Клоос Марко

Счастливая Тринашка

Марко Клоос

Счастливая Тринашка

Во Флоте есть традиция: самый новенький командир десантного корабля в отряде всегда получает корабль, который больше никому не нужен.

Моим обноском была «Счастливая Тринашка». Технически говоря, с ней всё было в порядке. Она была экземпляром старого типа «Оса», а не новой «Стрекозой», но большая часть нашей эскадрильи всё ещё летала на Осах. Но пилоты — суеверные ребята, и они решили, что «Счастливая Тринашка» была несчастливым кораблём. Перед тем, как она досталась мне, она потеряла два полных экипажа, один из которых был к тому же с набитым до отказа отсеком для десанта. Оба раза они вытаскивали корабль, отмывали его, и снова подлатывали. Корабль, переживший потерю всего экипажа, сам при этом не уничтоженный, это очень необычная вещь — а выживший два раза настолько редок, что я никогда не слышала о таких вещах ни до, ни после.

Её бортовой номер на самом деле не был 13. На своих крыльях цвета хаки она носила тёмно-красную 5. Но один из авиамехаников обнаружил табличку с её сборочным номером, когда однажды заменял несколько вышедших из строя деталей, и всех вокруг облетела новость о том, что серийный номер несчастливого корабля был 13-02313. Мало того, что начальные и конечные цифры в нём были 13, но и все цифры её серийного номера также в сумме равнялись 13. Таким образом, её назвали «Счастливая Тринашка» и поместили на хранение в качестве холодных запасных частей, пока им не понадобится планер для нового второго лейтенанта. Затем они сдули с неё пыль, обновили компьютеры и передали мне ключи.

Она пришла с новым бортмехаником — старшим сержантом Фишером. Я встретила его впервые, когда спустилась в складской ангар, чтобы оформить получение моей новой машины. Он уже был занят с ней, подключая все виды диагностического оборудования к портам данных в её потрохах. Когда я впервые обошла «Счастливую Тринашку», я заметила, что он уже нарисовал моё имя на броневом поясе под одним из иллюминаторов пилотской кабины: 2-й л-т Хелли «КОМЕТА».

— Я взял на себя смелость, — сказал сержант Фишер, когда я провела пальцами по трафаретным буквам моего позывного. — Надеюсь, вы не возражаете, мэм.

— Вовсе нет, — сказала я ему. — Она действительно твоя в любом случае. Я просто буду брать её время от времени.

Он улыбнулся, явно довольный тем, что был назначен пилоту, который знал правильную цепочку владения в эскадрилье десантных кораблей.

— Не обращайте внимание на разговоры. Я имею ввиду, насчёт того, что она несчастливая. Она хороший корабль. Я проверил её сверху донизу, и она в лучшей форме, чем некоторые из новых колымаг.

— Разговоры меня не волнуют, сардж, — сказала я ему. — Я не суеверная. Это просто машина.

— Нет, мэм, — ответил сержант Фишер, и улыбка на его лице превратилась в самодовольную ухмылку.

— Она не просто машина. Они все обладают личностью, так же как вы и я.

Ладно, «Счастливая Тринашка» была личностью. К счастью, её личность хорошо сочеталось с моей.

Я летала на десятках десантных кораблей Оса, начиная с базовых моделей A1, которые в основном используются в качестве тренажёров, до новейших Ос-Виски, которые настолько переполнены апгрейдами, что они могли бы также дать им своё собственное имя класса. Ни один из них не обладал таким же отзывчивым контролем, как «Счастливая Тринашка». Осы всегда были дёрганными, в любой версии — вы должны пилотировать их кончиками пальцев, потому что они очень чувствительны к управляющим воздействиям. Но Оса не любит тяжёлой руки на штурвале. «Счастливая Тринашка» была даже более дёрганной, чем обычная Оса, но как только вы раскусили её, вы могли бы осуществлять манёвры, которые большинство новых пилотов могли бы счесть физически невозможными. Что-то в «Счастливой Тринашке» было правильным. Может быть, это были гармоники планера, может быть то, как все её части синхронно работали друг с другом — но её пилотирование давало ощущение, что вы были неотъемлемой частью корабля, а не просто её пилотом.

