Жабы и гадюки

Документально-фантастический роман о политической жизни и пути к просветлению в тридцати трёх коэнах

Герман Садулаев

Издательство «Русский город»

© Герман Садулаев, 2018

ISBN 978-5-4485-4615-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

В августе-сентябре 2016 года мы были смяты превосходящими силами противника. Мы сражались в кольце окружения. У меня было такое чувство, что мы с трёхлинейками, у нас по два патрона на винтовку, а вокруг нас сшибаются танковые армады, над нами кружат карусели воздушных армий и непрестанно грохочет артиллерия, а мы стоим и обороняем ото всей ужасной роскоши могучих врагов свой крохотный плацдарм, свои шесть процентов.

По ночам титаны Кобелёва с билбордов шли на великанов с рекламных щитов Савлова, но выскакивали из переулков бородатые тролли Мильдонова и втыкали заточки во вражьи бока и обагряли свои бороды, жадно припадая к ранам и хлебая бьющую фонтаном кровь. Такие мне снились сны.

Но, может, мне только казалось. Может, это аберрации моего туннельного зрения. Когда мы ехали по округу с Иваном Шимодой (я вёл машину, Иван Шимода сидел на переднем кресле рядом со мной) и я посетовал на тотальное превосходство Кобелёва в воздухе, Савлова — на земле, а Мильдонова — под землёй, то Иван Шимода не понял, о чём я тревожусь. Оказалось, что он не замечает никакой наружной рекламы. Никакой наглядной агитации. Билборды, ситибоксы, лайтбоксы и прочее для него были то же самое, что дома, деревья, облака. Часть городского пейзажа. И я внезапно понял, что, возможно ведь и такое, что жители города давно не читают никакой рекламы. Не запоминают. Не обращают внимания.

Это меня потрясло. И мы немедленно решили провести эксперимент. У нас был заказан один шикарный билборд, видный как с проезжей части, десяткам тысяч проезжающих в автомобилях, так и с тротуаров, всем пешеходам. Всего один билборд. Он всё равно не помог бы нам в предвыборной агитации. Поэтому мы решили пошутить. Мы повесили на целый месяц многометровый плакат, где было написано огромными чёрными буквами: НИЧЕГО НЕТ. И больше ничего. Хотя, нет. Пришлось внизу очень мелкими буквами приписать выходные данные: о том, что агитация оплачена из фонда кандидата в депутаты Государственной Думы седьмого созыва Эрманариха Казбековича Сагалаева.

Текст, конечно, придумал не я. Это был он, Иван Шимода. Никакой реакции публики на плакат не было. То ли не заметили. То ли решили, что это начало новой хитро вымудренной рекламной кампании стирального порошка. Или партии «Справедливая Россия». Шимода сказал мне: вот видишь, Эрманарих Казбекович. Не бойся. Все танки врагов сделаны из картона, самолёты бумажные, пушки — простой фейерверк, а пули нарисованы в корел дроу.

И я плакал у него на плече.

Потом мы всё равно проиграли. И я сказал Ивану Шимоде, который был слишком, по-моему, спокоен: вообще-то я нанял тебя для того, чтобы ты помог мне одержать победу на выборах. Шимода покачал головой и сказал: нет. Ты позвал меня для того, чтобы одержать победу над выбором.

Я спросил: что это за новый коэн? Шимода сказал: это очень старый коэн. Старый, как демократия в России. Вот, к примеру, живёт человек. Он каждый день ходит в магазин и выбирает. Нежирный кефир или жирный. Кура или мясо. Рис или греча. Водка или пиво. На самом деле никакого человека нет. Но постоянная ситуация выбора позволяет создавать иллюзию какого-то человека, который выбирает. То же самое и Россия.

Я сказал: ну да. Это все говорят. Что нет никакого выбора. Одна только иллюзия. Не из кого выбирать. Да и не позволит никто выбрать. Шимода сказал: ты опять ничего не понял. Выборы есть. Нет того, кто мог бы что-нибудь выбрать. А выборы нужны, чтобы сохранять иллюзию. Что вот, мол, есть Россия. Государство. Народ в ней живёт. И всё это кого-то куда-то выбрало. А на самом деле давно уже ничего нет. Да и не было никогда.

Я сказал: ты, Шимода, только не вздумай на публике такое сказать. А то подумают, что мы либералы. Что Крым не наш. А мы патриоты. Красно-коричневые. И Шимода сказал: что ты! Я сам патриот. И Крым наш. И всё вообще наше. И американцы на Луне никогда не были. Какой из меня либерал? Либералы — это которые за свободу для частной буржуазной личности. А какая может быть свобода для личности, когда никакой личности нет? Не только идея свободы, но и сама идея личности — это мелкобуржуазное заблуждение, пришедшее к нам с загнивающего Запада, я так считаю.

Я сказал: ну вот. Свободы нет. Личности нет. России нет. Что же тогда есть, Шимода? НИЧЕГО НЕТ? И Шимода ответил: нет. Ничего — есть.

2

Упаси меня Бог писать собственную биографию. Нет лжи более чудовищной и не может быть, чем автобиографический роман, созданный сочинителем якобы о самом себе. В фантастической повести, где космические ящерицы сражаются с галактическими жабами за обладание планетой в далёком созвездии Змееносца, вы найдёте больше достоверных деталей о жизни и характере автора, чем в его автобиографии. Ложь, дезинформация и фальсификации — вот из чего состоят все без исключения автобиографические тексты.

Никто не виноват. Просто так устроен человек, что попроси его рассказать о себе, как он сразу начинает безудержно врать. Самым значительным автобиографическим романом советской литературы была «Как закалялась сталь» Николая Островского, книга, в которой нет ни слова правды об авторе. Самый значительный из русских писателей современности, Эдуард Лимонов, в каждой своей новой книге неудержимо лжёт о себе и своих знакомых. Даже у меня, сочинителя второго или третьего эшелона в современной русской литературе, есть три или четыре книги, написанных на так называемом автобиографическом материале. Все они, три или четыре, словно бы про совершенно разных людей, а объединяет эти непохожие произведения только одно — в каждой строчке ложь и выдумки. Так что не приведи Господь.

Если я когда-нибудь опубликую этот роман, то лишь для того, чтобы поведать миру об Иване Шимоде, с которым небо свело меня на короткие полтора месяца моей предвыборной кампании. Однако, следуя законам жанра, я начну с правдивого рассказа о самом себе.

3

Я родился в 1975-м году в Карачаево-Черкесии. Это было большой ошибкой с моей стороны. Если бы я знал, куда всё потом развернётся, я бы озаботился рождением в более подходящей обстановке. Но тогда никто ничего не знал. Все были счастливы. И думали, что счастье продлится вечно.

Карачаево-Черкесия — самое нелепое гибридное образование, которое только можно себе представить. Что-то вроде Австро-Венгрии, только хуже. Негро-Индия. Папуа-Эскимосия. И кто там должен был жить, в Карачаево-Черкесии? Карачаево-черкесы? Овцебыки? Конезайцы? Лисокуры? И ведь совершенно рядом находился другой такой же уродливый гибрид: Кабардино-Балкария. Кабардинцы и черкесы — это один и тот же народ. А карачаевцы и прочие балкарцы — совсем другой, другого корня. Почему было не создать Кабардино-Черкесию и Карачаево-Балкарию? Наверное, были какие-то исторические и административные причины. А в результате получилось криво.

Но мало мне было родиться в республике с таким кентаврическим именем. Меня ещё и угораздило попасть в смешанную семью. Да, я и есть этот самый волкомышь. Опытный гибрид. Причём второго уровня. Потому что гибридом первого уровня стал ещё мой отец. Он и есть самый натуральный житель Карачаево-Черкесии. Карачаево-черкес. Мой дедушка был черкесом. А бабушка — карачайкой. Хотя фамилия наша совсем не черкесская — Сагалаевы. Чорт знает, откуда у нас такая фамилия. У бабушки фамилия была Савирова. Похоже, среди карачаевцев она сама была пришлой, от древних савиров. А вот моя родная мама была совсем не с Кавказа. Она была из Молдавии. Но тоже не молдаванкой. Мама моя была из племени гагаузов. Которые произошли от печенегов.

Кем же ощущал себя я? Русским, конечно! Читая исторические труды, коими полна была отцовская библиотека, книжки про всяческих ясов, касогов и печенегов, я почему-то даже на минуту не отождествлял себя ни с касогами, ни с печенегами. А всегда только с русами. Может быть, потому, что русы были главными героями в этих книжках. На полном серьёзе я просил отца, чтобы он переименовал меня. Собственное имя мне не нравилось. Ну, в самом деле, какому ребёнку понравится, что его зовут Эрманарихом? Я хотел, чтобы меня называли Святополком.

Вряд ли я смог бы тогда даже подумать о том, что я не имею на это права. Что я ведь не то что не чистый рус, а совсем даже не русский. Да и не черкес, не карачай и даже не гагауз. Что я «дворняжка». Вряд ли я мог бы тогда понять, что это плохо. Ведь тогда всё это не имело никакого значения. Папа и мама были комсомольцами и встретились на какой-то комсомольской стройке, в студенческом стройотряде. Советский человек не то чтобы не имел нации, он мог иметь любую нацию, какую только хотел — записаться в паспорте русским или якутом, карелом или татарином. И никто никогда ни у кого не требовал справки относительно чистоты происхождения, результатов замера черепа и генетической экспертизы. После 1945-го года сама постановка вопроса о расовой или национальной чистоте считалась преступлением.

Но всё изменилось. И как-то сразу, в одночасье, вся бывшая советская страна превратилась в одну большую собачью выставку. И стали ходить по стране эксперты, и заглядывать каждому под хвост, и замерять экстерьер, и смотреть документы родителей, и выдавать сертификаты о чистоте породы, а самым чистопородным — медали.

Если бы я знал об этом заранее, я бы постарался родиться чистым гагаузом в гагаузской деревне, где гагаузы все, даже собаки, кошки и домашняя птица. И тогда бы я смог стать этнически чистым и аутентичным гагаузским писателем и вещал бы о печенегах и обязательно про геноцид, а какая-нибудь добрая европейская страна меня бы за это приютила и давала бы гранты. А я бы ходил в гагаузской рубашке, и на груди у меня была бы медаль — победитель выставки чистокровных гагаузов. И я бы читал немцам лекции о том, как тяжело сохранить свою идентичность, будучи единственным гагаузом в этой растворяющей все культуры как соляная кислота демократической Европе, и демократическая Европа, плача, кормила бы и поила меня своим берёзовым соком, а если бы на Гагаузию вдруг напала Россия, то — профит!!! — мне дали бы Нобелевскую премию.

4

Но я даже ни разу не был в Молдавии, у гагаузов. Мама моя умерла, когда я был ещё маленьким. Помню, что у мамы было круглое, молодое, красивое лицо. И что она красила губы ярко-красной помадой. Больше ничего про маму не помню.

Отец через три года привёл в дом мачеху. Она была старше отца. И не то чтобы зла ко мне, а, скорее, безразлична. У мачехи были свои дети от предыдущего брака. Так у меня появились сводные брат и сестра. Нет, мы не подружились.

