: жилые коттеджи, школа, универмаг, Дворец культуры с застекленным по фасаду фойе, а у самой кромки поля — фигура Солдата у знамени, монумент землякам, не пришедшим с войны. Уходили не отсюда — вон там, на бугре, занавесилось от нас, проезжих, прядями осин Старое Холязино. А это и есть Новое Холязино, колхоз имени Ленина. На целых семь веков Городок моложе Большого Мурашкина и соседних деревень и глядит на них как бы уже из будущего.

Улицы Городка еще не имеют названий, зовут их по именам свезенных деревень. Здесь как-то неловко звучал бы досужий вопрос: не скучают ли жители Тынова, Салова, Ключищ, Дубровки, Калиновки по оставленным гнездам. Кому непременно нужен собственный дом — пожалуйста, традиционный, хотя и кирпичный, с двускатной крышей, со своим огородом; колхоз продает их значительно ниже себестоимости и в рассрочку на десять лет; предусмотрено в Городке несколько и таких улиц. На иной вкус есть экспериментальный порядок домов с двухэтажными квартирами. Большинству же вполне по душе три комнаты со всеми удобствами в четырехквартирном коттедже, с большим приусадебным участком на четыре семьи.

Строить в поле, на пустом месте — тоже идея Соколова. Процесс переселения из мелких деревень — а их в колхозе было тринадцать, — на центральную усадьбу уже шел стихийно, совпадая с интересами производства. Но достройки, пристройки были не в характере Соколова. Заново — так заново. И его опять остерегали: ходишь по лезвию бритвы, производственная база — наипервейшее дело, а холязинцы занялись газовыми плитами, ваннами, центральным отоплением, саженцами для улиц.

Проект Городка был рассчитан на пятнадцать лет, холязинцы построили за пять. В Городке, как в микрорайоне, общая котельная, газовое хозяйство; приходится содержать дополнительный штат — пятьдесят человек работников, включая персонал детского сада, Дворца культуры и т. д. Выгоды в денежном выражении здесь нет, зато сохраняется и множится самый бесценный капитал — рабочая сила. И потом не забывайте, что Городок — не только коммунальные удобства, но и комплексная механизация, даже автоматизация животноводства, и централизация служб управления, и укрупнение мастерских, а это уже прямая выгода, немыслимая при разбросанности деревень. Сейчас Холязино рядом с Городком построило себе первый в области такого масштаба животноводческий комплекс молочного направления на 2400 голов! Там моноблок с автоматикой, с телевизионной установкой…

От Холязина до Горького полтора часа езды по отличному шоссе. Холязинские школьники на своих автобусах путешествуют не то что в Горький — в Третьяковку! В холязинском Дворце культуры и Кио выступал, и горьковская опера. Районные слеты ударников тоже не в райцентре проводились, а у них в Холязине.

Днем Дворец культуры пуст, разве кто забежит в библиотеку. Народа в колхозе все равно еще не хватает, и доярки крутятся от дома до фермы без малого круглые сутки. Работают в Холязине напряженно, Соколов с лентяями и пьяницами крут. Партком по-прежнему держит в поле зрения каждого парня, что служит в армии (посылки, открытки, переводы) или учится в городе. Хорошие бытовые условия, хоть еще не в полной мере, решили проблему кадров, однако здесь отлично понимают, что это совсем не все, что человеку нужно. Работающим предоставляют возможность выбрать дело по душе и повышать квалификацию: больше половины механизаторов и шоферов в Холязине имеют 1—2-й класс, все большее число доярок получает 1-й и 2-й разряды; за классность колхоз платит.

И в чем еще Городок сравнялся с городом, а может, в чем-то на сегодняшний день и опередил: здесь внимательны не только к молодым да здоровым. Не секрет, наши деревенские старики до последнего времени не были избалованы вниманием, а тут, провожая на пенсию, чествуют, вручают по два оклада; а заслуженным колхозникам — еще и почетную табличку на дом, и 25 рублей ежемесячно сверх пенсии, и коммунальные услуги бесплатно. Это не воля «доброго» председателя, это уже статут.

Но почему их сразу так много появилось, «хороших председателей»? То были плохие, а теперь стали вдруг хорошие. Один — случайность, два — совпадение, три — это уже закономерность. Откуда что взялось? В сельском хозяйстве ничего «враз» не бывает. Оно менее подвижно, чем промышленность, и отзывается на капиталовложения, на обновление средств производства порою только через годы.

Слава и престиж Соколова давно вышли за пределы района, но и район в целом меняет свое лицо. Петр Соколов — один из пяти в районе Героев Социалистического Труда — новатор, разведчик, первопроходец, но он заставил за собой тянуться и других. Так было. Теперь уже не тянутся, а порой наступают на пятки, потому что отстающих колхозов в районе практически нет, как нет и похожих друг на друга председателей. Совсем иначе, скажем, чем Холязино, строится колхоз «Родина». Центральной усадьбой служит здесь старое село Рождествено на левом берегу Сундовика, а на правом — растет новая улица Молодежная: в квартирах газовые плиты, паровое отопление. И те же процессы: парень, вернувшись из армии, не хочет жить с родителями в тесноте, а если будет квартира — чего же не остаться, работы здесь хватит на твой выбор.

Есть в «Родине» свой Городок, тоже гордость колхоза, но это механический городок, с отличными, заводского типа, ухоженными мастерскими и гаражами, каких нет и в Холязине. Появилась даже своя «болезнь роста»: ребят здесь больше, чем девушек; на практику в сельскую столовую приходится приглашать из городской кулинарной школы: что же, несколько девушек уже остались. Семь свадеб за год — существенная цифра в колхозном балансе.

В соответствии с генеральным планом заложили детсад и ясли, подготовлена проектно-сметная документация на строительство торгового центра, комбината бытового обслуживания, гостиницы. Старое Рождествено будет тоже постепенно обновляться и за десятилетие — дом за домом — преобразуется. Быстрее не получится: возможности межколхозной строительной организации не позволяют. Холязино — не пример, его строили горьковчане.

Председатель «Родины» Иван Григорьевич Ермаков, здешний уроженец, осторожный, не любящий влезать в долги, предпочитающий обходиться своими средствами, немногословный человек, совсем не похож на быстрого, энергичного Соколова. Но ему сегодня и потруднее, чем Соколову, уже добившемуся признания. Ермакову же приходится рассчитывать на свои силы. Между тем по уровню рентабельности хозяйство, которым он руководит, на первом месте, а в производстве мяса (основной источник денежных поступлений) намного обогнал Соколова! «Родина» — первой в районе занялась интенсивным откормом крупного рогатого скота. А вот по надоям и колхоз имени Ленина, и «Родину» неожиданно опередил колхоз имени Мичурина, который возглавляет недавно выдвинутый из бригадиров председатель Леонид Александрович Логинов; мичуринцы надоили за год в среднем по 3800 килограммов молока от коровы.

У каждого — свое главное звено, своя сильная сторона. У всех жесткий советчик — рубль, хозяйственный расчет. Каждое начинание, каждая хозяйственная операция должны быть экономически обоснованы и оправданы, и ни один председатель — ни смелый Соколов, ни более осторожный Ермаков — не возьмется за новое дело, не согласовав его с экономистом, который, по общему признанию, становится сегодня главной, после председателя, фигурой на селе.

И еще одна общая черта: всем трудно. Деньги появились, но их нужно осваивать, а это значит — только поворачивайся. Рядовым колхозникам покупают путевки, они и по стране и за границу путешествуют. А председатели отпуск откладывают на зиму и потом о нем забывают, редкий выходной себе позволяют. Живут, будто отвечают на тот же вопрос: а сам?..

А может, случай? Может, просто повезло Мурашкину на энтузиаста-зоотехника Мосягина, основавшего большемурашкинское швицкое стадо, на деловых председателей Соколова, Ермакова, Логинова? На того безымянного агронома, который оставил району люцерну? Эта вдвойне — и как отличный корм, и как естественное удобрение при севооборотах — драгоценная культура распространилась по всему району из здешней деревни Городищи. Да что по району — за семенами люцерны едут в Мурашкино со всех концов Союза, от люцерны местные колхозы имеют весьма ощутимую прибыль. А началась эта выгодная люцерна тоже, можно сказать, со случая. Ликвидировали в Городищах в начале войны сортоиспытательный участок, соскочил с подводы агроном, отозвал в сторону бригадира: знай, там на краю поля участок травой засеян, это люцерна, сбереги. Агроном не вернулся с войны, а люцерну назвали городищенской.

Везение — везением, но ведь кто-то должен сберечь всходы, собрать в горсть семена, раздать другим, научить, убедить. Самородок Мосягин мог бы остаться чудаком-селекционером, колоритной фигурой, не поддержи его вовремя умный секретарь райкома Серов. И Мосягин не остался талантливым одиночкой, он стал руководящим зоотехником района, определившим в свою очередь хозяйственную политику окружающих колхозов. Нужно было разглядеть за дерзостью двадцатипятилетнего горожанина Соколова его экономическую хватку, поверить в него. Нужно было после всех реорганизаций вновь вглядеться в прошлое района, чтобы из всех звеньев среднерусского многоотраслевого сельского хозяйства выбрать наиболее перспективное для района направление. Когда-то окрестные села жили для Мурашкина, теперь оно живет ради него, собирая все ценное, что дает местная инициатива, внедряя то, что можно взять у соседей, не давая погибнуть росткам нового, координируя, добиваясь преемственности, столь нужной именно сельскохозяйственному производству.

Но преемственность — это люди, их опыт, их память. В Мурашкине ни администрированием, ни накачками не занимаются, мало заседают, мало вообще сидят за письменными столами, много передвигаются и вопросы стараются решать в рабочем порядке. Но факт остается фактом: сегодняшний авторитет Большого Мурашкина держится на правильном выборе цели и средств, на умелом и разумном управлении жизнью района, на заботе о воспитании и сбережении районных кадров.

Здесь мурашам удается добиваться известной стабильности: за десять лет сменился лишь один председатель колхоза, руководящие работники района работают по десятку и больше лет, по такому же принципу отбираются специалисты в хозяйства, новичок проходит испытание на «приживаемость», особое предпочтение оказывается своим, вернувшимся с дипломом на постоянное жительство. Не так давно районная газета «Знамя» отметила шестидесятилетие первой рекордсменки по молоку Дарьи Козловой, хоть со времени ее рекорда прошло семнадцать лет. Заинтересованность в людях, стремление привязать их к делу и к месту — этим во многом определяется не только благосостояние, но, если хотите, и духовная жизнь района, которая ведь не только из концертов или читательских конференций состоит.

Впрочем, мураши много читают (есть у них неплохая районная библиотека и популярный книжный магазин), знают толк в хоровом пении, есть в Мурашкине и музыкальная школа, и Дом пионеров, и кружки при Дворце культуры; регулярно устраиваются выставки местных художников; есть хороший краеведческий музей, где уже тесно собранным экспонатам.

Но что музей — районные учреждения, кроме нового здания райкома партии, ютятся в купеческих зданиях, магазины, кроме двух новых, — в кладовых и лабазах, склады — в двух оставшихся церквях, больница — в старых, еще земством построенных деревянных домиках…

Похоже, райцентру пока не до себя, руки не дошли, да и денег маловато; при растущем богатстве колхозов и района в целом само Мурашкино не много может себе позволить. Ни город Мурашкино, ни деревня, по-статуту ПГТ — поселок городского типа, но уже в колхозном Новом Холязине этот «городской тип» выражен ярче. Известно, каким Мурашкино было, каким стало; труднее представить, каким оно будет завтра. Неземледельческие центры (определение В. И. Ленина) в условиях развивающегося сельскохозяйственного района — каким им быть через десять, двадцать лет?

Еще пока обеспечивает мурашей работой своя промышленность и учреждения, но вот-вот станет вопрос о трудоустройстве, во всяком случае мужчин. Кажется, в области и это предусмотрели, на окраине заложен цех — филиал одного из горьковских заводов. Правда, стройка внеплановая, неторопливая. Но главное — не случайная ли для Мурашкина, имеет ли отношение к будущему именно этого райцентра?

Есть в Мурашкине своя меховая фабрика, уцелевшая, хоть и претерпевшая за эти годы много преобразований. По числу занятого населения — 600 человек — она самое большое предприятие райцентра; сегодня она реконструируется, завозит оборудование даже из-за границы и ведет при этом периферийное существование. Пути централизованного снабжения явно обошли Мурашкино сырьем, довольствуется оно случайными поделками и продержалось все эти годы тем, что живы еще старики, что есть еще мастера и мастерицы с золотыми руками, которые из лоскутьев величиной в пятак соберут меховой крой шерстинка к шерстинке так, что и шовчика не найдешь. Все это позволяет думать, что уж «дубленку»-то, популярную во всем мире, здесь давно бы освоили. Может, и об этом все-таки стоит помнить республиканским и областным планирующим органам, учитывая и прошлую исконную специфику села, как это учитывается, скажем, при развитии художественных промыслов.

Но, может быть, судьба Мурашкина уже определена, и судьбой этой стало молоко, самое обильное и самое дешевое в области? Много в эти годы сделано государством для колхозов. Повышены закупочные цены, снижены налоги, введена гарантированная оплата труда; после постановления 1974 года о Нечерноземье выделены ссуды, но и заработанными и ссуженными деньгами можно по-разному распорядиться. Здесь есть все — крепкие специализированные хозяйства, ценнейший «первоначальный капитал» — высокопородное продуктивное стадо, есть трудолюбивые и умелые работники, дельные и энергичные руководители колхозов. Уже сегодня из райцентра можно по асфальту добраться до каждого села, а завтра — эта задача уже решается — будут подъезды к каждой ферме. Даже сами мураши своим дорогам удивляются и гордятся ими. Но течет молоко мимо Мурашкина, а в самое районную столицу попадают капли.

Здешний молокозавод — одно название, не справляется и с малой долей мурашкинского молока, приходится возить его к соседям. Не расширение этого слабого предприятия, а строительство нового, современного, может быть, на кооперативных межколхозных началах было бы, очевидно, выгодно и для государства, для потребителей, и для колхозов, для всего района. Это дало бы большой доход от основной продукции — молока, это обеспечило бы на долгие годы население Большого Мурашкина работой и еще сильнее, органичнее связало бы райцентр с хозяйственной жизнью района, сделав его центром не только планирующим, организационным, центром управления, но и центром единого аграрно-промышленного комплекса.

Сейчас районные города и поселки, рядовые в армии населенных пунктов страны, несут на своих плечах значительную долю груза в развитии среднерусского Нечерноземья; завтра встанет вопрос об их собственных возможностях и перспективах в условиях специализации и концентрации сельского хозяйства. У каждого свой характер, своя судьба, свое будущее. Но сколько таких в России!

Примечание автора.

Очерк написан в 1976 году. С тех пор Большемурашкинский район пережил хозяйственный «спад», связанный с тем, что его… «зафилиалили». Под таким заголовком «Известия» печатали проблемное письмо большемурашкинских депутатов о чрезмерном числе «партнеров» сельского хозяйства, не связанных с конечным результатом земледельческого и животноводческого труда, расположивших в райцентре свои «филиалы». Такая организация путала дело, сковывала инициативу предприимчивых председателей. С тех пор многое изменилось.

А вот председатели в Мурашкине все те же, и по-прежнему лидирует среди них Герой Социалистического Труда Петр Михайлович Соколов, человек ищущий, талантливый и самобытный.

Сейчас Большое Мурашкино вновь укрепило свои позиции и по ряду показателей занимает в области ведущие места.

Жареные гвозди

Тикси по-эвенкийски — встреча, по-якутски — причал. И точно: Тикси рожден встречей берега с морем, человека — с необитаемой Арктикой; Тикси утверждал себя как форпост, как пристань на вожделенном Северном морском пути из Европы в Азию. С начала тридцатых годов Тикси — порт. С конца шестидесятых здесь базируется Северо-Восточное управление Министерства морского флота, СВУМФ. Тикси еще и морские ворота Сибири, выход Якутии в океан.

Оживает Тикси в навигацию. Остальное время, прижавшись к сопкам, ухватившись за промороженную тундру, поселок цепко держится на самой кромке Ледовитого океана. И ждет, ждет, ждет своего часа. И когда он, этот час, наступает, день мешается с ночью, ночь становится днем, как будто нарочно для того, чтобы можно было при свете, при солнце работать, работать, работать, будто наконец-то руки дорвались до этой самой работы, будто нет за плечами трудной зимы.

По всем «северам» сезонными приливами появляется рабочая сила. Уже с мая поглядывают на юг капитаны сейнеров, директора рыбзаводов, портовики, прорабы. В этом и особенность арктической жизни, что навигация, путина, строительство, лесосплав в полную силу возможны только летом. Летом одиночками, бригадами, отрядами прибывают на Крайний Север сезонники. Им приходится платить и, разумеется, немало. И все же пока мигрирующий работник обходится предприятиям и стройкам много дешевле, чем свой.

Стоят в Тикси на улице Морской два двухэтажных дома, в домах живут люди. Первый строило Приморское СМУ, местный подрядчик. Два года проволочек, семьдесят тысяч убытка. Второй построен студенческим отрядом: восемь месяцев, пятьдесят тысяч рублей в остатке.

Таковы обстоятельства времени и места, многое определившие в этой истории.

Людмила Щербина была счастливым человеком. Нравилась ли ей работа? Нравился ли ей ее поселок на краю земли? Ее торопливая жизнь взахлеб? Она не думала над этим. Не терпела остановок. Не понимала, как можно чего-то не сделать. Значит, человек не хочет. И тогда оставался выбор: заставить или сделать самой. Она принимала то решение, которое, как ей казалось, быстрее всего приводило к итогу. Иные обижались.

Управление флота могло, конечно, заставить начальника ремонтно-строительного цеха Архангельского взяться за строительство столь нужного морякам жилого дома. Но все понимали, что стройка в этом случае затянется, потому что летом, в разгар сезона, сам Архангельский и часть его «аппарата» уедут в отпуск, потому что все время чего-нибудь будет не хватать, а потом ударят морозы, а потом все раскиснет, а там новое время отпусков… У всех на памяти двухлетнее «выжимание» и «дожимание» дома № 42 по Морской, который строило Приморское СМУ.

Никто никаких приказов о назначении начальника отдела портов и капитального строительства Щербины ответственной за дом не издавал. Да она и не настаивала. Зачем? Важно — дело. В данном случае — дом.

Людмиле повезло. Нашелся студенческий отряд. Да какой! Толковые и умелые ребята. По сметной стоимости главный инженер управления определил фонд заработной платы в сорок тысяч и заключил со студенческим отрядом подрядный договор. Дом, объяснили приезжим, хорошо бы построить за три месяца. Срок, отпущенный природой, а также деканатами и отделами кадров институтов: в состав сводного отряда входили студенты не только дневных, но и вечерних вузов Киева, аспиранты, молодые специалисты. Если строить по старинке — брус на брус, венец за венцом — и в год не управишься. Приняли план молодого архитектора Владимира Прокопенко.

И началась в конце улицы Морской работа странная, постороннему глазу непонятная. Неделя проходит, месяц. На площадке визжат пилы, стучат топоры, машины подвозят брус, а стены не выросли ни на полметра. Но настал день, когда два бульдозера натянули систему тросов и за несколько часов подняли с земли одну большую панель с оконными и дверными проемами. Потом вторую… И вот уже стоит дом фасадом на улицу Морскую, и трепещет над головами собравшихся тиксинцев привязанный кем-то к крайнему венцу букет полярных маков.

Всего два месяца! Невиданные для Тикси темпы! Для Щербины это был эксперимент. Она похудела, не успевала обедать, из управления, не заходя домой, прибегала «к дому». И получилось так, что начальник ОКСа Щербина в нерабочее время стала исполнять должность прораба. Денег за это не получала, на сверхурочные не претендовала, чем создала потом немалые трудности для некоторых должностных лиц.

Позже ее прямого начальника, главного инженера управления, спросят: входило ли непосредственное руководство строительством в обязанности Щербины? «Не входило». В силу каких обстоятельств она его возглавила? «Я считаю, исключительно в силу характера». Эта ее черта упомянута даже в одной официальной характеристике — «в силу чрезмерного стремления к самостоятельности часто работу других сотрудников выполняет лично». Улавливаете некий отрицательный оттенок? А в других документах и вовсе криминал: «Пользуясь бесконтрольностью со стороны начальника управления и главного инженера, сосредоточила в своих руках роль подрядчика, заказчика, прораба и мастера».

Любой стройке необходим учет. Кто-то должен считать, обмерять, нормировать. А как учесть необычный труд ребят? На что закрывать наряд, если стены два месяца лежат на земле и встают за несколько часов? Как считать время, если рабочий день начинается и кончается с солнцем, а солнце в эту пору в Арктике круглые сутки не сходит с неба? Впрочем, в спешке, в горячке все это казалось не главным, не существенным. Щербина была спокойна: она действовала в рамках договора.

Еще в июле она поручила своей подчиненной по ОКСу составить примерный перечень работ на определенную в договоре сумму, как бы единый большой наряд, от которого, по мере готовности дома, можно было бы «процентовать» людям заработок. И создалась ситуация, о которой в приказе по управлению сказано: «Учетно-строительная документация не велась, т. к. Щербина Л. Д. одна не в состоянии была это выполнить, а руководство РСЦ (Архангельский А. Н.) самоустранилось».

Между тем для Людмилы наступили трудные дни. Надо монтировать крышу, но все до единого краны заняты в порту. Отряд простаивал. У многих ребят кончились отпуска и каникулы, таяли летние дни, а с ними и энтузиазм. И киевляне решили: всем уезжать. В ночь с 8-го на 9-е Людмила привела на стройку кран, но никого уже не застала. До утра ревела. Утром сочинила письмо в Киев. В конце приписала о деньгах. Осталось, мол, немного работы и тринадцать тысяч рублей. Возвращайтесь, доделайте и получите свое. Тогда она всех их презирала.

Наконец в октябре приехал Прокопенко с бригадой из трех человек. Из теплого киевского бабьего лета в стужу, когда вымерзает вся влага в воздухе и клубится сухим кристаллическим туманом. Сначала казалось, что работать невозможно. Потом огляделись: а как же другие?

Летом Тикси — райцентр как райцентр — с его учреждениями и стройками, с междугородным телефоном, комбинатом бытового обслуживания, с кафе «Лакомкой», с «Фрегатом» — клубом молодых гидрографов и детской музыкальной школой, с изящной установкой дальней телевизионной связи «Орбита», хорошо видной в створе любой улицы.

Зимой поселок старше, суровее. Дома заметно обглоданы непогодой. С северной стороны здания до крыш привалены плотными, как бетон, сугробами, с южной, тундровой, — оголены, открыты ветрам. Заборов Тикси избегает — их сносит пургой.

На цепочке из трех звеньев удерживается жизнь Тикси зимой: электричество, вода, тепло. Оборвись любое — и жизнь в поселке замрет. И каждое звено — на тоненькой ниточке: ниточка водопровода бежит по сопкам, не в земле, нет, а по земле, в деревянном коробе, пять километров от озера Мелкого до поселка, и еще по поселку к домам, кранам, котельным, теплицам. Ниточка (тоже в коробах) укутанного, упакованного, обшитого досками теплопровода, без защиты человека бесконечно слабого перед морозами и ветрами семьдесят второй широты. Не ниточка — совсем уж бесплотная паутинка линии электропередачи, сжимаемая морозом и растягиваемая ветром. Ветром здесь зовут то, что в других местах считается ураганом, а заседания пурговой комиссии поссовета, решающего вопросы снабжения молоком детсада или работы «скорой помощи», напоминают порой оперативки боевого штаба.

Продолжение улиц — суда. Двадцать семь морских судов отдыхают в бухте Тикси до следующей навигации. Отдыхают корабли, но не их команды. Едва в октябре замерзает море, команды — капитаны, боцманы, механики, матросы — спускаются на лед с бензопилами и кайлами и становятся выморозчиками. А именно: дождавшись, когда лед в заливе достигнет метровой толщины, люди пилят его вокруг судна на квадраты и осторожно выбирают кайлами первый слой. Снял слой сантиметров тридцать и жди. Лед нарастает снизу и с боков (в разрезе это, наверное, похоже на ванну), а сверху, вокруг судна, остается полая майна, пересеченная в нескольких местах нетронутыми перемычками; на них-то в свой срок, по мере углубления майны, как на ледяных стапелях повисает громадина какого-нибудь морского танкера или сухогруза, обнажившего часть корпуса ниже ватерлинии в шрамах и выбоинах трудной арктической навигации. Зеленоватые прозрачные ступени ведут под киль, там, спустившись на три с лишним метра «под воду», устроившись как в обыкновенном цехе, работает сварщик со щитком, торопясь успеть до весны, до оттепели.

Если саму полярную стужу можно обратить на пользу людям и ремонтировать суда, то можно — решил Прокопенко — и строить дома.

От мороза гвозди прикипали к пальцам. Тогда бригадир отыскал на свалке старую чугунную плитку. Они насыпали полную сковороду гвоздей и разогрели. По пустым деревянным клеткам, откуда стужа успела вымести все живые запахи стройки, сладко потянуло каленым железом. И хорошо было, купая руки в тепле, набирать со сковородки полную горсть этих жареных гвоздей, но тут уж бригадир не давал спуску: заметив, что кто-то, отчаявшись, пробует молотком загнать шуруп в оконную раму, молча отбирал молоток и заворачивал шуруп по самую шляпку.

Так прошел октябрь и три недели ноября. Дело двигалось, но медленнее, чем рассчитывали. В конце ноября у двоих окончился отпуск, и они засобирались в Киев. Еще через месяц улетел третий, самый ловкий и молодой, и бригадир Прокопенко остался один. Плотнику одному, без помощника, не вдвое, вдесятеро труднее. Он владел топором, рубанком, алмазом для резки стекла. Но уставал так, что, бывало, в общежитии не мог повесить полушубок на вешалку: организм восставал, противился любому подъемному усилию, любой тяжести. Архитектор, оставивший работу в крупной проектной мастерской Киева ради деревянного объекта у кромки Ледовитого океана, Прокопенко, как и Людмила, был, безусловно, счастливым человеком.

На полученные в декабре деньги Прокопенко пригласил трех местных рабочих, поручил им плинтусы и наличники. А сам занялся лестницей, подъездами. Надо было так организовать малое по объему пространство, чтобы оно создавало ощущение простора и гостеприимства. Только в конце февраля он смог показать Щербине готовую лестницу: экономно решенные пролеты, вместо балюстрады тонкие прутья, пропущенные сквозь перила обоих этажей. «Как струны, — поняла Людмила. — Я знаю, что ты задумал. Это — лира». Потом в описаниях объекта по Морской, 44 с ее легкой руки числилось «лестничное ограждение типа „лира“».

Жарили гвозди, но дело шло! Удавалось даже осуществлять сверх сметы некоторые новшества. Людмиле довелось еще испытать хорошие дни, когда из почти готового дома они втроем — она, Анатолий — муж, даже их пятилетний Андрейка — выгребали строительный мусор. Вот она, реальная возможность строить иначе, чем строили до сих пор! «Возведение деревянного жилдома по Морской, 44, — писала она в те дни на имя главного инженера, — является для нас экспериментальной базой. Открывается возможность снижения стоимости строительства, больше внимания можно будет обращать на культуру и качество строительного дела. Сметная стоимость строительно-монтажных работ по дому 128 тысяч рублей, фактически затрачено 98 тысяч. В настоящее время на объекте остался один человек, которому для окончания плотницких и столярных работ потребуется неделя, десять дней…»

Они не успели. В конце марта Людмила Щербина была арестована.

Арктика всегда ценила сноровку, находчивость, любовь к работе. Слово «трудности» здесь имело свой изначальный смысл: необходимость трудиться. Однако есть люди, склонные придавать понятию «трудности» некий извинительный оттенок. Если на материке деревянный дом положено строить за семь месяцев, то в Тикси — за четырнадцать. Но как раз в Арктике, как нигде, необходимо спешить! Средства, не освоенные в течение лета, остаются замороженными в буквальном смысле. Вот и в нашей истории был человек, который сам спешить не хотел, а чужую инициативу принял как личную обиду.

«Кто по положению должен был с самого начала возглавить строительство жилого дома по Морской?» — спросят на суде у руководителей Северо-Восточного управления Морского Флота. — «По положению, — ответят руководители, — начальник ремонтно-строительного цеха Архангельский». — «Почему не взялись строить?» — спросят у свидетеля Архангельского. — «Приказа не было». — «Нужен специальный приказ?» — «Обязательно даже».

Неизбежность конфликта между Щербиной и Архангельским предопределялась не только резким различием их характеров, но разным пониманием назначения и ценности труда. Как известно, для одних людей труд — смысл существования, для других — средство к существованию. Для Щербины построенный дом — это прежде всего жилье для людей, для Архангельского — очередной объект, без которого он вполне мог бы и обойтись.

Пока стройка шла полным ходом, он демонстративно молчал, старался объект по Морской, 44 не замечать, не забывая, впрочем, включать его в сводки выполнения плана. Зато, стоило отряду уехать и незавершенная стройка начала испытывать затруднения, Архангельский стал действовать активнее. Теперь работники РСЦ стали лично бывать на стройке, добывая данные: бригада уехала (вот справка из гостиницы, вот копии авиабилетов), на объекте работает один Прокопенко! Собрав «досье», Архангельский сигнализировал руководству управления: объемы работ завышены, в нарядах приписки и подставные лица. В уже приведенном выше приказе по управлению операция, вежливо названная «проводимые по инициативе руководства РСЦ выборочные проверки финансовой документации», получила категорически низкую оценку из-за «предвзятости и одностороннего подхода». Но плоды инициативы руководства РСЦ имели еще одного адресата. Копия докладной ушла прокурору.

На первом же допросе прокурор Булунского района Морозов потребовал от Щербины, чтобы она рассказала, сколько денег наворовала на стройке.

Суд принял дело к производству. Значит, все же следствие что-то обнаружило? Обнаружило — и это оказалось совсем нетрудно — нарушения порядка оформления документов, допущенные отнюдь не только Щербиной, но и отделом кадров, бухгалтерией, руководством студенческого отряда, администрацией. Даже сам подрядный договор на 40 тысяч рублей оказался составленным не по форме. Чтобы объективно разобраться и выяснить, не крылся ли за всем этим злой умысел, нужно было определить истинный объем выполненных отрядом работ и установить соответствие его суммам заработка. Другого пути не было.

Но все попытки, предпринятые в этом направлении самой Щербиной и ее руководством, были отвергнуты следствием за ненадобностью. Почему? Не потому ли, что дело, получив разбег, уже развивалось внутри себя, в соответствии со своей логикой? Согласно этой логике, все мелкие и крупные изъяны в строительной документации увязывались в некий узел, свидетельствуя о предварительном сговоре, в центре которого стояла опасная «преступница» Щербина, не зря сосредоточившая в своих руках столько чужих обязанностей.

Впрочем, еще до суда уголовное дело, выражаясь языком строителей, дало существенную «осадку»: прокуратура Якутии исключила из обвинительного заключения приписки объемов работ; сумма «ущерба» уменьшилась на десяток тысяч рублей. Но и того, что осталось, хватило, чтобы народный суд Булунского района Якутии признал Щербину и других виновными в крупном хищении.

В зале судебного заседания в течение двух недель свидетели — строители, экономисты, бухгалтеры, специалисты по труду и заработной плате — доказывали: какая бы система оплаты ни была применена при строительстве дома 44, денег, соответственно количеству затраченного труда, пришлось бы выплатить не меньше, а при аккорднопремиальной системе, пожалуй, даже больше. Подтверждали, что фонд заработной платы остался неизрасходованным, что достигнута экономия. В довершение всего три гражданских истца, среди них представитель райфинотдела, один за другим встали и заявили: поскольку государству не нанесен ущерб, иск отзываем!

Однако мы готовы согласиться, что даже это еще не аргумент. Для юриста важен не только результат, важен еще процесс достижения результата. Сложнейшая этическая проблема цели и средств ее достижения становится бесспорной, когда излагается на языке Уголовного кодекса. Если бы Щербина, как в сказке, построила дом за одну ночь, а из сэкономленных средств присвоила себе хотя бы рубль, она совершила бы хищение.

Но ее бескорыстие, больше того — бессребреничество известны, а теперь еще убедительно доказаны судебным следствием! Почему же она признана виновной? Не потому ли, что суд, решительно размежевавшись с прокурором Морозовым, в свою очередь попал во власть «типовой логики»?

Сезонные бригады, именуемые в быту шабашниками, бывает, не прочь урвать и готовы поделиться при этом с покладистым работодателем. Подобных «строительных» дел по одной только Якутии насчитывается не так уж мало. Оправдательные приговоры в таких случаях редки. Однако в каждом отдельном случае юрист обязан видеть «впервые», глубоко разобраться и в мотивах поведения обвиняемого, принять во внимание и обстоятельства, окружавшие человека, и его личность.