У нас с Тринашкой было пять недель, чтобы привыкнуть друг к другу, прежде чем нас впервые бросили бой вместе. Мы были в хвосте звена из четырёх кораблей, которому было поручено переправить партию Космических Пехотинцев до уединённой луны Проциона Bc. Мы выбили с орбиты и подавили местный китайский гарнизон, и теперь 940-й полк КП собирался выпрыгнуть на пути у отступающих китайских войск, чтобы прикончить их, прежде чем они смогут сплотиться и перегруппироваться.

Разведка так и не поняла, что в тот день пошло не так. Я не знаю, удалось ли китайцам взломать нашу защищённую боевую сеть, или это был просто случай действительно дерьмовой удачи. Что я знаю, так это то, что наше звено десантных кораблей спустилось вниз, чтобы позволить бойцам высадиться возле линии хребта, и что весь ад разверзся, как только мы ударились о землю. Зона приземления была пристреляна этими новыми автономными зенитными установками, которые китайцы ввели в строй — тридцать шесть стволов в шести рядах по шесть, каждый из которых сложен спереди назад с наложенными боекомплектами. Все это подключено к пассивному модулю опознавания «свой-чужой» и радару ближнего действия и установлено вне поля зрения. Мы не замечали их на наших сканерах вероятных угроз, пока они не открыли огонь. Каждая из этих штук делает четверть миллиона выстрелов в минуту, и, хотя каждый отдельный снаряд не наносит слишком уж большого ущерба бронированному десантному кораблю, совокупный эффект подобен наведению водяного шланга высокого давления на муравейник.

Мы приземлились построением в виде ромба. «Счастливая Тринашка» была в хвостовой части ромба, самой дальней от ряда оружейных установок, поджидающих нас. Это спасло наши задницы в тот день. Мой бортмеханик только выпустил хвостовую рампу, когда я увидела сотни дульных вспышек, освещающих ночь перед нами.

Я закричала сержанту, чтобы он поднял рампу, и пришпорила двигатели, чтобы снова оторваться от земли. Идущий перед нами лидирующий десантный корабль уже начал высаживать свой взвод, и половина их солдат уже были снаружи корабля и находилась на линии огня. На мгновение, я полностью намеревалась бросить свою птичку между высаженными войсками и пушками, но затем лидирующая Оса просто взорвалась прямо передо мной. Один мгновение, он завис над землёй, солдаты КП ищут укрытие вокруг него, а в следующий момент она стала просто облаком частей, разлетающихся во все стороны.

В этот момент я снова подняла нас в воздух. «Тринашка» пролетела примерно триста метров хвостом назад, чтобы сохранить броню на брюхе между нами и пушками. Затем я развернула корабль, сделала самый низкий вираж, который когда-либо делала, и покинула посадочную зону со скоростью в сто тридцать процентов аварийной мощности.

«Счастливая Тринашка» оказалась единственным выжившим десантным кораблём в тот день. Банши-72, корабль, который взорвался передо мной, разлетелся по площади более чем в четверть квадратного километра, вместе с двумя его пилотами, его бортмехаником и тридцатью восемью солдатами КП в полном составе. Банши-73 и 74 были настолько искорёжены, что они так никогда и не взлетели с луны, и Флот должен был послать звено Сорокопутов, чтобы уничтожить планеры в том месте, где они совершили свои аварийные посадки. У «Счастливой Тринашки» не было даже царапин на её новой краске.

После того, как я завела корабль обратно в стыковочный захват, я начала дрожать, как лист на сильном ветру, и не останавливалась в течение двух часов. Мысленно, дрожь длились намного дольше. Я до сих пор виню себя за то, что не нырнула сразу в этот посадочную зону и не повела огонь на подавление по этим оружейным установкам, хотя я сделала именно то, что вы должны делать, когда в автобусе полно грязных ног — вы уходите от опасности и сохраняете солдат в безопасности.