Русский сочинитель Лев Гумилёв ошибался, называя Владимира Крестителя сводным братом Ярополка. Владимир был сыном Святослава от наложницы Малуши, а Ярополк — от жены, или от одной из жён Святослава. Значит, Ярополк и Владимир были не полнородными, но единокровными братьями. А Джучи, старший сын Чингисхана, рождённый от любимой жены Чингисхана, красавицы Бортэ, но после её пленения меркитами, приходился другим сыновьям Чингисхана от Бортэ, скорее всего, единоутробным братом. То же и младший сын Бортэ, Тулуй. А сводными братьями были Джучи с Тулуем остальным сыновьям Чингисхана, рождённым не от Бортэ. Они сгинули в пучине истории. Говорят, что чингизиды правят миром, потомки Чингисхана. Но это не так. Правят миром потомки Бортэ, жены Чингисхана, рождённые Бортэ от разных мужчин.

Сводными были и мы, я и дети моей мачехи. У нас ни отца не было общего, ни матери. Нас просто свели в одну семью. И они-то были чистые, чистопородные. Настоящие черкес и черкешенка. Они первые стали называть меня выродком. Потом уже, когда я стал взрослым и прославился, меня назвали бастардом, незаконнорожденным ублюдком, генетическим мусором и отребьем миллионы чистокровных шпицев во всём мире, но, надо отдать должное моим сводным брату и сестре, они были первыми.

5

Мой отец служил при местном педагогическом институте в должности преподавателя истории. Он был историком и по профессии, и по призванию. Он был серьёзным учёным. Поэтому так и не смог стать богатым или знаменитым. Когда пришло время всемирной собачьей выставки, у каждого народца появился запрос на великое прошлое. И началась битва историков. Поднимая прах, пыль и кости мертвецов, историки бросали давно погибшие армии своих предков в яростные схватки за первенство и величие. Сражались за право быть наследниками аланов и тут же скифов. Сражались за развалины каждого храма, за каждую могильную плиту с надписями, за каждую малопонятную строчку в путевых или фантастических заметках древних римлян, арабов, персов и даже армян. И, что кажется странным и удивительным, сражались за право считаться пострадавшими от геноцида, устроенного, конечно, Россией. Через десять или двадцать лет были подписаны первые мирные соглашения. Наследие аланов уступили осетинам (не без оговорок), а геноцид записали себе в актив (около 75 %, контрольный пакет АО «Геноцид») черкесы.

Мой отец, профессор Казбек Сагалаев, в этих увлекательных событиях никак не участвовал. Его позиция была скучной, неинтересной. По поводу аланов он говорил, что никаких аланов нет. Раньше были, а теперь нет. Как нет древних греков, финикийцев и египтян. А первый геноцид устроил на Кавказе Тамерлан (который, кстати, и уничтожил аланов как политическую и военную силу). Но кому предъявлять требования о компенсации — непонятно. Гробница Тамерлана — в Самарканде, Самарканд в Узбекистане. Узбеки после того, как отказались от Ленина, стали считать основателем своего государства Тамерлана. Вот пусть и платят.

Черкесские историки сочли высказывание Казбека Сагалаева злой шуткой, и, вспомнив, что Сагалаев — не чистый черкес, а помесь с карачаями, решили, что профессор Сагалаев не может высказывать никаких суждений относительно геноцида черкесов, потому что сам он не является чистым черкесом и ничего знать не может. Ведь каждому чистому черкесу понятно, что геноцид черкесов совсем недавно устроила Россия, и что Россия поэтому должна возместить каждому черкесу весь ущерб, который она, Россия, нанесла его предкам. Мой отец искренне не понимал, каким образом его карачаевская мать, моя бабушка, давно уже покойная, может помешать кому бы то ни было, тем более, своему внуку, изучать исторические источники, письменные и археологические, и делать правильные научные выводы. Профессор Сагалаев говорил, что сама постановка вопроса о геноциде и возмещении неуместна. Что, если вставать в очередь за компенсациями от России, место черкесов в очереди будет далеко не первым, ведь, взять крымских татар, так они потеряли родину недавно, а возвращаться начали позже всех. А пока очередь дойдёт до черкесов, то от России и вершков не останется.

В общем, это всем надоело и моего отца, профессора Сагалаева, уволили из института, перестали публиковать его работы и вообще вычеркнули из листа учёных черкесов. Отец мой сел дома и продолжил писать свой опус магнум — историю готов, которую он вряд ли когда-нибудь допишет до конца и уж точно никогда не опубликует. Чистые черкесские историки были по-своему правы. Сагалаева мало интересовала история касогов-черкесов и прочих кавказских племён. Он жил и дышал готами. Хотя это и так понятно. По моему имени. Ведь он назвал меня в честь короля Готии, великого Эрманариха Амала Готского.

6

Я закончил среднюю школу в 1992-м году. Собачья выставка уже гуляла вовсю. Делать мне было в родной Карачаево-Черкесии нечего, и отец отправил меня учиться в Москву. Я поступил в МГУ. На исторический факультет. Вокруг был ужас катастрофы. Мы как-то учились, но сами не понимали, зачем. Как это всегда бывает во времена смуты, люди тянулись к оккультизму и мракобесию. Нет, не все. Нормальные люди тогда тянулись к револьверу и решали вопросы на стрелках. Но я был ублюдком, генетическим мусором. У меня не получилось бы стать ни ментом, ни бандитом. Я записался на курсы астрологии, которые вёл Павел Глоба.

Мне до сих пор стыдно. Я посетил несколько лекций и старательно конспектировал всю ту чушь, которую нёс этот «предсказатель», за всю свою жизнь не сделавший ни одного удачного прогноза. Но вскоре я был разочарован. Главным образом, глядя на своих соседей по креслам, «коллег», будущих «магов» и «астрологов». Это были одинокие женщины, часто старушки. Все они были бедными и некрасивыми. Над «курсами» Глобы висел явственный смог неудачи и плотного человеческого отчаяния, давно сгустившегося в пятый эликсир. Я сбежал, не дослушав оплаченный «курс».

Но там, у Глобы, от кого-то из приспешников «астролога», я узнал про открытый в Москве центр авестийской религии. И скоро я уже был там, среди московских зороастрийцев. А это было другое, весёлое сборище. Там вращалась молодёжь, экспериментировали с наркотиками, пили вино, готовили евразийскую социалистическую революцию, слушали Джемаля, Дугина, читали Мамлеева. И девушки там были. А для начинающего зороастрийца девятнадцати лет от роду наличие красивых девушек — немаловажный фактор для присоединения хоть к религии, хоть к революции, хоть к корпорации лысого чорта.

7

Через год я поехал из Москвы в Туркмению. Там, на развалинах зороастрийского храма, я был посвящён в маги. Я прошёл все испытания. Привратнику, сторожу раскопок мы дали бутылку водки и десять долларов, чтобы он нас не прогонял. Мы зажгли огонь и читали Авесту. Я стал магом, хранителем священного огня и получил новое имя — Вритрагхна, что значит «убийца дракона».

Потом я вернулся в Москву, но пробыл в столице недолго. Маг-супервайзер отправил меня открывать новый храм Ахурамазды. Почему-то в город Сыктывкар. И я организовал общину зороастрийцев и даже открыл храм. Храм мы открыли в бывшей автомастерской, она была из бетона и пожарники разрешили поддерживать вечный огонь. В городе Сыктывкаре я обратил в истинную веру пророка Заратуштры шестнадцать юношей и двадцать одну девушку. Я имел огромный успех. Если вы найдёте газеты того времени, то прочитаете, что Сыктывкар стали называть «городом огнепоклонников».

Это чрезвычайно обеспокоило местное отделение РПЦ. Однажды они устроили специальный крестный ход, чтобы прогнать нас, язычников и огнепоклонников. Я собрал своих адептов, числом тридцать семь, мы надели белые одежды поверх тёплых курток и шуб, взяли в руки факелы, сделанные так, как нас учили в пионерском детстве (красная палка, к ней прибита пустая жестянка, в жестянке — вата, пропитанная керосином) и вышли навстречу крестному ходу с зажжёнными факелами. А дело было тёмным зимним вечером. Крестный ход остановился и запел какую-то заунывную молитву. Мы в ответ грянули гимн из Авесты, переложенный на мелодию «Взвейтесь кострами». Конечно, мы победили.

8

Когда я был маленьким, я много мечтал. От дома до школы было идти два километра тротуаром вдоль главной улицы нашего городка, улицы Ленина. Два километра — это полчаса чистой мечты. Я мечтал о будущем. Мечтал стать великим полководцем, религиозным реформатором, музыкантом, богачом, писателем и поэтом, философом, властителем народов, завоевателем и отшельником, йогом, аскетом, монахом, любимцем женщин. Нисколько не сомневаясь в том, что всё это осуществимо, и не задумываясь, каким образом: одновременно или поочерёдно?

Не понимал я и того, что не могу стать великим не только во всех областях человеческой деятельности одновременно, или поочерёдно, но даже и в любой только одной, потому что мне недоставало качеств, которые всегда отличают успешного, выдающегося, тем паче, великого человека. Мне не хватало целеустремлённости, упорства, силы характера и жестокости.

Мне не хватало жестокости. Я был слишком добрым. Помню, у меня был сосед, мальчик из карачаевцев, которого звали Чингис. Чингис имел все задатки победителя, хозяина жизни. Он любил убивать лягушек. И делал это с особой жестокостью. Чингис ловил живую лягушку или, если удавалось — жабу. Затем Чингис обламывал ветку с акации. Ветки акации украшены острыми плоскими треугольными шипами. Чингис собирал шипы для своей операции. Он распинал земноводное на земле, приколов шипами за лапки. Потом вскрывал жёлтое брюхо живой твари самым лучшим, самым большим и острым шипом. Лягушка тряслась, дёргалась, хрипела. Чингис заливисто смеялся ярким, чистым и звонким детским лаем.

Когда я увидел это в первый раз, меня вырвало. В другой раз я набросился на Чингиса с кулаками. И был, конечно, побит. Чингис был меньше, ниже меня, но проворнее и злее. Он встретил меня подлым приёмом, подножкой, а потом сел сверху, схватил меня за волосы и заставил есть глину. А ещё он стал обзывать меня гадким карачаевским словом, которое означало головастика, лягушачьего малька, но звучало очень обидно.

9

Я назвал Чингиса своим соседом, но он жил не в нашем квартале. Рядом, но в другом — через улицу, через дорогу. Наш квартал на окраине одноэтажного городка назывался по-черкесски «лягушачьим хутором», потому что местность была заболочена. Весной здесь громко звучали лягушачьи трели, любовные романсы земноводных. В мелких прудах, канавах и просто лужах обитали мальки, лягушки и жабы.

Квартал Чингиса был сухой, стоял на пригорке. Никто там не жил. Только ящерицы сновали между грудами битого кирпича и всяческого строительного мусора. Чингис и его команда наведывались в наш квартал, чтобы повеселиться, поиздеваться над лягушками. Однажды мы с мальчиками лягушачьего хутора собрались и решили организовать сопротивление.

Если бы отрядом руководил я, то ничего бы не удалось. Но заводилой стал подросток по имени Тамир. Он был решительным и жестоким. Мы поймали нескольких пришельцев-чингизидов и долго чингизидили их руками, ногами, палками и камнями. Кажется, кому-то даже сломали руку. Но никто никому не пожаловался. Жаловаться было не принято.