Неудивительно, что Верховный суд Якутской АССР, не усмотрев в действиях инженера Щербины при руководстве строительством и оформлении нарядов умысла на хищение, изменил квалификацию преступления: не хищение, а злоупотребление служебным положением. Но вот как звучит статья 170 УК РСФСР: «Злоупотребление властью или служебным положением, то есть умышленное использование должностным лицом своего служебного положения вопреки интересам службы, если оно совершено из корыстной или иной личной заинтересованности и причинило существенный вред государственным или общественным интересам либо охраняемым законом правам и интересам граждан…» Судите сами, можно ли отнести вышесказанное к Людмиле Щербине?

Ее осудили условно. Условно — вот тут не возникало двух мнений, тут все сошлись со вздохом облегчения, начиная с государственного обвинителя на суде, предложившего принять во внимание, что Щербина в прошлом не судима, имеет ребенка и т. п., кончая публикой, заполнившей самый большой в Тикси зал клуба моряков. Щербина, надо ее знать, и здесь осталась верна себе и, воспользовавшись предоставленным ей последним словом, сказала:

— Меня не надо жалеть. Я сама людей не жалею. Я просто желаю им добра.

Для такого характера реальны лишь полная победа или полное поражение.

Читатель, вероятно, отметил, что есть в нашем повествовании главный герой: Арктика.

Нет, Тикси еще далеко не киногород будущей Арктики (под стеклянным куполом, с зимними садами и бассейнами). Пока тиксинцы гордятся тем, что завершили канализацию старых зданий. Пока в Тикси нет даже генплана («проблема с бородой»), хотя монтажники и плотники Тиксистроя, весьма бывалые парни с хронически обожженными морозом лицами, уже успели овладеть прогрессивным способом строительства на сваях. Трудно даже представить, что значит в местных условиях избавиться от котлована — целая революция. В Тикси уже несколько десятков крупнопанельных объектов на сваях, но жилья не хватает, и маломерное строительство остается одним из направлений в развитии северного поселка.

Итак, «студенческий» дом на Морской свидетельствует, что строить можно не вдвое дольше, а вдвое быстрее. Использует ли кто-нибудь результаты успешного эксперимента? Районный архитектор, например, высказал на суде мысль комическую: «Ничего нового не вижу, поскольку в литературе ничего такого не встречал». А начальник РСЦ Архангельский ответил, как всегда, по уставу: «Сметой не предусмотрено». Найдутся ли еще желающие проявлять инициативу? Слишком велика оказалась плата. Не случайно на прямой вопрос, заданный в суде одному из свидетелей, — должен ли инженер иметь свое мнение, этот свидетель ответил, не колеблясь: «Выходит, не должен».

Но ничто не проходит бесследно. Вынужден же был Архангельский третий такой же дом на той же улице строить, сообразуясь с темпом, заданным Щербиной и студенческим отрядом, хотя бы для этого ему пришлось, как выяснилось на том же суде, раскомплектовать целых два стандартных дома, присланных в Тикси морем! Суровый урок получили руководители Северо-Восточного управления Морского Флота. Используя и поощряя энергию и беззаветность своего начальника ОКСа, они не предостерегли, не оградили Щербину от промахов и столкновений, оставили ее один на один с трудностями, зачастую непредвиденными, на которых спотыкались куда более искушенные люди. Говорят же в один голос северяне-строители: пока для всех «северов» не будут узаконены подсказанные практикой более гибкие формы организации и оплаты труда повышенной интенсивности, до тех пор всякое ускорение будет связано с риском нарушить если не закон, то инструкцию. В таких условиях осторожный бездельник или тертый деляга получает преимущество перед работником инициативным.

А потому — наш счет Арктике. В ее немногочисленные, но крайне важные для страны поселки вложен подвижнический труд уже трех поколений советских людей. Уже построены дома с привычным для больших городов комфортом. В Арктике жить все еще нелегко, но уже «жить» перестало быть синонимом «выжить». В Арктике чуть не самый высокий в стране процент специалистов с высшим образованием. У нее большое будущее, ей нельзя самоуспокаиваться. В свое время Арктика влекла лучших, она и сегодня должна быть взыскательна. Близко не подпускать «периферию», второсортность, казенщину, в чем бы она ни проявлялась: в методах строительства, в правовой практике, в нравах и, конечно, в людях. Ей и сегодня нужны постоянные кадры с истовостью первопроходцев и кругозором современных инженеров. И, сделав выбор, отделив зерно от плевела, она должна эти кадры воспитывать и беречь.

Останется ли Щербина в Тикси? Точнее: удержит ли ее Тикси? Или с глаз долой — из сердца вон? Ей нелегко остаться. Но тяжело и уезжать. И она, и ее муж Анатолий — те молодые кадры Севера, кто принимает удобства, как должное, но и не озабочен трудностями, была бы интересная работа. Те, кого Север привлек не «полярными надбавками» к зарплате. Они ехали сюда с доверием, ехали не на срок, не на сезон: уже в Тикси родился Андрейка. Уедут — и это будет потеря для Арктики.

Прокопенко уже уехал. А ведь мог бы остаться. С надеждой приглядывался он к тому немногому, что пригодилось от него тиксинцам: жители нескольких домов поставили у подъездов придуманные им пурговые экраны, а Приморское СМУ в свой новый объект целиком перенесло «лестничное ограждение типа „лира“». Прокопенко талантлив. Но еще не нашел точки приложения сил. Север мог бы его удержать. А может, все проще, и к нему снизошла житейская трезвость? Жареные гвозди не только греют. Можно и обжечься.

Примечание автора.

Людмила Щербина живет и работает в Киеве. Ни Север ее не удержал, ни она не удержалась на Севере. В письмах она не вспоминает о прошлом. Но ждет, когда подрастет дочь, чтобы вернуться в Арктику, к настоящему делу.

Колодец

Колодцы в степной Молдавия чуть не у каждого двора свой. Один глубже другого: не больше пятака мглистое зеркало воды в оправе из дикого камня. Колодцы в Молдавии украшают и берегут. Колодцам не дают дряхлеть, чистят. Такая работа одному не под силу. Тогда зовут родных, друзей, соседей, хозяйка затемно берется за стряпню, хозяин идет в погреб за вином, и дело венчается общим застольем. По ту сторону Днестра, на Украине, этот добрый сельский обычай зовут толокой, севернее, в русских деревнях, помочью, в Молдавии — клакой.

В тот день клаку собирали у Владимира Тодеркана, шофера. С работой управились к четырем. Ждали к столу младшего брата хозяина — Алексея, который в последний раз спустился в колодец, чтобы вычерпать со дна остатки замутненной жижи. В каса маре уже разливали по стаканам молодое вино, когда с улицы услышали короткий шум, стук осыпающихся камней. Гости выбежали за ворота и остолбенели: колодца не было. Только из-под взрыхленной земли на треть торчал один из двух бетонных кругов-тубов, заменявших сруб. Видно, там, внизу, в каком-то месте вода разъедала кладку, и достаточно было удара бадьи о стену, чтобы двадцатиметровый каменный чулок спустился в одно мгновенье, обрушив на человека тонны песка, камней, сырой глины…

Когда в сельсовете зазвонил телефон, председатель Яков Ненеску ничего вначале не понял. «Что с Алексеем, какой колодец?..» Назначенный на семнадцать исполком отменили. Председатель и депутаты поспешили на Шоферскую.

Второй телефонный звонок раздался в сельской больнице. Молодой главврач Светлана Сергеевна поняла только, что на Шоферской человек упал в колодец. Взяв сумку с медикаментами, она побежала к месту происшествия, высадив по пути председателя колхоза Думбрована из его «Волги», и поспешила к дому Тодерканов, когда над улицей еще не смолкли крики ужаса, плач женщин. Докторшу узнали, расступились. Не увидев ни колодца, ни утопленника, Светлана сделала первый укол — себе.

Председатель сельсовета велел доктору увести родственников подальше от страшного места, за дом, оказать, кому нужно, медицинскую помощь. Остальных попросил разойтись, а улицу с обеих сторон огородить. И послал паренька на мотоцикле на шоссе — ловить технику.

А на месте бывшего колодца человек семь уже лихорадочно орудовали лопатами. Еще семеро, сняв пиджаки, ждали своей очереди.

Посланцу на шоссе повезло, через полчаса он привел кран. Незнакомый машинист подцепил тросом первый бетонный круг и отволок его в сторону. Со вторым пришлось повозиться. Его долго откапывали лопатами, потом обвязывали тросом. Но вот и он извлечен из шахты и отнесен к забору. К тросу привязали бадью, и, спрыгнув в яму, землекопы стали наполнять ее грунтом. У края ямы выросла гряда земли. Подошел бульдозер и отодвинул ее к забору. Дело пошло быстрее. Открытая воронка достигала уже около трех метров в глубину.

Кран, однако, скоро замолчал. Из кабины вылез усталый машинист и виновато объяснил, что машина его мала, троса не хватает.

Пока звонили в ближайший город Бельцы, просили в стройуправлении большой кран, вытаскивали грунт вручную. Теперь в узкую яму вмещались только четверо. Работа становилась опасной.

Председатель сельсовета разыскал в толпе председателя колхоза Думбрована. Минут через двадцать с колхозного склада привезли три машины свежего теса. А Ненеску уже звонил в соседнее село Пелению, чтобы прислали колодезных мастеров Иона и Штефана Руссу. Про этих Руссу говорили, что они на любом расстоянии чуют воду, сквозь землю видят! Одного из братьев застали дома. Старика посадили в кабину грузовика и повезли в Лядовены. Узнав, что ему предстоит за работа, Ион Руссу опечалился.

— Новый колодец могу выкопать. А тут — человек…

И, подумав, указал, что без брата за такое дело не возьмется. Штефана Руссу отыскали в селе Софии, где он вот уже десятый час копал колодец. Выслушав посланца, он отряхнул руки от земли и, не снимая мотоциклетной каски, в которой привык в последнее время работать, помог шоферу погрузить в кузов свой инструмент: две бочки, металлические обручи, молоток.

У Тодерканов братьев приглашали к столу — подкрепиться. Навстречу Штефану вышла, отстранив родственников, сама мать. Взглянув ей в глаза, Руссу, не прикоснувшись к еде, заторопился к колодцу.

Яму под его присмотром обшили тесом. Теперь в ней постоянно находились оба брата, сменялись каждые полчаса только помощники. До темноты удалось пройти немногим более четырех метров. Колхозный инженер с помощниками подтянули от столба к яме свет.

В пустой парадной касе, где стояли накрытые столы с закуской и где сидела у окна доктор Светлана Сергеевна, кто-то зажег в углу лампаду. Как по мертвому — досадовала Светлана. Разумом она понимала безнадежность случившегося, и все же ее оскорбляла эта, как ей казалось, покорность судьбе: у врачей принято до последней секунды бороться за жизнь больного, не признавать «безнадежных случаев». И Светлана вновь кипятила инструмент и с надеждой прислушивалась к гудению громадного крана, перегородившего собой неширокую улицу.

Беда подстерегала на десятом метре. В два часа ночи хрустнула одна доска, за ней вторая, вспучилась стена, падая, зашелестела земля, дробно застучали камни. К счастью, людей успели поднять наверх невредимыми, только Штефана Руссу сильно ударило в плечо. Но шахту завалило почти до краев, десятичасовой труд пошел прахом.

Пятнадцатиметровая стрела крана бесполезно застыла над улицей. У людей, казалось, не было сил пальцем шевельнуть, не то что подойти к проклятому колодцу. Один из соседей отшвырнул в сторону лопату и медленно побрел вдоль улицы. Первым опомнился Штефан Руссу.

— Нет терпения, — сердито сказал он вслед уходящему. — В нашем деле думать надо, сердце надо, много терпения надо…

Он велел Иону и еще двоим взять лопаты. Начали сначала. Чем глубже, тем слой грунта плотнее, упорнее, лопатой его не возьмешь. Брали руками. Горсть за горстью. Грузили в двухсоткилограммовую бочку. Старики Руссу работали методично. Еще два метра вглубь, еще обруч, еще тёс. Те, что оставались наверху, отшвыривали грунт от края шахты. Бульдозер председатель сельсовета приказал убрать: слишком тяжела машина, опасно.

Истекло двенадцать часов. Пройдено метров семь. Казалось, нет никакой надежды. Чудо случилось около восьми утра. В дом, шатаясь, вбежал Владимир Тодеркан:

— Мама, он жив! Слышали его голос, он звал меня!..

Конечно же, это было чудо из чудес: когда колодец рухнул, у самого дна под стеной осталось полое пространство, ниша, и в этой нише — прижатый к камню человек. Его и позже могло сдавить оседающим грунтом, убить вторым обвалом, наконец, он мог погибнуть от удушья или от охлаждения: родниковая вода, поднимаясь, дошла уже до пояса.

Алексей Тодеркан довольно хорошо помнит все, что с ним происходило, хотя время «спрессовалось» в его представлении, и ему кажется, под землей он пробыл не семнадцать, а часа два с половиной. Видно, впадал в забытье.

Но, приходя в себя, он слышал! Слышал, как подогнали кран, как забивали доски, как туда-сюда ходил тяжелый бульдозер. Алексей будто даже попробовал крикнуть — «уберите трактор!» Но его никто не услышал. Зато, когда спасатели были уже близко над ним и он позвал брата: «Володя!», ему отозвался тут же чей-то голос: «Сейчас, сейчас!» И позже он все время слышал этот незнакомый голос, который повторял: «сейчас, сынок», «потерпи, сынок», «еще пять минут»… Эти «пять минут» длились еще два с лишним часа…

Когда к Алексею сквозь камни просочился свет, когда он увидел перед собой лицо старика в мотоциклетной каске, когда этот старик быстро снял с себя каску и надел на его голову, Алексей даже не очень удивился: успел привыкнуть к мысли, что его спасли.

Это те, кто был наверху, боялись поверить, пока Штефан не дал сигнал спускать бадью, и она не подняла к людям всех троих: посредине, обхватив стариков за плечи, стоял Алеша Тодеркан, живой!

Светлана Сергеевна успела позвонить и в Рышканы, райцентр, и в Бельцы, и пострадавшего ждали две бригады врачей с аппаратурой для реанимации. Не понадобилось.

Братьев Руссу вместе с Алексеем положили в колхозную больницу. У Алексея обнаружили воспаление легких, у Иона и Стефана кожа на руках висела клочьями, пальцы кровоточили, ногти сползли, кроме того, врачи нашли у обоих тяжелое переутомление. Но уже к вечеру братья запросились домой: отоспаться можно и дома, а от ссадин хорошо помогает бараний жир.

Это произошло весной в молдавском селе Лядовены, где случилось мне быть проездом. Лядовены, хоть и звучит как будто по-молдавски, название не исконное, оно образовано от русской фамилии Лядов. Ее носил летчик, Герой Советского Союза, служивший здесь и погибший неподалеку от этих мест. С тех пор здесь часто гостит старая женщина из Перми, Таисья Андреевна Лядова, мать летчика.

Познакомившись с этими людьми поближе, я нашла «чуду в Лядовенах» простое объяснение. Ведь если исходить из здравого смысла, они действовали неразумно, безрассудно. Дело-то, увы, было ясное, не оставляющее надежды, как та сомкнувшаяся земля на месте бывшего колодца! А они откуда-то знали, что утро вечера не мудренее. И копали, срывая ногти, рискуя собой, копали так, на всякий случай, на тот единственный случай… Прилагали нечеловеческие усилия ради того, чего никто им не вменял и никто с них не спрашивал, но что они ощущали в себе как человеческий долг. Семнадцать часов борьбы ради единственного шанса из тысячи. И то, что хороший парень колхозный электрик Алеша Тодеркан и по сей день ходит по земле и растит дочурку, — не правда ли, как будто счастливая случайность, и точно, — чудо? Однако чудо только потому и произошло, что люди действовали по-людски, единственно возможным для себя образом. Не всякое исполнение долга венчается чудом, но всякое чудо, если в него вглядеться, обязательно имеет под собой это: нерассуждающую верность себе, своему человеческому долгу.

— А правда, что вы чуете под землей воду? — спрашиваю я потом у старого Штефана Руссу.

— Правда, — просто сказал Штефан, кивнув головой. Седина у него жесткая, как соль, густая. — Правда. Отец чуял лучше, мне передал. Видишь лозу? Там воды нет. Надо смотреть, где какая лоза растет, сколько у дерева стволов, много надо смотреть, только потом рыть колодец.

— А что, корреспондент, — лукаво допытывался в свою очередь Штефан Руссу. — Полагается мне медаль?

— Полагается-то полагается, бадя Штефан, — заметил кто-то из собеседников, — только почему же медаль? Ты уж прямо орден проси.

— Нет, — невозмутимо отвечает Штефан Руссу. — Орден много, орден мне не надо. Мне положена медаль.

— Медаль-то медаль, согласен, — не унимается собеседник. — Только вот какая, за что? За спасение утопающих? Не подходит.

— За труд, — подумав, возражает Штефан. — Труд был большой.

— За труд полагается, когда показатели высокие.

— А мои показатели, — добродушно смеется Штефан, — низкие? Человек живой остался. Человек, по-твоему, низкий показатель?

Примечание автора.

Алексей Тодеркан жив-здоров. По-прежнему работает колхозным электриком в селе Лядовены Молдавской ССР. У него уже трое детей.

Идите искать[5]

За Каспием в безводной степи заблудились люди. Не геологи, не газовики. Семья — двое взрослых и двое детей — возвращалась из отпуска на новеньком «Запорожце».

Побывали у родных в Крыму, погостили на Украине. Потом в Махачкале погрузились на судно, идущее в Шевченко. От Шевченко до Бекдаша, где их дом, четыреста километров. Но они торопились: истекали последние отпускные сутки. Ехать предстояло через степь, где сто дорог веером разбегаются по поросшей верблюжьей колючкой равнине.

Хозяин «Запорожца» ошибся, взял чуть левее, и наезженная невесть кем дорога вместо Бекдаша увела его на две с половиной сотни километров в сторону. Обмануло его и то, что справа как будто завиделся морской берег. Но то был древний берег залива Кара-Богаз, мертвого моря, обрывающийся к впадине каменистыми грядами, обозначенными на карте, как горы Кулан-даг. В этом месте примерно на трехсотом километре от Нового Узеня у путников кончился бензин… Случилось это 11 или 12 августа.

А в ночь с 19-го на 20-е по той же дороге, только с юга на север, шла другая машина. Четверо мужчин ехали в Новый Узень. Около двух часов пополуночи они увидели «Запорожец» — машина была пуста, дверца приоткрыта, из нее прямо на дорогу просыпаны фрукты — груши и яблоки. Внутри разбросаны вещи. К стеклу прислонена пачка сухого молока и на ней спичкой, которую макали в варенье, написано: «Володя, если ты жив, мы ушли в правую сторону на бугор. Видно далеко». Ниже строки, адресованные уже не Володе, а любому проезжающему: «13 августа ушли в сторону гор двое детей и женщина. Идите искать, просим…»

На кусочке картона еще запись: «Заблудились, нужно на Бекдаш. Все кончено. Кто найдет нас, все, что у нас есть, отправьте по адресу… (Указан адрес брата, живущего в Хмельницкой области. —Ред.). Галя, дочь Света, сын Андрей. Отец Володя ушел в степь на юг».

На переднем сиденье лежал паспорт Владимира Остаповича Дмитренко, 1940 года рождения. На заднем — раскрытый учебник для 2-го класса, на внутренней стороне обложки опять строчки той же женской рукой, письмо к родным: «Анна, спасибо за компот, мы его сутки пили, но вот все. Дети уже не могут. Конец. А твоя криничка была бы рядом, какая в ней была хорошая вода…»

На тыльной стороне обложки последняя просьба ко всем: «Ушли примерно на Аксу в понедельник. Люди, помогите».

Люди, четверо, что первыми прочли эти строки, были горожане и в то же время уроженцы здешних мест, сыновья кочевников. Они поняли всю страшную меру опасности, нависшей над двумя детьми и двумя взрослыми. В августе здесь жара, сорок градусов в тени, а где она, тень? Внизу, в ущельях, еще можно найти сочащиеся родники, к которым спускаются антилопы-джейраны и архары, но для человека эта вода слишком солона.

И четверо погнали машину не назад, в совхоз, хоть это и ближе, а вперед, в Новый Узень, многолюдный, индустриальный город с его средствами связи, авиацией. Когда на спидометре появилась цифра 90, миновали известную местным жителям впадину Чагала-сор. «В девяноста километрах от Чагала-сора в сторону Кизил-кия», — указали они место стоянки «Запорожца» в своем заявлении в милицию. В журнале происшествий Новоузенского горотдела оно зафиксировано с пометкой — 21.15.

Что стало с главой семьи? Пройди он сто двадцать километров, он бы вышел к совхозному поселку Чагылу. Но Дмитренко в Чагыл не пришел и к машине назад не вернулся.

Не дождавшись мужа, женщина все-таки решила до конца бороться за жизнь детей и свою. Покидая машину, они захватили палатку, хозяйственную сумку, провизию — одной не поднять, тем более что на руках у матери полуторагодовалый Андрей. Девятилетняя Светлана какой-то груз, несомненно, несла. Но, отойдя от машины метров восемьсот, часть вещей — сумку, часы, детские колготки — они бросили. Через десяток километров оставили еще часть. Над спуском с обрыва прижали четырьмя камушками к земле зеленый платок. Похоже, женщина не просто бросала вещи, а обозначала путь, помогала тем, кто придет искать. И путь этот лежал действительно в сторону Аксу, к морю. Откуда ей было знать, что белесое мерцание за горами — не Каспий, а соленое болото в разводьях песка и ила — Кара-Богаз-Гол?

Так или иначе, спасение было не впереди, оно должно было прийти по их следам, только времени для этого оставалось все меньше.

Итак, заявление очевидцев поступило в Новоузенский горотдел милиции 20 августа вечером. 21-го в 9.30 утра начальник горотдела старший лейтенант Ибраев подписал телеграмму в Бекдаш и Красноводск: «Прошу принять меры». Отправлена она была только в 18.35, а в Бекдаше ее получили лишь 22-го во второй половине дня.

Текст телеграммы мог и не внушить особого беспокойства. В Бекдаше у многих сначала сложилось впечатление, что речь идет об угоне автомобиля. Но мало того, место обнаружения «Запорожца» обозначено в телеграмме, как «90 км от Чагала-сора»… Куда, в какую сторону?

23-го два сотрудника бекдашской милиции и пятеро рабочих на двух машинах поехали в … Новый Узень за уточнениями. Заблудились. К утру 24 августа, измученные, они подъехали к Узенскому горотделу милиции; молодой инспектор Бекдашского ГАИ взбежал по ступенькам. И тут же получил замечание: почему закатаны рукава?.. Бекдашцы все-таки еще раз решились обратиться к начальнику этого образцового учреждения т. Ибраеву. Последовал лаконичный ответ: «Ждите, у нас учения». Словом, ничего не добившись, в ночь снова выехали в соленую степь. На рассвете им наконец-то повезло: на дороге заметили след «Запорожца». Проехали по следу километров полтораста — и действительно наткнулись на машину Дмитренко. 25 августа в 2 часа дня. Напоминаем: сообщение о трагедии поступило 20-го…

Возможно, спасать семью Дмитренко и 20, и 21 августа было уже поздно: зной и безводье к человеку беспощадны. Но вот что, например, сказал нам доктор медицинских наук Б. Г. Багиров, физиолог, многие годы специализирующийся на изучении жизни и трудовой деятельности человека в условиях жаркой пустыни:

— Если у них были фрукты, варенье, сухое молоко, можно с уверенностью утверждать, что как минимум с неделю они могли продержаться. А возможно, и дольше, ведь они прятались в ущельях от жары. Оказавшись в одиночестве в море или в пустыне, человек, как правило, погибает от психического надлома, вызванного отчаянием и страхом. Даже когда его организм физически мог бы еще продолжать борьбу. Но у Галины Дмитренко был могучий стимул держаться за жизнь — ее дети. И если учесть, что идти она могла лишь в прохладное время суток, на весь путь, ею пройденный (около девяноста километров! —Ред.), ушло, несомненно, больше недели.

Добавим от себя: внимательное чтение оставленных Галиной записок дает определенные основания предполагать, что написаны они в разное время. Стиль да и почерк поразительно отличаются: от аккуратно выписанной записки к мужу к трудно читаемым каракулям: «это конец». Видно, не сразу решилась она совсем уйти от машины. О каком понедельнике шла речь в ее записке? Понедельником было 13-е, затем 20-е. Невольно вспоминаешь найденные часы: как ни скверно они шли, Галина носила их на руке. На календаре же циферблата было 23-е число!

Конечно, все это только версии, предположения. Но если бы шанс на спасение был один из миллионов, возможно ли было им пренебречь?

Семья Дмитренко жила на главной улице Бекдаша в многоквартирном доме портовиков. Владимир работал бригадиром комплексной бригады грузчиков, Галина — аппаратчицей на комбинате «Карабогаз-сульфат». Едва в Бекдаше стало известно, что именно случилось с ними в степи, мужчины как один высказали желание ехать в район поисков. И уезжали — на своих «Запорожцах», мотоциклах. Женщины часами простаивали у поселкового Совета, у милиции, требуя снарядить новую экспедицию.

Снаряжали. Сначала из семи человек, потом из семнадцати, двадцати одного, десяти, еще из семнадцати. Работали героически, исступленно, а результаты выходили ничтожными: поднимали вещи, видели детские следы и огрызки яблок, а людей не достигали. Потом у самих кончалась вода, бензин, приходилось уезжать в Бекдаш, чтобы наутро вновь собираться в трудную дорогу…

Чуда не произошло. Только 3 ноября нашли двоих. Сначала младшего ребенка, в восьмистах метрах — мать. Сына она похоронила в расщелине, завернув в скатерть. Вероятно, это была уже вторая потеря, и она сломила ее. Брела уже без цели, прилегла под кустом саксаула и — не встала. Отца и девочку так и не нашли. Да и двоих удалось обнаружить только тогда, когда к поискам наконец подключили воинскую часть… Если бы в августе! Хотя бы это…

Хочется обратить внимание на примечательное обстоятельство: ни одно из должностных лиц, так или иначе связанных с поисками семьи Дмитренко, впрямую не уклонялось от выполнения своих обязанностей. Все что-то предпринимали, что-то делали. Именно то, что считали они выполнением своего служебного долга. Ни меньше ни больше.

Понимали ли сотрудники новоузенской милиции, что люди, поспешившие сообщить о трагедии в степи, вместе с заявлением вручили им бесценную возможность спасти четыре жизни, хотя бы кого-то из четырех? Понимают ли сейчас, что на их совести пять потерянных суток, сто двадцать часов? Судя по тому, как легко позволили слабой нити оборваться, — не понимали. Судя по тому, что говорят и пишут сегодня, — не понимают.

Как-то в октябре начальник Бекдашской поселковой милиции майор Айтжанов пожаловался в Шевченко, центр Мангышлакской области, на действия, точнее, на бездействие новоузенских коллег. Оттуда переслали жалобу в Новый Узень, и Новый Узень в лице заместителя начальника отдела т. Морковина ответил Бекдашу буквально следующее:

«Поскольку место обнаружения автомашины „Запорожец“ находится на территории Красноводского района, расстояние составляет от города Новый Узень 400 километров (неточно: немногим более 300. —Ред.), а от поселка Бекдаш 120 километров (неточно: 245. —Ред.) и от Красноводска по автотрассе до пос. Кизил-Кия около двухсот километров (до машины 370. —Ред.), кроме того, хозяева автомашины являются жителями пос. Бекдаш, согласно ст. 96 УПК Казахской ССР нет целесообразности в организации выезда к месту обнаружения машины».

Нет целесообразности: не наша территория, не та прописка. И этого достаточно, чтобы чувствовать себя вполне защищенным сознанием исполненного долга. Разъясняя нам упомянутую статью Уголовно-процессуального кодекса Казахской ССР, начальник Новоузенского угрозыска майор Куанов заметил, что, если бы речь шла о свершившемся преступлении, новоузенская милиция немедленно выехала бы на место для задержания преступника. Новый Узень, повторяем, бурно растущий индустриальный город. Нам перечислили по крайней мере полдюжины мощных организаций, арендующих самолеты и вертолеты. И если бы утром 20 августа на поиск погибающих в пустыне людей вылетели спасатели, может, и спасли бы. И тогда первого сентября за парту села бы второклассница Светлана Дмитренко. Да свершись такое счастье, стал бы кто-нибудь вспоминать потом о территориальной принадлежности и прочей, не к данному случаю будь вспомянутой ерунде! Однако именно межведомственные и межтерриториальные амбиции определили с самого начала поселковый уровень и масштаб поисков.

Бекдашский поселковый Совет и милиция, получив невнятную телеграмму, снаряжают экспедицию за 300 километров в Новый Узень за справками и теряют еще два дня, не пытаясь немедленно связаться с Новым Узенем. Нет прямой телефонной связи? Но ведь можно было позвонить через Баку, через Москву, связаться по радио?

— В голову как-то не пришло, — признался председатель поссовета С. Досанов.

Все это могло прийти в голову директору комбината «Карабогаз-сульфат» Н. Давыденко. И приходило. Убедительно и жарко говорил он нам о кустарщине в организации поиска, но Давыденко, человеку энергичному и умному, руководителю крупного предприятия, и в голову не приходило, что поиски мог бы возглавить и он сам.

— Вот взгляните на список наших рабочих, которых мы отпускали в степь, — чуть ли не с гордостью предложил нам начальник Бекдашского морского порта Б. Мирманов. — Постановление поссовета мы выполнили.

Рабочие уточняют: если бы поехали и втрое больше человек, производство не пострадало бы, каждый бы за троих работал.

Возможно, перечисленных выше усилий вполне хватило бы, если бы вопрос стоял, скажем, о возвращении автомобиля владельцам или о другом происшествии. Но дело шло о четырех человеческих жизнях. А в этом случае не спрашивают, много или мало ты сделал. Спрос может быть лишь максимальным: сделано ли все возможное, чтобы спасти людей?

Так впустую пропадали минуты, часы, целые сутки. Лишь 10 сентября, когда всех Дмитренко, разумеется, уже не было в живых, в Бекдаш поступила депеша, подписанная зам. министра внутренних дел Туркмении полковником милиции П. Вольхиным: «Организуйте поиск без вести пропавших Дмитренко тчк Сообщите результаты поиска 26 августа какой территории обнаружена машина тчк Результаты поиска докладывать МВД ТССР каждые пять суток».

Да, да, никто из официальных и полномочных лиц, служебным своим долгом призванных спасать семью Дмитриенко, не бездействовал. Листая бумаги в Новом Узене, Красноводске, Бекдаше, мы видели и ощупывали вещественные доказательства их участия в спасении семьи Дмитренко, переписку, телеграммы, рапорты, директивы, постановления. Вот датированный 18 октября ответ начальника отдела Министерства внутренних дел Туркменской ССР Ю. Куроедова на письмо брата погибшего Дмитренко. В нем сообщается, что «…на поиск заблудившихся ваших родственников были привлечены соответствующие силы и средства органов внутренних дел с использованием авиации…»

Можно сказать и так: «соответствующие силы». А следовало бы — два милиционера. Можно заявить: «авиация», а честнее — прилетевший и тотчас улетевший из-за отсутствия горючего вертолет. Неловко говорить о грозных, но безнадежно запоздалых ультиматумах, которые предъявлялись строителям газопровода, с неохотой выделившим на поиски арендуемый ими самолет. Трудненько было возражать, когда их руководитель жестко сказал: «Для спасения людей мы пошли бы на любые убытки. А для спасения вашей репутации — извините, не хочется…»

Между прочим, в Бекдаше у строителей газопровода в августе потерялась машина. Водитель грузовика тоже взял восточнее и «промахнулся» мимо. Нашли на третий день, живого. Как искали? Ставили в шеренгу весь наличный транспорт и «гребенкой» прочесывали степь. Ну, и, конечно, самолет. Шеренгой, взявшись за руки, помнится, искали в лесу под Качканаром заблудившуюся девочку, чуть не весь комбинат вышел. Авиация сняла людей со льдины в разбушевавшемся море…

В Арктике, этом самом старом из молодых труднодоступных районов страны, сложились четкие традиции взаимовыручки, отработанная реакция на сигнал «человек в тундре», «человек в море». Такой спасительной «цепочкой» не обзавелись еще в других вновь осваиваемых районах, не довели ее хотя бы до уровня инструкции.