Никто из тех, кто был на Банши-72 не выжил. Тридцать один солдат и один пилот погиб на Банши-73, а ещё четырнадцать солдат и бортмеханик погибли на Банши-74. Эх, я всё ещё виню себя за то, что не вернулась, чтобы помочь им, несмотря на то что я всё сделала точно по учебнику.

Но в первый раз, когда какой-то осёл, первый лейтенант из КП, отчитал меня за то, что я не осталась в опасной зоне высадки на Проционе Bc, я дала ему по носу, и хорошо добавила собственным металлическим подносом для еды. Это был почти катарсический опыт, который стоил сорока восьми часов на гауптвахте.

После этого я совершила ещё девятнадцать боевых вылетов на «Счастливой Тринашке». Я переправляла войска в бой, сбрасывала припасы, совершала наземные атаки и подбирала команды разведчиков из враждебных миров. За всё это время на моём корабле не было ни одного пострадавшего. Три раза из девятнадцати моя «Счастливая Тринашка» была единственной способной летать единицей в конце миссии. Она каждый раз благополучно возвращала нас домой, даже когда наземный огонь был настолько сильным, что вы могли бы выйти из кабины и спуститься на землю по осколкам шрапнели. После того, как десятая миссия подряд завершилась, а на моём корабле не было ни одной царапины, другие пилоты фактически начали это понимать и назвали её «Счастливой Тринашкой».

Затем настал день, когда мы получили пару прям-только-с-завода Ос-Виски, настолько новых, что их пилотские кресла всё ещё были покрыты полиэтиленовой плёнкой. Как правило, парочка совершенно новых кораблей в эскадрилье запускает сложную серию нисходящих замен, когда старшие пилоты забирают себе новых птичек и передают своих старых по списку младшим жокеям. На этот раз ко мне подошел подполковник Коннолли и предложил мне совершенно новую Осу-Виски, которую он должен был получить, если я отдам ему взамен «Счастливую Тринашку».

Было исключительно приятно отклонить его предложение.

У Флота есть другая традиция: как только вы найдёте что-то, что работает для вас, и вы привязываетесь к нему, в конечном итоге вы потеряете это.

«Счастливая Тринашка» умерла в холодный и солнечный день на одной пустынной скале около Фомальгаута. Она не была сбита в небе или растоптана Лэнки. Я убила её сама.

Я отправилась на планету за разведывательной группой, которая была обнаружена. Когда мы добрались до точки встречи, наши четверо разведчиков были окружены, похоже, целой ротой русских. Мне и раньше приходилось делать горячие эвакуации, но никогда не приходилось вытаскивать наших парней из объятий половины планетарного гарнизона.

Русские солдаты не очень-то хотели, чтобы их добычу унёс одинокий десантный корабль. Как только я влетела в зону эвакуации, в нашу сторону выстрелило всё что могло стрелять. Судя по количеству ракет, выпущенных с поверхности, каждый солдат этой роты должен был взять с собой на эту охоту ручную зенитную установку. Мой сканер угроз засветился, и вскоре я была занята уклонением от ракет и запуском контрловушек. Всё это время ребята на земле кричали нам, чтобы мы вернулись и вытащили их из этого бедлама. Наконец, наземный огонь немного ослаб, и я вернулась назад к нужному месту, положив большой палец на кнопку запуска.

Русские прижали нашу команду к земле, и их передовой взвод был настолько близок к нашим парням, что вы бы не смогли проехать на пикапчике через пространство между ними, не переехав через чьи-то ноги. Я сделала близкий проход паля из пушек, и русские побежали в укрытие. К тому времени я привлекла внимание всей роты, и все они направили свои винтовки и ручные пулемёты в небо и открыл огонь. Огонь лёгкого стрелкового оружия, дзинькающий о броню «Счастливой Тринашки», был настолько плотным, что звучал как град в ледяной буре. На следующем проходе я опустошила большинство ракетных блоков на своих внешних подвесках боеприпасов, дала инструкции второму пилоту, чтобы он не стеснялся использовать нашу носовую пушку, а затем поставила наш корабль прямо между русскими и нашей побитой разведывательной командой.