У меня были хорошие отношения со своим отцом. Дома всем заправляла мачеха. Мачехе не нравилось, когда отец уделял мне слишком много внимания дома. Поэтому мы с отцом ходили гулять. Никогда не забуду эти прекрасные прогулки, эти часы нашего единения. Мне было всегда интересно с отцом, ему со мной тоже. Мы любили кидать камни, стрелять из рогатки, мы ловили ужей и ящериц и убивали их. Папа показывал, как надо точно стукнуть камнем или палкой по голове ящерицы, чтобы расколоть её череп. Глупые ящерицы, стараясь спастись, отбрасывали свои хвосты, даже если мы не держали их за хвосты. Но наши тяжёлые точные камни настигали пустые головы бесхвостых ящериц и мы с отцом весело смеялись. Никогда я не был и никогда уже, наверное, не буду так счастлив, как в те времена, в те дни и часы, когда мы с папой вместе охотились на рептилий.

10

Мечты мои начали сбываться с позиции мага и религиозного деятеля. Однако я тогда ещё не знал, что мне действительно предстоит подвизаться во всех сферах человеческой деятельности, но лишь для того, чтобы в каждой стать неудачником. Я был главарём секты зороастрийцев города Сыктывкара и одним из самых популярных, невзирая на молодость, зороастрийских магов в СНГ. Мне пророчили великое будущее первосвященника евразийских огнепоклонников. Я должен был получить вторую инициацию, для чего меня отправляли в Иран. После я занял бы место у огненного алтаря в Москве или в Новосибирске. Наша конфессия тогда росла и ширилась, как лесной пожар. Перспективы были.

Но всё пошло прахом. Некоторые говорят, что причиной катастрофы стал отъезд главного московского мага, который внезапно эмигрировал в Испанию, прихватив с собой весь зороастрийский общак, всю кассу, собранную для строительства Храма Священного Огня (сокращённо — ХСО). Мага этого потом так и не нашли. И некоторые иные говорят, что он никуда не отъезжал и не похищал кассу, но, напротив, сам был похищен и убит, и закопан где-то в лесу, почему-то под Шереметьево, а кассу забрали то ли конкуренты из неортодоксальной ветви зороастризма, то ли просто бандиты.

Мне тогда было уже всё равно. Всё равно, кто похитил кассу и построят в Москве ХСО, и будет ли на просторах Евразии официальной религией учение Заратустры, которого на самом деле звали Зрадашт. Потому что сердце моё было похищено в городе Сыктывкаре семнадцатилетней якутянкой.

Она прибилась к нашему обществу двадцать второй девушкой-зороастрийкой. И, едва увидев её, я позабыл все свои обеты, оставил служение священному огню, запятнал белые одежды непорочного мага всеми и всяческими исходящими из наших тел липкими жидкостями. Братья и сёстры не изгнали меня с позором, но смотрели в мою сторону с сожалением. И я нашёл в себе силы, я ушёл сам, я думал, что теперь буду жить со своей якутянкой.

Но якутянка меня оставила, как только я перестал быть белым магом, главным священником зороастризма в городе Сыктывкаре. Назначили нового мага. И моя якутянка стала смотреть на него такими же яростными глазами, которые ранее свели меня с ума и сбили с чистой дороги. Я не хотел видеть того, что будет твориться дальше. На шумном поезде я вырвался из Сыктывкара.

11

Я не стал возвращаться в Карачаево-Черкесию. Когда я ушёл в зороастрийцы, бросив истфак МГУ, отец на меня рассердился. Масла в огонь подливала мачеха: Эрманарих, говорила она отцу, бесполезный, никчемный неудачник, не будет с него никакого толка, забудь про него. Смотри, какие у нас (у меня) другие прекрасные дети. Черкес и черкешенка. Умные и красивые, как помидор и черешенка. Отец сдался. Возвращаться в Карачаево-Черкесию мне было незачем. Некуда мне было возвращаться.

В Москве меня тоже никто не ждал. История моего падения не прибавила мне заслуг, но даже не это главное. Вся наша московская зороастрийская церковь была в полном раздрае из-за исчезновения верховного мага. И кассы. Главным образом, кассы. А тут ещё и Дугин с Джемалем поссорились, разошлись по разные стороны евразийского дискурса.

Был у меня один знакомый зороастриец в городе Петербурге, звали его Марат, он был не только единоверец, но даже отчасти земляк. Его родители были родом из Кабардино-Балкарии, а сам Марат был еврей. Очень порядочный человек. В тяжёлой обстановке он один протянул мне руку помощи и подставил своё плечо. Он обещал меня как-то устроить. И я отправился в Петербург.

Так я оказался в культурной и криминальной столице Евразии, в городе вечных дождей и болот, на моей настоящей, единственно любимой сырой и слякотной родине, родине моего ума, моего духа и моего сердца. Скоро я почти совсем забыл и Сыктывкар, и Карачаево-Черкесию, а ещё через несколько лет всех простил.

12

Именно Марат познакомил меня с Иваном Шимодой. Мы почти перестали общаться с Маратом. Встретились случайно. В недавно открывшемся авестийском кафе, где подавали жареную на открытом огне баранину по древнему авестийскому рецепту; на самом деле, обыкновенный шашлык. Зато из баранины. Мало где умеют делать шашлык из баранины. Здесь, на севере, делают шашлык из свинины. Даже из куры делают шашлык. Это кощунство. Шашлык может быть только из баранины. Делайте из куры свою шаверму. Но не трогайте шашлык. Должно же быть хоть что-то святое!

Вот примерно об этом мы и разговорились с Маратом, употребляя жареную баранину с большого плоского блюда, украшенного звериным орнаментом. Марат полностью разочаровался в зороастризме. Он был из тех, кто, покинув движение, отзывается о нём негативно. Марат называл нашу общину «сектой», наших магов называл оскорбительной кличкой «гуру», утверждал цинично, что всё это был только бизнес, чужой бизнес. А надо делать свой. Потому что нет никакого Ахурамазды, и Манью нет, никого нет. Есть только деньги.

Я сказал: ага. Манью нет. Есть только деньги. Money. Марат не заметил моего сарказма. Или сделал вид, что не заметил. Марат стал помешанным на бизнесе и эффективности. Он даже преуспел. Однако насколько я смог понять, не потому, что сам был так хорош в зашибании денег. А потому, что удачно женился. На дочери одного влиятельного человека. Который пристроил Марата топ-менеджером в свою компанию. И теперь Марат был богатый и деловой. И не любил обманщиков и обманутых, всяких сектантов и продавцов гербалайфа.

Но меня Марат любил. Ему нравились мои стихи, мои песни. Даже мои книги он читал. Я рассказал Марату, что меня решили двинуть на выборы, кандидатом в депутаты Государственной Думы. И что я ищу сообразительных помощников в свой избирательный штаб. И координатора. Начальника штаба. Но чтобы не очень дорого. Очень дорого я не смогу, не хватит манью.

Марат задумался и сказал: есть у меня один знакомый. Как раз такой человек, который тебе нужен. Берёт недорого. Я его нанимал обучать персонал отдела продаж философии Бхагавад-гиты, чтобы сражались, не думая о победе и поражении. Но чтобы, суки, сражались! А не на сайтах знакомств сидели. Я им решил оклад вообще отменить, платить только бонусы с продаж и систему мотивации пересматривать каждые две недели, чтобы не расслаблялись. Ну и в качестве идеологического сопровождения нанял человечка из фирмы «Веданта-коучинг». Мне он не очень подошёл. Но тебе, тебе, думаю, в самый раз.

Марат дал мне контакты фирмы, и я написал в вайбере, что хочу нанять Ивана Шимоду. Мне назначили встречу в субботу.

13

Место встречи было немного странным. Посёлок Сельцо Волосовского района, аэроклуб. Я приехал на своём маленьком джипе и припарковался у конторы аэроклуба. Зашёл, спросил Ивана Шимоду. Администратор знал Шимоду, покивал головой и сказал, что Шимода в небе. Скоро спустится. Можно его встречать на поле. У него одиночный прыжок, не обознаетесь.

Я думал, что Шимода летает на каком-нибудь маленьком самолёте. Для понта. Потому и фамилия у него такая, из Ричарда Баха. Наверняка не фамилия никакая, а псевдоним. Но, оказалось, что Шимода не водил биплан. Шимода прыгал.

Я вышел на поле. Маленький красный самолётик кружил высоко-высоко. От самолётика отделилась точка и стала приближаться к земле. Скоро вспыхнул радужный купол портативного парашюта и, кружась, полетел вниз. Завидев меня, парашютист стал направлять движение, подбирая стропы. И приземлился аккурат в нескольких метрах. Отцепился от спасательного зонтика и подошёл ко мне.

Сказал: здравствуйте. Вы, верно, тот самый начинающий политик, насчёт которого мне звонили из конторы? Шимода протянул мне визитку, которая совершенно естественно была вытянута им из нагрудного кармана комбинезона. На визитке было напечатано: «Иван Шимода. Советник». И всё. Ни чей советник. Ни номера телефона. Ни адреса. Абсолютно бесполезная визитка. Я пожал Шимоде руку и дал свою визитку. На моей визитке было выгравировано серебром «Эрманарих Казбекович Сагалаев. Союз Писателей Евразии (СП ЕА). Социалистическая Партия Евразии (СПЕА)». На визитке были также эмблемы СП ЕА и СПЕА (костёр, вырывающийся из открытой книги и золотой олень в прыжке, справа налево). И, разумеется, телефоны и адреса.

Держа в руке смешную визитку советника я спросил: фамилия, наверное, ненастоящая? Шимода ответил: а у вас? У вас настоящая? Я немного смутился. На секунду меня словно ударило током, мне показалось, что меня раскрыли, разоблачили: конечно же, моя фамилия ненастоящая. И имя. И отчество. И я сам ненастоящий. Иностранный шпион. Так подействовали на меня глубокие зелёные глаза Ивана Шимоды, которыми Иван Шимода смотрел на меня, в меня и через меня.

Но я быстро оправился от шока, взял себя в руки, собрался, перегруппировался и ответил с достоинством: по крайней мере, эта фамилия указана в моём паспорте. Иван Шимода процитировал «если мы те, о ком был написан наш паспорт». И тогда я расслабился. Я почувствовал к Шимоде искреннюю симпатию. Мне уже пятый десяток, а я сохраняю свои юношеские суеверия, мне до сих пор кажется, что человек, знающий наизусть БГ, не может быть плохим или чужим.

Мы решили прогуляться по краю поля. Я сказал Шимоде: кстати, ведь «наш паспорт» — это неправильно. «Мой паспорт». А если наши, то паспорта. Наш паспорт — это значит, что у нас один паспорт, один на всех. А как там точно поётся? Шимода ответил: на разных концертах по-разному. Иногда — «если я тот, о ком был написан мой паспорт», иногда — «если мы те…» и так далее. А иногда вообще совсем по-другому. Я засмеялся: БГ такой, он может. Шимода сказал: да ведь никакой разницы и нет.

Шимода предложил перейти на ты, и мы перешли на ты. Шимода был примерно моего возраста. Потом оказалось, что он старше меня на два года. Но возраст Шимоды, вернее, его облик, то, сколько можно было ему «дать» на вид, этот внешний возраст у Шимоды менялся как окраска у хамелеона. Иногда Шимода выглядел как молодой, тридцатилетний, иногда — на свои сорок, а часто бывало и так, что Шимода казался старым, пятидесятилетним.

14

Я спросил: а зачем ты прыгаешь? Шимода ответил скучно и предсказуемо: знаешь, просто я очень боюсь высоты. Я сказал: я тоже очень боюсь высоты. Но я не прыгаю. Наверное, именно поэтому. Ты не находишь, что это логично? Шимода сказал: нет. Ты боишься высоты, и ты не прыгаешь. Зачем же ты живёшь?