Велика наша страна. Девственна и крута еще природа многих ее краев. Стоят современные города и поселки, а за чертой асфальта начинается пустыня, тайга, тундра, океан. Благоустройство, привычный комфорт рождают обманчивую иллюзию безопасности, притупляют чувство осторожности. Разве один Дмитренко решился ехать через дикую безводную степь на «Запорожце»? Да нет, ездят и другие, сообразуясь с расписанием судов, идущих на восточный берег Каспия: шевченковские — на Бекдаш, бекдашские — на Шевченко.

Кто же займется степным бездорожьем, с его ста дорогами, накатанными самосвалами, бензовозами и водовозами, экспедиционными «газиками», тракторами и вездеходами нефтяников, геофизиков, трубопрокладчиков? С самолета особенно хорошо видно внизу густую паутину прямых как стрела, пересекающихся под всеми углами линий. Это не проселки, здесь нет сел. Это, как мы говорили выше, брошенные дороги. Их накатали к временной буровой, к поисковому вагончику. Но на сухом плоскогорье, как на Луне, след впечатывается почти навечно. Из ста дорог ездят в основном по трем. Их нет в атласах, но они уже есть в реальности. Так нельзя ли их отличить, узаконить и обозначить? При выезде из городов и поселков поставить стрелки, на главных узловых перекрестках — указатели. Это же недорого стоит, а сбережет жизни. В иных местах необходима воздушная служба ГАИ.

Но о чем мы? Так и будет казаться, что не о том, не о том. И потому пусть простит нас читатель: нет у этой статьи логического конца. Надо всем, виноватым и невиноватым, вернуться к началу и просто перечитать записки, оставленные Галиной Дмитренко: и «была бы рядом твоя криничка», и «идите искать», и «люди, помогите», и каждое слово, и «это конец». Неужели страшная беда ничему не научила? Даже степь бережет следы.

Красноводск — Бекдаш — Новый Узень.

Примечание автора.

Статья «Идите искать» обсуждалась на коллегии Министерства внутренних дел. Постановка вопроса была признана правильной. Ряд должностных лиц из г. Новый Узень были отстранены от работы, другие получили строгие взыскания. Взыскания получили и сотрудники туркменской милиции, не принявшие своевременных мер к спасению семьи Дмитренко. Разработан комплекс мероприятий по предупреждению подобных трагических случаев и экстренному спасению людей, потерявшихся в пустыне.

Снежана

Трактор в Эмбу не пришел ни к двенадцати, ни к часу, ни к двум. Правда, тракторист честно предупредил: буран, хорошо, если к двум пробьемся. Но вот уже и три, и четыре, и пять. …На руднике телефон оборвали, звонят в больницу, и на свою перевалочную, и в дом заезжих. Ни желтого трактора, ни четырех путников — двоих мужчин и двух женщин — никто в Эмбе не видел.

Жена Поварова, Катя, металась между домом и конторой рудника. Казнилась: зачем отпустила хозяина и Валю.

Сама, своей волей отпустила. В три часа ночи, в буран, подняла мужа, побежала на квартиру к фельдшерице, разбудила директора рудника Даутова, чтобы дал транспорт. И Даутов, слова не говоря, вскоре сам пришел к дому Поваровых. Хотел послать автомашину «Урал», но тут все согласились, что можно обойтись трактором. Один лишь тракторист Васильев как чувствовал — не поеду. Он в два часа ночи вернулся с тяжелейшей смены, выводил в буран машины и людей из карьера, но тут собственная жена на него напустилась: совесть, дескать, у тебя есть? И Васильев пошел заводить.

Григорий Васильев — тракторист опытный, дорогу на Эмбу ему ли не знать, если без него и без сменщика его Ришата Харисова этой дороги вообще бы не было! Каждый раз как автоколонне с рудой идти, так вперед посылают их «деда» — так уважительно зовут здесь незаменимый «ДЭТ-250» — пробивать новую колею. И не Васильева вина, что они сбились: накануне геологи проложили дорогу на Сарлыбай, и чужая бровка увела их влево!

К рассвету буран стал понемногу стихать, а все равно ничего не видно — разлит над степью сухой туман, снежная мгла, белое безмолвие. Остановились. Местность как будто незнакомая. Васильев попробовал взять вправо, потом опять вперед…

В конторе Катю Поварову утешали: может, на камень налетели, поломка случилась, стоят, ремонтируются. Екатерина только в отчаянии махала рукой: да стоять-то им нельзя!

Женщины плакали, жалели Валю, молодую невестку Поваровых. Прислали-де сироту поварихой в Юбилейный, всего год и проработала в столовой, жизни еще не видела и вышла за Сашу Поварова, а того в армию призвали. Правда, Поваровы — семья в Юбилейном известная, можно сказать, первооткрыватели рудника, старожилы. Старший брат Михаил Иванович, его жена Зинаида Тихоновна, штукатур, своими руками обмазывали глиной первый камышовый барак. Позже уж приехали Александр Иванович Поваров, плотник, и Василий Васильевич Поваров, двоюродной брат, водитель «БелАЗа», с семьями. У Александра и Екатерины Поваровых три сына, а хотели дочку. Приветили, полюбили Валю, да вот и потеряли в степи, еще и вместе с главой семьи.

Жалели и другую Валю, Валентину Алексеевну Косенко, фельдшерицу. Как без нее поселок? В любое время дня и ночи, в буран ли, в половодье, шла она по вызову в любой дом, неизменно спокойная и доброжелательная. У нее тоже дети… Вспоминали, как летом ее не пустили в отпуск, а в октябре — куда уедешь? Так и осталась в поселке и по-прежнему ходила по вызовам безотказно.

Мужчины — те вслух и про себя костерили треклятую дорогу, из-за которой и план горит, и люди пропадают. Каждый год принимаются тянуть грейдер, золотом бы вымостить эти сорок пять километров — и то окупилось бы.

О самом главном своем страхе директор рудника Капаш Даутов родным не говорил. Мугоджары — горы не слишком высокие, а все же, если трактор ушел к западу, там есть гиблые места, обрывы. Молодежь, восемнадцать лыжников, уже сходили туда, но ничего не обнаружили. Оседлал коня и местный пастух и тоже вернулся ни с чем. Ладно, думал Даутов, не у обрывов — уже легче.

А они действительно стояли! Вокруг по-прежнему был туман, когда трактор внезапно замолчал: кончилось горючее.

Попробовали обогреваться паяльной лампой. Фельдшер Валя нет-нет да и взглянет на Валю-маленькую. А та бледнеет, косится испуганно на мужчин, но молчит. Одна молчит, и другая тоже молчит.

День уже явно шел на убыль, когда Валентина взглянула еще раз в темные, невидящие от боли глаза Вали-маленькой и махнула мужчинам:

— Уходите оба из трактора. Будем рожать.

В эту ночь в Юбилейном мало кто спал. Опять прозванивали ближайшие поселки, Эмбу. На рассвете директор Даутов связался с квартирами первого секретаря райкома партии и начальника Эмбинского райотдела внутренних дел, с райисполкомом. О случившемся сообщили в Актюбинск. Из облисполкома обратились к командиру ближайшей воинской части с просьбой о помощи. В воздух поднялся вертолет компрессорной станции газопровода «Бухара — Урал», за ним второй. Начальник райотдела внутренних дел получил распоряжение немедленно собрать оперативную группу, готовить наземный поиск.

Договорились, что первым пойдет вездеход эмбинской геологической экспедиции. Прихватили два тулупа, еду, термосы с горячим чаем и выехали курсом на Юбилейный.

Случилось то, чего Валя-большая боялась, из-за чего пустилась в рискованную дорогу: роды оказались тяжелыми.

Но пока душа ее была в смятении, руки делали все, что надо: на низкий железный ящик для ветоши и инструментов, между двумя сиденьями, стелили шоферский полушубок, готовили все для уколов…

Мужчины топтались на снегу поодаль, потеряв счет времени, когда из дверей голос фельдшерицы позвал:

— Идите кто-то один, помогайте!

Васильев поспешил сказать, и это была чистая правда, что у него руки в солярке. Свекор Александр Иванович, у которого руки были чище, но от волнения ходили ходуном, пробовал взмолитья, что негоже, просто никак невозможно ему, свекру, присутствовать при таком-то деле. И это тоже была чистая правда, но Валентина прикрикнула на него, и он покорно полез в кабину.

Когда все было кончено, Александр Иванович признался ей, что за всю свою сорокапятилетнюю жизнь ничего тяжелее не испытал. «Жалко-то, Алексеевна, жалко-то как…» Фельдшерица сама едва сдерживала слезы — от жалости к обоим, от смертельной тревоги, не случилось бы простуды или инфекции: кабина даже лучшего трактора далеко не стерильна, а снежная вода, которую каким-то чудом согрел Васильев в своем ведерке, отдавала соляркой. Но ее тринадцатилетняя профессиональная выучка не допускала внешних проявлений растерянности, и голос — как всегда ровный — произносил те самые слова, которыми утешают женщин в подобных случаях: «Не ты первая, не ты последняя, потерпи еще немного, так, молодец… с дочкой тебя!»

Контора рудника была по-прежнему забита людьми. Председатель рудкома успокаивал плачущих женщин, директор Даутов по-прежнему не выпускал из рук телефонной трубки.

Вертолеты покуда никого не нашли, кроме случайной группы геологов. И все-таки именно благодаря этим геологам появилась первая зацепка. Был там буровой мастер — большой любитель машин и механизмов, так он видел в степи след широких — более полуметра — гусениц незнакомой ему марки трактора.

Буровика посадили рядом с водителем тягача, сели еще человек восемь. Несмотря на сильный мороз, мела поземка, видимость была неважная. Открыли в крышке люк, и сержант милиции Байкадамов поочередно с геологом — из-за наждачного ветра больше трех минут не выстоишь — держали над крышей фару — прожектор.

На старые следы широких гусениц они напали довольно быстро и тут же их потеряли. Зато через некоторое время стоящий в люке Байкадамов в свете своей фары вдруг четко увидел на снегу довольно свежие следы ног: шли двое, судя по величине подошв, оба мужчины.

Байкадамов решил ехать по их следам, но в обратную сторону, туда, где, очевидно, оставались женщины. Истекали вторые сутки их пребывания в степи.

Следы петляли по холмам, местами их стерла поземка, но вот с вездехода увидели во тьме, как два булавочных прокола, зажженные фары трактора.

Еще с утра свекор Александр Поваров заторопился: надо идти искать дорогу, чего ждем? Как шли эти полсотни верст по снежной целине — лучше, говорят они, не вспоминать, значит, надо было дойти. Александр Иванович как вошел в дом, так и упал. Катя, жена, вскрикнув, бросилась стягивать с него сапоги, примерзшие к портянкам.

Мчались, подгоняли друг друга, мучась нетерпением, а подъехали к большому желтому трактору — снег вокруг вытоптан, двери наглухо закрыты, только фары глядят далеко в степь; и все как окаменели, никто не решается подойти к дверце первым.

Когда Валя-большая и Валя-маленькая были уже в вездеходе, а Байкадамов уговаривал их поесть или хотя бы выпить чаю, старшая сказала:

— Ничего не хочется. Плакать хочется.

Кто из них и в какой момент придумал дать новорожденной имя, нежное и особенное, никто точно не помнит, но уже в ту ночь, изнемогшие, прижавшись друг к другу в заледеневшей кабине, вчетвером — нет, уже впятером! — они привычно называли ее по имени — Снежаной.

Просунув палец под одеяло и пеленку, Валя-старшая вздрогнула: ножка показалась ей ледяной. Снежана зябнет! Валя-мать сняла с головы пуховый платок и обернула поверх одеяла, а Валя-фельдшерица расстегнула пальто и застегнула поверх свертка со Снежаной.

К утру Снежана подала голос. Снежана хочет есть! А вот еды-то они как раз не захватили. Молоко у матери появится позже, да и рискованно кормить на морозе. Васильев полез в железный тайничок и достал случайно завалявшийся кусочек хлеба, чуть больше спичечного коробка. Отломил комок, размочили снегом, завернули в бинт, попробовали дать ребенку, как соску. Приняла! Вкус черного хлеба, размоченного талым снегом, стал ей знаком прежде, чем вкус материнского молока. Таким они и запомнили первый рассвет в ее жизни: на фоне бледнеющего окна — крошечный, со спичечный коробок, кусочек хлеба, сбереженный для Снежаны.

Еще не доехали до Юбилейного, им встретился трактор «С-100», на нем муж Валентины Косенко — Виктор и свекор Александр Иванович, который и получаса не пробыл дома. На руднике о Снежане уже знали, ее ждали.

На другой день после возвращения Снежану понесли к тете Вале в медпункт взвесить: три двести. Растет и развивается она отлично. Молодой отец, солдат Александр Поваров, шлет из Приморского края горячие письма, мечтает взглянуть на дочь.

Когда Снежана пойдет в школу, Юбилейный, надо думать, станет городом. Ей, наверное, расскажут, сколько крестных отцов и матерей в районе не сомкнули глаз, когда она рождалась на свет. Но пусть Снежана не чувствует себя в долгу: сама того не ведая, она тоже немало сделала для будущего города Юбилейного. Потому что такие дни и ночи, когда люди не спят, потрясенные общей бедой и общим счастьем, не проходят и для них бесследно, становясь частицей и их судеб, страницей в истории наших поселков и городов.

Примечание автора.

У Валентины Поваровой теперь две дочери: кроме Снежаны есть еще и Танечка. А Снежана уже ходит в школу. Но жизнь вписывает в судьбы наших героев не только счастливые страницы. Семейная жизнь молодых Поваровых все как-то не складывается. Александр то живет с семьей, то куда-то от них уезжает. Пробовали ездить за ним, но с маленькими детьми это нелегко. «Наверное, разойдемся», — писала Валентина из Тольятти, где ее приютила старшая сестра. Вале хотелось бы остаться в этом городе, и я пыталась оказать ей в этом содействие. Осталась ли? Больше писем я от нее не получала…

Песня остается с человеком

Есть птица, говорят, одна,

Без крыльев, говорят, она,

Когда бы дали крылья ей,

Жилось бы птице веселей,

Нам, молодцам, еще трудней,

У нас так мало нужных дней…

(Из вейнахской народной поэзии)

В Грозном почти ежевечерне я заходила к Шахбулатовым. Зоя ставила на плиту чайник. Аднан приглашал к телевизору. Иногда я заставала у них мать Аднана. Молчаливая, легкая в движениях, она бесшумно хлопотала по хозяйству, улыбаясь мне из-под платка. Не только гостю, но и друг другу улыбаются здесь дружелюбно, как бывает обычно в семьях, связанных общим счастьем или общим несчастьем.

Трудным был первый вечер, первый разговор. Для меня даже не сам разговор, а его ожидание и первые полчаса-час. А Шахбулатов испытывал неловкость оттого, что кто-то приехал и по долгу службы будет интересоваться тем, о чем ему не хотелось бы говорить. С той естественностью, с которой отвлекаются от случайного предмета, он заговорил о музыке.

А здесь он предпочитал точность, не терпел приблизительной истины, и чем круглее обкатано слово, тем настороженнее был к нему Шахбулатов. Вдруг заявил, что «слагать» песни как раз и нельзя, что песня — не стихи и не музыка, а нечто третье.

Возвращалась я в гостиницу, когда город уже спал. Влажный асфальт, сизые облака молодой листвы над головой, мелькающие в небе огни безмолвного самолета были как из рассказа Шахбулатова об одной его песне. В поздний час он шел из телецентра домой. На бульваре почти не было прохожих, только старая женщина, остановившись, смотрела вверх, где между ветвей и звезд скользили цветные огни. «Сына жду, — сказала она Аднану. — Летает сын». И Аднан подумал: если там, наверху, сейчас ее сын, он должен в эту минуту непременно почувствовать, как ждут его на земле. Дома он сел к столу и попробовал набросать слова будущей песни. Утром перечел, порвал, пригласил друга поэта, объяснил ему тему. Песню «Ночной полет» они написали, разучили с ансамблем, она много раз исполнялась и многим нравится, а композитор говорит: не получилась песня, того ощущения, которое он испытал на бульваре, передать не удалось. Сказал он об этом легко, без досады. Неудача давно позади и давно продумана.

В следующий вечер я вернулась к той же теме: почему песню нельзя «слагать».

— Нельзя складывать из составных частей. К словам пригонять музыку, к музыке слова, к куплету припев. В песне и музыка, и слова сплавлены вместе, как бронза в колоколе: от удара он звучит, а не раскалывается. Чтобы не «раскололась» песня, ей нужен образ. Цельный и неделимый. Иногда я нахожу этот образ в жизни, как тогда на бульваре, иногда в стихотворении, близком мне настолько, что кажется, это я его написал.

— Например?..

— Например, есть у Евгения Винокурова стихотворение «Соната». Там вот о чем. Сидят двое влюбленных на скамейке в городском саду. Межсезонье, весна, «каплет с крыши дровяного склада»… Словом, пейзаж самый прозаический. А старенький репродуктор транслирует сонату Бетховена, и девушка плачет. От любви, от счастья, от горя, что такая минута уже не вернется, — кто знает? А парень ее успокаивает: «Это всего-навсего соната…» Важно ли теперь — читал я все это у незнакомого мне Винокурова или сам видел и перечувствовал? Важно, что в строчке: «Это всего-навсего соната» я предощутил образ будущей песни. И она по-моему, получилась. Иногда на поиски образа уходит неделя, иногда месяц, иногда и этого мало. Иногда, — Аднан смеется, — время идет песне на пользу, уничтожая ее. Вот только что отказался от «Аэлиты». Вынашивал, вынашивал — и повзрослел, понял: претенциозно. Перерос песню.

Композитору нередко приходится слышать упреки в недостатке народности, в отходе от фольклора — что, дескать, общего у чеченской народной песни с джазом, с вокально-инструментальным ансамблем? Аднан в ответ жестоко обижается, надолго замолкает, а потом бросается в бой. Разве народность в бесконечном повторении одних и тех же вариаций? Пить из одного и того же источника, ничего не возвращая, — это ли задача для профессионального композитора? Эстрада? Да, именно эстрада с ее доступностью, открытостью, человечностью, с ее массовой песней может сегодня дать народу то, что еще не под силу иному более сложному музыкальному жанру. Внести в песню народный колорит нетрудно («Ненавижу слово „колорит“!» — вспыхивает Аднан), трудно сделать эстраду истинно народной.

Между тем музыка исстари считалась у чеченцев не мужским делом. Горе и презрение было уделом джигита, отдавшего душу песне. Говорят, Хаджи Магомаева из аула музыка увела в изгнание на берега Каспия, он стал классиком и родоначальником азербайджанской музыкальной культуры, его именем названа консерватория в Баку.

У чеченцев на гармошках играли девушки. Мать Аднана слыла в своем Урус-Мартане искусной гармонисткой. Но что была ее игра, говорит она, по сравнению с игрой ее земляка Умара Димаева, истинного волшебника, впоследствии народного артиста республики. Сыну Умара — Саиду, тоже музыканту, она как-то рассказала такую историю. На чьем-то семейном торжестве Умар играл гостям. Один из гостей, разомлев от угощения, крикнул Умару: «Сыграй нам еще, Умар, своими тонкими девичьими пальцами». Это было оскорбление, все замерли. А Умар, как ничего и не слышал, сыграл еще и еще, и, как всегда, его игра смягчила сердца и все, казалось, забыли о назревавшей ссоре. Не забыл Умар. Кончив играть, он подошел к обидчику и дал ему такую пощечину, что тот слетел со скамьи. «Пальцы, — сказал, — у меня, может, и девичьи, но за обиду бьют по-мужски». И снова заиграл. Умар Димаев умел заставить уважать себя и свое искусство.

Благодаря таким, как Умар, песня жила в народе, как любимое, но побочное дитя, она ходила из аула в аул, помогая и в битве, и на пашне, поддерживая огонь в очаге горца. Бывало, в крутую пору по веленью муллы и имама ее выводили за порог, но она возвращалась, неизменно прекрасная, неизменно жданная, принося с собой «сокровища поэтические необычайные», — так сказал о горской песне Лев Толстой, хорошо знакомый с кавказским фольклором. А не будь знаком, может, и не написал бы «Хаджи Мурата».

Сельские музыканты искусно выдалбливали из единого куска дерева дечк-пондуры (в буквальном переводе — деревянная гармонь), атух-пондуры, смычковые. Теперь без кавказской гармошки, дечк-пондура, атух-пондура не обходятся десятки ансамблей Чечено-Ингушетии, в музыкальном училище в Грозном учатся играть на этих инструментах будущие профессионалы.

А вот поступают на это и другие отделения музучилища юноши все еще с опаской. И здесь обыденный случай, когда преподаватели училища во главе с директором идут к родителям способного ученика и просят: отдай нам сына. Уговорить чеченца отдать мальчика учиться музыке и по сей день трудно, почти невозможно, легче уговорить его просто отдать хорошим людям в знак уважения.

Так в свое время получилось с Аднаном Шахбулатовым. Родители знали, что он поступил в торговый техникум, а он уже полгода занимался в музучилище. Пришлось директору и завучу идти отпрашивать его себе в дар у родных. Отец разгневался, но отказать в просьбе не посмел. Словом, путь Аднана к музыке не имеет ничего общего с тем обычным путем, который прошли его русские однокашники по институту Гнесиных. Он и за фортепиано-то сел уже почти юношей, до этого играл на трубе в сельском духовом оркестре, за что тоже был жестоко той же трубой бит, до сих пор шрам на губе от мундштука…

Сколько друзья помнят, Аднан всегда торопился, наверстывал. По специальному разрешению, полученному чуть ли не в Министерстве культуры, ему позволили оставаться в училище на ночь один на один с инструментом. Когда он ел, когда спал — кто знает?

Зато теперь дипломанты того же училища исполняют его романсы на государственных экзаменах. Он особенно популярен в молодежной, студенческой среде, однако без Шахбулатова немыслим и репертуар ни одного сельского ансамбля Чечено-Ингушетии. В соседней Кабардино-Балкарии даже конкурс состоялся на лучшее исполнение песен Шахбулатова. Словом, как же ему не торопиться, если Шахбулатов первый и единственный в республике композитор-песенник?

Он и себя объяснил мне со свойственной ему простотой и точностью:

— Если бы я был литератором, я не писал бы романов с продолжением, а писал бы маленькие рассказы. Если бы был кинорежиссером, никогда не ставил бы многосерийных картин, наоборот, снимал бы короткометражки. Такова, наверное, моя природа: мне надо высказаться быстро. Но сказать коротко в искусстве — еще не значит сказать мало.

Симфонист Мясковский, говорят, всю жизнь мечтал написать песню, а она у него не выходила, и он этим мучился.

Из бесед с Шахбулатовым я поняла, что бремя легкого жанра — все-таки бремя. Можно ежеутренне спешить на работу, встречаться с друзьями и сослуживцами, шутить на бегу, сердиться на своих оркестрантов, ссориться с музыкальными редакторами, радоваться удачной записи, огорчаться тому, что местком опять передвинул тебя назад в очереди на квартиру, и в течение всего дня, среди всей этой суеты, чувствовать себя угловатым и неповоротливым, прикованным к очередной песне, которая желает произрастать в тишине, и нужно оберегать эту тишину от посторонних шумов.

А потом на грозненском стадионе, где яблоку негде было упасть, Иосиф Кобзон исполнил одну из самых ранних и самых лирических песен Шахбулатова «Первый дождь». С тех пор Аднан писал не только лирику, но и песни публицистического характера, такие, как «Трубач», «Баллада о коммунистах», «Песнь о рабочем человеке», «Песнь о герое Маташе Мазаеве», как многие его песни о комсомоле, о родном крае, о городе Грозном.

Так мы сидели вечерами и говорили об искусстве. То есть говорил Аднан, а я слушала. И сидела только я, а Аднан лежал неподвижно, до подбородка укрытый одеялом. Лежал так уже полгода, с того осеннего дня, когда, возвращаясь с северо-кавказского музыкального фестиваля «Пластинка дружбы», на шоссе попал в тяжелую аварию. В машине их было трое, сидевший рядом с водителем Шахбулатов пострадал тяжелее всех: перелом двух позвонков, разрыв спинного мозга. В ближайшую больницу его доставили без пульса.

Когда к Аднану, дважды пережившему клиническую смерть, вернулось сознание, соседи по палате ему рассказали, что молодой водитель их «Волги», которого с легкой травмой доставили в ту же больницу, метался в отчаянии: «Какого парня я угробил!» Аднан потребовал водителя к себе: «Это ты обо мне распространяешь ложные слухи?» Беспомощный, он уже спешил на помощь другому — снять груз с души. Впервые за эти страшные дни и ночи отлегло и у Зои от сердца. Аднан вернулся не просто к жизни, но к себе самому, прежнему, утвердив, как настоящий человек, свою власть над судьбой, даже самой слепой и жестокой. Она может такому человеку сломать позвоночник, может в буквальном смысле уложить на обе лопатки, но не может, пока он жив, лишить его того, что составляет основу характера. Тут уж Аднан ничем не согласен поступиться!

«Предпочитаю скучать, когда мне скучно, грустить, когда грустно, радоваться, когда радостно, — писал он в письме. — Последнее случается со мной не так уж редко. В конце концов у меня есть многое: мое прошлое, моя музыка, моя любимая жена — лучшее приобретение моей жизни, друзья, которых я люблю и которые, надеюсь, отвечают мне взаимностью…»

Как-то мать Аднана собралась ехать в свой Урус-Мартан, а обратно из района автобус приходит ночью, и она забеспокоилась, кто же встретит. Зоя как раз вечером работала.

— Так я же, мама! — вскричал Аднан.

Мать не выдержала, расплакалась. Аднан густо покраснел, потом сказал:

— Клянусь, мама, я еще встречу тебя на ногах!

В этом весь Аднан, человек, даже в трудные, а если быть точной, в самые трудные дни своей жизни умеющий забыть о себе, о своем положении.

Но другие? Имеют ли они право — забывать? Тут я вынуждена вернуться к тем своим грозненским впечатлениям, которые трудно совмещаются в моем сознании со всем, что удалось почерпнуть из почти ежевечерних встреч с Аднаном, его друзьями, его родными. Но у Шахбулатовых я бывала только вечерами, а днем ходила по учреждениям и вела разговоры, бесконечно далекие от музыки. Например, о квартире.

Зима выдалась холодной, весна затяжной. Во времянке, которую они с Зоей снимали во дворе частного дома, пол был настелен прямо по земле, а единственный источник отопления — газовая плита в тамбуре. Откроешь в тамбур дверь — становится теплее, зато пахнет газом, от которого у Аднана начинаются сильнейшие головные боли. Тут и здоровый недолго выдержит.

Быт, достаток, жилищные условия, когда он был здоров, не то чтобы совсем его не волновали — не велика доблесть для мужчины совсем не думать о доме, о крове для близких; но захлестывала жизнь и работа, а силу свою как композитор он знал, и все казалось — сбылась бы песня (очередная, а потому и главная), а остальное приложится без просьб и настояний, придет само, как должно приходить в свой черед ко всякому трудовому человеку, будь он пахарь или музыкант.

Год назад и Шахбулатов совсем было получил квартиру, но в месткоме Комитета по радио и телевидению, где Аднан руководил инструментальным ансамблем, как раз возникло «мнение». Чье мнение? «Наше, — скромно сказала член жилкомиссии Лидия Хасановна. — У нас имеется бумага».

И действительно, принесла папку! Уже наслышавшись о «бумагах», которые «слагает» Лидия Хасановна, я была почти ко всему готова, но то, что было подшито в папке, превзошло мои ожидания. Называлось это сочинение «справка», подписали его сама Лидия Хасановна, технический работник телестудии, и еще несколько лиц, к музыке также отношения не имеющих. От комиссии месткома по жилищному вопросу никто, разумеется, не требует компетентности в вопросах искусства, и Лидия Хасановна и другие тем не менее установили, что композитор Шахбулатов… «ценности не представляет», а музыке его «недостает народности». Скажем, в вышедшей в Москве книге «Музыкальная культура Чечено-Ингушской АССР» автор, известный музыковед Н. Речменский, отмечает, что Шахбулатов и его сверстники композитор Умар Бексултанов и Саид Димаев немало сделали для развития народных музыкальных традиций, а жилкомиссия, видите ли, думает как раз наоборот!

Правда, председатель комитета т. Лагутин, заметив мои намерения кое-что списать для себя из «справки», пояснил, что она исключительно «для внутреннего пользования». Так ею и воспользовались в недалеких целях — отодвинуть Шахбулатова с первой очереди, не дать ему квартиру. Да что квартиру, если т. Лагутину принадлежат слова, по смыслу вообще невероятные:

— А что вы, собственно, к нам обращаетесь? Шахбулатов уже не наш работник, пусть им занимается собес.

В собес я — нет, не ходила. Попробовала поговорить с работниками других организаций, которые нередко прибегали к неотложной музыкальной помощи Шахбулатова. Подоспел фестиваль, форум, декада: «Выручай, Аднан, дай новую песню…» Но один из секретарей обкома комсомола поспешил пояснить мне, что обкому «для своих квартир не хватает». Так и сказал — «для своих». И уже расхотелось напоминать ему о желании Аднана, чтоб по-товарищески зашел навестить — от обкома два шага.

Нет, разумеется, он не одинок! Такой, как Шахбулатов, и не может остаться один. К нему идут не с утешением, а за советов, за доброй беседой, даже за песней. Уже будучи неподвижен, он написал и передал ребятам из своего инструментального ансамбля несколько новых песен. Уже в последние дни командировки я пришла в филармонию, чтобы встретиться с солистом Виктором Земсковым. Он заговорил о миниатюрах Шахбулатова из его последнего цикла на темы вейнахских народных песен и негромко пел, заглядывая в свежие нотные листы. Еще вчера казалось, что я знаю, какой он, Шахбулатов, и вдруг — новый Шахбулатов: музыка его, но как непохоже на то, что слышала прежде! Особенно поразил меня романс на слова Джемалдина Яндиева. Текст и музыка были в нем слиты, как бронза в колоколе, и колокол от удара звучал сдержанной силой, рождая в душе слушателя новый, «третий» образ, — а рассказывалось о женской слезе:

Я бросился, чтоб удержать ее,

Я руки подставил, моля,

Прожгла она руки и сердце

И в черные пала поля…

Я не спросила Аднана, но уверена: это о матери. Думаю, что сами истоки несомненного личного мужества Шахбулатова не только в индивидуальном характере, стойком и упорном до фанатизма, но и в трезвом осознании своего места в строю тех, кто живет и работает именно в этом уголке земли, именно в эти годы, то есть в гражданственности самого его дарования.

Он не один. Их, если хотите, целое поколение национальной творческой интеллигенции, вступившей уже в профессиональную зрелость. Они появились в Грозном лет десять — пятнадцать назад, одержимые мальчики из чеченских аулов, прошедшие школу в лучших художественных вузах Москвы и Ленинграда. Они знали, чего хотят, и были исполнены такой неуемной энергии, что набили себе немало шишек, прежде чем завоевали признание. В них и сегодня, когда им между тридцатью и сорока, нет ничего от маститых, и работается и живется им по-прежнему нелегко и напряженно. И все же в главном этим людям можно позавидовать: им выпала честь создавать профессиональное искусство своего народа.

В Грозном я была на отличной премьере «Ричарда III» Шекспира, спектакле, поставленном главным режиссером театра Мималтом Солцаевым. Другой режиссер — Руслан Хакишев отважился поставить «Кровавую свадьбу» Лорки. Я была в мастерской скульптора Ильяса Дутаева, видела на полках целую вереницу жанровых сценок из народной жизни, полных юмора, грусти, восхищения. А режет Дутаев эти фигурки из дерева, как не резал до него в республике никто. В книжном магазине молодежь покупала сборники Раисы Ахматовой, Джемалдина Яндиева, Саида Чахкиева. Художники-энтузиасты водили меня по организованной ими выставке детского рисунка, и край предстал передо мной увиденный свежим взором завтрашнего поколения — край с его пастбищами, развалинами родовых башен и башенными кранами, нефтяными вышками и чабанами, с современными машинами и цветами, с цирком, с почтальонами и героями древних легенд…

Да уж понимают ли в республике, что не только нефтью и хлебом, но и поэзией, и музыкой своего народа, и его талантливыми людьми надлежит гордиться? Такими, как Шахбулатов.

Грозный.

Примечание автора.

Горько об этом говорить: Аднан Шахбулатов на ноги так и не встал. Его оперировал в Москве в Институте Вишневского опытнейший хирург Б. В. Лившиц, однако операция не дала желаемых результатов.

Но Аднан активно работает. В последнее время пишет музыку серьезную. Заслуженный деятель культуры республики, член Союза композиторов СССР. В его просторной квартире в центре Грозного часто собираются музыканты, певцы.