Старший сержант Фишер был самым храбрым бортмехаником, который у меня когда-либо был. Он опустил рампу в ту же секунду, как только наша птичка ударилась о грязь, и выскочил помочь раненым парням-разведчикам забраться на наш корабль, даже несмотря на то, что огонь наступающих взбивал повсюду маленькие фонтанчики пыли. Только один из парней из разведки всё ещё мог идти по трапу на собственных ногах. Сержант Фишер трижды выходил за оставшимися парнями, каждый раз преодолевая пятьдесят ярдов стрельбища на котором продолжалась стрельба, притаскивая по двести фунтов разведчика, закованного в броню, за каждый рейс. В конце концов он вернул всех в трюм, и я изменила указатель тяги, уводя нашу птичку с земли и оттуда.

Далеко мы не улетели. Русские вызвали свой собственный штурмовик для поддержки, и ему удалось подкрасться к нам прямо над землёй, не засветившись на сканере вероятных угроз. Когда услышала резкий щебечущий звук от датчика предупреждения радара я была сосредоточена на том, чтобы держать нас на низкой высоте и высокой скорости. Должно быть, он был почти над нами, когда запустил ракеты, потому что у меня даже не было времени, чтобы нажать на кнопку отстрела моих ловушек. Русская ракета попала прямо в наш правый двигатель, который работал на сто двадцать процентов, и взорвала его к чертям. Секунду или две мы направлялись к земле со скоростью в семьсот узлов, но затем я справилась и вывела корабль из штопора, в который мы были сбиты. Я указала ей на голубое небо и пришпорила её последний оставшийся двигатель.

Русский был так близко позади нас, что в итоге перестал нас обстреливать, что было удачей, потому что все четыре моих ракеты Щитомордник класса "воздух-воздух" были на кончиках крыльев. Я запустила две из них «холодными», подождала, пока русский пилот сбросит свои ловушки, а затем запустила оставшуюся пару прямо ему в задницу с надёжным захватом. Одна прошила его левый двигатель, а другая отрубила последнюю треть хвоста его корабля вместе с хвостовым рулём и вертикальными стабилизаторами. Мы были всего в тысяче футов от поверхности, и русский пилот едва успел катапультировать свой экипаж, прежде чем его корабль рухнул в скалы и превратился в прекрасный огненный шар.

Наш корабль был лишь в чуть лучшем состоянии. Я стабилизировала нашу высоту и позволила компьютеру выяснить, насколько сильно мы пострадали. Русская ракета уничтожила наш двигатель, а разлетевшиеся обломки разорвали главную шину данных вместе с тремя из четырёх гидравлических линий. Мы всё ещё могли летать, но лишь едва-едва, а о космическом полёте не могло быть и речи. Из-за раненых парней-разведчиков в трюме мы не могли поступить так же, как русские и катапультироваться, поэтому я оставила в покое дроссель и начала искать подходящее место, чтобы опустить мою раненую птичку.

Луна Фомальгаута — скалистый, пыльный кусок дерьма, как и большинство мест, где мы сражаемся с РКА. Она выглядела как пустыня в штате Юта, куда я отправилась в учебку, только совсем без растительности, которая была у нас там. С моим оставшимся двигателем, начинающим выкашливать свои внутренности, я не могла быть слишком разборчивой, поэтому выбрала первый попавшийся участок земли, который выглядел достаточно ровным и свободным от камней, и направила всю оставшуюся энергию, которая оставалась в потрёпанном корабле, на смягчение нашего спуска. На самом деле мы ударились о землю достаточно легко, чтобы я выпустила полозья и выполнила правильное трёхточечное приземление. То, как была расположена посадочная площадка, означало, что я должна была сделать свою последнюю посадку лицом к тому пути, которым мы пришли. Это в итоге оказалось нашей последней удачей. Посадка на полозья означала, что носовая турель всё ещё могла вращаться, а при заходе на посадку корабль встал на опоры, указывая на плато, с которого мы только что подобрали нашу разведывательную команду.