Я завёлся: ага. Ты преодолеваешь себя. Мы все должны преодолевать себя. А кто этот я, который преодолевает себя? Разве это не тот же самый я, которого он преодолевает? И какая разница, какой из меня преодолеет какого другого? Не буду ли тот же самый я — победителем? И тот же самый я — проигравшим? Зачем же тогда прыгать? Считай, что я преодолел себя тем, что я не прыгаю. Я преодолел одного себя, который хотел преодолеть другого себя, того, который боится высоты. Так что я ещё лучше преодолел себя, я победитель второго уровня.

Шимода радостно улыбнулся. Мне показалось, что теперь и он проникся ко мне симпатией. Шимода сказал: всё правильно. Ты молодец. Тебе не надо прыгать. А я прыгаю не для того, чтобы кого-то преодолеть. Или победить. Просто, знаешь, в те несколько минут, которые предшествуют прыжку, ты видишь этого себя. Маленького котёнка. Или крысёнка. Который забился в угол где-то там, внизу живота. И верещит. И ты понимаешь: некого тут побеждать. Велико геройство — утопить котёнка в ведре. Некого преодолевать. И некому. Никого нет. И делаешь шаг, выходишь. А там — небо.

15

Так получилось, что Марат не смог мне ничем помочь. У него самого начались тяжёлые времена. Мой переезд в Петербург оказался прыжком в неизвестность, прыжком без парашюта. Мне было негде жить. И не на что. Я делал то, что по-русски называется «мыкаться». Если бы я пил, я бы стал бомжем, как герой романа Иличевского «Матис». Но я не пил. А ещё я был молод, очень молод. Когда ты так молод, то все житейские неустройства переносятся легко, как опыт и приключение. Если бы я оказался на улице сейчас, я бы погиб.

Я не пил, не употреблял наркотики, я был молод, здоров, у меня были знакомые, друзья, которые, хоть не могли пристроить меня окончательно, но чем-то помогали, я мог работать, я пытался устроиться там и сям, я выжил. А, собственно, жил я в разных интересных местах. Я ночевал в подвале, на складе розничного магазина, где работал сторожем наш давний брат по зороастризму. На стройке, куда устроился разнорабочим, сначала, а потом — снабженцем. Раскладывал свой спальный мешок на эстраде кафе, где мы с ребятами выступали. Да, и в самодеятельном театре жил, укладывался прямо на декорации. Но я прогрессировал, рос. Через несколько лет я занимал мансарду на Литейном проспекте, с видом на аутентичный двор-колодец и романтические петербуржские крыши.

В тот период я занимался рок-н-роллом. Я исполнял свою мечту стать знаменитым музыкантом. Стать рок-звездой. Как всегда, вначале у меня получалось. У меня было музыкальное образование: три класса музыкальной школы по классу фортепиано и пятёрка по «сольфеджио». Я знал не три, а целых пять аккордов на гитаре. Году в 1996-м или около этого из меня вдруг полезла интересная музыка. Она шла непрерывным потоком, вместе со словами для песен. Мне оставалось только ставить разметку, нарезать плотное, как агар-агар, вдохновение на куски трэков. Быстро нашлись ребята для группы, и мы стали петь. Мы стали играть в рок-клубах, а тогда в Петербурге их было несколько: Молоко, Дикая Сторона, чорт их знает, всех не упомнишь. Мы выступали в сборных концертах. Нас заметили. Нас ставили к себе на разогрев «Милитари Джейн» — тот самый, что стал «Пилотом» и «Ленинград» — тот самый, что стал «Ленинградом». Мы выпустили альбом, о котором была рецензия в журнале Fuzz, и рецензия была благоприятной. Мы пели на второстепенных телеканалах и попали в ротацию на радио.

Ещё бы чуть-чуть. Но мы решили сменить концепцию. Мы решили экспериментировать со звуком. И всё пошло прахом. Журнал Fuzz охарактеризовал наш второй альбом так, что после рецензии нам следовало всем троим застрелиться. Собственно, мы так и сделали. Мы рассорились и разошлись по своим углам. Я записал в свой актив попытку стать рок-звездой и провал. Но, чорт побери, это было круто.

Сцена, софиты, гитары, девчонки, вопящие около сцены (потом те же самые девчонки, вопящие в твоей скрипящей кровати), грим, интервью, съёмка, опять концерт. У меня всё было. А потом всё кончилось. И вскоре музыка перестала в меня заливаться и истекать из меня. Просто перестала и всё. И мне совсем не удивительно, что Пол Макартни не сочинил новой Yesterday, а Пинк Флойд не записал вторую «Стену». Просто в тебя перестаёт затекать и вытекать из тебя нечему. И те, которым не повезло, они успевают стать богатыми и знаменитыми и потом всю жизнь поют свой единственный хит, про отель Калифорния, и записывают новые трэки, такие, в общем, неплохие, качественные. И продают альбомы. И ведут телешоу. И ещё что-то делают, чорт побери. Ну а те, которым, как мне, повезло, они выбывают из шоу чуть раньше, чем теряют свой дар.

16

Зато я стал пить и употреблять наркотики позже. Не всё же сразу. Алкоголь и наркотики стали спутниками не рокенролльного периода моей жизни. А совсем наоборот. Времени, когда я был коммерсантом и зарабатывал деньги. Но об этом будет другой, отдельный рассказ.

17

На одном из поворотов моей цветной, как сны после мелатонина, судьбы, меня так занесло, что я стал литератором. Да не просто каким-то там ещё одним русским сочинителем, коих тьмы и тьмы, а черкесским писателем. Самым известным современным черкесским писателем. Да, это всё я. Потому что я Эрманарих Казбекович, и фамилия моя Сагалаев, и в паспорте у меня стоит место рождения — Карачаево-Черкесия, и предполагается, что все мы — те, о ком был написан наш паспорт, а раз так, то я — черкес и черкесский писатель, и, поскольку других черкесских писателей нет — самый великий и знаменитый.

Оставшись без музыки и без группы, я стал писать рассказы. Рассказы слагались в повести. Повести вырастали в романы. Первые мои опыты были трогательные, как говорила литературная критика — «пронзительные». Я рассказывал про детство, про свою маму, которую едва помнил, и всё это шло фоном или на фоне исторических преданий кавказских племён, которые для меня, сына профессора истории, были частью жизни, такой же, как завтраки и мультфильмы.

Далёкая Карачаево-Черкесия встрепенулась и подняла меня на щиты. Российская публика встретила меня овацией. По моей повести сразу же поставили спектакль. Купили права на экранизацию. Меня печатали. Мои книги расхватывали, как гамбургеры в Макдоналдсе. Меня стали возить заграницу и показывать там иностранным людям: вот, мол, черкес! Настоящий. Умеет читать и писать. И даже знает несколько слов на английском языке. А ну-ка, исполни! И я говорил: well, you know… Иностранцы охали и вежливо ощупывали меня. Некоторые иностранки, наоборот, раздевались и давали пощупать себя в номерах недешёвых отелей, снятых для меня, гостя, писателя из Черкесии, организаторами всяческих литературных фестивалей.

Но я, конечно же, очень скоро всё испортил. Во-первых, новые мои рассказы были всё менее основаны на древних черкесских преданиях, всё более на сюжетах моей рокенрольной молодости, а также и на опытах межкультурных контактов в номерах фестивальных отелей, на смятых двуспальных ложах европейско-черкесской интеграции. Но это бы мне простили. Если бы не геноцид.

Меня ведь специально пригласили в Мюнхен на самую большую учредительную конференцию всемирных черкесов, чтобы я подтвердил историческую правоту черкесского народа, рассказал об ужасе геноцида, который по сию пору отравляет нашу действительность и корёжит нашу ментальность, о том, как тяжело и невыносимо нам, черкесам, без отмщения и без адекватной финансовой компенсации. Особенно без компенсации. И я, как черкесский писатель, должен был это подать чувствительно, тонко.

А я, ну, вы понимаете.

Волна негодования прокатилась по всему цивилизованному сообществу. Меня низвергли со всех пьедесталов. Английское издательство выслало мне полконтейнера книги, которая уже была переведена на английский и напечатана, отказавшись её продавать. Немецкое издательство закрылось. Мой агент сообщил, что все договоры расторгнуты. Российская литературная среда потеряла ко мне интерес. Оказалось, что мои книги скучны, что таланта у меня нет, а всё, что было во мне интересного — это черкесская экзотика и маячивший за моей спиной геноцид. В самой Карачаево-Черкесии несколько месяцев издавался еженедельный листок «Не дай Аллах нам стать сагалаевыми». Был снят цикл телепередач про мерзость моего предательства, передачи были пущены по региональному телевидению в прайм-тайм и пять раз повторялись. Много лет дату моего выступления на Мюнхенском Конгрессе Черкесского Народа, пришедшуюся в аккурат на день весеннего равноденствия, отмечали сжиганием моих книг и чучела, изображавшего меня, на площадях нескольких городов в Карачаево-Черкесии и в Европе. Потом книги кончились. А мастерить чучело надоело. Но все запомнили. Все про меня узнали. Эрманарих Сагалаев — полукровка, метис, ублюдок, вырожденец, генетический мусор, предатель.

Так я стал знаменитым.

18

Второй раз я встретился с Иваном Шимодой в клубе, то ли стрелковом, то ли реконструкторском. Шимода упражнялся в стрельбе из арбалета. Шимода часто занимался странными вещами. Я думаю, это он так выёживался. Современному наставнику, коучеру, положено выёживаться и увлекаться чем-нибудь оригинальным.

Шимода протянул мне снаряженный и взведённый арбалет и предложил выстрелить. Я поднял тяжёлое оружие и выстрелил в чучело, поставленное метров за пятьдесят от линии огня в качестве мишени. Арбалет оказался оружием мощным и страшным. Стрела пробила мишень насквозь.

Шимода сказал: болт. Не стрела, а болт. То, чем стреляют из арбалета, называется болт. Я спросил: а какая разница? Похоже на стрелу. Вот оперение. Вот наконечник. Просто стрела. Короче и тяжелее, чем для лука, но всё же стрела. Шимода сказал: нет, болт. Разница есть. Разница принципиальная. Стрела — это боеприпас войн кочевого времени феодализма. А болт — оружие буржуазии. Даже пролетариата. Потому что тогда, во времена арбалетов, пролетариатом была буржуазия. Как это убедительно доказывает философ Александр Секацкий в своей книге «Миссия пролетариата», издательство «Лимбус», тираж семьсот экземпляров.

Я перестал спорить. Болт — значит болт. Мы стреляли ещё около часа. Пока я не научился попадать не просто в чучело, а в отмеченные моим инструктором места: в шею, в лицо, в область сердца, в мошонку. Это было несложно. Арбалет был не только мощным, но и современным: оружие было оснащено оптическим прицелом и хорошо пристреляно.

19

В тот вечер я рассказал Шимоде о своей литературной карьере и о том, каким скандалом она завершилась. Я говорил: понимаешь, Иван, что самое обидное. Они все на меня ополчились за то, что я посмеялся над их геноцидом. Это ладно. Но ведь вот что немыслимо. Все как один решили, что это из-за моего нечистого происхождения. Что я метис, потому и предатель. Потому и в прозе моей сплошная порнография. И величия черкесского народа я не могу понять, потому что я не чистый черкес. И что плохо было уже то, что мой отец — помесь черкеса и карачаевки. Но что у меня гораздо хуже. Потому что моя мать — молдаванка. Значит, я — молдавский выродок. И столько дерьма вылили на мою мать. Все подряд, предприниматели, депутаты и академики, взрослые серьёзные люди, орали, что моя мать — молдавская шлюха. Они называли шлюхой мою мать, Иван! Они не знали её, никто не знал мою мать, моя мать была хорошая, она была самой порядочной, умной, спокойной, воспитанной. Но они, все они, называли мою мать, мою покойную мать шлюхой, просто потому, что она была молдаванкой и вышла замуж за черкеса. А ведь она даже не была молдаванкой! Она гагаузка! И никто не вступился, ни молдаване, ни гагаузы, никто не сказал ни единого слова в мою защиту, в её защиту!