Хлеб острова Жижгина

Прошлый отпуск мы проводили на Белом море. Подолгу стояли на палубе и, облокотясь о перила, смотрели на воду. Вода отражала небо, удивительное в этих краях: светлое, в лиловых и опаловых размывах и прожилках. Среди пассажиров была женщина, здешняя поморка. Немолодая, худощавая, большеглазая, она оказалась незаменимой собеседницей и всю дорогу рассказывала о быте береговых селений, хранящем еще многие черты старины.

И от этих рассказов, и еще оттого, что над невесомой линией горизонта в любой час стояло солнце, а мимо плыли деревни с древними и похожими одно на другое названиями — Яреньга, Лопшеньга, Летний и Зимний наволок, Летняя Золотица, сутки казались сквозными и не проходило ощущение встречи с северной сказкой, уже когда-то слышанной, но от этого не менее прекрасной.

Иногда наш «Мудьюг» бросал якорь, с берега подплывали крутобокие, моторные шлюпы, по-здешнему доры, и просто шлюпки на веслах, и крепкие белобрысые парни под руководством деятельницы местного сельпо грузили в лодки коробки с макаронами и консервами и большие — «не кантовать!» — ящики с радиоаппаратурой, а следом круглые жестяные кассеты с кинопленкой и мешки с почтой. С борта мы любовались короткими, спорыми движениями весел, когда гости, отплывая, ставили шлюпку поперек волны.

Пришла пора сходить и рассказчице. Поднявшись после обеда наверх, мы застали ее на палубе с чемоданом в руке. На лацкане серого костюма алел орден Ленина. Кто она, за что получила орден? Спрашивать было уже некогда, да и неудобно. Она стояла молчаливая, незнакомая и принадлежала уже не нам, а дому.

Вот он, ее остров Жижгин. Черная полоска земли двумя узкими каменистыми косами оперлась о края горизонта, а посередине холмилась пологой возвышенностью, увенчанной башенкой маяка. Прямо над башенкой стояло солнце, его лучи отвесно били сквозь облачную пелену, шатром накрывая остров; но уже было ясно, что жидкие, солнечные стропила не защитят Жижгин от непогоды, что открыт он всем ветрам, мал и неуютен. С берега подошел катер, молодой моряк протянул женщине руку, а следом прыгнули и мы: капитан «Мудьюга» разрешил на время короткой стоянки сойти на берег.

Жижгин и вблизи не казался уютнее. Черный, присыпанный угольной пылью причал, толпа не по-летнему одетых людей, вышедших встретить пароход. Мы поднялись по улице, которая тут же и кончилась, на мшистый холм, ощетинившийся вереском, багульником и какими-то низкорослыми скрюченными деревцами. Не росли здесь прославленные архангельскими песенницами цветики-цветочки, ни лазоревые, ни алые. Только валуны слепо смотрели в небо, уже не такое ласковое, как с палубы. На самом гребне дул сильный ветер, а по ту сторону мы вновь увидели море. Оно по-прежнему было спокойным, но теперь легко угадывалось, как черно оно в октябре, Белое море, как ревет ночами, как колотит о причал катера и доры! А зимой, когда оно и вовсе непроходимо, каково тогда здесь людям, на острове, отрезанном от моря, от мира, на маленьком клочке земли, где, казалось, не за что уцепиться корням?

Так думалось нам, когда мы шли обратно к причалу мимо одинаковых серых барачного типа домов. А навстречу поднималась от причала группа людей и в центре — та самая немолодая женщина с орденом. На руках у нее сидел малыш годов двух. Внук? А по обе стороны шли двое рослых мужчин, пожилой и молодой. Молодой нес чемодан. Муж и сын?

И почему-то из всего двухнедельного путешествия по Северу едва ли не ярче всего помнился маленький остров Жижгин, солнечный шалаш над ним, немолодая женщина с орденом Ленина. Почему-то хотелось договорить, узнать: как и чем живет? Так я попала на Жижгин, уже с командировкой от редакции. Это было в последних числах мая. Тот же «Мудьюг» привез на Жижгин первую партию рабочих-сезонников, завербовавшихся на летний сбор водорослей. На склонах острова еще лежал снег, и людей, столпившихся на палубе, прохватывало студеным ветерком. Кое-кто ехал сюда уже во второй и даже в третий раз: это скорее всего архангельский житель; в каждом, колупни его, живет помор, и летом его магнитом влечет побережье. Дожидаясь трапа, он жадно вдыхает ветер, свежий и острый на вкус, как моченая морошка, здешнее лакомство. Дальних привело разное: и заработок, и желание новые края повидать, и редкий, чудной промысел.

Несмотря на поздний вечер, светло как днем: солнце, хотя его и не видно, ощущалось где-то совсем близко, пульсировало, как кровь под тонкой кожей, оживая в морских бликах, в блеске снежного оползня, даже в самом мягко, белесо светящемся воздухе.

А корабль уже брала на абордаж целая флотилия — семь-восемь дорок, шлюпок, маленьких ботов, катер. На «Мудьюге» завели для гостей «Бригантину», лучшую свою пластинку, уже хрипловатую, хоть и запускали последний раз при торжественном отплытии из Архангельска и до Жижгина берегли. Гости устремились в судовой буфет, где наполнили авоськи связками колбасы, коньяком и пивом. Потом, стоя уже в лодках, пили прямо из горлышка, запрокидывая головы, упершись ногами в шаткие борта шлюпок. Редкий праздник в жизни островитян: первый теплоход!

И наконец: «Отчаливай!» Команду дает высокий смуглый скуластый человек, его все кличут Петром Фомичом; по-островному его еще зовут директором, хозяином, а в Архангельске, в тресте, числят начальником участка. Прибывшие поднимаются на причал, проходят под спокойными, лишенными суетного любопытства взглядами местных, вышедших встретить навигацию, и невесть откуда появившаяся маленькая женщина, «комендант острова», разводит вербованных по баракам. Там их ждут беленые стены, натопленные еще днем печки и койки, застланные тщательно отстиранными одеялами. Самые молодые и любознательные тут же разбредаются по острову — непривычно ложиться спать как бы средь бела дня.

Остров в этот час пустынен, жители уже разошлись по домам, только две девчушки доигрывают в «классы». У поленниц дремлют сонные козы, вдоль бараков медленно бредет серый жеребенок, галька скрипит под копытами. За поленницами, заборами, сушилами, опоясывающими плоский берег, молчит видное отовсюду море.

С холма, где маяк, просматривается и весь остров, и он не так уж мал; на юге, на просторном, окаймленном проливом плоскогорье поблескивают три латунных блюдца — озерка. На холме, над обрывом можно заметить каменную плиту и, если постараться, прочесть полустершуюся надпись: «Здесь похоронен смотритель Жижгинского маяка… коллежский регистратор… Александр Иванович Исаковский… родился в 1811-м… прибыл на Жижгин в 1864-м… умер в 1884-м…» Нынешний преемник коллежского регистратора коренастый добродушный тверяк Николай Романихин, начальник Жижгинского маяка, подтверждает: да, башня стоит с 1841 года, сначала служила просто ориентиром, позже жгли на ее вершине керосин, потом ацетилен, а сейчас в подвижной клетке из вращающихся ультрасовременных линз бьется сверхмощное электрическое солнце.

…И все-таки где ему до настоящего, что брызнуло утром в сто сорок солнц. Так вот каким взрывом света разрешилось белесое ночное свечение! Солнце разбудило рабочие шумы острова. Рокочут моторы ботов и самосвалов, бараки до краев полнятся голосами, взрослые спешат в смену, детишки в школу; какая-то пичуга вплетает свой посвист в общий утренний хор — словом, все так же, как и везде. Но если приглядеться, так же, да не совсем.

Траву для коров — а их на острове держат семь голов, используя главным образом для детских учреждений, — не косят (ее нет, и мхом ее не заменишь), а привозят морем. Косы, насаженные на необыкновенно длинные рукоятки, что прислонены к стенкам многих сараев, это и не косы вовсе, а драги, ими косят водоросли; ради подводного «сенокоса» и прибывают каждую весну на Жижгин вербованные. Детишек, начиная с пятого класса, на каникулы привозят из Летней Золотицы на вертолете, он для них, что для юных москвичей или киевлян электричка. На вертолете же зимой отправляют в Архангельск главную продукцию — агар-агар, ценнейший продукт, добываемый из водорослей.

Но как бы ни был дорог агар-агар, а рейс вертолета обходится острову в восемьсот рублей, и это накладно. Самолет в четыре раза дешевле. Но на Жижгине нет аэродрома. Решили оборудовать своими силами: за несколько воскресений выкорчевали пеньки на плоскогорье, вывезли часто высеянные древним ледником валуны, перепахали, измерили: получается восемьсот метров взлетная дорожка, как раз по инструкции для АН-2. Да вот беда: без бульдозера не разгладишь плотные моренные морщины островной земли, а бульдозера на острове нет и у треста не допросишься.

Да вот еще водой здешняя земля скупа. Агар-агар требует многократной промывки и отмочки, ему нужно сто тонн пресной воды в сутки. А вода зимой вымерзает, насос задыхается, выкачивая ее из неглубоких трех озерец, откуда ее возят трактором. План жижгинцы перевыполняют, а апрельский «заморозили» в буквальном и переносном смысле — из-за воды. В трудные дни хозяйки в очередь становятся у единственного неиссякшего колодца, что под окнами у Анны Павловны Бронниковой; по двенадцать раз опускают ведро и поднимают по ложке на донышке, скребут до вмятин в жести. Проблема воды угрожает самому существованию острова, ею озабочены и «хозяин» Петр Свидлов, и любой драгировщик, слесарь, рыбак.

А пока лето, предприятие работает безотказно, султанчик дыма почти круглые сутки стоит над электростанцией; в деревянных цехах агар-агарового завода сосредоточенные женщины следят за режимом в громадных чанах, где «доводится» до нужного состояния тяжелая студенистая масса, в которую пар превратил густую, как шерсть, водоросль. Две работницы стоят у валиков, на которые накатывается этот «кисель», высыхая и превращаясь в золотистую пленку. Если вы уже были в клубе и видели островную Доску почета, то лицо женщины, стоящей у валика, покажется вам знакомым, только сейчас Ираида Куликаева не улыбается, светлые волосы туго стянуты косынкой. Впрочем, вам приветливо и не без гордости объяснят, что их агар-агар совершенно необходим во многих отраслях народного хозяйства, и не счесть адресов, куда увозят с Жижгина пакеты с ломкой золотистой слюдой. И между прочим заметят — это уже больше по женской части, — что если в тесто положить кусочек агар-агара, то каравай надолго сохранит пышность и свежесть.

В цехе душновато, пахнет химикатами и какими-то испарениями, женщины ведрами черпают из чанов тяжелую массу и льют в вагонетку, чтобы везти на сушку, и за смену своими руками перечерпают тонны… Гости кладут на память в карман кусочек агар-агара и уходят, думая о том, что хлеб острова Жижгина вовсе не легок.

Здешний гид Анна Павловна Бронникова — она же лектор, общественный библиотекарь и член многих островных комиссий — задерживается, чтобы напомнить одной из работниц, что у младшего — двойки.

— Подумайте, — как-то лихорадочно горячилась она еще по пути, — разведут ораву, а воспитывать — увольте. Пришла к одной перед учебным годом школьников переписывать, отчества спрашиваю. Задумалась. «Колька у меня Васильевич, Колька точно Васильевич. Тамарка… Тамарка… Тамара Сергеевна. Верка… Мухаммедовна, сразу и не выговоришь. А вот Володька… Колька, чей у нас Володька-то?» Колька, уже подросток, краснеет, злится: «Отстань! Откуда я знаю…» Какое уж тут воспитание.

Признаться, мне показалось, что Анна Павловна слишком строга. «Безнравственность» здешних женщин — на Жижгине действительно очень высок процент матерей-одиночек — явление все же вторичное; происходит в таких вот северных трудных местах отбор населения, оседают здесь люди с непрямыми судьбами. Мудрено ли, что любовь, замужество многие начинают мерить сроками вербовки мужей-сезонников. Спасибо Северу, он по-своему добр к ним и справедлив. Молоко семи здешних коров делится поровну между многочисленной детворой, на всех хватает мест в яслях, заброшенные на вертолете апельсины предназначены не кому-нибудь, а тоже им, этим самым не очень праведным и, наверное, не очень в личной жизни счастливым островитянкам. Жижгин добр к ним, он их кормит, дает им кров, и покой, и надежду. Оттого, верно, и они несуетливы, ровны, приветливы. Оттого, и сердясь порой на активистку Анну Павловну, они сейчас сочувственно качают головами ей вслед:

— Тоскует Анна Павловна…

На другом краю острова, над мшистым обрывом, сбившись в серую стаю, стоят грубо сколоченные, обветренные, некрашеные или просмоленные поморские кресты, а над самой свежей могилой пирамидка со звездой: Тимофей Петрович Бронников.

— Вечером поиграл внучке на гармошке, а утром не встал…

Анна Павловна одета в тот же костюм, что и тогда, на теплоходе, на лацкане орден Ленина. Но после смерти мужа побледнела, осунулась, в волосах прибавилось седины. Однако она почти по-девичьи сухощава, подвижна, легка на ногу и на башню маяка взберется быстрее молодой.

Анна Павловна отворачивается к окну.

— Вот скворечник успел сколотить.

Молчат скворечники: над наличниками и на шестах, с одним отверстием и с двумя, с какими-то в поперечных планках трапиками, порожками, ступеньками, лестничками, балкончиками — великое множество и многообразие птичьих домов на Жижгине!

— Скворцы? Не знаю, — рассеянно говорит Анна Павловна, — по-моему, не прилетают. За двадцать шесть лет, что живу на Жижгине, не видела ни одного скворца. Может, он видел, раз прибивал… Целая жизнь прожита. Был он и мальчиком-годовиком у соловецких монахов. Красноармейцем. Парторгом на Жижгине. Здесь многое его руками сделано.

И опять повторяет:

— Целая жизнь…

Наутро оставив внучку в яслях, Анна Павловна заходит за письмами и газетами. Открылась навигация, значит, почта будет приходить чаще. А то зимой однажды ей вручили сразу сорок семь номеров «Советской России». Сегодня ей было письмо от сестры и «Книга — почтой» прислала заказанные военные мемуары.

Дома Анна Павловна сразу же развернула письмо. Старшая сестра Мария последние годы учительствовала в Онеге и теперь тоже на пенсии. Она писала: «Спасибо тебе, Анюта, за письмо и за заботу о моем здоровье. Ты, родная, много мне лет жить не желай, так как это ни к чему, да и толку мало. Я теперь приношу только хлопоты и заботы, а пользу своей Родине, родным и знакомым не приношу, зачем же жить? А жить, чтобы есть и пить, бесполезно и стыдно…» Анна Павловна улыбнулась и утерла слезу. Вся сестра в этих строчках. Мало ли поработала на своем веку, заслужила ордена Ленина и «Знак Почета», по всему беломорскому побережью, да нет, по всей стране ее ученики, а все та же, что и в молодые годы, неудовлетворенность собой.

Сестры дружили с детства, всегда поддерживали друг друга, а приходилось им нередко очень туго. Отец, священник и учитель в Нижмозере, умер рано, оставил пятерых детей. «Ни дома, ни лома» у осиротевшей семьи. Отправив дочек в Архангельск, в епархиальное училище, мать пошла работать у чужих людей. Приезжавших на каникулы детей неделю кормила, а потом они кормились сами, нанимаясь на полевые работы или ухаживать за скотом.

В доме, где мать снимала комнатушку, ютились и ссыльные, они, чем могли, помогали вдове. Один из них, Авель Енукидзе, не забыл о ней и через много лет, когда он уже жил в Москве и был секретарем ВЦИКа, — писал, спрашивал, чем помочь, присылал денег.

На первую учительскую должность семнадцатилетняя Анюта прибыла босиком, единственные парусиновые туфли несла в узелке. Деревенские девушки считали ее, учившую их, их младших братишек и сестренок, подружкой и приглашали на свадьбы. На первой же свадьбе невеста Анфуса Каменская так искренне и искусно «приплакивала», так жалостно изливала на людях свое горе, что юная «наставница» не выдержала и… упала в обморок. Впрочем, в последующие годы, учительствуя и в Пушлахте, и в других деревнях побережья, научилась и она песням, и печальным, и озорным, и игровым — хороводным.

Хороши были песни. Нынешняя молодежь поет про разные дальние края. А в тех песнях говорилось о соседней роще, о речке, что течет за своей околицей. Они и сейчас сойдутся вечером у Анны Павловны, женщины, что родились на Беломорье и уже нянчат внуков, и заведут ту, с которой в их юности начиналась бесконечная северная кадриль:

У наших, у наших, у наших у ворот

Леший дровни, леший дровни, леший дровни уволок.

Да на самый, да на самый на воло́к…

Запевает Анна Павловна. Голос у нее не сильный, но очень верный и слух отменный.

Сарафан-то с косой оборочкой, —

негромко начинает она, а другие подхватывают:

Сарафанчик раздувается,

Сарафан-то раздувается,

Ко мне миленький в гости ладится.

Нынче, миленький, не прежняя пора,

Не проводишь до парадного крыльца.

У парадного крылечушка

Распаялося колечко на руке,

Распростились на Усть-Яреньге реке…

Эту песню любил муж. На стене их фотографии висят рядом. У молодой Анны Павловны широко распахнутые радостные глаза, светлая челка над бровями; муж строг, серьезен. Поженились они в двадцать четвертом, а в середине тридцатых его послали на Жижгин, на завод, тогда еще йодовый, а она осталась на материке, не могла расстаться с учениками; и только когда по специальному разрешению Михаила Ивановича Калинина открыли на Жижгине начальную школу, и она переехала на остров. Рядом фотографии сыновей: один в морской форме, двое — пехотинцы; все трое солдаты уже мирного времени.

И дочь. Тоже в солдатской гимнастерке, в берете. Для матери же она навсегда осталась девятиклассницей, такой, какой в последний раз приезжала из Архангельска на каникулы, когда заявила: «Мама, не отговаривай, военком откажет, все равно добьюсь». Школьницу с острова Жижгина, единственную среди детей Анны Павловны мечтавшую учить ребят, а ставшую военным радистом, похоронили далеко от Белого моря, за полтора месяца до Победы. Накануне ей исполнилось двадцать лет. Она писала о скорой встрече дома и что дом этот в разлуке до слез мил ей и желанен. Есть и у Анны Павловны сокровенное желание, и, может, еще соберется она в неблизкую дорогу и побывает в венгерском городке Кеньери, где четвертой справа от железнодорожной насыпи — так подробно написали товарищи — спит ее старшая дочь.

И эту самую трудную дань отдал маленький Жижгин большой войне и большому миру, как отдали ее в суровые годы каждый город, каждый поселок, каждая улица страны, будь то знаменитый Арбат или единственная безымянная улица северного острова.

…А вот сыновья в отца — настоящие беломорцы, мореходы, механики, радисты, крепыши, взрослые, женатые ее сыновья. Семь внучат у Анны Павловны на Жижгине, семь юных Бронниковых, семь бабушкиных баловней. Какое им дело до того, что бабушка — бессменный в течение нескольких сроков секретарь островной партийной организации? Только после смерти мужа взяла самоотвод, оставшись членом бюро.

К ней в гости вечерами заходит новый секретарь — плотник Курьянов. Она поит его чаем с морошкой, и они говорят о том, как нужна Жижгину семилетка, как необходимо переселять людей из бараков, как хорошо, что удалось отдать под детсад целый отдельный дом, о помехах в производстве, перебоях в доставке почты и снабжении. За окном ветер треплет добела выгоревший флаг на крыше нового двенадцатиквартирного дома. Говорит больше Анна Павловна, а Иван Селиверстович, тоже уже немолодой, с сильной проседью, в очках, наклонив голову, слушает, пока четырехлетняя Иринка, живущая у бабушки, не задремлет у него на коленях.

И снова утро. Сегодня «Мудьюг» идет обратным рейсом на Архангельск. Ребятишки замечают его первыми, еще когда он — только точка на горизонте. Они следят, как теплоход, огибая Най-наволок, мыс Никольский, Порт-наволок, Лопатку, Костылиху, мыс Кобылью голову, становится на рейде. К нему уже спешат лодки, с борта на борт бережно передают к трапу сверток с островитянином, который впервые увидит большую землю, помогают подняться и молодой мамаше; с причала глядят провожающие.

Вышла на берег и Анна Павловна, группой стоят вербованные. Они не обращают внимания на немолодую женщину в светлом плаще, хоть уже и знают, что зовут ее Анной Павловной Бронниковой, как знают ее все сто тридцать взрослых и множество детей, живущих на Жижгине, как знает ее команда «Мудьюга» и еще сотни людей в округе.

Только они, вербованные, еще не знают, что между их переменчивыми судьбами и ее судьбой, такой оседлой, уже есть неуловимая связь, они еще не осознают, что, приехав в иные края, они попали в прочный и постоянный мир, который определяют и устанавливают такие люди, как эта женщина. Многие из тех, кто приехал сюда на три месяца, останутся еще на сезон, кое-кто останется насовсем, как оставались до них и другие, и в метриках их детей, в графе о месте рождения будет стоять — «о. Жижгин».

Когда позже Анна Павловна ведет внучку из яслей, Ирочка замечает… скворца. Птица сидит на порожке своего дома и прихорашивается. Значит, теремок обитаем? Вечером забегает средний сын, Энгельс, — он работает на маяке, — и Анна Павловна осторожно спрашивает у него о скворцах.

— А как же? — спокойно говорит Энгельс. — У нас на маяке уже несколько. Это в позапрошлом году их не было, а с тех пор, как заметили одного и стали скворечники готовить, прилетают!

Так вот он какой, плывущий за кормой остров Жижгин. Что еще сказать о нем, суровом и добром, скудном и все-таки щедром, не слишком уютном и тем не менее — в бледно-голубой оправе моря — исполненном значительной красоты? Да, нелегок он, хлеб острова Жижгина. И все-таки, побывав здесь, уже никогда не забудешь ни его солнца, ни его выгоревшего добела флага. Может быть, потому, что все-таки это и есть самые «нашенские», самые надежные формы народной жизни, принесшей свои законы и в дальние, надолго оторванные от мира места. Край таков, каковы его хозяева, пусть сами о нем и судят, это их право. И если они рассказывают о своей земле легенды, поют о ней песни, а если надо, отдают за нее саму жизнь, если на этой земле подрастают дети и, путая широты, селятся скворцы, если хозяйки хвалятся своим хлебом, такова эта земля и есть.

Палатка номер шесть

Той палатки уже нет — снесли. Но сколько жалоб из молодого уральского городка редакция получила, прежде чем ликвидировали знаменитую на всю округу торговую точку!

К оборотистой ее хозяйке предъявили уже «личный счет» и городской вытрезвитель, и детская комната милиции, и прокуратура, а она все торговала — в полдень и в полночь, в дождь и в ведро, распивочно и навынос, за наличные и в долг. Ну, ладно, там теперь универсам, и число пьяных происшествий, представьте, сократилось.

А через два года в редакционной почте — новый сигнал. Как будто о той же палатке, только адрес другой: Воронежская область, Бутурлиновский район, село Тюниково.

Неистребима она, что ли, та незабвенная палатка номер шесть? Ее даже на сцене МХАТа имени Горького под аплодисменты зала сдирают с половиц бульдозером — нашелся такой неистовый герой в известной пьесе «Сталевары». Его пытаются судить за самоуправство, однако симпатии всех без исключения персонажей на его стороне. Но то на сцене…

На крылечке магазина, на солнцепеке сидим мы с Таранцовой, продавщицей. Женщины в разговорах зовут ее Дашкой, по привычке, а может, и со зла. А она почти уже старушка. Мяконькая такая старушка, с тихим голоском. Прозрачные глазки с ласковым любопытством глядят с незагорелого лица. Был бы халат не таким замусоленным, ее легко представить себе за аптечной стойкой с латинскими названиями лекарств.

За стеклянной дверью полутьма, прилавка не разглядеть, да и загорожен он ящиками: слева штабель водки, справа «яблочное крепкое». Справа десять ящиков, слева тридцать.

— А нет ли лимонаду? — вопрос не без корысти: жара!

— Нема, нема лимонаду, — простодушно объясняет продавщица, — когда б лимонада завезли, тут бы полсела детей набежало и женщин. А мужчины не лимонад, водочку пьют.

В Тюникове не говорят — «пьют», в Тюникове говорят — «пишутся». У мяконькой старушки Таранцовой на прилавке под клеенкой тетрадь. Долги всех мужчин, если не округлять, как правило, делятся без остатка на 3 р. 62 к. или на 4 р. 12 к., а если есть остаток, то он делится на 1 р. 19 к. Столько стоит «яблочное крепкое». Механика Дарьи Никифоровны предельно проста, что в том анекдоте. Зашел человек выпить «норму» — полтораста граммов, это еще не клиент. Но, выпив, он становится другим человеком, и этот другой человек хочет еще. Она в этот момент тут как тут со своей тетрадкой.

Однажды комбайнеры заложили у нее талоны на получение премии. Взяла. Солидных людей с твердой оплатой да еще с премией она уважает.

А то ведь как бывает: задолжал муж, а долг пришлось спросить с жены. Спрашивать она решилась не сразу. В час, когда доярки на своих велосипедах катили на ферму, останавливала то одну, то другую, потупившись, скорбела:

— А деньги-то не мои, казенные.

Доярки отмалчивались, а одна усмехнулась зло:

— Дура будет, коли отдаст.

Вторая добавила:

— А ты с детей его спроси, со всех пятерых…

Когда прошла неделя, все-таки остановила Анну и спросила про двадцать четыре рубля.

— Какие еще тебе деньги?

— Так Василь же должен остался.

— Жаль, что двести не задолжал! — закричала Анна. — Ты с него за две жизни взяла!

Так и пришлось раскладывать долг по числу дружков покойного.

Умер Василь от водки. Гуляли по соседству у брата. В три часа ночи брат стал будить, чтоб опохмелиться, а он не дышит. Пил, правда, без меры, но в свои сорок два года крепкого здоровья был человек.

Что еще вспомнят про того Василя? Ходил в школу, когда Дарья Таранцова торговала уже в магазине. Отслужил в армии. Потом работал механизатором. Пил сначала за наличные, потом в долг.

Крепко держат мужичков мягкие старушечьи лапки. А через мужчин и жен. Захочет — поощрит, захочет — накажет. Женщины — наиболее трезвая в прямом и переносном смысле часть жителей Тюникова — иногда просят, иногда требуют не продавать мужьям или сыновьям водку в «набор», чтобы не «распивались». А Таранцова им на это будто бы с улыбкой говорит:

— Телевизоры можно в рассрочку продавать, а водку нельзя?

Тем, кто продолжает требовать, тихонькая Таранцова отвечает будто бы так, что не напечатаешь, а мужу в удобный момент добрейшая Дарья Никифоровна подскажет:

— Твоя приходила тобою командовать.

И возмездие часто настигает строптивых жен безотлагательно. Все несчастливые семьи в Тюникове несчастливы одинаково.

Тюниково — сто шестьдесят, а по свежему свидетельству местной почты, уже сто пятьдесят дворов. Пустеет село. И стареет: на 150 дворов 150 пенсионеров. В колхозе, по свидетельству бригадира, постоянно работают человек 100: 40 мужчин и 60 женщин. Несмотря на приличные в последние годы заработки, молодежь продолжает уходить. А земли кругом хорошие — чернозем, и село красивое, в кудрявой зелени, с двумя прудами.

В Тюникове бригада колхоза имени Первого мая. Все сорок тюниковских мужчин в массе своей — труженики: комбайнеры, трактористы, скотники и электросварщики. Есть среди них отличные специалисты, умельцы на все руки. Но кормят многие семьи жены, доярки или свекловичницы, деловые женщины современной деревни, на свою зарплату; и еще по дому должны управляться, и в школу на родительские собрания успевать.

Десять тюниковских девочек-подростков прошлой зимой попросились жить в интернат. Тюниково всего в нескольких километрах от школы, на уроки и с уроков школьников возят. Из-за батькив, объяснили девочки.

Большинство матерей сами учились в той же Велико-Архангельской школе. Симпатичные, как на подбор, живые, приветливые, толковые женщины.

Нет, женщины не молчат. Бунтуют. Борются за мужей. «Мой детей сильно любит», — сказала мне Лида Штанько, та, что написала в редакцию (и чувствовалось по ее тону, что муж любит не только детей). Написала, не таясь от деревни, объявив Таранцовой открытую войну.

— Сто жалоб писали, — хладнокровно сказала по этому поводу Таранцова, — нехай будет сто первая.

Но что, собственно, происходит в Тюникове? А ничего! Ничего такого не происходит, говорят сведущие люди в сельпо и райпотребсоюзе и улыбаются всепонимающе:

— Женщины жалуются? Э, мало чего женщины наскажут. Теперь все грамотные, все пишут. А Таранцова человек опытный. Тридцать четыре года работает. Она чистосердечная, ничего за душой не таит. Добрая, потому в долг дает. А главное — план в основном выполняет и недостач не имеет.

План выполняет. Из пяти-шести тысяч месячного плана две, две с половиной тысячи за счет водки! До пятидесяти процентов (в среднем по району 14 процентов). А ведь есть еще «яблочное крепкое».

Нет, нет тайны в Дарьиной неуязвимости. «Она такую молитву знает», — сказала было одна тюниковская женщина, но другая тут же поправила: «Выручка — ее молитва».

Правда, в отличие от работников райпотребсоюза тюниковские женщины начисто отказываются видеть в Таранцовой радетельницу за выполнение плана. Вынырнула из каких-то замшелых времен эта Таранцова: некогда таких называли сиделицами в питейном доме, целовальницами, сельскими шинкарками. Но что думают вполне современные руководители в современном, перспективно развивающемся райцентре Бутурлиновке, всего-то в двенадцати километрах от Тюникова?

— Если есть нарушение, — сказал председатель Бутурлиновского райисполкома, — значит, нужно устранить. Что же вы так нам не доверяете, товарищи известинцы? Вопрос, который на месте можно решить, а выезжает корреспондент. Надо снять продавца? Снимем.

Чего проще. Снимут, разумеется, снимут Дарью Таранцову, тюниковскую целовальницу. Скорее всего. Возможно. Хорошо бы… Но что же все-таки происходит в Тюникове?

А в Тюникове беда. В Тюникове рушатся семьи. В Тюникове матери выпроваживают из дома сыновей, чтобы те не стали пьяницами. В Тюникове «распаивают» непьющих и «распаиваются» пьющие. Разбился трактор, столкнулись две машины — в районе ЧП. А разбитые судьбы, сломанные характеры? Кто за это ответит? Уж, конечно, не Таранцова.

Могут сказать, что сельпо и райпотребсоюз — не те организации, которые призваны бороться за трезвый быт и высокую нравственность; у них же иные функции, об их работе судят по выполнению плана. Но известно, что отнюдь не всякие средства в нашем государстве дозволены, а пятьдесят процентов водки в товарообороте — достаточно тревожная критическая цифра! Но ведь есть еще райисполком, райком партии, общественные организации, милиция, наконец; им-то не могут быть безразличны судьбы людей, судьба целого села! Да ведь и в чисто экономическом плане есть кому в районе подсчитать, какими издержками для местных колхозов и «Сельхозтехники» оборачивается Дарьина выручка.

…Не знали? Кое-кто из районных руководителей так и объяснял: впервые про Таранцову слышит. Это, мол, женщины мне, постороннему человеку, порассказывали, а от местного начальства таятся.

Да нет же, нет, они давно не таятся, ну не в эту дверь, так в другую стучались. Дарья Таранцова не зря над «сто первой» жалобой глумилась…

Не далее как пять лет назад народный суд Бутурлиновского района даже частное определение выносил в адрес райпотребсоюза: примите меры к продавцу Таранцовой.

Не далее как год назад участковый уполномоченный Поляков вместе с инспектором ОБХСС Феофановым нагрянули тогда на мотоцикле в магазин, отобрали у продавщицы знаменитую клеенчатую тетрадь со списком должников (на 440 рублей) и взяли с Дарьи Никифоровны объяснение, заканчивающееся словами: «Я сознаю, что грубо нарушала правила советской торговли, и в дальнейшем подобное не повторится». В райпотребсоюз ушло очередное представление, а с Дарьи вновь как с гуся вода.

Лида Штанько, объявившая Дарье Таранцовой непримиримую войну, сходила на прием к прокурору района. Прокурор вызвал Таранцову, выслушал очередные ее обещания и ответил заявительнице: «Продавец предупреждена». И что же?