Как только мы оказались на земле, я выключила двигатель, чтобы его не разорвало в клочья. В тот момент «Тринашку» ещё можно было спасти — у неё не было двигателя и её побило шрапнелью, но уже дважды её чинили, когда она была в состоянии близком к списанию. Наша электрическая система всё ещё работала, и я послала сигнал бедствия, в то время как сержант Фишер опустил хвостовую аппарель и начал вытаскивать людей из корпуса. Но когда мой второй пилот потянулся к главному выключателю, чтобы полностью выключить корабль, я отмахнулась от него.

— Просто оставьте её включённой, пока батареи не разрядятся, — сказала я ему.

Мы были в пределах видимости плато, где полроты взбешённых русских морских пехотинцев наблюдали за нашим спуском, и не прошло и двух минут после приземления, как приёмник предупреждения об угрозе снова начал чирикать. Я взглянула на него и увидела, что на нас нацелены миллиметровые радары ближнего радиуса действия, вероятно, от русской версии наших штурмовых ракетных установок «МАРС». Одна из них могла взорвать то, что осталось от "Счастливой Тринашки", но мы были на пределе их эффективной дальности, а на моём корабле всё ещё была система противодействия. Я перевела систему в автономный режим и встала с кресла.

— Сержант Фишер и лейтенант Дентон, заберите отсюда этих десантников и укройтесь где-нибудь.

— Принято, мэм, — сказал лейтенант Дентон. — Каков план?

— Вы ждёте эвакуационных птичек и сидите тихо. Я запрыгну в кресло стрелка и прогрею пушку. Двигаемся. Бегом марш!

— Ну нужно геройствовать, мэм, — сказал сержант Фишер снаружи корабля. — Мы все пойдём в укрытие, и возьмём несколько винтовок из арсенала.

— Я уйду, как только в пушке кончатся снаряды. А теперь двигайтесь и держитесь подальше от корабля. Спасательные птички не доберутся сюда раньше русских, и я запущу самоуничтожение перед тем, как уйти.

Я жестом велела лейтенанту Дентону покинуть кабину и забралась в кресло наводчика, чтобы взять на себя управление носовой турелью корабля. Я даже не успела пристегнуться, как снова прозвучало предупреждение об угрозе, и пыль на плато в миле от нас взметнулась от запуска пары ракет.

Вы можете подбить Осу с помощью штурмовой ракеты, но это должен быть удачный выстрел. Эти ракеты предназначены для использования против наземных укреплений и крупных биологических целей, таких как Лэнки, а не быстроходных десантных кораблей со сложным электронным боевым комплексом. Даже находясь на земле, Оса — нелёгкая цель для оператора ракеты. Глушилки поразили головки самонаведения приближающихся ракет, они потеряли цель и взорвались в скалах, прежде чем пролетели половину своего пути. Русские попробовали ещё раз, на этот раз тремя ракетами, но то, что они стояли на месте, просто сделало помеховый комплекс моего корабля ещё более эффективным, и они потеряли цель почти сразу, как только вышли из пусковых контейнеров.

Линия прицеливания работает в обе стороны. Я подключила шлем к пульту управления наводчика, выкрутила увеличение прицела на максимум и откинула большим пальцем предохранительную крышку на ручке управления огнём. Затем я отплатила им тем же.

Носовая турель Осы — это трёхствольная двадцатипятимиллиметровая пушка, которая стреляет безоболочечными снарядами с темпом одна тысяч двести выстрелов в минуту. С расстояния в милю, взрывы от попаданий снарядов выглядели так, словно на линии хребта родилась цепь крошечных извергающихся вулканов. Я удерживала спусковой крючок около пяти секунд и водила стволами по гребню слева направо. Последующих ракетных выстрелов от русских не последовало.