Шимода спросил: а ты? Я сказал: что — я? Шимода сказал: ну, ты защитил честь своей матери? Ты убил хотя бы одного из оскорбителей? Я понуро ответил: нет. Я же не настоящий черкес. Я — генетический мусор. Если бы я был настоящим черкесом — я бы убил человек десять-двенадцать и сел бы в тюрьму. А так — сам видишь. Вот, стою перед тобой. Ною. И прыгать с парашютом боюсь. Я ублюдок, Шимода. Они были правы!

Я заплакал, а Иван Шимода обнял меня и утешил. Он сказал: ничего, Эрманарих Казбекович. Ты ещё всем покажешь. Ты ещё станешь знаменитым серийным убийцей. Ты ещё успеешь убить много-много людей, десять, двадцать, а то и тридцать. Убивай всех, кто оскорбил твою мать. Всех, кто не любит молдаван. Особенно — гагаузов. Я подарю тебе свой арбалет. Это прекрасное оружие. Бесшумное. Оно нигде не регистрируется и тебя долго никто не найдёт. Потом тебя найдут, но за это время ты сможешь убить человек тридцать. Главное — целься в шею. В шею, так будет надёжнее. Я дам тебе особые болты, с особыми наконечниками, считается, что они предназначены для охоты на кабана или на медведя. Но на самом деле мы, арбалетчики, знаем, что с такими болтами лучше всего охотиться на людей. Стреляй в шею. Потеря крови будет такая, что через несколько минут подонок умрёт.

Я спросил: а как мне найти тех плохих людей, которые меня оскорбляли? Вычислить их по айпишнику в интернете? Некоторые известны по фамилиям и именам, я смогу разузнать их адреса! Мне надо будет поехать в Карачаево-Черкесию? Там обидчиков больше всего. Или в Мюнхен? А меня пустят через границу с арбалетом?

Шимода сказал: можно и так. Но не обязательно. Лучше устроить охоту здесь. В каком-нибудь парке. Я тебе помогу. У меня есть прибор ночного видения. Мы прицепим его к арбалету. Затаишься в кустах. А эти подонки, они часто ходят по вечерам через парки.

Я смутился: но вряд ли я сейчас тут найду и отслежу оскорбителей. В кого же я буду стрелять? Шимода сказал: да какая разница? Все люди — сволочи. Все подонки. Все оскорбители. Люди — они, на самом деле, не люди, а грибы. Каждый гриб — это что? Это просто туловище и шляпка. А настоящее существо — это грибница. И все грибы через грибницу друг с другом связаны. Поэтому ты можешь смело убивать любого человека, даже старика, женщину или ребёнка. Всё равно это один и тот же гриб. Убивай любых людей, до которых только дотянешься, до кого долетит болт из твоего арбалета, и так ты отомстишь всем, кому захочешь.

Внезапно мне стало нехорошо. Не по себе мне стало. Я спросил Шимоду: а обратная теорема верна? То есть, если я убью, ну, или не убью, а пораню или изуродую или просто побью какого-нибудь плохого человека, то через грибницу я причиню боль любому другому человеку, даже невинному светлому ребёнку, потому что грибница одна, а наверху — только туловища и шляпки? Шимода сказал: ну, с таким настроением из тебя не то что серийного, а никакого вообще убийцы не получится. Ты и правда неудачник, Эрманарих Казбекович.

20

Я подутих и успокоился. И, немного перегруппировавшись, сказал Ивану Шимоде: вообще-то я просто хотел, чтобы ты понимал, с какими трудностями нам придётся столкнуться. У меня антирейтинг. Этот скандал, он испортил мою репутацию. Может повлиять на выбор избирателя. Мы должны придумать, как этому противодействовать.

Шимода сказал: твоя фамиля Сагалаев. Это безнадёжно. Какая ещё тебе нужна репутация? У тебя фамилия — Сагалаев, у тебя место рождения — Карачаево-Черкесия, ты идёшь на выборы в русском городе Санкт-Петербурге, твои конкуренты имеют фамилии Иванов, Петров, Савлов, Кобелёв, Мильдонов. И ты беспокоишься о своей репутации? Тебе не нужно никакой репутации. Твоя фамилия — Сагалаев. У тебя нет ни единого шанса.

Я упорствовал: и всё же. Был скандал. Была сенсация. С отрицательным знаком. Было широкое обсуждение. Мы обязаны нейтрализовать. Шимода сказал: какой скандал? Я ничего не слышал про скандал. Я сказал: ты, наверное, и книг моих не читал. Откуда тебе знать? Шимода сказал: нет, я читал пару твоих книг. А про скандал, про предательство, про оскорбления услышал только сегодня, от тебя самого. Я удивился: может, ты просто не помнишь? Шимода согласился: да, может быть. Книги помню. А скандал просто не помню. Просто забыл.

И ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ ТОЖЕ.

Я был сбит с толку. Как такое возможно? Шимода сказал: всё возможно. Всё ещё как возможно. Наверное, этот твой скандал, всё это было В ПРОШЛОМ СЕЗОНЕ. Я сказал: не понимаю. В каком прошлом сезоне? Про что ты?

Шимода сказал: я про сериалы, а ты про что? Все смотрят сериалы. Я сказал гордо: нет. Я не смотрю. Шимода прищурился, хитро так, по-ленински. И спросил: а «Викинги»? Я даже возмутился. Как можно приравнивать «Викингов» к обычному сериалу! Там же Рагнар Лодброк! И вот это вот всё! Я не заметил, как стал размахивать руками.

Шимода сказал: хорошо, хорошо. Оставим «Викингов». Иначе сформулирую вопрос. Сколько серий «Доктора Хауса» ты смотрел? Я сказал: все. Шимода сказал: а по сколько раз ты смотрел каждую серию «Альфа»? Я ответил: раза по два… три… если быть совсем честным, то по пять раз. Шимода сказал: «Теория большого взрыва»? Я ответил: да. Шимода сказал: «Оккупация»? Я совсем приуныл: и она тоже. И ещё вот тот сериал. Про инопланетных ящериц, которые захватили землю. Его почему-то перестали снимать на самом интересном месте. Ты, Шимода, кстати, не знаешь, почему?

Шимода сказал: знаю. И ты тоже знаешь. Я сказал: я думал, это такой маркетинговый ход. Шимода сказал: это и был маркетинговый ход. Перед высадкой.

Но это не важно. Все смотрят сериалы. И всё, что люди смотрят, воспринимается людьми как сериал. В 1977-м году мой тёзка звал своего ученика, Ричарда, в кино, чтобы продемонстрировать ему силу иллюзии. С тех пор многое изменилось. Люди больше не смотрят свою жизнь как кино. Люди смотрят сериалы.

Новости — сериал. Поэтому должны быть соблюдены правила жанра: всё время одно и то же с незначительными вариациями. Путин, Ургант, Украина. Путин хороший, Украина плохая, Ургант смешной. Ещё доллар и погода. Они переменчивы. Но ничего по-настоящему нового не должно быть ни в каких новостях. Если там действительно хоть раз расскажут хотя бы одну настоящую НОВОСТЬ — всё, пиши пропало. Проект закроют.

Выборы — тоже сериал. Новый сезон выходит раз в пять лет. Некоторые оппозиционеры пытаются напомнить, что там какая партия наобещала на прошлых выборах и привести факты о том, как она после голосовала. Дураки. Кому это интересно? Ведь всё это было в ПРОШЛОМ СЕЗОНЕ! Не надо быть нудным. Вот, например, сериал «Клиника». Отечественный. Ты его тоже смотришь. Конечно, смотришь. У Быкова был фикус, он погиб в одной из серий прошлого сезона, а в новом сезоне он опять на окне. Кого волнует? Только самые нудные обратят на это внимание.

Ты думаешь, кто-то что-то вообще помнит? Когда был твой скандал, твоя минута славы когда была? Я ответил: пять лет назад. Или семь. Я не помню. Шимода сказал: вот видишь. Ты даже и сам не помнишь. А другие люди должны, по-твоему, помнить? Зачем? С тех пор столько нового произошло! Столько всего случилось! Например, в шоу «Дом-2». Ты, наверное, думаешь, что там до сих пор Алёна Водонаева? Ну, признайся! Так вот, нет её! И Лены Берковой нет! И Солнца! Там совершенно другие люди, представляешь! Старых уже и не помнит никто! А тебя, думаешь, кто-то должен помнить? Да кто ты такой? Что ты о себе думаешь? Who the fuck do you think you are, man?

Хочешь, я открою тебе главный принцип, главный секрет общественной жизни и человеческой социальности, а также популярности, масс-медиа и вообще всего человеческого в человеке? Хочешь?

Я сказал: да. Хочу.

Шимода сказал: всем плевать. Nobody cares. Нет, не так. Nobody is giving a fuck. Всем реально пофиг, чувак.

21

Социалистическую Партию Евразии (СПЕА) создали мы вдвоём, я и евразиец Павел Хабибуллин. Когда Дугин с Джемалем поссорились и один стал дрейфовать к православному мракобесию, а другой — к мракобесию мусульманскому, тогда ещё совсем молоденький мальчик Павка Хабибуллин, как Павка Корчагин, подхватил знамя евразийства, не дал ему упасть. Хабибуллин создал «Боевые Отряды Новых Скифов» (БОНС), группировку, которая в своё время прославилась акциями прямого действия не меньше, чем лимоновские нацболы.

БОНСы защищали культуру и самобытность народов Евразии от официальных религий, идеологий и от Америки в самом широком смысле этого слова. Они сожгли пятнадцать Макдональдсов в Бурятии. Утопили три катера Гринписа в Каспийском море. А когда в республике Марий Эл хотели презентовать второй айфон, то именно БОНСы сорвали презентацию, позвав местных шаманов и разогнав хилых нарождающихся хипстеров ударами палок по бубнам шаманов и по хипстерским харям. И много ещё подвигов совершили.

Потом идеи БОНСизма были перехвачены прокремлёвским движением «Молодая Гвардия» и Хабибуллин закрыл проект. Много лет он не занимался политикой. Только поддержкой этнических и культурных инициатив — возрождением капищ и восстановлением регулярных кровавых жертвоприношений в степных и сибирских регионах. Я был знаком с Хабибуллиным ещё по зороастризму. Зороастрийцем Павка никогда не был, но относился сочувственно. В 2014-м году он пригласил меня в свою этнопсихопроективную школу, прочитать лекцию на тему евразийской традиции поклонения трупам. После занятия, прошедшего при большом стечении народа в Музее Востока, мы зашли в кафе. Хабибуллин пил коньяк, бокал за бокалом. Я пил свежевыжатые соки.

Хабибуллин сказал: пора. Чувствую, время пришло. Есть у меня один человек. Он из Калмыкии. Ему дают Большой Театр, поставить «Князя Игоря». В постановке все костюмы — скифские. Я лично его по костюмам и декорациям консультировал. И вот он сам предложил: давай, говорит, заодно проведём учредительный съезд какой-нибудь партии. Я посоветовался с другими товарищами, из Якутии, из Марий Эл, из Башкортостана. Все говорят: давай, мы поддержим.