«…Часто за магазином собирается такое гульбище, которое кончается дракой в присутствии детей. Читаешь газеты, пишут про всякие законы, а на нашего продавца никаких законов нету. Скажешь, что пожалуюсь: она в глаза наплюет. Помогите, ведь пропадает столько семей», — писала Лида Штанько в редакцию. Не письмо — крик души, и меня командировали в Тюниково. Подъезжаю к магазину, а заветная тетрадка — вот она, на месте! И список должников открывался все той же недвусмысленной цифрой — 3 р. 62 коп… Таранцову голыми руками не возьмешь, стоит она за прилавком который год, четвертое — подумать только — десятилетие.

В любой из районных организаций, включая и райпотребсоюз, есть свои планы борьбы с этим общественным злом — пьянством. Но Таранцова-то этими планами не охвачена, и зло, что завелось в Тюникове, ни под какую графу не подпадает. Легче подсчитать убытки в тоннах зерна, в единицах бракованной продукции. Да ведь и где не пьют, ведь всякая свинья свое болото найдет, — подобных речей и в бутурлиновских и в иных местах много приходилось слышать: какая отличная ширма для всяческого бездействия! Нет, будем точны: не каждый день редакция получает такие письма, как из Тюникова.

Не о введении «сухого закона» и не об ужесточении правил торговли спиртным ведем мы речь. Они есть, эти правила, но, видно, не для всех они писаны.

Воронежская область, Бутурлиновский район.

Примечание автора.

Исполком Бутурлиновского районного Совета депутатов трудящихся Воронежской области сообщил редакции:

«Критическая статья „Палатка номер шесть“ совершенно объективно констатировала факты нарушения правил торговли спиртными напитками в с. Тюниково бывшей завмагом Таранцовой Д. Н.

Статья обсуждена на бюро райкома КПСС и исполкоме районного Совета депутатов трудящихся, на заседании правления и партийном собрании райпотребсоюза с участием председателей сельпо и заведующих магазинами, а также на собраниях всех кооперативов. Разработаны мероприятия по усилению контроля за реализацией спиртных напитков. Проведены по этому вопросу сходы граждан.

За грубое нарушение правил торговли и недобросовестное отношение к исполнению своих обязанностей Д. Н. Таранцова освобождена от работы и уволена из системы потребительской кооперации. Магазин „Товары повседневного спроса“ в селе Тюниково укреплен новыми кадрами».

Невидимые миру стропы

Когда Матвеев начинал, старые приятели сочувствовали:

— Вон как тебя скрутили! Через шесть месяцев загнешься или бросишь.

Он не бросил через шесть месяцев, не бросил и через год. Сейчас, кажется, идет сто пятьдесят шестой месяц стажа заплетчика Матвеева. Сначала делал сорок строп в месяц, теперь может дать в пять раз больше.

Когда попадался трос толстый, ужасался, но и на нем вязал петли. Две петли на концах каната — уже стропа, а если посложнее: «вожжи», «паучки». Сила и сноровка еще не пришли. Нужны были тренировки, то есть работа, работа, работа.

Были и у него свои рекорды, но крановщики и монтажники не публика, а рабочие, как и он. Они не аплодировали, а торопили — давай, давай! И Матвеев давал.

Он рабочий, как и они. В том была его тайная радость и тайная победа. Как и они. Как все. Тайные победы — это победы над собой. Поражения не бывают тайными, их видят все. Вырвался из рук трос, хлестнул по ноге. Больница, операция. Потом начинай чуть не с нуля, потому что слабеют мускулы, появляется неуверенность, как у незадачливого змеелова.

Трос нужно ухватить, зажать, раскрутить, ослабить пряди, но не сильно, чтоб не получилось «узелков», проткнуть их стальной иглой-кочедыком и протащить короткие концы петли шесть раз туда, шесть раз обратно. Кочедык, бывало, не выдерживает — плющится. К числу тайных своих побед Матвеев относит и то, что за двенадцать лет он ни разу монтажникам не отказал. Висит под стрелой бетонная плита, паутинок-строп и не видно, будто груз плывет сам по себе. И пусть себе плывет, значит, в «Стальмонтаже» со стропами порядок.

А прежде было не так. Прежде строп не хватало, о них говорили на всех совещаниях. Тогда-то в судьбе Матвеева и появился новый «узелок».

В «Стальмонтаж» он поступил высотником. Ему нравилась работа, ее престиж, даже спецовка монтажников нравилась, с широким поясом, с цепью, с эмблемой. При управлении к тому времени стали строить красный уголок, и здание запороли. В отделе кадров по карточке нашли каменщика — Матвеева. Попросили: может ли выправить и доделать. Он согласился, хотя монтажником работать интереснее. Приятно было для своего управления сделать — и сделал. Потом попросили строить кузнечный цех, потом гараж, потом склады — и все это с одним-двумя учениками. Приметил, как работает Матвеев, старший прораб Крюков. Хватит, сказал, блоки да землю ворочать, принимай бригаду и делай монолит. Но не долго пришлось Матвееву бригадирствовать. Вызывают его и говорят: есть работа, от которой все отказываются, — плести стропы. Работа тяжелая и мазутная, но мы тебя очень просим, ну, не навсегда, хотя бы временно, помоги навести порядок в этих стальных веревках.

Он не хотел отказываться. Трудом, только трудом, любым трудом он рассчитывался за прошлое. Все петли и узлы в своей прежней путаной жизни он отрезал. Навсегда.

О прошлом Матвеев говорит коротко: «Волком был». Да и то верно — восемь судимостей, три побега. И уголовный стаж с двенадцати лет, когда в самом начале войны остался без родителей. Было — и быльем поросло. С тех пор как в Находке взяла его на поруки комсомольская бригада Гурия Крылова, начал Виктор Матвеев другую жизнь. Ею и живет. Семья, несомненно, главная победа и явная гордость Виктора Матвеева. «Жена у меня пла-а-вная. Мы мужики (мужики — это он и двое мальчишек) лбами углы цепляем, а она, хоть лужа на дороге, проплывет, ног не замочит!» Обыкновенная дружная семья. Необычная своей обыкновенностью. Думал когда-то, вышел на время, а прошло уже семнадцать лет. Ну, а в остальном — кто знает, чего стоили Матвееву эти невидимые миру стропы!

От того времени, пока он еще не втянулся, остался страх: приедут за стропами, а строп нет, дело тяжелое, не наверстаешь. Если работать по заявкам от бригад, рассеянных по пяти городам, так оно и получится: то нет заявок, то их целый ворох! Нужен задел, запас ходовых строп. Так он сам по себе подошел к мысли, которая давно стала правилом для любого грамотного руководителя: ритмичный труд выгоден производству, выгоден рабочему.

Но для этого нужен запас троса, а главный механик Стоякин Матвеева гонит. Нет троса, говорит механик, сиди, не работай. Но как посидишь, если монтажникам нужны стропы? Самое страшное для Матвеева — темп сбавить.

Так Матвеев разочаровался в Стоякине.

А Стоякину, может, и не до Матвеева вовсе, у него — краны, техника! Сидишь на стропах и сиди, обеспечивай. Иногда приходили из других организаций, просили помочь со стропами. Тогда он спускал Матвееву задание — сделать и для соседей. Потом соседи стали ходить за стропами уже прямо к Матвееву. Стоякину это не понравилось: что дозволено главному механику, то не дозволено заплетчику.

Так Стоякин разочаровался в Матвееве.

Разочарование Матвеева было вполне естественно. Дело в том, что первым его начальником на воле был бригадир комсомольцев-строителей Гурий Крылов. Депутат Верховного Совета СССР Крылов и через полтора десятка лет пишет Матвееву из Находки, делится новостями, беспокоится о нем. Вторым — стал старший прораб, а затем и начальник «Стальмонтажа» Василий Иванович Крюков, «Чапай», как восхищенно зовет его Матвеев.

Матвеев и Крюков прибыли на полустанок, которому только еще предстояло стать городом Новотроицком, примерно в один год. Матвеев с партией заключенных, а Крюков — с бригадой монтажников, но оба порознь запомнили один и тот же пейзаж: барак у рельсов, снежное поле, слева за ложбиной очертания какой-то стройки: то возводилась первая домна Орско-Халиловского комбината. С тех пор Крюков построил уже четыре домны, на четвертой в горячие предпусковые дни так и спал.

В пяти городах Урала и за его пределами работает армия монтажников Крюкова, оставляя после себя гигантские цехи, домны, здания, и повсюду, как будто одновременно в разных местах, видят «Чапая» в неизменном дождевике на неизменном «газике».

Зато когда Крюков бывал дома — заходи любой. От людей он не уставал. Матвеев брал у Крюкова книги. Иногда они разговаривали о прочитанном. Крюков умел слушать, что составляло существенную часть его обаяния. Но Крюкова Матвеев не решался часто беспокоить, а его ближайший начальник Стоякин оказался на него не похож.

У Стоякина же были свои основания разочароваться в Матвееве. Стоякин, по признанию того же Матвеева, «умница», неплохо разбирался в механизмах, а в людях — не то чтобы не умел — не хотел. Став руководителем, Стоякин увидел в них только подчиненных. Он почти простодушен в этом своем заблуждении. Однажды пригласили пенсионеров помочь производству; помогли. На замечание одного из ветеранов: мол, не грех бы и поблагодарить за работу, Стоякин вынул из кармана пиджака пятерку и протянул старику. А старик замечательный, орденоносец, имя его выбито на плите в честь первостроителей Новотроицка. Повернулся старик и, чуть не заплакав, ушел. «Он меня не понял», — удивлялся потом Стоякин, полагая, что благодарность рабочий человек приемлет лишь в денежном выражении. Он и к Матвееву подходил с той же меркой: дескать, Матвееву нужны деньги, деньги и деньги.

Стоякин любил, чтобы подчиненный был прост в обращении, как гвоздь: положил — лежит, ударил по шляпке — стоит. Матвеев ни в какой стандарт не укладывался. И рабочим он был нестандартным, говорил о «заплетке», как о деле бог знает какой важности. И как бывший уголовник он нетипичный. Спиртного в рот не берет, соседи не нахвалятся. В гараже кормит птиц, утром, чтобы разогреться к работе, бегает километров по двадцать… Но, бывает, дурным сном накатит прошлое.

— Идем мы с женой из яслей с сыном, — рассказывает Матвеев, — пришли домой, а дверь открыта. Заходим, а в квартире целая «малина»! Дружки мои бывшие из заключения освободились, приехали поглядеть, как живу. Усмехаются: «Не будем же мы тебя на лестнице ждать, сами открыли». Ладно, оставил ночевать. А на другой день на работе честно рассказал Стоякину о «гостях», попросился часа на два — проводить. «Хватит придуриваться», — ответил на это Стоякин. Так и пробыла моя жена весь день с ними. Я за смену извелся, а Лида даже постарела за тот день. А так ли надо было Стоякину поступить? Дал бы двоих или троих парней поздоровше, чтобы те увидели — со мной мои друзья по работе. Но не сделал этого Стоякин.

Матвеев — азартный и удачливый рыбак. Все знают: там, где иной и пятка пескарей не возьмет, он на удочку ведро наловит. Знал об этом и Стоякин — и воспользовался. Предстоял пикник с нужными людьми, и главный механик велел Матвееву загодя рыбки на уху наловить. Тот наловил, но обедать не сел, укатил на мотоцикле домой. А утром прошел по гаражу слух: у одного их гостей часы дорогие пропали. Схватил Матвеев грабли и на мотоцикле к реке. Всю траву, все кусты граблями прочесал — ничего. А спустя день нашлись часы за креслом в автобусе: задремал гость, разморившись, и обронил…

Так бьет прошлое, и так бьют прошлым. А когда бьют, кто же не станет защищаться? В гневе Матвеев теряет голову. Как-то один шофер сказанул такое, что Матвеев, не помня себя, швырнул в него болтом… Шофер в тот же вечер пошел к Матвееву мириться, наотрез, несмотря на уговоры, отказался писать заявление в милицию. Тогда заявление написал Стоякин. Милиция в возбуждении уголовного дела Стоякину отказала. Стоякин — тот головы никогда не терял. Но не упускал случая публично напомнить о прошлом Матвеева: дескать, не впрок пошли ему семнадцать лет на воле.

Вот так, как сырой хворост, сначала с дымом, а потом и с огнем, занялась взаимная неприязнь. И сгорел на этих сырых дровах авторитет главного механика в глазах заплетчика Матвеева. Сгорел до черных углей! «Страшный он человек», — говорит Матвеев, отчаянно преувеличивая, потому что какой же Стоякин страшный? Не страшный, а вчерашний. «Стальмонтаж» известен еще и тем, что кадры бережет и растит. Кадры рабочих и кадры руководителей. И те, и другие учатся своему делу. Впрочем, чего же упрощать? Профессия руководителя не всем доступна. Потому что кроме знания производства предполагает знание людей, умение взять у каждого максимум того, что он может дать обществу, и чтобы этот каждый не чувствовал себя обделенным, а становился богаче сознанием своей полезности именно на своем месте. Прежде у Матвеева, что ни строка в трудовой книжке, то запись о почетной грамоте или о премии, но семь последних строк — семь лет! — перечеркнуты решительным зигзагом: ни грамот, ни премий.

С тем, что наших тайных побед над собой не замечают, мы еще можем мириться. Но когда у нас эти тайные победы отнимают и для этого залезают к нам в душу, мы ожесточаемся. Когда Стоякин методично вычеркивал Матвеева из списка премированных, когда его перестали хвалить на планерках, шла четвертая домна, их общая страда и общий праздник.

Матвеев мучился, но терпел. Но будничные, проходные реплики Стоякина о том, что, «мол, уходи хоть сейчас, сей момент подпишу заявление, любого поставим, и стропы будут», казались Матвееву убийственными, почти крушением судьбы. Он слишком много вложил в эту свою работу, чтобы в сорок семь лет начинать заново. И потом во имя чего начинать?

Кстати, Матвеева вместе с его стропами Крюков в конце концов передал в отдел снабжения, где заплетчиком довольны, но конфликт к этому времени приобрел столь острый характер, что стал почти неразрешим. «Злой стал, седой весь, места не нахожу…», — пишет Матвеев в редакцию.

Несовместимость характеров, судеб? И все-таки давайте дослушаем Матвеева, простив ему и витиеватость, и наивность, и излишнюю резкость, — при всей своей многоопытности и природном уме он прошел все же ускоренный курс житейских наук и легко может показаться странным. Но дослушаем, только так можно понять.

«Приезжайте, — пишет Матвеев. — Я при вас три нормы сделаю. Хоть вы посмотрите, как я работаю. Ведь есть соревнования по профессиям. Ведь люди за труд ордена и медали получают…»

Он неравнодушен к славе? Но разве можно труд свой и свою удачу измерить одними рублями? Как всякий талантливый в работе человек, Матвеев более всего ценит иное. При небогатом своем образовании — всего два класса — он сумел очень точно определить глубинную причину конфликта:

«В деньгах не все, хотя на такой работе зря не заплатят. Стоякин погасил во мне радость в труде».

Ах, как просто решить такой конфликт! Даже фонда премиальных увеличивать не нужно. Но как сложно решаются такие конфликты. А решать нужно. И не только в «Стальмонтаже», не только в Новотроицке.

Во время наших бесед Матвеев все спрашивал меня:

— Я так живу?

И я отвечала, что так. Потому что, узнав Виктора Дмитриевича Матвеева, поняла, что искренне его уважаю. Несмотря на отличных людей, которых Матвеев на своем пути встретил, в том числе еще и в колонии, — на эти надежные стропы, что держат его судьбу, — много, очень много сделал для себя он сам.

Матвееву, действительно, надо, чтобы о нем хорошо думали (больше, чем другим, надо). Любовь, семья, жизнь, работа — всего этого не сделаешь напоказ. Даже если очень захочешь, то и тогда придется платить по настоящей цене — любовью, работой, жизнью… Строя свою новую жизнь, начав даже не с нуля, с низшей отметки, он должен был быть всегда начеку, вести своей правильной жизни строгий учет и контроль.

Нельзя не уважать трудную работу души, переделывающей самое себя.

Примечание автора.

«Стальмонтаж» и новотроицкие организации признали корреспонденцию правильной, но и к Стоякину подошли мягко — «поставили на вид». Лучше относиться к Матвееву он, разумеется, не стал. В конце концов из «Стальмонтажа» Матвеев ушел в соседний трест, где им очень довольны: со стропами теперь не знают хлопот.

Бывая в Москве, Матвеев обязательно заходит в «Известия». Дело в том, что задолго до меня в его судьбу вмешался наш тогдашний дальневосточный корреспондент Леонид Шинкарев: он-то и уговорил молодежную бригаду Гурия Крылова взять Матвеева на поруки…

С годами помягчел Матвеев, оттаял. Это, конечно, заслуга его Лиды. Когда-то влюбившись в «вольнонаемную» девочку-крановщицу, он, выйдя на волю, разыскал ее и женился на ней и растил ее сына от первого неудачного брака, и было ему наградой за это отцовство то, что парень, когда подрос, пожелал носить фамилию Матвеева. Теперь у них с Лидой трое сыновей, есть внуки.

Матвеев много читает. «Калина красная» Шукшина его потрясла. «Только убить бы себя я им не дал, нет, не дал бы!..»

Операция нуль

Жили-были старик со старухой у самого синего моря. Почти у самого, однако, пока доберешься до старикова порога, полуденный блеск, перламутр и жемчуг бархатного сезона успевают распасться на три грубых цвета: рыжая степь, голубое непрозрачное небо, белая известковая дорога. Старик грезил о карьере. О каменном карьере, в котором проработал всю жизнь. А старуха пряла свою пряжу, чтобы связать себе и мужу к зиме носки.

Камень, который добывал старик, шел сначала на восстановление разрушенного врагом Севастополя. Потом по всей крымской степи стали отстраиваться совхозы и колхозы. Тогда старик тесал камень вручную, орудуя неповоротливой пилой в пятьдесят три зубца. Позже в карьер пришли камнерезные машины, и должность старика стала называться помощник машиниста, он же камнеукладчик. Брусья весом в двадцать четыре килограмма складывали, как дрова, в штабель. Когда стена из брусьев вырастала выше головы, а машина шла против ветра, в тесной щели нечем становилось дышать. Может, оттого слово «поощрение» старик произносил и писал, как «поширение», что впрямую связывалось для него с приятной наградой после тяжелого труда. Когда подошла пора старику выходить на пенсию, кто-то подсчитал, что за годы работы старик перетаскал на руках пять миллионов штук ракушечника.

Местком наградил старика часами, а директор издал приказ, где сказано, что Блашкун С. С. «является замечательным примером для других рабочих». Директор хоть и молодой (седьмой за время работы Блашкуна на комбинате), но Савву Стаховича очень ценит. Все прошлые директора тоже ценили, но только этот напечатал свое мнение и велел всем объявить его. Так в приказе и сказано: «Объявить всем рабочим, ИТР и служащим комбината».

Жили старик со старухой в поселке Каменоломня. Его было заложили на краю карьера, но камень быстро выбрали, землю заровняли, контора и большинство жильцов переехали в Евпаторию. Осталось в степи несколько домиков, и в одном из них, в двух выбеленных комнатах, увешанных рушниками и фотографиями, — старик со старухой.

Здесь и присказке конец.

Теперь представьте себе, три разумных существа следят за показателями прибора. «Где-то земля!» — восклицает один. «Надо искать землю», — соглашается второй. Потом слышны лишь отрывочные, как команды, слова: «нуль», «фаза», «земля». Нет, не в космическом корабле перед посадкой, а в квартире деда Саввы три пришельца ищут землю, что, как известно, на языке электриков иногда значит искать заземляющий проводок, посредством которого недобросовестный клиент крадет электроэнергию. Некоторая же фантастичность этого эпизода происходит скорее оттого, что хоть проводку электрики и не нашли, зато предписание оставили: «Потребителю Блашкуну С. С. в десятидневный срок убрать дополнительный нуль и уплатить штраф 150 рублей».

Степной поселок о пяти домах, где уже почти не осталось своих рабочих, — обуза для комбината. В каждой квартире есть счетчик, и есть еще общий счетчик на всех сразу. Если сложить показания всех квартирных счетчиков и вычесть сумму из показания общего, получается перерасход энергии, что, конечно, беспокоит старшего энергетика инженера Антипенко. Антипенко — энергичный служащий. Два года назад он проявил инициативу: обнаруженную недостачу киловатт-часов помножил на 4 копейки и результат разделил между всеми жителями поселка. Савва Стахович тоже заплатил свои четыре рубля, а в другой месяц заартачился: мол, у нас со старухой и на два рубля не нагорает. С того случая, считает старик, и рассерчал на него старший энергетик Антипенко.

Простим старику некоторую узость кругозора и то, что личный интерес заслонил для него ту широкую и всестороннюю пользу, которую принесло бы само по себе немудреное начинание т. Антипенко, если бы его подхватили в различных сферах нашего быта. Скажем, вчера в магазин самообслуживания проник жулик, сегодня при входе с каждого покупателя взимается рубль на покрытие недостачи; или в автобусе — почему бы каждому пассажиру не проникнуться сознанием, что все мы немножко зайцы, и не вносить регулярно посильную лепту за обнаруженных и потенциальных безбилетников.

Старик, повторяю, ничего этого понимать не хотел, профилактический свой штраф в 150 рублей платить не торопился, все только твердил: «ищите» да «разбирайтесь». Да и старший энергетик как будто о том штрафе забыл. Есть ведь у него и другие дела, кроме хождения по ведомственным квартирам и записи показаний счетчиков. Появился он у старика только через пять месяцев. Ни «землю», ни «нуль» уже не искал, а снял со стены счетчик и сказал, что повезет в лабораторию на экспертизу. Старик не возражал: «вези». Дни шли за днями, и прошло так две недели. И в третий раз прибыл к деду Савве старший энергетик товарищ Антипенко. И ознакомил хозяев с новым актом, удостоверяющим, что потребитель Блашкун С. С. «вставил в электросчетчик фотопленку для торможения диска и таким образом совершил хищение электроэнергии, в связи с чем на него налагается штраф в сумме 414 рублей». Уходя, инженер отключил у потребителя Блашкуна С. С. свет.

Так ведь и на этот раз не захотел старик платить! Получив из бухгалтерии счет на уплату 414 рублей, дед Савва чуть свет пришел к директору Пылеву: создайте комиссию, разберитесь. Дескать, я ваш ветеран, работаю с первого дня основания, ни в чем плохом замечен не был — ну, и тому подобное.

Но Антипенко — ведущий инженер, специалист с высшим образованием, возразил директор, администрация ему полностью доверяет. Ну, хорошо, не успокаивался старик, администрация доверяет Антипенко, но ведь и он, Блашкун, не последний человек на комбинате, давно ли директор лично ставил его в пример другим рабочим, оповещал об этом своем высоком мнении все службы? Деду Савве было невдомек, что тогда, поощряя его, директор действовал соответственно данному торжественному моменту. А когда директору принесли на подпись исковое заявление в суд о взыскании с пенсионера С. С. Блашкуна 414 рублей штрафа и 8 рублей судебных издержек, он в соответствии со служебным моментом подписал и этот документ.

Тут уж старику совсем некуда стало деваться. Не просто инженер Антипенко, которого старик взаимно в глубине души не уважал, а сам Крымский комбинат строительных материалов взыскивал с деда Саввы нанесенный ему, комбинату, ущерб. Силы казались неравными, чаша весов со всеми пятью миллионами штук добытого стариком ракушечника резко качнулась кверху…

А ведь вы старику сочувствуете, не отпирайтесь! — заметит проницательный читатель. И, между прочим, старик еще не доказал, что не утаивал электричество, были же откуда-то следы пленки в счетчике?

Ну, а зачем же, отвечу я, старику доказывать про себя такое? Так ведь всем нам то и дело придется доказывать свою добропорядочность: в ЖЭКе, в автобусе, в магазине, в проходной завода, в электричке. Представляете, как «поузится» наша жизнь? Нет уж, пусть доказывает тот, кто в данном случае нас подозревает. Не знаю, откуда в счетчике оказались следы пленки, разумеется, не исключаю недоразумения, ошибки, но следы азарта, погони в исковом деле, где едва ли не каждый документ оформлен единолично рукой Антипенко и носит отпечаток его авторской спешки, — налицо. Даже в той мелочи, что среди перечисленных электроприборов, которыми пользовались старики, в исковом заявлении комбината упоминалась электроплитка, которой у них вообще не было, — даже в этом пустяке прослеживается некая страсть, которую никак не назовешь благородной. А то, что к старшему энергетику Антипенко и руководству комбината у редакции спрос больший, чем к пенсионеру-рабочему, в этом не грех и сознаться.

Однако вряд ли нам вообще пришлось бы вникать в обстоятельства ссоры деда Саввы с Крымским комбинатом строительных материалов, тем более что народный суд за сорок минут решил дело в пользу ответчика С. С. Блашкуна, отвергнув иск комбината как необоснованный. Но после решения суда прошел день, два, еще неделя, месяц, а свет старикам не включали. Тогда-то Савва Стахович Блашкун и написал в «Известия»:

«Думаю, вы меня поймете, — писал старик, — як можно, помогите. Ума не приложу, как так люди образованные нашли стариков пенсионеров и что хотят, то творят, на седьмом десятке сделали меня вором…» Когда-то в молодости он лишился глаза, никогда о своей инвалидности не вспоминал, а тут не выдержал: «и так полсвета вижу».

— Ну, старик дает, — с веселым изумлением говорил мне симпатичный рядовой электрик комбината, самый молодой и добродушный из троих участников операции «нуль», — ну, дает! Еще и в редакцию пишет! С его стороны нечестно. Вон его сосед, обнаружили у него «жучка», честно выложил сто рублей штрафа: мол, ребята, все правильно, застукали — берите. Да сам я, когда меня накрыли, заплатил как миленький. Нет, дед дает!.. И снова выходило по логике веселого электрика, что пойман — не вор, не пойман — вор…

Хоть они с Антипенко вместе включили наконец старикам свет и установили новый счетчик, старик со старухой по-прежнему к розетке не подходили, выжидали: вдруг Антипенко опять какую-то каверзу готовит. Приехавший со мной начальник Сакского «Энергосбыта» Николай Федорович Здоров сам осмотрел проводку и признал, что схема старая, где-то, возможно, есть утечка, но, чтобы установить истину до конца, надо вскрывать стену («Нехай», — сказал дед Савва), а может, сломать угол дома («ломай», — сказал дед Савва; «ломайте», — не отрываясь от прялки, подтвердила и супруга). Чувствовалось, что тяжба здорово стариков закалила.

Что касается инженера Антипенко, то у него новый план — связаться с центром для окончательной экспертизы счетчика стариков. И вдруг — уже не вызов, а обида прозвучала в его голосе…

Неужели надорвался в борьбе, устал?

Сакский район, Крымская область.

Примечание автора.

Крымский обком партии Украины сообщил редакции, что факты неправильного отношения к пенсионеру С. С. Блашкуну, изложенные в корреспонденции «Операция нуль», имели место. К главному энергетику Крымского комбината строительных материалов П. Т. Антипенко за халатность в выполнении служебных обязанностей и бестактность в отношении к тов. Блашкуну С. С. приняты меры партийного воздействия. Городским комитетом партии строго предупрежден директор комбината тов. Пылев А. П., который глубоко не разобрался в сущности конфликта, доверился в этом вопросе тов. Антипенко П. Т., чем породил жалобу.

Евпаторийский городской комитет партии считает выступление газеты «Известия» правильным.

Савва Стахович Блашкун счел себя удовлетворенным и больше никуда не писал.

Орешек

Переправу через Неву в этом месте до самого ледостава вершит теплоходик «Тургенев», поспевая к прибытию очередной электрички из Ленинграда.

Остров виден еще с платформы. В просветах плоских улиц, меж стволами и крышами поселка Морозовки, за невидимой протокой, скрадывающей расстояние, он как бы приближен к берегу и в то же время чужд его обжитости — серый, странных очертаний массив, похожий на диковинный броненосец, забытый на здешнем рейде.

«Тургенев» огибает его с «носа». Остров — остановка по требованию, в межсезонье там мало кто сходит. Зато с борта он весь перед глазами, разворачиваясь то северной, то южной своей стороной.

Говорят, лучше один раз увидеть, чем семь раз услышать. Но вот глядишь на знаменитую крепость, основанную еще при новгородской вольнице на четыре века раньше Петропавловской в истоках Невы, в истоках русской истории, сколько раз упомянутую на страницах летописей и школьных учебников, нарисованную на старых гравюрах и выбитую на медалях, воспетую в мрачных легендах и бравых солдатских песнях, и сразу все слышанное и читаное забываешь, а видишь только последнюю войну. Гигантская подошва войны будто вчера ступила всей своей страшной тяжестью прямо в сердцевину островка, оставив по краям выщербленный камень, рваный кирпич, бледное небо в пустых проемах окон. Не остров — памятник самому себе военной поры. Последующие десятилетия обтекли его, как река, сохранив для нас эти руины почти в неприкосновенности.

Сюда, к Ладоге, к горловине Невы, фашисты прорвались на третьем месяце войны. Чужие солдаты ходили по нешироким улицам деревянного городка, вдоль прямого, как стрела, канала с гранитными петровскими шлюзами и кое-где уцелевшими мостиками, перекинув полотенца, спускались к Неве, где за узкой протокой молчали стены старой крепости.

Затишье длилось двенадцать дней, на тринадцатый крепость заговорила. С ее десятиметровой высоты стен плоский береговой ландшафт оккупированного города просматривался и простреливался насквозь. За каменными плечами старой фортеции, за широким полукилометровым рукавом Невы лежал по правому берегу наш передний край, и сразу же за ним — тыл, полоса советской земли, по которой протянулась рельсами к Ладоге и дальше водой, а с наступлением зимы — по льду знаменитая дорога жизни, живое, неперехваченное горло Ленинграда. Ради этого пятьсот дней и ночей на полкилометра выдвинутый за линию фронта и прижатый к вражескому берегу, как бы в постоянной разведке боем, сражался гарнизон Шлиссельбургской крепости, пока здесь же, у ее стен, не ослабло и не разжалось кольцо блокады.

Пятьсот дней… Немцы разделили остров на квадраты и методично крушили его бетонобойными и фугасными снарядами. Пятьсот дней над островом не оседала шапка кирпичной пыли и пулеметчики на стенах не снимали противогазов. «Я не в силах переносить этот кошмар, — жаловался в последнем письме домой из оккупированного Шлиссельбурга эсэсовец Бехер. — Они, а не мы хозяева положения».

Иногда фашистам удавалось сбить с колокольни флаг, однажды разрушили колокольню, но флаг вновь появился над расщепленной стеной, куда поднял его отчаянный краснофлотец Костя Шкляр. На праздники крепость вывешивала лозунги, на 8 марта 1942 года через громкоговоритель поздравила женщин города Шлиссельбурга.

Гитлеровцам не только не удалось взять Орешек, но даже и расколоть его проломом, чего добились в предыдущую осаду двести сорок лет назад бомбардиры фельдмаршала Шереметьева, пробившие в трех местах шестиметровую толщину стен. Петровские пушкари брали меткостью, снимая со стены верхний слой камня, потом пониже следующий, «раскрывая» ее сверху, пока, как пелось потом в солдатской песне, не «растворились ворота не проделаны, а проломаны из пушек ядрами…» И Петр сам прибил над воротами ключ, вернув России Орешек, Нотебург — ореховый город, как назвали его шведы, девяносто лет владевшие островом, названным отныне Ключом-городом, Шлиссельбургом.

Но ключом в Европу стал Петербург, замком для него — Кронштадт, а для Шлиссельбурга началась его новая — мрачная слава. «Зело жесток сей орех был», когда его штурмовали, но и тюрьме нужны крепкие стены. А Шлиссельбургской крепости отныне суждено было стать местом заточения для самых опасных государственных преступников.

Их и поначалу не счесть: сестра царя Мария Алексеевна, первая жена царя Евдокия Лопухина; то жертвы временщика Бирона, то сам Бирон с семьей; в одном из казематов в большом секрете содержался несостоявшийся император Иван VI.

Но вот весной 1792 года тайным указом Екатерина II отправила в Шлиссельбург злостного своего врага — просветителя и общественного деятеля Н. Новикова («везти же его так, чтобы его никто видеть не мог»).

Узника привозили сюда в зашитой рогожами кибитке, а по прибытии, независимо от своего социального положения, он лишался имени, звания, значившись «безвестным за номером таким-то». Казематов не хватало, и был построен «секретный дом», куда после приговора доставили семнадцать декабристов, «безвестных» братьев Бестужевых, Кюхельбекера, Иосифа и Александра Поджио, Ивана Пущина…

В середине века в «лучшую камеру» по приказу Николая I поместили «безвестного» Михаила Бакунина. Восьмидесятые годы — новая волна «безвестных» и новая двухэтажная политическая тюрьма на острове.