Мой стрельба из пушки дала нам около пяти минут. Я потратила это время, чтобы стереть данные из памяти моего корабля, сделав её такой же пустой, какой она была в резервном ангаре. Механизм самоуничтожения разнесёт корабль на мелкие осколки, но иногда он не срабатывает должным образом, и нам всем было приказано провести лоботомию наших птичек, если мы бросим их на вражеской земле. К тому времени, как я закончила, русские снова набрались храбрости, чтобы стрелять в нас, на этот раз из ручного стрелкового оружия. Я снова заняла своё место в кресле наводчика и стала стрелять очередями по вероятным укрытиям. Мой экипаж покинул корабль и занял позицию в нескольких сотнях метров позади птички, вне линии огня. Русские жаждали крови, и, если бы им удалось обойти зону, прикрытую моей орудийной башней, они бы всё равно всех нас прикончили.

В течение следующих десяти минут это была дуэль — моя автопушка против их винтовок и пистолетов. Каждый раз, когда я замечала движение на каменистой равнине перед собой, то давала короткую очередь по этому месту. Я не знаю, скольких из них я на самом деле убила, но я не убила достаточно, чтобы обескуражить остальных, потому что они продолжали приближаться, и их огонь становился всё более точным. «Оса» сотрясалась от ружейного огня, но некоторые из винтовок были заряжены более пробивными зарядами, и бронированное стекло кабины начало разваливаться под кумулятивными ударами. У одного из русских была крупнокалиберная противотанковая винтовка, и первый выстрел этого зверя прошёл прямо через середину моей центральной панели в кабине и пробил кресло пилота, в котором я сидела, пока мы не приземлились. Я присела на корточки за передней панелью и продолжала отстреливаться, посылая и посылая в них разрывные снаряды и наблюдая, как счётчик боеприпасов опускается до трёх, а затем и двух цифр.

Когда один из их выстрелов попал в меня в первый раз, я даже не поняла, что в меня попали. Я просто почувствовала, как что-то мокрое стекает по моей правой руке и капает с кончиков пальцев, и когда я оторвалась от прицела, чтобы посмотреть, что это, я увидела, что что-то промелькнуло через рукав моего лётного комбинезона. Пока я смотрела на свой намокающий рукав, очередная вспышка огня, наконец, полностью разрушила переднюю панель, и я получила осколок в ту же руку, почти в локоть. Это было чертовски больно.

Я предполагаю, что они поняли, что попали в меня, когда я не сразу открыла ответный огонь, потому что в этот момент огонь противника усилился. Я думаю, что каждый русский, оставшийся живым между этими камнями, начал стрелять по кабине «Счастливой Тринашки». В любом случае, у меня почти не осталось снарядов, поэтому я выскользнула из кресла стрелка и упала на пол, а стрелки и вольфрамовые дротики из русских пушек взорвали кабину прямо над моей головой. Я пробралась через открытый люк и закрыла его здоровой рукой. Звук выстрелов по ламинированной брони звучал как град, ударяющийся о оконное стекло.

Я вскочила, добежала до корабельного арсенала и взяла винтовку и подсумок с магазинами, а затем подскочила к переборке, в которую был встроен рычаг запуска самоуничтожения Осы.

Сбросить предохранитель и потянуть за рычаг — всё равно, что приставить пистолет к голове щенка и нажать спустить курок. Но я знала, что она больше никогда не полетит, и не хотела, чтобы она превратилась в военный трофей, стоящий перед казармой какой-нибудь русской роты. У Тринашки будет быстрая смерть, и не останется ничего, чтобы ржавело где-нибудь на свалке.

Я утопила рычаг. Затем схватила свою винтовку и бросилась по десантному отсеку, вниз по опущенной хвостовой аппарели и наружу.