Я сказал Хабибуллину: классно. А я тебе на что? Хабибуллин сказал: ты крутой. Мне нужен крутой идеолог. Чтобы писатель. Чтобы всё понимал. Не какой-нибудь славянофил. Но и не западник. У нас же Евразия, мать вашу. А они все не понимают, суки. Концепцию надо писать.

Я написал Хабибуллину концепцию. Павка хотел назвать партию «Единая Евразия», но я убедил его, что «Социалистическая Партия Евразии» будет звучать не так вызывающе. Потому что нам ведь всё равно нужно получить одобрение в Администрации. Без одобрения в Администрации ни один политический проект поднять невозможно.

Нам повезло. Тогда как раз вернулся в обойму куратор всех безумных проектов великий и ужасный, мелко хихикающий когда надо и не надо (такой у него, наверное, тик) Владислав Сурков. Я написал рецензию на его «Околоноля», роман, который был выпущен под каким-то псевдонимом, но все знали, что автор — сам Сурков. Роман, честно говоря, был дерьмовым. Само название были счингизижено с «Ниже ноля» Брета Истона Эллиса, а постмодернизм стиля романа был слишком уж постмодернистским, хуже, чем в «Мифогенной любви каст» Пепперштейна. Но я растёкся в любезностях, мою рецензию, желая сделать Суркову приятное, перепечатали три центральных издания, и Сурков сам пригласил меня на встречу.

Официально Сурков уже ничего не решал в партийном строительстве. Официально Сурков был уполномоченным по Абхазии и всякому прочему СНГ. Но мы (я пришёл с Хабибуллиным) на это и давили. Вот, мол. СНГ. Евразия. А кто же, если не вы. Как же без вас. Сурков похихикал и сказал, что помогать он не будет. Но если что, он не против. И он кое-кому позвонит. Скажет, чтобы тоже не мешали, пока. А большего нам ничего от него и не надо было.

22

Съезд удался на славу. Буряты, башкиры, якуты и прочие ненцы прислали со своих регионов около сотни делегатов. Еще полтысячи мы наняли для массовки среди студентов и бездельников, по базе, которую нам любезно предоставила одна евразийка, работающая продюсером телевизионного шоу на центральном канале. Пятьсот статистов, по пятьсот рублей каждому. Всего двести пятьдесят тысяч рублей. Хабибуллин сказал: ерунда. Сенатор из Еврейского автономного округа щедро спонсировал мероприятие.

Мы прочитали свои доклады. Зал аплодировал (евразийка из телешоу притащила специальное табло, на котором загоралась надпись «аплодисменты», дрессированные статисты послушно хлопали ручками). Приняли программу. Проголосовали за всё единогласно. Все присутствующие записались в партию. По закону нужно было минимум пятьсот, а у нас — шестьсот членов. И региональные отделения тут же сформировали. Назавтра можно было подавать документы для регистрации.

А после съезда мы все смотрели и слушали «Князя Игоря». Скифские костюмы были великолепны. Афтепати (не для всех делегатов, для избранной сотни) прошло в ресторане отеля «Арарат Хаят». Нас поддержала азербайджанская диаспора, особенно Тюрко-Славянский Союз (ТСС). Бараний шашлык был великолепен. Одна милая и очень худая азербайджанка современного городского воспитания провожала меня до скромного отеля, который я для себя забронировал на свои деньги, и легко проникла ко мне в номер мимо полуспящего администратора. И осталась на ночь.

Заниматься политикой мне понравилось.

23

Вскоре мне пришлось разочароваться. Заниматься политикой, в частности, выборами, оказалось не так клёво, не так круто, не так весело и не так интересно, как мне думалось вначале. Мне казалось, что став кандидатом в депутаты я буду много общаться с потенциальными избирателями. Что у меня будут встречи. Будут митинги. И дебаты обязательно будут. Выступления на телеканалах. Интервью, много-много интервью. Радио, какое-нибудь хорошее, автомобильное, FM-диапазона. И так далее.

В действительности, как только появилась информация о том, что я баллотируюсь в Государственную Думу, просьбы об интервью и приглашения на телевидение и радио не только не участились, но даже и совсем напротив — как отрезало. Редакторы СМИ говорили: теперь только за деньги. Теперь любое появление в СМИ — это реклама и агитация, значит, только за деньги. Без денег рекламу и агитацию можно и нужно делать только одной партии — партии президента, правительства, Газпрома и Роснефти, партии «Единая Россия». Остальным только за деньги. И то нет. И никаких новостей, ничего. Ни про кого. Кроме партии «Единая Россия».

Так что общение со СМИ не усилилось, но почти прекратилось. И встреч с избирателями тоже почти не было. Митинги мы устраивали сами, но что это были за митинги? Слёзы.

А вот чего прибавилось, так это бумажной работы. Оказалось, что выборы — это, прежде всего, бумаги. Документы. Чтобы зарегистрироваться в качестве кандидата в депутаты мы заполняли восемнадцать анкет на ста семидесяти листах и прикладывали документы шестидесяти четырёх наименований в восьми пухлых папках. Но с регистрацией бумажная работа не закончилась. Далее надо было согласовывать каждый агитационный материал, каждое мероприятие, и обеспечивать отдельной кипой документов каждый платёж с избирательного фонда.

Я взял в свой штаб двух юристов. Я думал, что вся бумажная работа будет закрыта двумя юристами. В результате же на бумажном фронте работал я сам, два юриста и весь остальной штаб. И всё равно мы не успевали и не умели делать всё правильно. А тут ещё Кобелёв подал на меня в суд!

Кандидат в депутаты, зарегистрированный по одному со мной округу, Алексей Кобелёв из партии «Справедливая Россия» оспорил мою регистрацию в качестве кандидата в депутаты и потребовал снять меня с выборов по суду. Кобелёв прицепился за крючки и закорючки в некоторых местах моих анкет и приложенных документов. Кобелёв обличал меня как тайного олигарха, утаившего имущество и доходы. Кобелёв хотел моей крови и не мог дождаться дня голосования. Он хотел моей крови прямо сейчас. Так что нам ещё и судиться пришлось.

24

Предварительное заседание городского суда по заявлению Кобелёва было назначено на 24 июля, пятницу. Я решил не только послать одного из своих юристов, девушку Нику, очень умную и симпатичную, к тому же мастера спорта по плаванию, но и сам присутствовать. Развитие событий показало, что это было правильное решение.

Надо было пойти. Надо было показать своё уважение суду. В знак уважения следовало одеться прилично и строго. Мне пришлось вытащить из шкафа костюм. Рубашку. И, о Господи, галстук. Я натянул брюки и влез в бежевого цвета рубашку. Я завязал на шее галстук самым простым узлом. Я надел пиджак. И моментально мне стало во всём этом душно, жарко и невыносимо.

Я сказал: ещё одно доказательство. Миром правят рептилоиды. Только ящерицы могут целые дни проводить в этом нелепом облачении. Нормальному человеку хочется джинсов и растянутых маек. И разношенных кроссовок. И никаких твёрдых ботинок. Никаких туфель. О, Господи. Справедливости ради надо, однако, заметить, что среди простых людей половина тоже ящерицы. Это слишком заметно, когда спускаешься в метро. Спускаешься в метро, например, зимой. В тёплой одежде. И люди, они сразу, ещё на эскалаторе, начинают снимать с себя шапки, разматывать шарфы, расстёгивать куртки. А ящерицы, они об этом даже не думают. Как были, укутанные, так и едут. Даже шарфы не разматывают. До самой конечной. И ни капельки пота у них на лбу. Потому что они ящерицы! Рептилоиды правят миром, но половина мира, которым правят рептилоиды — тоже рептилоиды. О, Боже. Что я тут делаю?

Иван Шимода сидел в комнате, наблюдал мои мучения и слушал мои причитания. Он приехал ко мне, чтобы сопроводить меня в суд. Он сидел на кресле-качалке, качался и кивал головой: так, мол. Так. Правильно. А потом сказал: это стало ясно ещё в Средние Века. Я спросил: что стало ясно? Шимода сказал: ну вот это, о чём ты сам сейчас рассказал. Про ящериц.

Взять, например, Европу. Сначала в Европе была демократия, настоящая демократия, военная (настоящая демократия может быть только военной демократией, когда каждый мужчина — вооружён, каждый мужчина — воин, такое сообщество и только оно может оставаться демократичным, винтовка рождает власть — так говорил Мао, тотальная отмобилизованность племени в войско является наилучшей и единственной гарантией демократического режима). А потом как-то так получилось, что военные обязанности были делегированы только одной части племени. И война стала не всеобщей радостью, а узкой специальной профессией. И ещё, весьма подорожала экипировка.

Да мало того, что подорожала. Рыцарский костюм не всякий мог носить. Нормальный человек в нём задыхался. Нормальному человеку хотелось сразу стащить с себя эти железки и вздохнуть полной грудью. Нормальный человек потел и страдал. А некоторые нормально себя чувствовали в этом железном скафандре. Не потели. Не задыхались. Потому что ящерицы. Так ящерицы узурпировали право на оружие и стали править Европой. Они назначили себя аристократией, феодалами, придумали себе привилегии и угнетали простой народ. А если простой народ восставал — они легко подавляли бунты.

В чисто военном плане тяжёлая рыцарская кавалерия вовсе не была непобедимой. Громила рыцарей лёгкая подвижная конница сарацинов. И профессиональная пехота могла рыцарям успешно противостоять. Но против мирных жителей рыцари были незаменимы. Это был для того времени ОМОН, «космонавты» в касках и масках. Сотня рыцарей затаптывала и разгоняла многотысячную толпу сердитых горожан. И власть ящериц-феодалов казалась неколебимой.

Пока в тайных мастерских Венеции не изобрели новое и страшное оружие — арбалет. Стрела, пущенная из лука, не могла пробить броню рыцарского облачения. А болт, тяжёлый, с массивным наконечником, вылетающий из арбалета с огромной скоростью, болт пробивал латы. И господству рыцарей скоро пришёл конец.

Знаешь, Эрманарих Казбекович, они ведь даже пытались запретить арбалет! Наказывали за изготовление, хранение, ношение. Совсем как сейчас за огнестрельное, если у тебя нет разрешения. Но как можно остановить распространение эффективного оружия запретами? Ничего не помогло. И сейчас не поможет. У всех есть всё оружие, которое только было придумано на земле, у всех, кто может его купить или сделать. Каждая страна хранит тонны химического и биологического оружия. И рано или поздно они обязательно его применят. Потому что оружие, если его однажды придумать, оружие никто не сможет запретить или остановить.

25

Тогда я рассмеялся. Иван Шимода тоже рассмеялся. Он смеялся как эхо. Я сказал: ну вот. Великий секрет. Нами правят рептилоиды. Шимода сказал: строго говоря, они вовсе никакие не рептилоиды. Я даже не понимаю, что значит это слово — «рептилоиды». Они просто рептилии. И нет, не правят. Пока нет. Скоро начнут. Но это действительно большой секрет. Я сказал: ага. Такой большой секрет, что об этом кричат на всех углах, сочинили тысячи книг и миллионы анекдотов. Если это тайное знание, то зачем рептилии нам его раскрывают? Шимода сказал: нет, что ты. Это не они. Они любят тайну и тишину. Я спросил: тогда кто? Шимода сказал: известно, кто. Амфибии.