С петровских времен и крепость, и городок на левобережье носили одно название. Но жители уездного Шлиссельбурга не называли себя шлиссельбуржцами. Шлиссельбуржцы были другие — те, известные сегодня всему миру «безвестные». Но и тогда страна ни на час о Шлиссельбурге не забывала. Если бы и захотела — не сумела бы, Шлиссельбург стал совестью, болевой точкой России. «Вестминстерское аббатство родины твоей…» — сурово напоминал Некрасов, сравнивший в стихотворении «Есть и Руси чем гордиться» каторжные места своего отечества со знаменитой лондонской усыпальницей, где каждому из великих поставлен отдельный монумент.

За крепостной стеной на мысу, омываемой Невой и Ладогой, стоит памятник жертвам «государственной тюрьмы» — казненным, умершим, покончившим с собой. Тихое место. Зимой лишь шорох поземки, летом — шелест травы, плеск волны, крик чаек над мелководьем.

5 мая 1887 года в кандалах привезли в крепость Александра Ульянова и четверых приговоренных к смерти его товарищей — Василия Генералова, Василия Осипанова, Петра Шевырева и Пахомия Андреюшкина. Три дня ушло на подготовку эшафота… На памятнике, поставленном в первый год революции, в столбце «казнены» фамилия Александра Ульянова выбита шестой.

«Надо бы размножить этот снимок, — сказал Владимир Ильич Ленин сестре Анне Ильиничне, когда она ему показала фотографию памятника, — его следовало бы иметь в каждом рабочем клубе, а то у нас плохо знакомы с историей нашей революционной борьбы, с тем, сколько жертв она стоила».

Живым оставляли пространство пять шагов вдоль, три поперек камеры. «Шел день, похожий на день, и проходила ночь, похожая на ночь, проходили и уходили месяцы… и был год, как один день и одна ночь». Автор этих строк — «номер одиннадцатый», Вера Фигнер, казанская институтка, по выпуске рекомендованная во фрейлины, возглавившая впоследствии военную организацию «Народной воли». Только через двадцать лет выйдет она из крепости и увидит, что «солнце стоит на свободном, ничем не ограниченном горизонте». А о себе скажет: «То, что мы, как революционный коллектив, записали „Народную волю“ в историю нашего времени и что Шлиссельбург — это русская Бастилия — сыграет свою роль в умах современников и покроет нас своим сиянием, об этом не было в мысли ни у меня, ни у других: мы были слишком скромны для этого».

Под номером «четвертым» значился молодой человек, похожий на переодетого гимназиста, — Николай Морозов (подпольная кличка «Воробей»), один из самых смелых и бескомпромиссных народовольцев, проведший в одиночках тридцать лет. По представлению Д. И. Менделеева за труд «Периодические системы строения вещества», написанный им в Шлиссельбурге, Морозов без защиты диссертации удостоился степени доктора наук. Прирожденный ученый, он написал однажды в Шлиссельбурге рассказ о… полете в космос, живо воссоздав состояние невесомости: «стоило нам сделать несколько движений руками, и мы плавно переплывали на другую сторону каюты». И это писал человек, видевший луну и звезды из маленького, закрытого матовым стеклом окошка камеры…

Номер «двадцать седьмой». Один из самых блистательных людей второй половины девятнадцатого века. «Я в жизни не встречал более замечательного человека» (Г. Успенский). «Есть мало людей на свете, кого я так люблю и уважаю» (Карл Маркс). «Одним из талантливейших русских людей» назвал Германа Лопатина Горький. Современным школьникам он известен, как организатор фантастически смелой, но неудачной попытки освобождения Н. Г. Чернышевского из Сибири, и куда меньше им известно, что Лопатин на глазах у всего мира вывез Петра Лаврова из вологодской ссылки за границу, сам совершил четыре удачных побега; даже то, что он был первым русским переводчиком «Капитала», членом генерального совета Первого Интернационала. Однажды в камере Лопатин напишет шутливое и грустное стихотворение об Орешке и о себе. Вот оно:

Гражданской вольницы сыны,

Служа ей твердо, без измены,

В защиту прав родной страны

Воздвигли встарь здесь эти стены.

Но новгородский тот орех,

Взращенный здесь на страх врагам,

И больно крепкий, как на грех,

Раскусывать досталось нам…

Оплот свободы в час юдоли

Погреб друзей «Народной воли»,

В твердыне вольности — рабы!..

О ты, ирония судьбы!

Такие они были, герои «Народной воли», как назвал их Ленин, чьи судьбы, писал он, являли миру «непримиримость самодержавия с какой бы то ни было самостоятельностью, честностью, независимостью убеждений, гордостью настоящего знания». «Тысячи и тысячи, — говорил Владимир Ильич, — гибли в борьбе с царизмом. Их гибель будила новых борцов, поднимала на борьбу все более и более широкие массы».

В 1905 году народовольческая тюрьма опустела, но не прошло и двух лет, как срочно переделываются под общую тюрьму-«зверинец» петровские нумерные казармы и строится громадный кирпичный корпус каторжного централа на полтысячи арестантов, где перебывали видные большевики — Серго Орджоникидзе, Павлин Виноградов, Федор Петров.

В семнадцатом революционные рабочие Шлиссельбурга, выпустив всех узников, подожгли «государству тюрьму», чтобы стереть с лица земли саму память о ней. Слух об этом дошел до директора биологической лаборатории шлиссельбуржца Н. А. Морозова, и он вдруг огорчился: «От этого известия веет на меня какой-то трудно определимой грустью… Когда-то приехав много лет назад в Швейцарию как политический изгнанник из своей страны, я посетил в Монтрё темницу Шильонского узника… и думал, что когда-нибудь так же будут ходить путешественники будущей свободной России, чтобы посмотреть с благоговением на мрачные темницы мучеников русских царей».

Сегодня Орешек — филиал Государственного музея истории Ленинграда. Он входит в экскурсионные маршруты по Неве, ежегодно его посещают до шестидесяти тысяч человек. Это не так много, если взять во внимание, что как исторический памятник Орешек не имеет себе равных. Но больше он и не может принять, пока не будет завершена его реставрация. Вот почему большую часть года остров — остановка по требованию.

Женщина-матрос берет конец. «Тургенев» глухо ударяется о привальный брус нового пирса со свежей фанерной табличкой «Крепость „Орешек“». Вот они, эти три гектара земли, окруженные водой. Шесть веков российской истории легли в эту землю костьми и металлом. Здесь всего намешано вдоволь: пулеметные гильзы с золоченой туфелькой боярышни, обломки копий и мечей новгородских ратников с народовольческими кандалами, шведские мушкеты, русские рыбацкие снасти, петровские ядра, немецкие мины, осколки, осколки, осколки и битый кирпич. И каждый век и века славу нужно найти и восстановить. Восстановить, чтобы показать людям, потому что нет будущего без прошлого. Так случилось, что здесь сплелась корнями слава шести веков, и нельзя раскрыть и обнажить одно, не нарушив остального. Века спорят друг с другом. Спорят и люди.

Вот как, скажем, воссоздать в Орешке его внутреннюю гавань, если как раз на том месте впоследствии находились разделенные на загоны прогулочные дворики народовольцев? Верхние этажи уродливого каторжного централа мешают панораме средневекового города… Петровские нумерные казармы, постройки знаменитого Трезини, согласно генеральному плану реставрации будут восстановлены и как казармы и частью — как общие камеры тюрьмы-зверинца. Надо бы восстановить собор, но в память о войне хорошо бы оставить в натуре и руины (они сами по себе выразительны), проложив навесные тротуары, чтобы экскурсанты не топтали драгоценную землю…

Внутреннюю гавань и многие другие чудеса средневекового Орешка «открыл» на острове ленинградский архитектор Василий Митрофанович Савков. К тому времени, когда ему поручили Орешек, Савков успешно завершал эпопею восстановления Петродворца, накопив серьезный опыт в реставрации крупных архитектурных памятников. Отдаленный от Ленинграда, островной Орешек казался временной работой. А стал судьбой.

Началось с восхищения специалиста: как строили!.. Савков позвал археологов, и им выпала удача — откопали посреди острова каменную крепостную стену XIV века, собрав к тому же густой урожай предметов старинного новгородского быта. Но настоящим чудом оказался более поздний Орешек московского периода, возведенный по всем правилам передового строительного и фортификационного искусства, с его мощными стенами XVI века и великолепной цитаделью. Правда, это было чудо со многими инженерными загадками. Приходилось изучать старые книги, записки средневековых фортификаторов, путешественников, военачальников. Очень помогли ленинградцам присланные из Королевского военного музея Швеции подробные планы Нотебурга.

Так вот, по свидетельствам иностранных очевидцев, в средние века русские имели на Неве большой флот, который в опасный момент куда-то чудесным образом исчезал. Куда? Савков догадался, друг его историк А. Н. Кирпичников нашел подтверждение этой догадке: водные ворота — в крепость! Поднималась кованая решетка-гёрса, и ладьи одна за другой проскальзывали за стену, где отстаивались во внутреннем озере-гавани. Где еще есть такое? Гёрсу изготовили на Невском судоремонтно-судостроительном заводе в Петрокрепости (так с 44-го года стал называться Шлиссельбург). Саму гавань можно пока видеть на многочисленных рисунках Савкова Несколько лет назад, уже после его смерти, жена принесла в мастерскую еще кипу таких рисунков, и мы рассматриваем их, поражаясь живому, проникающему за границы времени воображению этого человека, с такой свободой воссоздавшего на кусочках ватмана башни, бастионы, избы Орешка, населившего его посадскими людьми, стрельцами, петровскими бомбардирами, солдатами Великой Отечественной. Клад для преемников — реставраторов.

Когда-то в Старой Ладоге Савков заметил одержимую школьницу с альбомом и, посмотрев ее рисунки, уговорил поступить на архитектурный, специализироваться на реставрации. Архитектор Евгения Арапова теперь вместо Савкова занимается Орешком, считая себя счастливым человеком при своем деле.

Так что история реставрации Орешка — тоже уже история. Не только потому, что решение исполкома Ленгорсовета о восстановлении Шлиссельбургской крепости Орешек принято еще в 1966 году, но и потому, что и послевоенный Орешек имеет своих «защитников», свою преемственность.

Немало труда вложил в Орешек прораб строителей Константин Леонтьевич Шкляр. Архитектор Женя Арапова довольна: Шкляр находит конструктивные решения там, где ниточка от древнего замысла автора, казалось, утеряна. «Прирожденный реставратор, я многому у него учусь. Орешку на Шкляра повезло…»

Тут не везенье, тут связь более прочная. Константин Леонтьевич Шкляр — тот самый отважный краснофлотец Костя Шкляр, что когда-то поднимал знамя на колокольню собора. С первого дня и до последнего участвовал Шкляр в героической обороне Орешка 1941–1943 годов. В Орешке получил рекомендацию в партию. После войны работал в разных районах страны. А якорь бросил здесь, в городке на Ладоге. Своими руками поставил себе дом и занялся восстановлением крепости, которую защищал. Не оставил Орешка и другой его бывший защитник — Владимир Михайлович Траньков. Совсем юный пулеметчик, он был ранен фашистским снайпером и на шлюпке отправлен на правый берег в медсанбат, а на восемнадцатый день запросился обратно. «Привык к коллективу», — объясняет свой поступок сегодня инженер-конструктор Траньков, чьими трудами и заботами вышел в Лениздате интересный сборник военных воспоминаний.

Многое для острова уже сделано. Много в его спасение вложено таланта, труда, души. Но чем больше вложено, тем за него обиднее. Нельзя не согласиться с тем, что возрождение Орешка — дело особое, многотрудное. Чтобы, скажем, провести на остров электричество, телефон, надо тянуть кабель под Невой и для этого звать подводников, подрядчика, дорогостоящего и капризного. Надо укрепить внешние стены: зело крепок был Орешек, но время и климат грозят выветрить камень. И для заделки нужно везти из Путиловского карьера точно такой же известняк, какой добывали древние строители. Словом, тысячи проблем и организационных неувязок, тормозящих дело.

Между тем реставрация в наши дни стала явлением повсеместным, повседневным. Обустраиваем скиты и кельи святых старцев, возводим трактиры и усадьбы, почтовые станции и ветряные мельницы, замки, бани, кузницы, конюшни, пятистенки. Что ж, все это — наше прошлое.

Но, может, в этом сплошном потоке тоже нужна своя «остановка по требованию», чтобы оглядеться, подумать. По требованию самой истории, нашей избирательной памяти, ответственной перед прошлым. Все ли тут в равной степени ценно и значимо?

А пока всесоюзные маршруты стараются миновать Орешек. Мимо его молчащих стен поплывут весной теплоходы. На Валаам, на Кижи.

Право летать

На мысе Каменном — ни камушка. Ни скалы, ни булыжника, ни гальки. Один песок. Мыс — плоская песчаная коса в Обской губе. Песок здесь мытый, как где-нибудь на Каспии, летом винтокрылые при взлете вздувают желтый ветер. Но не позагораешь — под тонким слоем близко лежит лед, вечная мерзлота.

Поселок Каменный — горсть домов и взлетная полоса посреди воды и тундры, бывший запасной аэродром полярной авиации, ныне самое северное авиапредприятие Тюменской области. Основное его назначение — ПАНХ, применение авиации в народном хозяйстве. Работа летчиков ПАНХ на Ямале разная: от сбора детей в школу после каникул до монтажа буровых установок.

С мыса Каменного оказывалась помощь в проводке каравана судов, идущего Северным морским путем с грузом труб большого диаметра из ФРГ для трансконтинентального трубопровода Уренгой — Помары — Ужгород. С теми самыми знаменитыми трубами фирмы «Манесман», в которых нам когда-то отказал Аденауэр и которые года через два после проводки вновь стали предметом острых политических конфликтов. Словом, груз был чрезвычайно важный, чрезвычайно срочный. Обскую губу нужно было пройти вовремя и без потерь, а устье Оби оказалось наглухо забито торосами, южнее произошла подвижка льда, фарватер блуждал, и настал момент, когда одной разведки с воздуха каравану стало недоставать. С ледокола-флагмана «Капитан Сорокин» затребовали лоцмана. Доставляли на вертолете МИ-8 заместитель командира летного подразделения Валентин Петров и старший штурман Александр Кузин.

Площадка на «Капитане Сорокине» была рассчитана на маленький МИ-2, и это бы еще полбеды. Но вот уж чего никто из них не ожидал: ледокол, пристопоривший ход, вдруг взял с места, мощно пошел грудью на льды и тут же вполз на большую льдину. Все вмиг смешалось: мачты горизонтально нависли над винтом, палуба вздыбилась и угрожающе придвинулась к лобовому стеклу, казалось, они в ловушке, как воробей в горсти. «Назад!» — чуть было не крикнул Кузин. Но Петров, подхватив скорость, неожиданно послал машину не назад, а вперед и — как приклеился к покатой, косо обрывающейся плоскости, и тут же бортмеханик спрыгнул на эту косую палубу и закрепил колесо — в нескольких метрах от борта.

Когда газ по тем трубам пошел на Помары и Ужгород, ни Петров, ни Кузин на Каменном уже не летали. При увольнении каждому припомнили задним числом и посадку на «Капитана Сорокина». Все бы, может, и сошло им с рук, да из Андермы в Тюменское управление гражданской авиации (сокращенно ТУГА) поступила благодарность за отличную проводку каравана с просьбой поощрить экипаж — участие лоцмана в проводке ускорило доставку срочного груза на неделю. Свои же командиры из ТУГА просто за головы схватились, ведь у Петрова не было допуска садиться на палубу ледокола. А у кого был допуск? В пределах Тюменского управления ни у кого. Но ведь вертолетчики Мыса Каменного уже снимали больного с борта теплохода в Карском море; выходит, не надо было снимать больного, возить лоцмана? Выходит, не надо было. Так не по своей же прихоти Петров возил, кто-то ведь давал ему указание? Возможно, но это было указание не к исполнению, а к решению. Как так?.. Это было не указание, а просьба, которую он обязан был не выполнить.

Тут и понимать нечего, втолковывали мне, тем более что вскоре Петров допустил второй проступок, названный в приказе по ТУГА «ярким случаем служебного преступления», и на этот раз был уволен.

Когда весть о его увольнении облетела тундру, в Сеяхе, Новом порту, Маре-Сале, Харасавэе и Тамбее, в чумах, балках буровиков, в конторах, парткомах экспедиций, сельских Советах сочиняли письма в его защиту. «Благодаря его инициативе сэкономлено 100 тыс. рублей…», «Впервые опробовал вывоз рыбы на подвеске…», «Организовал промежуточные пункты заправки, что позволило увеличить коммерческую загрузку вертолетов…», «Особенно ласково относился к ненецким детям…» На Каменном есть спортзал «имени Петрова»: возвращаясь с буровых, Петров никогда не летел пустым, находил в тундре и брал на подвеску оставленные геологами бросовые трубы. На каркасе из этих труб и построен спортивный зал. «Нет поселка на Ямале, где бы не знали имени этого человека! — написал председатель исполкома из Яр-Сале. — Не верится, чтобы Петров В. В. совершил проступок, за который можно уволить. Нет ли тут ошибки?»

Ошибки не было. Человеку со стороны, сказали мне, наверное, трудно все это понять. Но у ведомства гражданской авиации свой устав — Устав о дисциплине: документ, обязательный для каждого, от курсанта летного училища до министра. Благодаря неукоснительной строгости к нарушителям, целеустремленной борьбе за безопасность полетов, в Аэрофлоте, не в пример иным ведомствам, есть порядок; это надо ценить и уважать. Никого ведь не удивляет, что в армии законы строже, чем «на гражданке». А в гражданском воздушном флоте нравы куда суровее, чем, скажем, у трамвайщиков или в бытовом обслуживании.

Времена Чкалова, объясняли мне, прошли. Времена полярной авиации прошли. Профессия летчика из героической стала массовой, смысл его работы — обслуживание пассажиров, перевозки грузов, применение самолетов и вертолетов в народном хозяйстве. Самолет — транспорт, но транспорт повышенной опасности; летчик по-прежнему рискует жизнью, своей и пассажиров, вот почему буква летных уставов, она же и дух летной работы. Статьи нашего устава, говорили мне, писаны кровью, каждая буква оплачена самой высокой ценой. Жесткая система, но себя оправдывает. Нет уж, порядок и только порядок.

Кто из нас нынче не жаждет порядка?

И все-таки как быть с пачкой писем от изыскателей газа, рыбаков, нефтеразведчиков, оленеводов, геодезистов, охотников? Как быть с ходатайством депутата Верховного Совета РСФСР знатного оленевода Ямала Анатолия Васильевича Вануйто? Анатолий Васильевич направил его на имя начальника Тюменского управления гражданской авиации Г. Ласкина с предложением «рассмотреть вопрос о восстановлении В. Петрова на летной работе в аэропорту Мыс Каменный в соответствии со ст. 8 Конституции СССР».

Велика сила человеческой солидарности, но и она не способна нарушить хоть одну букву в приказе, и Мыс Каменный лишился летчика, про которого один из командиров АН-2 сказал: «Мы только мечтаем о человеке коммунистического будущего, а такие люди уже сегодня живут среди нас, например Петров».

Ошибки не было, — повторили мне. Проводя, как заместитель командира авиаподразделения, обязательные тренировки КВС (командиров воздушных судов) перед осенне-зимней навигацией, Петров одному из пилотов произвольно сократил программу, неправомерно сославшись, как говорится в приказе, на отличные знания и отличную технику пилотирования данного КВС.

«Данный КВС» был учитель Петрова, Петров начинал вторым пилотом у Игоря Шайдерова, когда с началом тюменской нефти «строили небо» Надыму. Шайдеров и сделал из Петрова не просто пилота первого класса по документам, но первоклассного пилота. Защищаясь, Петров ссылался на пункты методик, предоставляющие ему как командиру право индивидуального подхода к тренировкам того или иного летчика; отлетал же потом Шайдеров все упражнения по полной программе с другим командиром и даже при особом пристрастии получил все до единой пятерки.

Как лед под слоем песка, угадывался второй, твердый пласт конфликта. В приказе по управлению сказано, за что Петрова уволили. Осталось выяснить — почему.

В письме в редакцию с Мыса Каменного названа причина: Петров прикрывал собой Шайдерова. Тогда Шайдерова — за что? Точнее, почему?

В каждой профессии есть таланты и есть посредственности. Летчики не исключение. Одни любят летать, другие — служат, зарабатывают «гроши». В характеристиках пилотов пишут: летать любит. В иных случаях ничего не пишут. Пилот Шайдеров летать любит. Так записано во всех его характеристиках. А надо бы написать по-другому. Он не любит не летать. Долго быть на земле, а не в небе для него невыносимо, и, если бы не саннорма, он бы не отдыхал.

Любить летать мало. Надо еще и уметь летать. О Шайдерове говорят, что техника его полета неощутима. Второй пилот Акимов из другого экипажа рассказывает: «Я летел с ним ровно два часа пятнадцать минут от Харасавэя до Каменного, но запомнил тот полет на всю жизнь. Словами этого не передать — машина у него плыла как в молоке… Эстетично работает».

Сама читала в «Воздушном транспорте» интервью с известным геологом, лауреатом Государственной премии Е. С. Мельниковым. Говоря об авиации, верном помощнике изыскателей, он назвал имена запомнившихся ему летчиков: И. Шайдерова, В. Петрова, Б. Лисакова. «Я вспоминаю, — рассказывал геолог, — как несколько лет назад в небольшом местечке у Западного побережья Ямала вертолетчик И. Шайдеров в сплошном тумане, зная лишь приблизительные координаты, искал чум, куда его вызвали к заболевшей местной жительнице. С большим трудом он совершил посадку и забрал больную».

А Шайдеров уже и не работал на севере! «Всепогодного» пилота Шайдерова уволили через год после Петрова.

Восемнадцать северных лет и четыре месяца Шайдеров был хорошим, отличным даже. Случился, значит, перелом. В летописи жизни Игоря Сергеевича Шайдерова этот перевал застолблен с двух сторон двумя служебными характеристиками. Одна — белая — подписана 15 января, другая — черная — 10 марта того же года. И теми же лицами. Таким образом, хорошим И. С. Шайдеров оставался еще не последние четыре месяца, а всего месяц и 24 дня. Что случилось в этот «отрезок времени»? Это как раз известно: Шайдеров написал первое письмо в газету со своими предложениями по повышению эффективности использования авиации в Тюменском управлении. Здесь нужны объяснения.

Летчики ПАНХ работают сдельно. Сдельно — от слова сделать. Сколько сделал, столько и получай. А что делает летчик? Он — летает. Значит, чем больше летаешь, тем больше получаешь. Вот из каких соображений в гражданской авиации принято и план, и оплату труда исчислять по налету, то есть по числу часов, проведенных в воздухе.

Вообще-то Шайдеров над этим не задумывался, пока однажды в Харасавэе не увидел, как чей-то МИ-6 производит в воздухе странные действия — делает круг над пустой грузовой площадкой (такелажники как раз ушли обедать), спускается, зависает, выпускает крюк для подвески — «груз взял!» — и летит на буровую… без всякого груза! Видели, как мим на сцене тянет невидимый канат, как бежит, преодолевая сильный ветер? Шайдеров изумился до того, что нарушил правила радиообмена. «Что ты делаешь?» — крикнул он в эфир. «Не видишь, часы налетываю», — ответили с шестерки.

Человек устроен так, что трудиться без смысла не может. Но ведь был тот мимический танец МИ-6, этот бессмысленный спектакль? И ведь летают же пустопорожние вертолеты, перевозя за один рейс груза в десять раз меньше, чем могли бы? А сколько пилотов снижают скорость, чтобы увеличить налет? Если вопреки человеческой природе можно толочь воду в ступе, лишь бы платили, размышлял Шайдеров, значит, должны быть способы сделать так, чтобы работать плохо стало не только совестно, но и невыгодно.

Времени для размышлений у него было достаточно. Те самые часы без неба, когда вылетана вся месячная саннорма, и хочешь — не хочешь, а приходится отдыхать, стали часами напряженной умственной и душевной работы.

Есть люди, просто не способные делать что-то вполсилы. Шайдеров сдал документы в заочную аспирантуру при Академии гражданской авиации и выбрал темой диссертации — «Пути повышения эффективности авиации ПАНХ». «Экономист» на Каменном он был не первый. Пилот АН-2 Виктор Бобкин заинтересовался этим раньше. А тут поветрие, что ли, какое пошло. В общежитии, в комнате отдыха все заговорили об условных тонно-километрах, о тарифах, рентабельности и прибыли. В реферате, который Бобкин в свое время написал, я прочитала следующее: «В авиации ПАНХ резервы лежат открыто, откровенно и бесстыдно и проходить мимо в высшей мере расточительного труда по меньшей мере аморально». Заработок — заработком, но у здравомыслящего пилота, как любят говорить на Мысе Каменном, твердое убеждение: плохо работать — безнравственно, а если плохо работает целое предприятие, это истинно служебное преступление.

Шайдеров опубликовал в «Воздушном транспорте» статью с предложением учитывать среднюю скорость полета, полагая, что такой критерий поможет остановить «накручивание» часов. Бобкин привел убедительные расчеты, из которых следовало, что использование вертолетов там, где могут летать АН-2, приносит миллионные убытки народному хозяйству и такие же прибыли Аэрофлоту. Они обнаружили, что есть три главные проблемы, которые не дают им спать спокойно. А уж если пилоту не спится из-за абстрактных экономических показателей, то тому, кто экономикой ворочает, для кого планирование, учет, производительность труда, рентабельность — понятия такие же привычные, как для пилота шаг-газ, лопасть, внешняя подвеска и плоскость ветра, то есть руководителю предприятия, управления, ведомства, крайне интересно знать, что у него есть единомышленники.

Так вот три главные проблемы.

Первая. В авиации ПАНХ планируется, учитывается и оплачивается только «налет часов». Этот показатель не связан с конечным результатом труда.

Вторая. Производительность труда рассчитывается в условных тонно-километрах в час на одного работника. Условные тонно-километры — это вот что такое. Если самолет АН-2 летит час, то считается — он сделал 190 тонно-километров. Если час летит вертолет МИ-8, то считается в шесть раз больше — 1140 тонно-километров. Хотя бы в действительности один доставлял ящик гвоздей, другой слетал за пивом (и такое бывает), третий вообще возил воздух. Но потому они и условные, эти тонно-километры, что условились так считать, независимо от нагрузки. Как в одной поэме Твардовского: «обозначено в меню, а в натуре нету».

Третья. Соотношение цены летного часа и его себестоимости для воздушных судов разных классов заставляет авиапредприятие навязывать заказчику дорогие вертолеты там, где можно обойтись дешевым АН-2. Мне объяснили: если бочку горючего доставить заказчику на самолете АН-2, Мыскаменское авиапредприятие доплатит 2 рубля в час. Если сделать то же на вертолете МИ-8, то доход будет 217 рублей в час. Если ту же бочку подвесить к вертолету, то прибыль станет 417 рублей в час — вертолет с подвеской стоит почти в два раза дороже. И незачем мучительно долго гадать, какой способ изберут авиаторы.

Вот какие три проблемы занимали пилотов, размышляющих об экономике авиации.

Свои экономические открытия Шайдеров стал немедленно применять на практике. В работе Шайдеров одержимый. Если полетное задание у него на гравиметрические съемки, то за день он «сделает» шестьдесят точек, это раз в десять больше среднего. Платят же ему по-прежнему не за точки, а за налетанные часы. Если он работает с буровиками, нефтяниками, то вертолет у него будет загружен на всех маршрутах, туда и обратно, и за день сделает он больше тонно-километров, чем иной за неделю. Платят же ему не за тонно-километры, а за налетанные часы.

На гравиметрических съемках он сэкономил 300 часов. Ну, и кому это нужно? Вам, командиру воздушного судна? Нет. Сэкономленные часы не оплачиваются. Экипажу? Еще менее: у них класс пониже и зарплата пожиже, ваша экономика бьет ребят по карману. Руководству предприятия? Еще менее: эти 300 часов переходят из графы «выполнено» в графу «не выполнено». Заказчику? Но, во-первых, у него денег куры не клюют, а во-вторых, значит, он неправильно рассчитал объем работ. У начальника той гравиметрической экспедиции, Шайдеров точно знает, были неприятности.

В призывах бороться за коммунистическое отношение к труду, за эффективность и качество, за экономию государственных средств слово «бороться» выглядит неким атавизмом. Ну, в самом деле — с кем бороться? Ведь все — за! Вы видели хоть одного человека, который отстаивал бы бесхозяйственность и грудью защищал бы отсталое отношение к труду? Я — нет. А бороться с самим собой как-то странно, потому что кто же тогда победит? Но призывы, пока они на кумаче, ни в ком не вызывают сомнений. Сомнения могут возникнуть тогда, когда они становятся чьей-то личной жизненной программой. Тогда возможна борьба и в этой борьбе могут столкнуться те, кто лозунги считает только общим, то есть чьим-то делом, с теми, кто их считает делом личным.

И в Тюменском управлении не отстают от века. И там прекрасно понимают, что нельзя, что разорительно для народного хозяйства использовать вертолеты там, где могут летать дешевые АН-2. Особенно растет понимание после прочтения разъясняющего приказа министерства.

Право, не позавидуешь руководству ТУГА. С одной стороны, нужно бороться за повышение эффективности, с другой — план выполнять.

24 февраля из Тюмени во все концы летит строгая РД (радиограмма): «Целях эффективного использования вертолетов… запрещаю полеты вертолетов между аэропортами, где можно использовать самолеты. Ясность РД подтвердите».

4 марта: «Несмотря на мои указания целях экономии… Руководители отдельных предприятий указание не выполняют. Вторично запрещаю использовать вертолеты для перевозки грузов между аэропортами, принимающими грузовые самолеты…»

И, наконец, 10 марта (прошло шесть дней): «Запрет полетов авиации ПАНХ между аэропортами снят тчк прошу принять меры выполнения квартального плана по налету часов зпт перевозки пассажиров грузов тчк».

Такова диалектика.

Шайдеров стал выступать на собраниях, писать докладные записки руководству, полагая, что открывает глаза на существующие проблемы. Так, может быть, Шайдеров вздор писал, «вплоть до клеветнических заявлений», как сказано в последних характеристиках? Да нет. Многое из того, о чем он размышлял, буквально «носилось в воздухе». За самостоятельные занятия экономикой никто никого не наказывает. Применять свои знания в своей работе — кто же не призывает к этому? Можно выступать на семинарах, писать заметки в стенгазету, даже докладные собственному начальству. Выступления в ведомственной печати тоже никого не удивят. С ним соглашались или полемизировали на страницах газеты другие авторы. Дело обычное.

Из ведомства приходили холодные ответы. «Отмеченные вами недостатки в производственной деятельности авиапредприятия действительно имеют место»… «Научно-исследовательскими учреждениями ведется работа»… «После завершения… соответствующие нормативные и методические документы в установленном порядке будут доведены до авиапредприятий». И все чаще в конце слышался упрек в адрес самого Шайдерова.

За короткое время взысканий у него накопилось больше, чем за всю предшествующую летную жизнь. Он педантично возражал, снова указывал на бесхозяйственность. А где бесхозяйственность — там злоупотребления. Стал в глазах руководства уже не летчик Шайдеров, а склочник Шайдеров. Даже рвач — иначе как объяснить, зачем гонялся за загрузкой.

До поры предупреждали по-хорошему, по-свойски. Брось ты все это! Ты что — Витя Бобкин? Ведь не мальчишка. Летал бы себе и летал. В знакомом половине страны стеклянном здании рядом с Центральным аэровокзалом Шайдерову напомнили то ли немецкую, то ли английскую поговорку: «Кто живет в стеклянном доме, не должен бросаться камнями». В переводе это означало: хочешь летать, блюди интересы своего ведомства. Виктора Бобкина тоже предупреждали: ты что — Шайдеров? У него дети взрослые, жена — научный сотрудник, а у тебя трое мал мала меньше и единственная крыша — комната на Каменном.

Виктору Бобкину не повезло, перегрузили машину, и он допустил ЛП — летное происшествие, поломал шасси. Другого, может, и пощадили бы — все-таки дети маленькие, нет жилья на материке, все гнездо — на Мысу, а Бобкина уволили: год восемь месяцев не работал. Потом смилостивились, трудоустроили обратно и теперь не нахвалятся: про экономику забыл, никакой писаниной не занимается!