Русские сначала меня не заметили, потому что между ними и мной был корпус «Счастливой Тринашки», и к тому времени, когда их люди с флангов заметили меня, я уже была в пятидесяти ярдах и бежала в укрытие. Конечно, они всё ещё стреляли в меня. Удивительно, как быстро вы можете бежать, когда пули, выпущенные из вражеских винтовок, поднимают фонтанчики пыли рядом с вами. Механизм самоуничтожения на Осах имеет отсрочку в пятнадцать секунд, до того, как он создаёт взвесь из топлива внутри корабля, чтобы получилась огромная бомба объёмного взрыва. Мои напарники по кораблю уже укрылись за уступом скалы, примерно в восьмидесяти ярдах от меня, и я успела добежать до них за пару секунд до этого срока.

Ничего не произошло.

Я ждала ещё десять, двадцать, а потом тридцать секунд, уткнувшись лицом в грязь и прикрыв уши руками, ожидая, когда «Счастливая Тринашка» разлетится на части, как гигантская граната, но всё, что я слышала, это стаккато винтовок русских. Через минуту или две я выглянула за выступ скалы и увидела «Счастливую Тринашку» всё ещё стоящую на том же месте, дымящую разбитыми двигателями, и русских морских пехотинцев, наступающих на нас под открытым небом. Не было никакого способа оторваться от русских с нашими ранеными, особенно когда они поняли, что мы застряли в этом курятнике. Оставалось сделать только одно — продать себя как можно дороже. Я снова пригнула голову, проверила состояние магазина своей винтовки и подала сигнал остальным, чтобы они начали действовать.

Небо над головой было прекрасного кобальтово-голубого цвета, и даже в планетарный полдень были видны звёзды. Я знала, что наше Солнце было среди них. На мгновение меня поразила мысль о том, что с того момента, как фотоны покинули Солнце, я успела родиться, вырасти, получить образование, вступить в Корпус Обороны Содружества и научиться летать на десантном корабле, и я всё ещё опережала свет, идущий к Фомальгауту на несколько дней.

Затем я переключила свою винтовку на огонь очередями и поднялась, чтобы сражаться, потому что больше ничего другого не оставалось.

Нас было семь против пятидесяти, и большинство из нас были ранены. Когда мы бросились в атаку, русские были застигнуты врасплох, и наши первые выстрелы уничтожили полдюжины из них. После этого мы облажались. Они знали, где мы были, они знали сколько нас, и у них была «Счастливая Тринашка» в качестве укрытия. Нам удалось сразить ещё двоих или троих, а затем ответный огонь заставил нас броситься в укрытие.

— Мне удалось связаться с Флотом, — сказал мне старший сержант Фишер сквозь грохот выстрелов. — Поддержка уже в пути. Расчётное время прибытия — десять минут.

— Это отлично, — ответила я. — Ты говоришь по-русски? Крикни этим парням, чтобы они сделали перерыв на отлить до этого момента, и с нами всё будет в порядке.

В следующий раз, когда я подняла голову, чтобы открыть ответный огонь, я бросила взгляд на «Счастливую Тринашку» и увидела, что русские окружили её, используя бронированный корпус как укрытие.

Я никогда не смогу наверняка сказать, как я поняла, что должно было произойти. Там, вокруг, в воздухе что-то было — что-то похожее на жжёный запах озона, и странный звук, похожий на пьезо-электриечские щелчки. Казалось, что сам воздух был напитан электричеством. Всё, что я помню, это то, что я нырнула обратно за выступ скалы и крикнула остальным, чтобы они укрылись, присели, пригнулись к чёртовой матери.

«Счастливая Тринашка» взорвалась с самым громким взрывом, который я когда-либо слышала в своей жизни. Ударная волна от взрыва прошла сквозь скалу и сбила всех нас с ног. В следующее мгновение воздух стал настолько густым от пыли, что я не могла видеть собственных рук.