Я переспросил: кто? Иван Шимода переответил: амфибии. Земноводные. Я сказал: какая-то чушь. Шимода кивнул головой. Тысячи книг, сотни фильмов, миллионы картинок. В Интернете на каждой страничке рисунок или коллаж с забавной подписью о том, что рептилии правят миром. Как называется коллаж? Правильно, «фотожаба». Потому что запустили это они. Земноводные. Они начали эту кампанию. Они просто пугают людей. «Не дай Бог». Не дай Бог, к власти придут рептилии. Такое начнётся! И дальше уже у кого на что хватает фантазии. Запустили тему амфибии, но теперь её крутят уже сами люди, практически без подзаводки. Рептилии прилетают с какой-то другой планеты и захватывают мир, покоряя себе людей. Это почти правда. А почти правда всегда хуже, чем ложь.

Я был ошарашен. И я спросил: в чём же неправда, если рептилии и их власть — правда? Иван Шимода ответил: во-первых, ни с какой другой планеты никто никогда не прилетал. Все живущие тут, и люди, и рептилии, и амфибии — автохтоны. Да и нет никаких других планет. И не было никогда. Я сказал: как же? А звёздное небо над нами? Шимода сказал: то же самое, что и категорический императив внутри нас. И то и другое придумал Кант. Это гипотезы. Сам подумай. Четверть века назад американцы якобы слетали на Луну. И всё. И больше никто никуда не полетел. Ни русские, ни китайцы, ни сами американцы. Странно?

Я сказал: выходит, американцы не были на Луне? Шимода сказал: почему же не были. Были. Есть ведь много доказательств. Кроме неудачной киносъёмки. И образцов невадского грунта. Есть данные телеметрии. Радиосигналы. Советский Союз пристально наблюдал и подтвердил. Американцы были на Луне. Они были на Луне и увидели, что Луны нет. Поэтому больше никто и не полетел.

Я сказал: скоро полетят на Марс. Шимода сказал: не полетят. Я сказал: давно бы полетели. Просто не хватает денег. И немного не доработаны двигатели. Шимода сказал: да, именно об этом я и говорю. Всегда будет не хватать денег. И двигатели всегда будут немного не доработаны. Это и значит, что никаких других планет нет.

Когда я был маленьким, совсем маленьким, я очень хотел попасть в сказочную страну деда Мороза. Там, где я жил, было мало снега. Зима была не зима, а так, осень. И я мечтал попасть в настоящую зиму русских народных сказок. Нам вдалбливали эти русские народные сказки, была целая телепередача «В гостях у сказки». Там были снег, дед Мороз, Снегурочка, Двенадцать Месяцев, говорящие волки и прочая ерунда. И я хотел туда попасть. Не просто на север, а в сказку.

Мой добрый отец понимал это. И ещё он понимал, что нельзя разрушать детскую веру в чудеса. Придёт срок, и она сама растает, как лёд под весенним солнцем. Поэтому отец обещал мне, что когда-нибудь мы отправимся к деду Морозу. Не просто когда-нибудь, а уже совсем скоро. Пару раз перед Новым Годом он даже делал вид, что мы собираемся. Он шёл во двор и заводил машину. Но потом возвращался и говорил, что сегодня не получится. По радио сказали, что ремонтируют мост. И бензина нам не хватит. Надо запастись бензином. И хорошо бы сменить подвеску. А то ведь дорога дальняя. Так что надо ещё подготовиться. Мы обязательно отправимся в путь. В гости к деду Морозу. Мы поедем. Но не сейчас. Чуть позже.

Я верил. И детство моё было если не всё, то хотя бы местами светлым. Я верил в сказку и верил отцу. Но что бы случилось, если бы я сбежал из дому и каким-то преступным образом добрался до северных стран? Я бы узнал, что есть холод. Увидел бы грязный снег в жёлтых разводах от мочи. Но ни деда Мороза, ни говорящих волков нигде бы не смог найти. Вот примерно так и почувствовали себя американские астронавты. Они добрались до другой стороны нашей земной декорации, до того места, где у нас нарисована «Луна» — честно добрались, советская телеметрия врать не стала бы. И увидели, что никакой Луны нет.

Тем более нет Марса. И никаких других планет нет. Никаких других планет, с которых кто-то мог бы к нам прилететь. И куда мы сами могли бы сбежать со своей Земли. Этот поезд следует без остановок. На самом деле, это даже не поезд, а самолёт. Выхода нет. Никаких промежуточных станций. Никаких пересадок. Мы должны пролететь весь маршрут от конечной до конечной.

Я сказал: это чья вот тут вот сейчас была рассказана история? Моя или твоя? Чей был отец? Кто жил на юге? Откуда ты сам? Мы не земляки случаем? Шимода сказал: конечно, мы земляки. Земляне. И начал петь: и снится нам не рокот космодрома! Не эта ледяная синева! Я сказал Ивану Шимоде: вообще-то ты неважно поёшь. Шимода сказал: ты тоже. Это твоя история. Я прочёл её в одной из твоих книжек. Я подумал: кажется, да. Было что-то такое.

26

Шимода сказал: во-вторых, земноводные всегда представляют дело так, что до прилёта ящериц люди жили сами по себе, своей властью. Но люди никогда не жили без пастухов. Сотни фильмов о том, как замаскированные змеи и ящерицы покоряют планету людей. И ни одного фильма, ни одного романа, ни одной картинки, ни одной фотожабы о том, что миром правят жабы, лягушки и прочие земноводные. А ведь дело обстоит именно так. Жабы просто боятся опять потерять власть. Потому и настраивают общественное мнение против рептилий.

Я сказал: это невозможно. Лягушки — простые, милые, беззащитные создания. Наивные и даже романтичные. А змеи, ящерицы — они мерзкие. Холодные. Злые. Опасные. Шимода сказал: да. Именно так и думают люди. Большинство людей. Но не сами по себе. А под влиянием пропаганды. Последние века у власти были амфибии. Естественно, они вели информационную войну против рептилий. Скоро всё снова будет наоборот.

Я сказал: ты говоришь снова? Опять? Значит, это повторяется? Сначала жабы, потом гадюки. Потом опять земноводные, а за ними снова рептилии? Так это происходит? Сколько лет? Как давно человечество находится под внешним управлением? Неужели со времён администрации Рейгана? Иван Шимода вздохнул и сказал: ты не понимаешь. Мне придётся рассказать тебе всё. С самого начала. Но это не просто. Необходима особая процедура. Нам с тобой придётся переспать.

27

Я догадывался, что мой координатор предвыборного штаба — сумасшедший. Но не подозревал, что он может быть ещё и гадким извращенцем-гомосексуалистом. Я ответил холодно: ты не в моём вкусе. Шимода покачал головой и сказал: я не собираюсь предлагать тебе отужинать собой. И к сексу это не имеет никакого отношения. Можешь не переживать. Твоя девственность останется нетронутой. Я почувствовал себя уязвлённым и огрызнулся: о чём ты вообще, чорт побери, говоришь? Шимода сказал: это что-то вроде сеанса психоанализа. Или гипноза во сне.

28

Для своего предвыборного штаба я снимал помещения бывшего лейб-гвардии Семёновского полка, недалеко от фешенебельного Парадного квартала, в уютном парке Салтыкова-Щедрина, что напротив Таврического Сада. Жители Петербурга знают, что это очень милое место. Конечно, я снимал не весь бывший офицерский домик, из цокольного этажа и двух верхних этажей. У меня была комната на верхнем этаже и пара комнат в цоколе.

Мы расположились наверху. Я лёг на диван, Шимода сел рядом на стул и стал мне что-то рассказывать, что-то нудное, словно он по памяти читал одну за другой статьи из Википедии. Мне стало скучно, и я задремал. И уже сквозь сон до меня доходили обрывки этого «таинственного» знания, о котором написаны мегабайты статей в Интернете.

…Влажный карбон, около 360 миллионов лет назад — расцвет земноводных. Но в это же время появились рептилии. В пермском периоде, около 300 миллионов лет назад, наступила великая сушь. Вымерли почти все виды живых существ, населявших планету Земля. Но рептилии выжили и размножились и в Юрском периоде, около 200 миллионов лет назад, переживали свой расцвет. Они вымерли в следующем, Меловом периоде, около 145 миллионов лет назад. В плейстоцене появился человек, в голоцене возникли человеческие цивилизации, в конце антропоцена они вымерли. Впрочем, это мы забегаем вперёд.

…Массовое пермское вымирание. Все говорят о том как, да почему вымерли динозавры. Это вымирание очень раскручено. У него хороший пи-ар. Но вымирание рептилий в Меловом периоде было лишь одним из пяти массовых вымираний, и не самым масштабным. Самым ужасным за всю историю Земли было Массовое пермское вымирание, когда погибли почти все рыбы, насекомые и, главное, земноводные. Причиной стала великая сушь. И парниковый эффект. То же самое, что нынешнее глобальное потепление, только из-за деятельности вулканов.

…Или вот ещё пляжи. Какой сейчас у человечества образ рая? Пляж, песок, тепло, пальма невдалеке, лазурное море, мелководье. Что это? Это Влажный карбон, друг мой, Влажный карбон! Генетическая память земноводных. Тогда было золотое время амфибий. Они жили в лагунах, недалеко от тёплого моря, они занимались сексом, размножались со страшной скоростью и ничего не боялись, потому что здесь, на границе суши и воды, у них не было никаких естественных врагов. 360 миллионов лет прошло, а жабы всё помнят! И не только помнят, но и транслируют в массовое сознание человечества картины своего блаженства, как высшую и наилучшую цель. На самом деле человек не может жить на пляже. Он же не жаба. Человек на пляже сначала обгорит, потом его будет мутить и тошнить от жары и влажности, потом он заболеет, подхватит инфекцию, на ногах грязь, в ушах мокрый песок, фу, противно.

Человеку гораздо лучше жить на сухих камнях, в горах построить свой дом из камней, или нору выдолбить, и вот феодалы — они были ящерицы — всегда строили свои замки на холмах, каменные замки без всякой там воды, и королева Изабелла Кастильская, королева ящериц, она даже не мылась никогда, хотя и жила во дворце, захваченном у мавров, где в каждой зале были бассейны, а эти мавры, они земноводные, лягушки, головастики, буржуазия, которую надо давить, давить, давить беспощадно, резать, вспарывать животы. У земноводных нет души, нет сердца, они вне закона для нас, для ящериц…

29

В этот момент я проснулся. Да так, словно и не дремал вовсе. Я сказал: стоп. Стоп, Шимода. Я не знаю, что ты пытаешься втемяшить мне в голову. Можешь засирать мои мозги, как тебе вздумается. Можешь трындеть про голоцены и плейстоцены. Хотя, что-то мне подсказывает, ты и сам толком не знаешь, о чём говоришь. Но не трогай Изабеллу. Изабеллу Кастильскую. Изабеллу Католичку. Изабеллу Прекрасную. Мать Испании и мою мать. Мою любовь. Изабелла мылась. Каждый день, два или три раза. Я точно знаю. А то, что пишет Мединский — это бред. Якобы всего один раз она помылась, перед свадьбой. Просто всего один раз об этом было заявлено. Перед свадьбой. В рамках ритуала. В иное время, если кто увидел бы, как моется обнажённая королева, его сразу убили бы. Потому что смертному нельзя на это смотреть. Изабелла мылась. Она любила воду. Море. Океан. Она отправила Колумба открывать Индию и Америку. Изабелла была нашей королевой!

Королевой амфибий? — подсказал Шимода. Я осёкся. Шимода сказал: ну вот, теперь ты сам всё о себе понял.