Шайдеров же оставался верен себе до конца. Был ли Шайдеров неисправимым врагом летных инструкций? В какой-то степени — да. Не странно ли это при хладнокровии, аккуратизме Шайдерова, отсутствии ЛП — летных происшествий, при великолепной технике пилотирования, которых не отрицают даже самые черные, выданные на его «излете» из Аэрофлота, характеристики? Не странно. Своих «нарушений» Шайдеров никогда не скрывал. Он считал, например, что при гравиметрических работах, требующих частых приземлений, необязательно делать посадочные круги над точкой, можно прямо снижаться, только вовремя учесть направление ветра. Он рисовал схемы «дорожек», связывающих такие точки, и учил других, поскольку «дорожка» увеличивала производительность труда раз в десять. Он возражал против постоянного включения противообледенительной системы, в ней часто нет необходимости, а пережог горючего большой. И на эти темы тоже есть его статьи в «Воздушном транспорте».

Однако попытки всерьез осадить Шайдерова наталкивались на твердое сопротивление Петрова, который, как мы знаем, подставил себя. Но даже и после увольнения Петрова справиться с Шайдеровым было непросто — двенадцать тысяч часов налета без единого происшествия должны были убедить в этом любого.

Любимая игра у летчиков на севере — нарды, или шеш-беш в просторечии. Эта восточная штука похитрее шахмат. Стратегия шеш-беша строится с учетом вмешательства судьбы, слепого случая. С Шайдеровым же на случайность рассчитывать было трудно. Здесь, говорят на Каменном, нужна была другая игра. Случилось так, что в экипаж Шайдерова включили второго пилота, отработавшего накануне месячную саннорму и имеющего запрет медиков на продление. И еще случилось, что в экипаж включили бортмеханика, накануне получившего известие о смерти отца. Знал бы Шайдеров, какой экипаж ему подобрали, не полетел бы. Но он не знал. Поглощенный своим горем и обидой (его не отпустили на похороны), бортмеханик забыл снять чехол с одного из датчиков воздушного давления, однако доложил командиру, что чехлы сняты. Бортмеханик получил выговор командира, Шайдерова уволили из авиации. Навсегда.

Кузин — третий в цепочке и самый молодой из них. Шайдеров был учителем Петрова, а Кузин его другом, однокашником по Академии гражданской авиации. Разные они были люди, Петров и Кузин. Кузин был искренне потрясен, когда на первой же сессии перед экзаменационной дверью незнакомый парень с севера вдруг застыл среди общего разговора и побледнел: «Забыл!..» «Возьмешь билет и вспомнишь», — успокоили товарищи. «Да нет, забыл в один чум крупу завезти. Я обещал…»

Позже, много летая с Петровым, Кузин не переставал удивляться, например, его знанию тундры. Кузин с недоверием южанина приглядывался к этой неприбранной, непроснувшейся земле, для Петрова же, рожденного в семье полярников на Диксоне, тундра была живая, более того — обжитая. Отправляясь в полет, он не забывал взять с собой несколько буханок хлеба и пачек чая — для знакомых оленеводов, которые ему радовались и усаживали в чуме на почетное место. Петров всегда знал, куда снялись геологи, у какой речки поставили палатку пожилая профессорша из Ленинграда и ее две практикантки и что просили для них захватить.

Кузин, выросший на окраине большого шахтерского города, в квартале, где не только летчиков, но непьющих-некурящих мужчин не было, всего себя сделал сам. Когда он в форме приезжал на каникулы, бабушки и мамы показывали на него детишкам: учись хорошо, станешь, как Саша. В мужских компаниях ему приходилось туго: ты что, говорили ему, и за день рождения не хочешь выпить? Обижались, отвращались даже, Кузин сносил и насмешки и презрение и капли в рот не брал: эту проблему он для себя решил раз и навсегда, как и многие другие. К счастью, голова у него была светлая, ниже четверки ни в школе, ни в училище, ни в академии не имел, в помощи товарищам не отказывал, его уважали, и все в его жизни складывалось хорошо. Петрова же собственная личность никогда не обременяла, естественный в каждом своем поступке, он был для себя легок…

После защиты диплома Кузин оставил на материке хорошую работу на больших воздушных судах, налаженный быт и подался за Петровым на его Север. Он не подвел Петрова: за три года наладил на Каменном штурманскую службу, показал себя толковом специалистом, способным организатором. К тому же — член партбюро авиаподразделения, председатель местного комитета. И, может быть, удивляясь Петрову, сближаясь с ним, поехав за ним на его Север, Кузин, сам не отдавая себе в этом отчета, шел к самому себе, какая-то пружина ослабевала в нем, что-то оттаивало и созревало. Иначе бы не переживал так самоубийственно то, что называет своим предательством.

Дружба везде ценится высоко, в Заполярье — особо. Когда комплектовали первые полярные станции, в анкетах был вопрос: способен ли на дружбу? Может быть, от полярной авиации осталась и эта традиция. Впрочем, ведь это и общая норма — наша и старинная — «за други своя». Петров заслонил собой Шайдерова. Кузин пытался защитить Петрова. И тем стал неудобен.

Когда Петрова увольняли, Кузин защищал его до последнего. На каждом партийном собрании отряда, а они шли одно за другим, выступал, приводил доводы, спорил, даже заклинал: «Петров нужен Каменному». И коммунисты неизменно его поддерживали, даже написали коллективное ходатайство в Тюменское управление гражданской авиации с просьбой перевести Петрова на рядовую должность, но оставить на Каменном. Тогда взялись за Кузина.

Для начала Кузин получил выговор «за предоставление множительного аппарата постороннему лицу». То есть дал Петрову на праздники списанную пишущую машинку из штурманской службы напечатать рапорты в управление и министерство. Потом его вызвали в управление, где два заместителя начальника, люди, которые Кузину в отцы годятся, четыре часа отечески убеждали его в том, что Петров не нужен Каменному, что сейчас для всех будет лучше, если Петров уйдет. Все это было несколько туманно, но Кузину так и говорилось: ты еще мальчишка в этих делах, когда-нибудь и ты поймешь. Намек был на благую цель, на некий высший интерес, перед которым судьба Петрова, которому, разумеется, никто зла не желает, не представляет особого значения. Кузин и сам сейчас не понимает, как они его убедили, и на следующем же собрании выступил и зачеркнул все, что говорил раньше. Когда опомнился — было поздно. Товарищи молчали. «Ладно, — сказал ему после собрания Петров, — я на тебя не в обиде, я понимаю…»

Самое трудное было справиться с собой: Кузин понимал, что потерял друга, какого у него никогда не будет.

Он стал зорче, внимательнее к окружающему, взыскательнее к себе. Битый, бывает, становится мягче, податливее, а бывает, характер под ударами, как металл, твердеет. Когда Кузину, председателю комиссии по летной документации, предложили проверить, нет ли у вертолетчиков приписок летного времени, он догадался, чего от него ждут, но приписок у Шайдерова не обнаружил. И получил свой второй выговор: «За ошибки в ведении летной документации».

Потом выступил на профсоюзной конференции с сумбурным, но резким заявлением о непорядках на Каменном, потом написал письмо в обком партии… А вскоре — вот ведь как получилось — у него у самого обнаружили «приписки летного времени», заурядную корысть, исчисляющуюся в «переполучении 1 руб. 24 коп.». За двенадцать дней ему достались три положенных в таких случаях выговора, и старший штурман авиаподразделения А. И. Кузин был уволен из авиации.

Уральская транспортная прокуратура послала представление начальнику Тюменского управления о восстановлении Кузина в рядовой должности (ошибки в оформлении заданий все-таки обнаружились). И вакансии были, но Кузина не затем увольняли, чтобы брать обратно.

«Решение моего личного конфликта, — пишет он в редакцию „Известий“, — связано с разрешением общей тяжелой ситуации в авиаподразделении, с целым рядом экономических, нравственных и уставных вопросов».

Экономических вопросов авиации ПАНХ ни в Тюмени, ни в Каменном никто не касался, и потому невидимые пружины, раскручивавшие конфликт, как бы вовсе и не существовали. Так на первом месте в наших долгих беседах оказались нравственные и уставные вопросы. Ну, что ж!

У Мыса Каменного в Тюменском управлении худая слава. Полярная авиация, считают в ТУГА, давно изжила себя, но нравы ее — риск, полеты вне всяких правил, ложно понятое товарищество, панибратство с командным составом, несоблюдение формы, словом, этакая «заполярная сечь» — кое-кому на Мысе Каменном и по сей день любезны.

Ни Шайдерова, ни Петрова на Мысе Каменном я уже не застала. Остались только легенды о них. Застала Кузина. Кузин находился на нелегальном положении и на птичьих правах. Талоны в столовую продавать ему запретили, подкармливали друзья. «Под пыткой не скажу, кто подарил мне ящик картошки», — посмеивался Кузин. Подозревали командира звена Бориса Пищугина. Он имел разговор, обещаны были большие неприятности. Такие обещания здесь выполняют. «Пищугин попал в рассол», — сообщил мне Кузин. Попасть в рассол — плохо. Тебя, как огурец в бочке, могут нашарить и схрупать. Если выскользнешь сегодня, достанут завтра, послезавтра. Лежишь, ждешь своего часа… бр-р! А можешь пролежать долго, и никто тебя не достанет — будешь ходить всю жизнь во вторых пилотах. Такой психологический климат.

Все трое — Петров, Шайдеров и Кузин уволены по одному и тому же п. 17 пп. «3» «Устава о дисциплине работников гражданской авиации». Устав обязателен для всех, он дух и буква летных законов! Но им можно пользоваться для наведения порядка, а можно использовать в иных целях. Это во многом зависит от ближайшего командира, который по Уставу обязан быть объективным.

С тех пор как уволили первого командира Строева, Мыскаменской отдельной эскадрилье не везло. Следующий был нечистоплотен во всех смыслах, из армии он вынужден был уйти после офицерского суда чести. Затем появился один из Обломовых: много спал, вырастил отменно длинный маникюр, в общем, думал о красе ногтей, но не был дельным человеком. Потом появлялись и исчезали другие командиры, не оставляя следа. Юрий Иванович Манцуров был направлен на Мыс Каменный, чтобы жесткой рукой навести там порядок. Цель ему была ясна, а средства к достижению полагалось найти самому. Начал он со средств технических.

Еще в Сургуте Ю. И. Манцуров случайно обнаружил на телефонной станции устройство, используемое телефонистками, чтобы вклиниться в местный разговор и предупредить о междугороднем вызове. Оценив возможности приоритетного телефона, Юрий Иванович и на Мысе Каменном распорядился поместить его в своем кабинете. Полагаю, что он действительно и не сомневался в законности предпринятого. Во всяком случае Манцуров не скрывал, что имеет возможность подслушивать телефонные разговоры. А если сомневался, то самую малость и оправдывал себя тем, что нарушает закон не очень сильно и только для пользы дела. Иногда он все-таки не выдерживал и поражал подчиненных знанием деталей их частной жизни. А всего-то хотел быть отцом родным для своего «гарнизона» (оговорка Ю. И. Манцурова). Человек неглупый, он из этого выдуманного для себя положения старался извлечь максимум пользы: отцу ведь многое дозволено.

В один из своих первых дней на Каменном он решил проработать с личным составом очередной приказ министра. Вошел в летный класс, заметил в углу немолодого летчика в темных очках. «Почему в очках?» — спросил Юрий Иванович. «Глаза болят». Но Юрий Иванович, усвоивший истину, что информация — мать управления, уже знал, что после домашнего скандала с женой у того под глазами фонари — «такой нюанс»… «Вы меня обманули, снимите очки». Летчик, отец семейства, вынужден был перед всеми снять маскировку и извиниться перед отцом-командиром за обман. Теперь, когда Юрий Иванович спрашивает у того пилота при встрече — «ну, как в семье?», «спасибо», благодарит летчик своего отца-командира и отвечает — мол, все в порядке. Юрий Иванович доволен, потому что помог младшему товарищу.

С экономикой у него получилось хуже. Пока летный состав объединенного отряда исследовал рентабельность, прибыли, убыли, командир отряда Юрий Иванович Манцуров тоже сосредоточился на повышении производительности труда. Потому что она в конечном счете решает все. Как известно, производительность труда можно измерить величиной дроби, у которой в числителе произведенный продукт, а в знаменателе число работников. Можно увеличить числитель, а можно уменьшить знаменатель — результат будет тот же. С числителем хлопот много, даже если накручивать часы, а знаменатель поддается простой регулировке. При этом могут, правда, возникнуть конфликты, но Юрий Иванович конфликтов не боится, ради дела готов твердой рукой взяться за знаменатель. Несколько раз он проводил сокращение штатов среди пилотов и наземных служб. Но, увы, сокращался при этом, и весьма быстро, числитель дроби, потому что, если воздушные суда не ремонтировать, то они летать не будут.

Каков Манцуров наедине с собой, я не знаю. Но несомненно в натуре его есть нечто артистическое. Он легко входит в роль, и сам начинает этой роли верить. Когда я была на Каменном, это был Человек Долга. Ради долга он давил в себе всякие другие чувства.

Все наши поступки мы стараемся объяснить, если не себе, то другим, особенно когда поступки необъяснимы. Может быть, по вдохновению, а может, и по зрелому размышлению, Юрий Иванович рассказал мне, как он понимает высшее назначение человека долга: «Палач — он ведь тоже выразитель воли коллектива, он нужен обществу как исполнитель его приказаний, а ненависть, презрение достаются ему одному». В голосе Ю. И. Манцурова при этом звучала почти искренняя горечь. Гуманист, однако.

Уволив человека, отец-командир шлет в обгон сообщение, чтобы у того успели разбронировать квартиру, пока он не устроился в другое место. Не ленится послать представление в вуз, чтобы не забыли исключить из заочников. Манцуров по сей день держит в сейфе полетные задания Кузина с канцелярскими огрехами, не теряя надежды создать «дельце». С присущей ему проницательностью Юрий Иванович спросил меня: «Считаете, что стараюсь напакостить в спину?» И тут же вновь заговорил о долге. Я, кажется, поняла: Ю. И. Манцуров живет страстями.

План при нем в отличие от прошлых лет регулярно заваливался, строительство поселка и базы притормозилось, число ЛП (летных происшествий) не уменьшилось, опытные пилоты уходили один за другим. Увольняясь по собственному желанию, коммунист с многолетним стажем С. Биджамов в рапорте написал: «Считаю ниже своего достоинства работать с Ю. Манцуровым».

Рука у того действительно оказалась жесткая. Подтвердить это может один из его бывших подчиненных. Газета «Тюменская правда» 31 января 1981 года опубликовала статью, как «вспылив, дал волю рукам в октябре 1980 года командир Мыскаменского авиапредприятия Ю. И. Манцуров». Еще там рассказывалось, что коммунисты Мыса Каменного единодушно забаллотировали командира авиапредприятия в партийное бюро. «Причем, — говорилось в газете, — речь шла не только о недостойном поступке, но и о стиле руководства в целом».

Ну и что? А ничего! В Тюмени промолчали. Манцуров извинился и вскоре… возбудил уголовное дело против избитого им подчиненного. Нет, он, разумеется, не мстил за пережитые им, Манцуровым, неприятные минуты. Он нашел у него хозяйственные упущения. Человека помытарили, да отпустили. Приходится вспоминать эти ключевые события жизни Мыса Каменного — иначе не объяснишь, что там происходит сегодня.

Молчали в Тюмени и тогда, когда поступали серьезные жалобы на заместителя Манцурова А. Зиятдинова, которого командир авиапредприятия представил мне как будущего преемника. Преемник на глазах у всех сделал быструю карьеру, хотя строгостью правил не отличался. Уже после Кузина с Каменного уволены два пилота МИ-8 — А. Юрченко и В. Акимов, позволившие себе занять непримиримую позицию в конфликте с Зиятдиновым. На очереди, пишут с Каменного, еще двое — командир звена Борис Пищугин и пилот АН-2 Ольга Акимова.

Могу предположить, что скажет на это ведомство. Вроде того, как сказали однажды Кузину в министерстве: мы летаем в девяносто пять стран мира, а ты нам — про Мыс Каменный. Или как написали Шайдерову: «Предприятие работает прибыльно, показатели ежегодно растут, морально-психологический климат улучшается». Уж чего яснее.

Выходит, не нужны авиации Шайдеров, Петров, Кузин? Выходит, не нужны. Почему? Да вся система экономических показателей построена так, что для авиапредприятия что Шайдеров, что пилот-первогодок — одна цена. Шайдеров даже вреден. Разбаловал заказчика: кого, говорит, вы мне прислали, шлите Шайдерова, Шайдерова!

Есть тут, правда, «маленький нюанс», как любит выражаться Ю. И. Манцуров: при нелетной погоде, а она на Ямале «случается» большую часть года, даже привычный план бывает выполнить трудно, поскольку у молодых пилотов нет нужных допусков, так называемых погодных минимумов. Несмотря на современную оснастку воздушных судов, обыкновенная Арктика по-прежнему жестоко испытывает пилота сплошными туманами, низовыми метелями и тем особым состоянием погоды, которое на Ямале зовут «белизной», когда отсвет снега на низких облаках замыкает пространство, исчезают небо и земля — ни тени, ни складки, ни линии горизонта. Безориентирные полеты по «белизне» угнетающе действуют на первогодков. О «белизне» не написано в справочниках, но по «белизне» трудно летать. А Шайдеров летал, и Петров летал. В такие дни они и делали план.

Сегодня, считают сами мыскаменцы, не за кем тянуться. А надо ли тянуться? Отвечают: все-таки надо. Шайдерову с его восемнадцатилетним северным стажем понятны многие тайны ремесла, не записанные ни в одной инструкции. Летчик — одинокая работа, в небе ты сам себе и командир, и начальник штаба…

Были ли они на самом деле нарушителями — Петров, Шайдеров, Кузин? Полагаю, что только в том смысле, в каком пытается преодолевать пределы привычного каждый новатор. В том смысле, в котором летчики того же орденоносного Тюменского управления с началом освоения нефти и газа «раздвигали» возможности своих машин, учили их ставить нефтяные вышки и опоры электропередачи, таскать на подвеске домики для буровиков. И в том еще смысле, в каком человек безынициативный редко что нарушит.

Но здесь теперь, похоже, любят битых, ломаных, гнутых. Проще, что ли, с такими? Командира, отправившегося в свадебное путешествие на ЯК-40 из Салехарда в Крым, не выгнали с позором из авиации, заставили только оплатить расходы. Другого — отсидевшего за спекуляцию с использованием воздушных судов, приняли на работу не грузчиком, не кладовщиком даже, а командиром вертолета.

«Вы не коллектив, а сборище личностей», — сказал мыскаменцам один из руководителей Тюменского управления гражданской авиации. Это была правда.

Личностью был Коваленко. Он погиб в 1973 году, спасая пассажиров и экипаж потерпевшего аварию на Полярном Урале самолета. В нелетную погоду, рискую жизнью, Коваленко полетел на выручку замерзающим людям, зная, что среди пассажиров есть роженица. Полетел так же безоглядно, как накануне ночью над открытой водой летал снимать двадцать семь рыбаков с оторвавшейся льдины. Он не знал, что на этот раз никто не замерзает — работала печка, что женщине до родов оставалось месяца два. Хуже всего, что он не знал истинной высоты нахождения бедствующего самолета; экипаж ошибся в координатах, сообщил отметку на сто метров ниже, и вертолет Коваленко врезался в гору… Экипаж и пассажиры АН-2 были на следующий день благополучно доставлены в поселок целыми и невредимыми.

Товарищи повесили портреты погибших в красном уголке, свой поэт написал стихи. Прилетел из Тюмени заместитель начальника управления В. С. Краснов и велел портреты убрать. «Коваленко — преступник», — объявил он. Вторым пилотом на том АН-2, из-за которого погиб Коваленко, был молодой летчик Зиятдинов. Зиятдинов ни слова не сказал в защиту погибшего товарища. А сказать должен был он первый. Этого ему не простили и, наверное, не простят никогда. А Зиятдинов после трагического случая с Коваленко неожиданно для всех быстро пошел в гору: из вторых пилотов стал командиром корабля, потом командиром звена, затем после увольнения Петрова — заместителем командира летного отряда и, наконец, командиром. Он получил первый класс, затем съездил в Кременчуг, в училище, выучился летать на МИ-8, удостоился знака «Отличник Аэрофлота», к которому, говорят, сам себя представил.

Жесткий, не обремененный излишне моральными догмами, Зиятдинов (это не Петров!) недрогнувшей рукой вырезал у Шайдерова талон нарушений, навсегда погасив его свидетельство пилота I класса.

Если есть ведомственная экономика, отчего бы не быть ведомственной морали?

Между тем никто не вправе считать, что в Тюменском управлении гражданской авиации не заботятся о моральном климате в трудовых коллективах. Совсем наоборот. Все делается, и не на допотопном, а вполне современном научном уровне. Воспользовавшись специальной психологической и социологической литературой, в Тюмени разработали и внедрили «Карту личности». Хотите знать, какие наклонности у пилота Иванова? Ищите в графе: «Психофизические свойства личности», находите соответствующие пункты: а) нравственные, б) безнравственные. Если в прошлом году были нравственные, против подпункта «а» будет пометка, а если в течение года изменились, то галочка будет стоять уже против подпункта «б». Так же учитывается идеология: а) прогрессивная, б) отсталая. И так далее. Социологи и психологи, правда, свои обследования делают анонимно, а «Карта личности» обсуждается на собраниях, заполняется ближайшим командиром, который по Уставу обязан быть объективным.

Передовой опыт заместитель начальника Тюменского управления по политико-воспитательной работе И. Е. Савченко хочет распространить повсеместно. Нет теперь дремучих бюрократов. Теперь все по науке.

Из троих пока летает один. Пощадили Петрова. Смелый, почти дерзкий в воздухе, в хождении по инстанциям «все выше, и выше, и выше» он не проявил способностей. Как, впрочем, многие летчики, теряющиеся в подобных «земных» обстоятельствах. После года хлопот устроился в Новом Уренгое — не восстановился, а именно устроился, с потерей всех заработанных за Полярным кругом льгот. При трудоустройстве с него потребовали обещания, что прекратит с Шайдеровым всякие отношения.

Так последовательно разрушались общепринятые в нашем обществе человеческие связи, чтобы заменить их удобными, как казалось иным тюменским и мыскаменским руководителям, зависимостями.

Кузин за это время побыл в грузчиках, сезонниках. Шайдеров поработал кладовщиком. Вырос до старшего кладовщика.

Когда подвел Шайдерова бортмеханик и та посадка была концом его многолетней летной службы, рабочий день еще не кончался, и Шайдеров, уже зная, что уволен, полетел к геологам выполнять очередное задание. Нужно было установить цистерну на вершину мачты — допуск сантиметров двенадцать. Промахнешься — и все дело прахом, тут никакая инструкция не поможет. Шайдеров поднял и поставил. Последнее, что он увидел, улетая, — уменьшающаяся фигурка монтажника с протянутой рукой и оттопыренным большим пальцем рукавицы — жест, в котором Шайдеров не мог ошибиться: есть, отлично!..

Мыс Каменный — Москва.

Примечание автора.

Конкретные вопросы, поднятые в статье, были всесторонне рассмотрены руководством Министерства гражданской авиации.

«В статье затронута очень важная проблема, — говорилось в официальном ответе, — необходимость повышения эффективности использования авиации в народном хозяйстве. В этом направлении министерство принимает меры. В настоящее время в целях совершенствования планирования и учета работы авиации применения в народном хозяйстве проводится экспериментальная проверка новых показателей в ряде управлений отрасли, направленных на повышение заинтересованности авиапредприятия и заказчиков в улучшении использования самолетов и вертолётов».

Министерство издало приказ «О серьезных недостатках в работе с кадрами в Мыс-Каменском ОАО Тюменского управления ГА», направленный на дальнейшее улучшение в отрасли стиля и методов руководства, работы с кадрами.

Особенно важна та часть приказа, где указано, что работников освобождать от занимаемых должностей или увольнять в соответствии с уставом о дисциплине с изъятием свидетельства авиаспециалиста можно только с согласия министерства.

За серьезные упущения в организаторской и политико-воспитательной работе командир Мыс-Каменского летного отряда Ю. Манцуров и его заместитель А. Зиятдинов освобождены от занимаемых должностей. Манцуров привлечен к строгой партийной ответственности. За серьезные недостатки и упущения в работе начальник Тюменского управления ГА т. Ласкин Г. П. предупрежден о неполном служебном соответствии.

Что касается И. Шайдерова, В. Петрова, А. Кузина. А. Юрченко, В. Акимова, министерство считает, что уволены они правильно, трудоустройство их возможно только «в порядке исключения».

Душа не на месте

Весной возвращаются в Слободу Гуливскую ребята из Сибири, с заработков, с отхожих промыслов, как говорили в старину. Когда поезд подходит к родной станции Бар, — как пахнет земля землей, стога соломой, и даже горячий сосновый бор пахнет не так, как в тайге сосна. Возвращаясь, ждут счастливых перемен. Иным судьба улыбнется дома, иным — в дальнем краю. Судьба — дело личное.

Так ли уж личное? Верят в это и не верят. Не хотят верить, потому и письмо в редакцию прислали. О том, что родной колхоз «Червоный хлебороб» им не рад. О том, что многие из них — шоферы, трактористы, механизаторы, а их кое-как используют и платят мало. О том, что после работы негде и нечем заняться: есть клуб в Слободе Гуливской, но в нем пусто и неинтересно… Никому и ни до чего нет дела.

Есть в этом письме, присланном из сибирского леспромхоза, и что-то невысказанное. Может, безотчетная тоска по дому. Может, неуверенность в своей правоте: «Ты, уважаемая редакция, будешь корить нас — почему и зачем столько молодежи из нашего села, примерно человек сорок, ежегодно ездит на работу в далекие края, но это не романтика, как ты можешь подумать»…

С ними не спорят. Редакции отвечают: заработки у механизаторов в «Червоном хлеборобе» достигают 160–170 рублей, а у остальных — до ста рублей, в клубной работе есть свои недостатки, но меры принимаются. А главное: «Авторы письма в редакцию В. Заяц, Н. Муржак и др. членами колхоза не являются, заявлений о приеме не подавали, выехали из района по своему усмотрению…» Не вступали, значит, и не выбывали. Судьбой своей распоряжаются сами, колхоз за них не в ответе.

Не нужны, выходит, они колхозу? На этот счет могут быть иные мнения, но послушаем секретаря парторганизации колхоза Николая Ивановича Крышталя. Человек он в годах, рассудителен и непримирим. Молодежь, легкую на подъем, обидчивую и ищущую «где лучше», в сердце своем он давно осудил и ни в какой расчет, хозяйственный тем более, не принимает.

— Суть в том, не откуда едут, а куда. И зачем, — сказал веско Николай Иванович и развил свою мысль дальше: — За длинным рублем! В Сибири за месяц можно урвать столько, сколько у нас, хорошо потрудившись, не получишь за сезон. Вот и вся загадка.

Рвачи, значит. Николай Иванович терпеливо объясняет, а сам, верно, думает про себя: вы что там, в редакции, с луны свалились? У нас каких-то сорок человек ездят на заработки, а у соседей, в Ивано-Франковской области, тысячи шабашничают. И ни жена, ни председатель не удержат, пока на стороне такие деньги будут платить. Ну, и спрашивайте у тех, кто платит.

Прав, наверное, Николай Иванович. Что и говорить, отходничество, шабашничество нередко выламываются из всех наших правовых и моральных норм, плохо вписываются в уклад нашего хозяйства… Вот и председатель Гуливского сельсовета Василий Федотович согласно кивает головой.

— Они ведь на что идут, чтобы побольше денег сорвать? Государство разрешает колхозам, нуждающимся в лесе для стройки, посылать на лесоразработки бригады, при выполнении нормы колхозу доплачивают древесиной. Так эти заключают договор с чужим хозяйством, кому некого послать, отдают заработанный лес ему и берут из него большой куш. А попросили их как-то в страду помочь своему колхозу — отказались. Мы, дескать, на заслуженный отдых приехали, начнется сезон — повкалываем.

Очень просто согласиться с секретарем парторганизации «Червоного хлебороба». Еще и потому просто, что говорит он справедливые вещи. И все же некий вопрос остается без ответа: почему письмо в газету было написано, почему столько подписей? Почему эти парни, «заколачивающие» где-то за тридевять земель «деньгу», которым все «до лампочки», озабочены делами, не сулящими прибыли? Неужели только для того пишут, чтобы насолить колхозному начальству?

— Кто там первый подписал? — осведомляется еще раз Николай Иванович. — А, Заяц! Он всех и накрутил. Всегда был заводилой.

Председатель исполкома сельсовета, бывший учитель, наконец не соглашается.

— Нет, Заяц ни как ученик, ни как товарищ никогда ничем не выделялся. Одну только историю и любил.

— Самый что ни на есть шатай-болтай, — поправляет секретарь парторганизации. — Я его как-то на улице в компании встретил. Вели себя развязно. Пришлось привлекать милицию.

«По мнению нашего руководства, — говорится в письме, — все мы хулиганы и пьяницы, а вот хотя бы и те, что работают в Сибири, — совсем еще молодые люди, большинство не только не пьют, но и не курят». Короче, Виктор Заяц рассердился и теперь рубит лес где-то в Алтайском крае.

Татьяна Мироновна Заяц приветливо отвечает на расспросы о младшем сыне Викторе: не один — три парня на фотокарточках смотрят в ее хате с беленых стен. Мать на сыновей не жалуется: «А ни один не обижал». Двое старших тоже побывали «в лесу». Один там и остался, в штате леспромхоза. Второй вернулся в родное село, живет своей семьей. Третий еще не устоялся, ездит туда-сюда. Не семья — групповой социальный портрет: отрезанный ломоть, домосед и перекати-поле. Сейчас нас интересует третий. «Нет, денег больших не видела, а что привозил — видела. Мозоли!..»

Но и в том правы Николай Иванович и Василий Федотович, что «за мозолями» в Сибирь не обязательно ездить. Коля Муржак может подтвердить.

Подпись Муржака под письмом пятая. После десятилетки послали его фуражиром на свинарник. Механизация — ведра, вилы и лопаты. И еще двигатель в одну «конячую» силу. Съездишь два раза за соломой на коняге, а весь остальной день с пяти утра и до позднего вечера — на подхвате. О будущем Коля заботился сам. Выучился на шофера, а в колхозе оказалось шоферов больше, чем машин. Дальше свою судьбу решал уже не Коля Муржак. Решала ее экономика колхоза «Червоный хлебороб». Путей перед ним было много, а проторенный один — в леспромхоз. Если б даже к Коле пришли уговаривать его остаться все члены правления колхоза — что они могли предложить? Но они не пришли. У них свои дела, у него свое. И пристало ли руководителям колхоза ломать шапку перед парубком?

Простову бы, председателю малолюдного колхоза «Октябрь» из-под Сухиничей, этих парней! Рассказывал же как-то Петр Спиридонович Простов, что даже главного экономиста присмотрел себе еще в седьмом классе, из способной к математике девчонки год за годом растил себе специалиста. А где же ему, Простову, брать кадры для своей калужской глубинки? Детсад, школа — вот они, рядом, его трудовые резервы. Председатель и выкладывается, вторую пятилетку «ломает шапку» перед подростком, его родителями. Сегодняшний тридцатилетний средний возраст механизатора в колхозе для Простова дороже всех иных показателей. Ему бы таких лесорубов!

Но Винницкая область — Нечерноземью не чета, и Колю Муржака, как известно, никто в трудовые резервы колхоза не зачислял. Из Сибири он вернулся не почему-либо, а потому, что женился в соседнем селе Подлесном Ялтушкове. И теперь в сельсовет пришел с молодой женой. Оба своим видом показывают, что им не до посторонних. Молодая жена только один раз и подняла головку с плеча мужа, когда кто-то укорил, что вот, мол и Нина, окончив медучилище, работает в Виннице, а в своей Ялтушковской участковой больнице ни одной подменной сестрички. Тут Нина и глянула на нас во все глаза, и в глазах этих кипели слезы:

— Жила бы и я дома, а не в городе угол за двадцать пять рублей снимала! Да во всем нашем Ялтушкове, кроме меня, еще только одна девчина в хозмаге работает, а больше молодых нема…

Ниночка плачет, а бесстрастная районная статистика подтверждает: стареют села Винничины. По всей области молодежи до тридцати лет — раз два и обчелся. В «Червоном хлеборобе» в нынешнем году еще тридцать колхозников выйдут на пенсию. Кто их заменит? Уже сегодня половина тракторов не укомплектована сменщиками.

В двух селах — Гулях и Слободе Гуливской живут 1482 человека. Из них 463 — пенсионеры, 250 — школьники. Трудоспособной молодежи до тридцатилетнего возраста 129 человек. Восемнадцать гуливских ребят служат в армии. Вернутся ли? Уйдут ли вслед за Виктором Зайцем туда, где труд их в чести, где платят и рублем, и уважением? Там никто не будет разговаривать с ними в присутствии участкового. Директор леспромхоза шлет в Слободу Гуливскую личные письма с приглашениями. Личные! Каждому! И общежитие там с чистыми пастелями и цветными телевизорами. И улица вечерами звенит от молодых голосов, и в клубе не протолкаться.