Я понятия не имею, сколько времени мы просидели, съёжившись за выступом скалы, слепые и глухие, а сверху на нас сыпались обломки и пыль. Русские могли бы легко прикончить нас в этот момент, если бы они ещё были там. Когда пыль наконец осела, и мы собрались с силами чтобы выбраться, маленькое плато, где приземлилась «Счастливая Тринашка», было чистым. На том месте, где только что стоял корабль, в скале зияла неглубокая впадина, и во все стороны расходились полосы черных ожогов. Вокруг горели и тлели обломки десантного корабля, и ни один из них не был больше стола.

«Счастливая Тринашка» оказала мне последнюю услугу. Взрыватель для самоуничтожения был отложен до тех пор, пока русские не залезут внутрь корабля — до тех пор, пока взрыв не принесёт наибольшую пользу.

Я не из суеверных пилотов. Моя рациональная сторона знает, что это была техническая случайность, задержка в спусковом механизме, цепь, которая не закрылась вовремя, удачный дефект. Но часть меня хочет верить, что корабль спас мне жизнь в тот день — что эта коллекция деталей, скреплённых болтами тридцать лет назад на фабрике на Земле, Оса-С, как и тысяча других, и всё же, как ни один другой корабль, на котором я когда-либо летала, знала о нашей опасности и принесла себя в жертву в нужный момент, в последнем акте служения своему пилоту.

Кавалерия, как это часто бывает, опоздала на десять минут. Сорокопуты сделали несколько проходов над нашими головами, но если из русских кто-то ещё был жив, то они благоразумно не покидали укрытий. Через двадцать минут прилетела пара поисково-спасательных кораблей и подобрала нас.

Пока мы ждали десантные корабли, сержант Фишер поднял что-то из грязи, быстро осмотрел и сунул себе в карман. Позже, когда мы были уже привязаны к нашим прыжковым креслам и возвращались на корабль, висящий на орбите, он достал этот предмет и, не говоря ни слова, передал его мне.

Это была часть номерной таблички от «Счастливой Тринашки», скрученная и обугленная с обоих концов. Имя изготовителя отсутствовало, но на искорёженной полоске стали я отчётливо разглядела её серийный номер: 13-02313.

Я закусила губу и, не говоря ни слова, сунула номерную табличку в карман.

Нас подлатали и наградили медалями. Я рекомендовала представить сержанта Фишера к награждению Серебряной Звездой, и он получил её. Капитан разведывательного отряда, который мы подобрали, тоже рекомендовал представить меня к награде. Начальство дивизии посмотрело записи и решило, что я должна получить за Фомальгаут Крест Лётных Заслуг. Два месяца спустя меня вызвали на ангарную палубу, и командир полка прицепил КЛЗ на мой мешковатый лётный комбинезон.

Я не отказалась, хотя и не хотела его. Вы не отказываетесь от наград только потому, что думаете, что не заслуживаете их. Если бы пилоты десантных кораблей начали так делать, то единственными людьми, носящими эти ленточки, были бы конторские крысы, офицеры, которые позволяют их приятелям награждать их после выполнению миссий по стрельбе в молоко на дистанцию в половину парсека. Продвижение по службе означает набор очков, а эти ленточки добавляют их много. Я взяла медаль, отдала честь и улыбнулась, как хороший второй лейтенант, который хочет когда-нибудь стать капитаном.

Но, вернувшись в свой кубрик, я достала КЛЗ из его шёлкового футляра и положила в нагрудный карман парадной униформы, которую ношу не больше раза в год. Потом достала фрагмент номерной таблички «Счастливой Тринашки» и положил в футляр от медали. Он казался мне более подходящим жильцом для этого милого маленького футляра с шёлковой подкладкой.

Конечно, мне дали новый корабль. В конце концов, я получила совершенно новую Осу-Виски. Это отличный корабль, новейшая и самая совершенная версия десантного корабля «Оса», вдвое мощнее и имеющий в четыре раза больше возможностей чем моё старое ведро с болтами.

И всё же, я в одну секунду обменяла бы её, если бы смогла вернуть «Счастливую Тринашку» хотя бы на мгновение.

Content

Клоос Марко Счастливая Тринашка

Марко Клоос Счастливая Тринашка