30

Но Иван Шимода оказался неправ. Я узнал об этом очень скоро.

До дня выборов, до единого дня голосования оставался всего месяц. Когда мне позвонил отец. Он звонил очень редко, и только когда жены не было рядом. Я звонил ему ещё реже. Чтобы не создавать неловкой ситуации. Я вижу внутренним взором, как ему приходилось прятаться, смущённо бормотать, что он перезвонит, когда на дисплее телефона высвечивалось моё имя, если мачеха стояла над душой и ревниво прислушивалась.

Но вдруг он позвонил и сказал, что нам нужно поговорить. Это срочно. И это не телефонный разговор. Я должен приехать.

Мой отец немолод и не очень здоров. Я испугался. Я подумал, что ему поставили нехороший диагноз. С такими тяжёлыми мыслями я немедленно заказал билет на самолёт и вылетел на следующий день. Без особых приключений добрался до нашего городка; в аэропорту я взял такси, которое доставило меня прямо к дому.

Мачехи и её детей не было. По счастью, они гостили у своих родственников. Отец выглядел довольно бодрым, но обеспокоенным. Я принял душ и завис в своей бывшей комнате. Отец позвал меня ужинать и разговаривать. Я сразу спросил: что-то со здоровьем? Отец удивлённо ответил: нет, всё в порядке. Больше вопросов я не задавал. После ужина отец сам начал рассказывать:

Дорогой сын. Я знаю, что ты пошёл в политику. Твоя судьба может непредсказуемо измениться. Поэтому я решил, что должен рассказать тебе правду о твоём… о твоём происхождении. Да, папа — сказал я. И что за тайну скрывает моё рождение?

Отец сказал: дело в том, что ты… ты метис. Полукровка. Я сказал: спасибо, папа. И ради этого ты сорвал меня с предвыборной кампании в самый ответственный момент? Вообще-то я знал. Я не просто полукровка. Я дворняжка. Генетический мусор. Благодаря тебе и нашему дедушке.

Отец скривился: нет. Я не об этом. Я о другом. Ну вот, ты, например, замечал, что некоторые люди, они похожи на некоторых… животных? Да, папа — сказал я. А есть ещё цветочки. У одних цветочков тычинки. А у других пестики. И вот те цветочки, у которых тычинки, тыкают ими в пестики. Но не сами, а через пчёлок. И так появляются новые цветочки. Вся природа — сплошная порнография. Тебе не кажется, что ты поздновато занялся моим половым образованием?

Нет, снова не то — сказал отец. Он бы ещё долго пытался найти правильное объяснение, но я прервал его мучения: если ты о жабах и змеях, то я уже всё знаю. Откуда? — как бы даже и не очень удивился, но сделал вид, что удивился, мой папа. Я ответил предельно честно: мне рассказал Иван Шимода, начальник моего штаба. Отец кивнул головой, словно имя Шимоды было ему знакомо.

Отец налил себе чаю. Выпил полчашки. Достал откуда-то сигарету и закурил прямо на кухне, хотя он давно не курил и в любом случае в квартире курить запрещалось. Мачехой, конечно. Собравшись с мыслями, мой отец, Казбек Сагалаев, стал рассказывать:

Сам я по рождению ящерица. Чистопородная ящерица. Моими родителями были черкес и карачайка, но это ничего не значит. Ведь оба они были рептилиями. И мне суждено было вырасти в нормальную рептилию. Однако я встретил твою мать. А она была лягушкой. Она была прекраснейшей из лягушек, сын мой. И я предал свой класс. Я отдал своё сердце твоей матери, а, значит, всему классу земноводных. Я стал ненавидеть ящериц так же, как ненавидела их она. Когда ящерица сходится с лягушкой, наши, в смысле, рептилии, не очень волнуются. Нам дозволено развлекаться и наслаждаться с земноводными, почему бы и нет. Главное, чтобы в итоге мы правильно женились и остались в своём кругу. А браки между рептилиями и амфибиями всё равно бессмысленны, потому что они обычно бесплодные. Совместное потомство не рождается или не выживает. Слишком разная у нас генетика. Только в одном случае из десяти тысяч ребёнок рептилии и амфибии оказывается жизнеспособным. И вот, надо же было такому случиться… это именно ты. Ты — такой уникальный случай. Поэтому тебя так… тебя так…

Поэтому меня так колбасит, — подсказал я. Да, — согласился отец. Колбасит. И продолжил:

Поначалу мне казалось, что ты, как и я, выбрал класс своей матери. Помнишь, как весело нам было с тобой убивать ящериц? И как ты сопереживал лягушкам? Но потом я узнал, что ты увлекся зороастризмом. Это странно. Ведь среди двух арийских религий, лягушками созданы Веды. Ах, какие прекрасные гимны посвящены лягушкам, символу жизни и торжеству добра! И главная упанишада называется Мандукья — упанишадой лягушки. Убийство змей считается в сутрах праведным делом. Авеста же — это книга ящериц, сухого камня и огня.

У них в секте были прикольные девчонки, папа — признался я. Возможно, дело и в этом тоже — опять согласился отец. Но не только в этом, наверняка. И вот теперь ты создал свою партию. Ты стал политиком. Я переживаю за тебя. Ты больше не сможешь жить в пограничье. Тебе придётся выбрать сторону. Выбрать свой класс. И очень важно, чтобы ты сделал правильный выбор. Последствия могут быть… могут быть самыми… странными. И опасными.

Что же ты посоветуешь мне, папа? — спросил я. Отец ответил: никто не может никому ничего посоветовать в такой ситуации. Ты должен послушать себя. Послушать своё сердце.

«Выбирай сердцем» — вспомнил я старый лозунг. Так вот он, оказывается, был о чём. И стал собираться в обратную дорогу.

31

Вернувшись, я поставил перед своим начальником штаба вопрос ребром. Я сказал: Шимода, мы должны выбрать, кто мы. За кого мы. За белых или за красных. Но сначала расскажи мне, кто из них есть кто по понятиям этой звероводческой масти.

Шимода ответил: это просто. Белые — рептилии, красные — амфибии. Постой-ка, — возразил я. Но ведь красные сейчас совсем не у власти, правят ведь не коммунисты, а ты говорил, что правят жабы. Жабы, — согласился Шимода. Буржуазия. Она ведь и придумала красных и всех этих рассерженных горожан, чтобы сковырнуть феодалов, которые были рептилиями. Ничего не понимаю, — удивился я. А сейчас у нас разве не феодалы, лендлорды и фавориты у власти? Они самые — сказал Шимода, но они как раз жабы, а настоящие коммунисты сейчас — это рептилии. А мы с тобой кто? — окончательно запутался я. А мы с тобой, — Иван Шимода глубоко вздохнул — насекомые. Корм как для жаб, так и для ящериц.

32

В последнюю неделю мы расклеивали по городу листовки, на которых был изображён Мильдонов в виде жабы и Кобелёв в образе гадюки. Хотя, строго говоря, Мильдонов был рептилией, а Кобелёв земноводным, или оба были жабами, просто с разных болот. Сверху рисунка было написано: «Выбери меньшее зло?..». А внизу листовки: «Не выбирай зло! Выбирай добро! СПЕА». И нарисована маленькая милая пчёлка.

33

В день голосования я набрал 6 % голосов и занял 6-е место. Меня обошли все, включая Иванова, Петрова и Савлова. Победил Мильдонов, а Кобелёв всё равно прошёл, хотя и не в Думу, а только в городской парламент, и не в одномандатном округе, а по партийному списку.

Не то, что мне было совсем всё равно, и я не пытался победить. Я ведь не Иван Шимода. Я, конечно, пытался. Я попросил свести меня с ложей рептилий. Тот же Шимода и свёл. Рептилии пообещали мне помочь административным ресурсом, потому что такой у них метод. Но сначала надо было войти в их клан через инициатический обряд. Посвящение состояло в том, что самая старая ящерица вступала с неофитом в телесный контакт, чтобы внести в него так называемое «семя аристократии», или «зерно рептильности», или «голубую кровь» (на самом деле она не вполне голубая, а несколько сероватая и вязкая; ну, да вы знаете). Делалось это обычно через рот. Получив на электронную почту краткое описание обряда, я вежливо отказался.

Я обратился в коллегию жаб. Снова через Шимоду. Интересный деятель этот Иван Шимода. Все его знают. Жабы сказали, что очень рады, что давно за мной наблюдают и что я, несомненно, сделал правильный выбор. И пообещали помочь деньгами. Потому что такой у них метод. Но сначала надо пройти некоторые формальные процедуры. Подписать контракт с Правительством США. И получить в себя так называемый «дух демократии». Дух демократии содержался в клоаке самой старой жабы. И вводился в реципиента при телесном контакте. Делалось это обычно через жопу. Инструкции прислали мне по фейсбуку. Я прочитал и удалил свой аккаунт.

К утру, когда данные со всех избирательных участков были собраны, мы сидели в штабе и пили. На столе стояла водка, по нерасклеенным плакатам был рассыпан плохой купчинский кокаин. Я смотрел на то и на другое и сетовал: трудно выбирать! Даже нам! Каково же избирателю? Вот у меня и папа, и мама была… и я их люблю… а они, они все хотят тебя обязательно… инициировать. И кто в рот, кто в жопу. В том то и дело! — сказал Шимода. А ты не выбирай. И сразу станет легко. Нечего выбирать. Да и некому.

Он пил из гранёного стакана прозрачную жидкость, то ли «балтийский чай», то ли простую газированную воду.

Вспомни. Пиво или водка. Пепси-кола или Кока-кола. Единая Россия или Справедливая. Брюнетки или блондинки. Ты всегда выбираешь, выбираешь. Потому тебе и кажется, что ты — есть. И так тебе тяжело.

Что же делать, Шимода? — спросил я. На выборы не ходить? В политике не участвовать? Телевизор не смотреть? Разве же это выход?

Не выход, — согласился начальник штаба. Бревно тоже не ходит на выборы. Однако это не делает его просветлённым. И Шимода пнул ногой бревно, вернее, то, что показалось ему бревном, хотя это было ведро, и оно покатилось по полу с глухим стуком.

Что же будет? — спросил я. Что нас ждёт? Всегдашняя ебля между жабами и гадюками? Нет, — твёрдо ответил Шимода. Настанет день, и миллионы рабочих пчёл поднимутся в воздух, оставив внизу агонизировать рептилий и земноводных, сплетённых между собой в причудливых позах из Кама-сутры, и понесут пыльцу от тычинок к пестикам, и каждая пчела будет понимать, что нет никакой пчелы, а есть только цветы и любовь, любовь между цветами, и то, что соединяет влюблённых — это и есть мы, и наш труд, и нам нечего терять, кроме гравитации, а то, что нас ждёт — это равенство, братство, небо и вечная жизнь.

В последний раз я видел Ивана Шимоду там же, где мы познакомились: на лётном поле у посёлка Сельцо Волосовского района. Шимода прыгал с парашютом, я стоял и смотрел внизу. В тот день стропы спутались, внезапно налетевший вихрь понёс моего начальника штаба на линии высоковольтных передач, что-то оголилось, замкнуло и там, вдалеке, где-то, где мне не было видно, он сгорел, как мотылёк над керосиновой лампой. А пока я видел его в бело-голубом, цвета талого снега небе, он был похож на семя одуванчика, летящее над коротким летом.

Content

Жабы и гадюки
Документально-фантастический роман о политической жизни и пути к просветлению в тридцати трёх коэнах
Герман Садулаев

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33