Какой противовес в «Червоном хлеборобе»? Чем приветят их? Работой по плечу? Новой техникой? Так ведь зря что ли Николай Иванович поучает: «Новый трактор заслужить надо. Другие десять лет ждали». Девчатам не устают ставить в пример лучшую доярку Марию Дземчик. Работница она замечательная, надаивает до пяти тысяч литров в год. Но доит-то она — руками! Так, говорят, она привыкла. В районе тоже привыкли: доение механизировано на 44 процента, уборка навоза — на 77, раздача кормов — на 30 процентов. С такими, как Мария Дземчик, руководству проще. Они никуда не уедут.

А у молодежи претензии, им все мало. Так ведь и правда мало! Квартиры колхоз строит только для специалистов, от силы две в год. Детский сад? Всю зиму стоял на ремонте. Клуб? Он есть и в Слободе, а в Гулях, недалеко и пешком дойти, даже Дворец культуры с неплохой библиотекой, но и в нем на обоих этажах пустовато. Памятник погибшим односельчанам несколько лет как разрушился, и по сей день не нашли способа восстановить, только закрыли досками, чтобы не видно было с дороги…

«Червоный хлебороб» хозяйство не худшее в районе, по некоторым показателям — даже одно из лучших. Но урожаи зерновых в «Червоном хлеборобе» собирают по 18 центнеров, свеклы — по полтораста. Это в Винницкой-то области, свекольном Донбассе. Значит, тем более нужны парни? Не лишние рты? В сельском хозяйстве, как известно, все на удивленье взаимосвязано. Не сразу разберешь, где причина, где следствие. Дела в хозяйстве идут неважно, и молодежь, разочарованная, уходит. А это в свою очередь не может не сказаться на колхозных делах. Так что суть не в том только — куда едут, но и откуда.

Правда, еще в Москве опытные люди предупреждали: юг и запад Украины — зона избыточной рабочей силы. Мол, проблемы нет, письмо из Барского района можете сдать в архив. А незадолго до этого в одном московском учреждении случилась у меня встреча: выписывал пропуск парень, и карандашик готов был переломиться в его ручищах, такими только гайку после ключа доворачивать. Признался: до армии был комбайнером, в армии — танкистом, а после демобилизации, дома, вызвали его в сельсовет и посоветовали ехать на все четыре стороны. Кружным путем попал в Москву. Такие руки с отмытыми ногтями и следами металла оказались трудоизбыточными, и было это в Винницкой области, где, как мы уже говорили, молодежи до тридцати лет остается все меньше.

А места — человеку на труд, на радость. Мягкая зима, долгое лето. Большие села (в одних Гулях со Слободой пятьсот дворов), хорошие дороги, обжитой край. Под осень стоит над округой медовый яблочный дух! Сезонник он потому и сезонник, что отходничает не от худых, а как раз от хороших, обжитых мест, оставляя за собой возможность возврата.

Вот и слободогуливские парни — ездят да оглядываются. Не в пример матерым шабашникам они помоложе, помягче. У шабашника к тому же перед ними преимущество — шабашник, то есть строитель, едет «по специальности». А леспромхоз даст своим сезонникам благоустроенное общежитие и высокую зарплату, но нового трактора все равно не даст: ему нужны пильщики. Значит, у Барского района больше шансов получить обратно своих «беглецов».

Но одного запаха яблоневых садов для этого мало. Против больших денег, которые, как известно, не пахнут, он слаб. И все-таки, это тоже доказано, в судьбе человека молодого деньги еще не все значат, есть и другие стимулы, точнее, их сочетание. Если район не «осваивает» свои молодые кадры, отдает законных наследников на сторону, это не всегда говорит о трудоизбыточности, чаще — о нехватке предприимчивости, инициативы.

Даже трудоизбыточная, в сравнении с Винницкой, Ивано-Франковская область, снабжающая своими плотниками и Нечерноземье, и Предуралье, и «севера», и та страдает, оказывается, дефицитом рабочих рук, едва ли не равным оттоку, особенно ощутимым в пик полевых работ. Из одного только колхоза «Верховина» Богородчанского района ежегодно выезжала тысяча сезонников. Теперь не ездят. Зачислены в колхозные штаты и на заработки не жалуются. Пытаясь преодолеть неравномерность загрузки в разное время года, столь характерную для сельского хозяйства, расширить для молодежи выбор профессий, колхоз завел у себя цехи, перерабатывающие местное сырье, появился кирпичный завод, ковровое производство, некоторые предприятия Ивано-Франковска открыли в селе свои филиалы. Наверное, о таких хозяйствах пишут слободогуливские ребята: «В других-то колхозах труд и быт налажены успешно, просто завидно…»

— Да их в эти другие колхозы калачом не заманишь, — негодуют в «Червоном хлеборобе». — Не нравится наш, шли бы в соседний!

Ну, в соседний, это, пожалуй, как-то не принято. Уезжать, так уезжать совсем. Стенд перед зданием отдела по труду Винницкого облисполкома расцвечен плакатами, экзотическими адресами. Тернейский ПМК треста Приморсклесстрой, например, рекламную цветную фотографию сопровождает прямо-таки стихотворением в прозе: «Оригинальной формы залив Рында врезается в сушу, мыс Асташева делит его на бухты Пластун и Джигит…» Но что-то нет среди тех многочисленных объявлений приглашения хотя бы в калужский колхоз к Простову. Или в места псковские, смоленские, где люди дозарезу нужны? Все-таки парни, о которых идет речь, — крестьянские дети, знающие деревенский труд, многие владеют сельскохозяйственной техникой, уже — квалификация. Пустой разговор, скажете, не поедут? Как знать, может, кто и поедет, если гарантировать новый трактор и квартиру. Как знать?

Как, правда, знать, где, в какой степени в них нуждаются, каковы там условия? Где она — надведомственная и централизованная, широко осведомленная и называющая адреса служба профориентации, учитывающая не только сегодняшние, но и завтрашние потребности разных отраслей? Где он, честный вербовщик, который умел бы связать воедино интересы парней и встречный спрос государства? Не довольно ли довольствоваться стихией, когда один хозяйственник переманивает кадры у другого, а сельское хозяйство с его раздробленностью, удаленностью от центров неизменно окажется в проигрыше? Да и молодому человеку немудрено запутаться.

Но заботясь о расширении выбора для молодежи, хорошо бы при этом не исключать и той единственной возможности, которую кто-то может предпочесть другим соблазнам, — возможности жить и трудиться дома, в родных местах. Эго ведь тоже стимул. Дома и стены помогают. Дома и воздухом сыт. Дома и дело спорится. Дома — это дома.

В хорошей семье, когда между старшими и младшими утрачено взаимопонимание, первый шаг делают старшие. Зрелость возраста предполагает зрелость мышления, умения мудро, по-государственному взглянуть окрест. От старшего по должности, руководителя, требуется еще и способность ставить на пользу делу все — в том числе и характеры отдельных людей и целой возрастной категории. От старшего ждут отцовской ответственности, отцовского сочувствия. Старший с первого спросит с себя, и тогда можно разговаривать.

Они чувствуют, не могут не чувствовать движение, возможности, перспективы, которые открываются перед сельским хозяйством, внимание, которое ему уделяется, чувствуют — они нужны! Отсюда их внутреннее беспокойство. Молодость уже по природе своей чутка и тяготеет к стремнине жизни, а не к ее заводям и старицам. Вот-вот стремнина должна вовлечь в поток и их село, вот-вот все устроится. А оно не устраивается, никак не свяжутся их обоюдные интересы — села и этих парней. Почему?..

Некоторые, не дождавшись от старших первого шага навстречу, делают его сами. Так вернулся Почапский, рассудительный, уверенный в себе парень, лихой, видать, в работе. В леспромхозе ему поручали непростое дело — варить пихтовое масло. Оно требует терпения и сноровки, но хорошо оплачивается. За три сезона заработал как раз столько, чтобы поставить себе дом. На колхоз не рассчитывал, за домом в Сибирь съездил. Что в его рассказе важно? Что ставит он хату не на берегу Зеи или Аргуни, а в родном селе! Везучий Почапский: водителей в «Червоном хлеборобе» достаточно, а и на него машины хватило. Но, может, и колхозу на Почапского повезло?

А в Сибири лед трещит на реках, хвоя от сырости тяжела, и у пильщиков опять душа не на месте: скоро в дорогу. Иной уже пятый раз туда-обратно едет. Мелькают за окном знакомые станции, чья-то налаженная жизнь — не проглядеть бы свою. Под стук колес идут дни, сезон к сезону складываются в годы. Перегорает, как всякая безответная любовь, любовь к технике, молодая любознательность, мечта о своем деле, своем доме. Вагон — не дом, сезонник — не профессия. Прислушается к своей пятой сибирской весне: не лед трещит — судьба ломается. Нет, им совсем не сладко, детям Слободы Гуливской, иначе бы не писали. На побывку поедут не все — кое-кто осел в Сибири. Остальные ждут счастливых перемен дома.

Винницкая область.

Жили-были

В некотором царстве, в некотором государстве… Жили-были… Пока лились за окном купе огни Подмосковья, я пыталась вспомнить сказку, слышанную в детстве. Да полно, слышанную ли? Не читанную ли в старых сборниках Афанасьева? Спящих под накрахмаленными простынями пассажиров старая добрая «Красная стрела» за ночь доставит в северную столицу. А на ковре-самолете путь между столицами и в сказке, и теперь занимает час. Так сказка на века опередила медленную жизнь. А сбывшись, она, похоже, уходит от нас, ледоход времени отрывает ее от человеческого тепла и уносит назад, за горизонт. Да и нужна ли она нам сегодня, поскольку, как только что заметил один из моих попутчиков, — взрослые нынче читают фантастику и даже малые дети предпочитают мультяшку и мюзикл?

…Не были, не жили, не были, не жили, — скептически отстукивали колеса, как бы продолжая только что смолкнувший в купе спор.

В Ленинград «за сказками» пригласил меня знакомый фольклорист.

— В Ленинград за сказками? Удачное место для фольклорной экспедиции, — ехидно заметила соседка напротив.

— И я ездил в Москву за песнями, — мрачно сообщил солидный командированный. — Мне в министерстве такую песню спели, четыре квартала слова буду помнить. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», — пропел он, забираясь на верхнюю полку. И сердито добавил: — Делом надо заниматься, делом!

И колеса стали отстукивать бодрый марш «А вместо сердца пламенный мотор». Нет, думала я, не нужен вместо сердца мотор, пусть уж будет по-старому.

Должна признаться: оказавшись в Ленинграде, уговорила Владимира Бахтина, фольклориста, выбраться за городскую черту, съездить в деревню, хотя бы пригородную, недальнюю.

Электричкой мы доезжаем до Гатчины и садимся в местный автобус, по случаю субботы туго набитый пассажирами и сумками. Это, в основном, ленинградцы, едущие на выходной навестить отчие дома, да еще до ближайшей школы подсаживаются ребятишки с портфелями.

Кондуктор объявляет остановки: Войсковицы, Елизаветино, Кикерино, Курковицы. Нам в Холоповицы, от Курковиц пешком с километр, где дома пореже, снегу побольше.

По пути я рассказываю Бахтину наш спор в купе и про сердитого пассажира с его назиданием: «Делом надо заниматься, делом!». Бахтин смеется и в ответ рассказывает историю первой «своей» частушки. Был он тогда недавний школьник, окончивший за несколько блокадных месяцев выпускной класс. На фронте от одной молоденькой связистки услышал и записал частушку:

Девушки, во поле жито,

Девушки, во поле рожь,

Девушки, не наша воля,

Не полюбишь кого хошь…

А полтора десятка лет спустя в очереди у вокзальной кассы встретил ту связистку. Она с сумками ехала куда-то к себе под Чудово, он с магнитофоном — за песнями. «Помнишь, ты частушку пела? — спросил он. — У меня уже больше тысячи частушек». Она покачала головой: «Делать, видно, тебе нечего, все ерундой занимаешься»…

— Тридцать лет как занимаюсь, — весело закончил Бахтин.

Шли и волновались: застанем ли хозяйку дома? Конечно, в восемьдесят лет не разъездишься, но тут случай особый: внучка Надя, окончив хлебопекарный техникум, получила назначение в Новую Ладогу и вот теперь выходит за тамошнего парня замуж, какая же свадьба без бабушки? Без нее ни одна чужая-то свадьба не обходилась.

Марию Николаевну Тихонову Бахтин «открыл» двадцать лет назад. Пока знакомился, пятилетний ушастый рыженький Коля, внук, все крутился у него, требовал: запиши да запиши и его сказку. И довольно бойко рассказал про строптивую козу:

— Жили-были дед да баба. Была у них коза. Вечером гонит ее баба домой, а дед встречает: «Козухина, лазухина, ты пила ли, ты ела ли?..»

Бахтин сказку записал, и Коля, разохотившись, рассказал еще одну и тоже про козу:

— Пошла коза в орехи́,

Нащипала три мехи́,

Одной шелухи́…

В одном месте Коля сбился, но тут же нашелся, потому что безымянной народной педагогикой, подарившей детям эту сказку, самим ритмом ее был предусмотрен и момент импровизации, чтобы развить в малыше не только память, но и сообразительность. «Молодец!» — сказал Бахтин и записал вторую Колину сказку. Так они и значатся под номерами 56 и 57, две сказки, записанные от Коли Николаева из Холоповиц в недавно выпущенном Лениздатом сборнике «Сказки Ленинградской области». А под следующим 58-м номером идет «Дочка и падчерица», рассказанная Колиной бабушкой Марией Николаевной Тихоновой.

Но еще больше увез тогда Бахтин песен и частушек. А распрощавшись, попросил Марию Николаевну, если вспомнит что еще, записать на бумажку, благо бабушка грамотная, два класса окончила. И уехал из Холоповиц — так уж к стыду его получилось — на целых двенадцать лет. А когда в 1969 году вышел у него первый сборник «1000 частушек Ленинградской области», он отправил ей бандероль и получил письмо. Мария Николаевна благодарила за книжку: «Вы так высоко оценили мое простое деревенское дарование». Все эти годы она, что вспоминала, записывала. «Приезжайте, я вас засыплю песнями и сказками. У нас теперь и свет, и автобус ходит…»

С тех пор он уже много раз бывал у Тихоновой. Однажды Мария Николаевна запела: «Ты река ли моя реченька, — и он замер. — Бежит речка, не сколыхнется, со песочком не возмутится»… Да ведь именно эту песню записал в свое время Пушкин. Считалось среди филологов, что Пушкин собирал фольклор в Болдине, в Михайловском и Тригорском. «Откуда вы, говорили, родом, Мария Николаевна?» «Из Елизаветина, за девять верст от Холоповиц». Но в Елизаветине родилась, ходила в девушках, была просватана сама Арина Родионовна! Так вот от кого, возможно, записал Пушкин «Реченьку», пережившую почти на полтора столетия и Пушкина, и Арину Родионовну, и ожившую в устах другой елизаветинской крестьянки, старой работницы совхоза «Кикеринский» Марии Николаевны Тихоновой!

А вот и ее дом рядом с обветренной елкой. И к нему по свежему снежку — след. К Марии Николаевне забежала дочка Нина, совхозный бухгалтер. Сама же Мария Николаевна занемогла. Лежит за печкой, в головах на стене — вязка золотого лука, в ногах большой белый кот («приятель мой», — сказала Мария Николаевна). Увидев нас, она разохалась, принялась вставать, вытащила из-под подушки пачку бухгалтерских бланков, исписанных вдоль и поперек, электрический фонарик.

— Вот держу под подушкой. Ночью-то старухам не спится, как вспомню строчку, так фонарик зажгу и запишу.

Зимняя хворь не лишила бабушку чувства юмора. Узнав, что мы боялись не застать ее дома, она удивилась:

— Куда же мне из своей хибары? Я за нее шесть миллионов заплатила. Такие цены были… А свадьба-то еще через неделю.

По случаю предстоящей Надиной свадьбы в избу впорхнула деверева дочка, черненькая, с челкой:

— А где Николя́?

— На работе Коля, — в бабушкином голосе звучит гордость. — Коля-то у нас единственный мастер по цветным телевизорам в районе.

В шестимиллионном бабушкином дому уживаются два мира: ее и внука. Мотоцикл, телевизор, магнитофон, светильник-трубка на притолоке — это от Коли; комод под кружевной салфеткой, зажженная по случаю праздника лампадка, старенькие ходики, спицы, недовязанная мужская варежка — это бабушкино. Две выцветшие похвальные грамоты по обеим сторонам иконы — тоже ее. Одна от руководства совхоза «Кикеринский» за добросовестный труд в честь пятидесятилетия Советской власти, во второй директор, парторг и председатель рабочкома благодарят М. Н. Тихонову за помощь на весеннем севе 1969 года.

На комоде тетрадка, торжественно озаглавленная «Записки Тихоновой Марии и пожелания внуку Коле». А в тетрадке вот что: «Мозоли чешутся к дождю; долго икается к ветру; кошка траву ест к дождю; собака валяется на дороге к плохой погоде; дым кверху — к морозу, книзу — к теплу. Если неожиданно заскрипит дверь — быть в доме неприятности. Сам себя не хвали, пусть люди похвалят; всегда уважай старших и не ставь себя высоко, гордых людей не уважают. Будь всегда вежлив. Не уродись красив, а уродись счастлив. Счастливый тот, кого люди любят…»

— Внук обо мне заботливый, — говорит Мария Николаевна. — Как из армии пришел — в хлев меня не пускает. И козу досмотрит, и печку затопит, а заболела — так встать не дает, носится со мной, как с сахарным яичком.

Пока Нина готовила чай, бабушка поднялась, села к столу, пожаловалась, что голосу уже нет, да еще простуда.

— Раньше-то как запою в поле, так по полю гулы́ пошли.

И без уговоров, понимая и ценя чужой труд, подождав вежливо, пока Бахтин включит магнитофон, начала негромко песню. Поет она без смущения, доверяясь красоте и значительности слов:

На полете белая лебедушка,

На быстром несется касатка-ластушка…

Эта песня старинная, свадебная. Мать поет ее дочери. Песня свадебная, да невеселая. Меняется лицо Марии Тихоновны, дрогнул голос. Забирает ее в свою власть песня.

Ты в какой же путь снарядилася,

Во котору путь, во дороженьку,

Во какие гости незнакомые,

Незнакомые, нежеланные…

Вспомнила ли себя, свое сиротство, свадьбу, мужа, погибшего в войну? Кончилась песня, и прояснилось, разгладилось лицо Марии Тихоновны. Посмотрела озорно и проговорила дробно:

Просватали меня

В четыре окошка,

В доме нету ничего —

Собака да кошка!

Минутами мне казалось, что припевки и прибаутки она сочиняет сама, настолько они автобиографичны, — все будто про нее, про ее молодость. Да хоть эти строчки, смешные и печальные:

Давай говорить,

Чего будем варить;

Один положить — маловато,

Два — жалковато,

Друг на дружку поглядим,

Не харчисто ли едим?

Хозяйкина дочь Нина, пока закипает чайник, показывает мне альбом с фотографиями. Вот Мария Николаевна совсем молодая, с маленькой дочкой на руках, вот группа по-воскресному одетых мужчин на лужайке, среди них Нинин отец — это его предвоенный и последний снимок. Еще Мария Николаевна — стриженая, резко постаревшая, изможденная, у ворота лиловое чернильное пятно. «Это в Германии в лагере снимались после освобождения, другого платья у мамы не было, так мы номера ненавистные на карточках вымарывали». Нина торопится переключить мое внимание на другой снимок: «А здесь мама опять красивая»…

Бабушка вообще-то слышит неважно, а тут услышала:

— Нет, — сказала просто, — красивой не была. Веселой была. За то и любили.

— А ты не слушай, не слушай, что про тебя говорят, — притворно нахмурилась Нина. С матерью отношения у нее сердито-любовные, и Мария Николаевна поддерживает эту шутливую игру:

— Говорите что хотите,

Этим не ославите,

Мои веселенькие глазки

Плакать не заставите!

Нина — женщина деловая, забот у нее полон рот, она делает вид, что мамины сказки и песни ее ничуть не касаются. Однако, забывшись, начинает иногда подпевать, а язычок у нее тоже бойкий. На вопрос, есть ли у них еще в деревне родня, отшучивается:

— У нас родни что городни, а пообедать негде! Давайте чай пить.

После чая Бахтин с Марией Николаевной садятся работать. Бахтин внимательно просматривает разлинованные бухгалтерские бланки с записями. Бабушкины строчки, с точки зрения фольклориста, всего лишь автозапись. Теперь надо будет перезаписывать самому, сверять с прежними текстами, уточнять, выбрасывать повторы. Бахтин вынимает пачку рукописных текстов, размеченных от руки: в каких сборниках встречался текст, где отклонения, варианты. А вот и находка — у солдатской строевой песни появилось начало. Бахтин доволен: уже ради этих четырех строчек стоило лишний раз навестить Марию Николаевну…

Когда мы уходили, было тихо и снежно. Под белыми шляпами, как грибы, спали валуны. В тонкой рубашке их тумана гулял месяц, большие бледные звезды смотрели на нас, как сквозь слюдяные оконца. И лишь электрические полыньи над ближними деревнями напоминали о том, что есть шоссе и электричка и до громадного города рукой подать. Фольклористы обычно ездят по дальним глухим местам.

— Нет, — сказал Бахтин. — Все сложнее. И… проще. У Тихоновой я записал более ста песен, это много. А у Притыкиной — в три раза больше. Семь кассет! А знаешь, где я нашел Клавдию Ивановну Притыкину? В центре Ленинграда. Сама-то она архангельская; овдовев, переехала к дочке, работнице одной ленинградской фабрики. Или вот — приходи ко мне завтра домой.

На другой день у него дома я знакомлюсь с немолодым, но крепким еще и красивым человеком Андреем Ивановичем Каргальским. Ленинградский рабочий-литейщик, больше сорока лет проработавший на одном предприятии, парторг цеха. С Бахтиным знаком по литобъединению при Дворце культуры имени Крупской. Бахтин этим литобъединением руководил, а Каргальский — один из самых старательных кружковцев, всю жизнь пишет рассказы. «Не печатают, — пожаловался он мне, — безъязыкий я, язык, говорят, утратил».

Дар его, случайный и необыкновенный, обнаружился неожиданно. Когда вышла в свет «Тысяча частушек», Бахтин подарил по книжечке каждому кружковцу, и Каргальский вдруг спросил: «Вы и песни собираете? Я кое-что могу вспомнить, хотите послушать?» И запел… былину! «Как во славном городе во Киеве…» Услышать в живом исполнении былину для фольклориста — редчайший случай сегодня, а Каргальский пел про Илью Муромца!.. Пел он на казачий распев, с остановками, повторами, паузами и неожиданными вступлениями, как бы перебивая самого себя, возвращаясь и возвращаясь к одной и той же строке, к одному и тому же драгоценному слову, чтобы, вдоволь налюбовавшись, отдать его, наконец, слушателям. Внимая Каргальскому, понимаешь, почему казаки говорят: «играть песню».

Но откуда это у кадрового ленинградского рабочего? С детства, с юности, объясняет Андрей Иванович, с Тихого Дона, со станицы Каргальской, где он рос, перед тем как уйти добровольцем в конницу Буденного. Семья у Каргальского была песенной, она, между прочим, привлекала внимание собирателей донского фольклора еще в конце прошлого века; так что Андрей Иванович достался Бахтину как бы по наследству.

Ах, что у него за песни! Про Садко, который во хмелю стал похваляться своим Новгородом. Про то, как «шельма Наполеон» Москве грозил. Или вот как бежал казак из турецкого плена и прилег в степи отдохнуть, и нечего ему положить под голову, только — «руку правую»… История страны, как понимал ее народ, встает из этих песен величавых и мудрых, удалых и печальных.

Напротив, через стол, слушает Андрея Ивановича Катя, аспирантка Ленинградского университета, приехавшая из Болгарии. Катя — русская и в некотором роде — землячка Андрея Ивановича.

Чтобы объяснить это их сродство, надо несколько отвлечься и напомнить читателю старую страницу русской истории, когда после разгрома восстания Кондрата Булавина тысячи повстанцев, ведомые атаманом Игнатом Некрасовым, ушли за кордон, сначала в Турцию, а потом часть их переселилась в устье Дуная. Из Турции остатки некрасовцев уже и при Советской власти возвращались на Дон и на Кубань, а в Болгарии и Румынии их села еще есть. Бахтин туда ездил — ведь такие замкнутые поселения для фольклориста сокровищница! В иноязычном окружении сохранили казаки песни и сказания, обычаи, а во многом и язык семнадцатого столетия.

Время, конечно, не миновало и этих заповедных сел, и некрасовка Катя — филолог, сама занимается фольклором, с Бахтиным у нее общие профессиональные интересы, и Каргальский поет сегодня, главным образом, для нее, чтобы она могла сопоставить его песни с тем, что знала с детства. А я, как на чудо, смотрю на них обоих: ведь то, чем обладали сейчас эти двое таких разных людей, было двумя живыми стволами от одного и того же корня! И еще я понимала, как должен быть счастлив увлеченный хозяин распахнутого для таких встреч дома, да он и не скрывал этого.

Бахтину завидуют: повезло же найти такую Тихонову, такую Притыкину, такого Каргальского. Так ведь и фольклорист сегодня не ограничивает свое рабочее время письменным столом и экспедицией. У него теперь, если хотите, каждый день — экспедиция; тут уж не дремли, слушай денно и нощно, — в автобусе, в электричке, в метро, в магазине, в химчистке. Интересный вариант романса восемнадцатого века Бахтин записал… у гардеробщицы Лениздата! А кто, думаете, они, современные сказители, чьи сказки вошли в выпущенный Лениздатом сборник? Скажем, сказка под номером 2: В. А. Горбунов, железнодорожник из Волхова; № 4 и 5: Николай Цекура славился как рассказчик в школе юнг; другой юный сказочник Коля Коняев (№ 60) из Вознесенья Подпорожского района — ныне сам студент Литинститута; Эдуард Бердников (59) — инженер водопроводной станции; Любовь Перова (72) — ленинградская работница; П. К. Тимофеев из Лодейного Поля (34–51) — колхозник. Кто будет следующей находкой? Ни географических, ни возрастных ориентиров не дано.

Однако во все времена собирательство — род охоты. Есть в нем и азарт, и страсть, долгие засады, облоги, и преследования, невиданные удачи, осечки, промахи. И, конечно же, есть охотничьи истории.

Три года на Псковщине Бахтин гонялся за скоморохом. Настоящим скоморохом, бог весть как сохранившим свое ремесло от тех давних гусельных веков, от которых, казалось, одна только книжная память и осталась. То есть скоморохом никто Троху не называл, да и сам он такого слова, вероятно, не знал; но на его скоморошьи представления, длинные, связные и очень веселые, собирались любители со всей деревни. А за такую работу кормили Троху и поили тоже. Деревенские жители в ответ на расспросы пожимали плечами: «Это Троха-то Любытинский? Ну, сейчас здесь был, куда делся-то? В другую деревню, должно, ушел». И разводят руками и улыбаются. Улыбаются и разводят руками.

Троха начальства побаивался и всех чужих, по-городскому одетых числил, как водится, начальством. Догнал его-таки Бахтин и послушал, и записал. Увы, соль многих Трохиных припевок, присказок и сказок оказалась очень уж соленой… Фольклорист разводит руками и улыбается.

Но разве мало у фольклориста тревог и огорчений? Ну, как упустил песню или сказку и она ушла так далеко, что и не догонишь, не воротишь? У охотника силки, сети, и то изменчиво охотничье счастье, а тут?.. Ну, сказал на это Бахтин, сказку ведь уже целый век хоронят, еще в конце девятнадцатого скептики предсказывали ей конец, а она живет! Меняется, конечно… В сборнике «Сказки Ленинградской области» — а Бахтин старался записать точно — герой одной из сказок «поступил работать царем», в другой сказке купец «уехал в командировку», в третьей купеческие дети, жених и невеста, «поступили в один и тот же институт». Обновляется, но живет сказка.

Но что делать с тем, что у Каргальского две дочки, химик и учительница, песен не поют, вполне современные женщины, или внук Марии Николаевны Тихоновой Коля, занявшись цветными телевизорами, давно не рассказывает сказок? На это Бахтин отвечает осторожно: поглядим. Сказка оживает через поколение. И рассказал о ребятах из спировской сельской школы.

Деревенька Спирово в глухом лесном районе области на условной карте фольклориста — заметная звездочка, почти столица: там записано много отличных песен и сказок. Записывал не только Бахтин, записывали у своих бабушек, дедушек и пробабушек, по его просьбе, дети.

Я листала их многолетнюю переписку, серьезную и трогательную, смотрела снимки. Вот фотография — сама школа в шесть окошек. Вот шесть ее выпускников-четвероклашек, на обороте их имена: Рассказов Сережа, Рассказов Коля, Рассказов Толя, Рассказова Наташа… Вот уже другой выпуск Рассказовых — школа-то точно всего лишь четырехклассная, смены часты, а эстафету собирательства Рассказовы все-таки держат! Они внимательны, дотошны, но дети есть дети, и маленький фольклорист пишет Бахтину: «Мы с папой поехали ловить рыбу, на пути встретилась речка. Мост был сломан, мы поехали через реку на машине. В машину набралось воды до самой кабины. Папа и говорит: не зная брода, нечего соваться в воду. Эту пословицу я записал и посылаю вам…» Зато Надя Кривушенкова записала у своей бабушки Галахиной чудесную старинную песню «Привечери было вечером» — она тоже есть в записях Пушкина.

Жаль, в Спировской школе осталось, говорят, всего три ученика, как решит судьбу ее роно, неизвестно. Но она уже сделала свое немалое дело, заслав в двадцать первый век несколько десятков Рассказовых и их соучеников!

Таковы сказители. Еще несколько слов о «сказочнике». Фольклор и фольклористика (если они не книжная наука, а живое дело) — тоже от одного корня. Ибо, смею думать, непраздное любопытство к народной сказке или песне имеют в основе поэтическое чувство — дар божий. Если вас от хорошей строчки не прознобило летучим морозцем восторга, если потом часами и неделями не повторяете ее наедине с собой, вы фольклористом не станете.

Так, может, фольклор — для избранных? Однако стотысячный тираж «Сказок Ленинградской области» разошелся, можно сказать, в одночасье, а выступление Андрея Ивановича Каргальского по телевидению имело немалый успех. Не купите вы в книжном магазине и вышедшие уже после «Сказок» «Песни Ленинградской области».

Не надо путать: пусть наш технический век, век НТР, как привыкли повторять публицисты, сколько угодно кичится тем, что воплотил в бытовых электрорадиоприборах сказочные мечты предков и сказке уже нечего делать среди людей. Но гусли-самоигры, волшебные зеркальца, золотые петушки и ковры-самолеты — это лишь принадлежность сказки, а не сама сказка. Главное же в сказке то, что во все времена главным было у людей: торжество справедливости, победа доброго над злым, умного над глупым, жизни над смертью, веселого над унылым, честного над лживым и коварным. И потому не умирает сказка и не умрет, перевоплощаясь в книги фантастов, статьи ученых или оставаясь в своем милом старом убранстве. Жили-были… Жили. Были.

Примечания

1

Иван Андреевич Калашников был до войны начальником «Водоканалстроя». После войны — персональный пенсионер, председатель секции партизан и подпольщиков в Евпатории.

2

Начальник Евпаторийского горотдела милиции, входивший в оргбюро Крымского обкома ВКП(б), участник Евпаторийского десанта.

3

Иван Федорович Гнеденко. Имя героически погибшего евпаторийского рабочего должно остаться в памяти навсегда.

4

В Евпаторийском городском музее хранилась черная клеенчатая тетрадь со стихами Ани Кузьменко. Там же я видела переписанную рукой Цыпкина листовку с Аниным стихотворением «Привет родине», заканчивающимся строками:

Нас не запугают расстрелы СД,

Советскими были и будем везде!

5

Статья написана в соавторстве с собственным корреспондентом «Известий» по Туркмении Э. Кондратовым.

Content

И. Дементьева
КОМАНДИРОВКА
Очерки

Домик в Евпатории

Карское море, белый теплоход

Почта в Варнек

Изба Дегтяревых

Растрата

Малая столица

Жареные гвозди

Колодец

Идите искать

Снежана

Песня остается с человеком

Хлеб острова Жижгина

Палатка номер шесть

Невидимые миру стропы

Операция нуль

Орешек

Право летать

Душа не на месте

Жили-были

Примечания