Татьяна Александровна Алюшина

Руки моей не отпускай

© Алюшина Т., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Зима

Конечно, ехать было глупостью, особенно под вечер, когда уже неотвратимо чувствовалось приближение ненастья, а в воздухе, в пространстве нависло какое-то особое напряженное ожидание, предвещающее нечто мощно-разрушительное, как часто бывает перед сильной бурей или грозой.

«Надо возвращаться», – снова с досадой подумала Ася, тревожно поглядывая по сторонам и констатируя про себя, что обстановочка за бортом ее машины становится пугающей. Фиговой становится, прямо скажем, эта самая обстановка-то.

Снегопад все усиливался, ветер наддавал так, что машину теперь постоянно приходилось подруливать, удерживая джип на дороге и ощущая буквально всем телом, как его довольно прилично сносит от каждого сильного удара ветра, в основном в левый бок. Видимость стремительно падала, и свет фар уже практически не пробивал крутящийся снежный вихрь, да и темень рухнула как-то в один момент.

– Вообще караул, что за карусель! – проговорила она вслух, чтобы хоть голосом как-то себя подбодрить, а то совсем уж что-то страшно стало. – Блин, как-то ни разу не весело. Где я хоть еду? – спросила себя Ася погромче и посмотрела на экран навигатора. – А поди пойми где… – постучала она пальцем по экрану.

Дикой силы вещь, бодрый помощник GPS показывал какую-то совершенно несусветную хренотень, уверяя, что ее машина в данный момент движется где-то в районе города Орла, и предлагал маршрут до Москвы в несколько сотен километров.

А вот не всё, видимо, ладно с американской системой навигации, не тянет она, забугорная красавица, когда сталкивается с русской зимой, так сказать «а-ля натюрель», тупит понемногу.

– «Да-а-а, умел Ваня завести, как говаривала жена Сусанина», – вспомнилась Асе, как нельзя кстати, фраза из какого-то КВН.

Ладно, пофиг на ту навигацию, сбиться с маршрута она не могла, потому что, вырулив на московскую трассу, так по ней и катилась, никуда не сворачивая, но хотелось бы, как говорится, знать наверняка, насколько далеко она таки успела отъехать.

То, что надо возвращаться, стало совершенно очевидно практически сразу, как только Ася повернула с районной дороги на трассу, получив при этом маневре первый же сильнейший, вполне реально ощутимый напор ветра в бок машины, а потемневшее практически в момент до ночной черноты небо вдруг обрушило на землю снегопад.

Вообще-то приступ здравомыслия случился с ней даже не в тот момент, когда мощным порывом ветра повело по дороге джип, а гораздо раньше, еще до того, как она решилась вернуться в Москву на ночь глядя. Откровенно говоря, налаживаться куда-то ехать категорически не следовало изначально, особенно после штормового предупреждения, переданного по всем местным каналам телевидения и радиовещания, да и по центральным московским. По расчетам синоптиков, надвигающийся сильнейший циклон должен был накрыть столицу в ближайшие четыре часа.

Так то столицу – пока он до нее дойдет, а здесь стихия взяла да разбушевалась раньше и куда мощнее всех прогнозов синоптиков.

Но этот факт Асе пришлось осознать уже в пути.

Ехать ужасно не хотелось, да она и не поехала бы – с чего это, скажите на милость, ей вдруг бросать прекрасную компанию хороших друзей, в замечательном, прямо сказочном, месте и прерывать чудом выпавший отдых.

Но позвонил Сеня.

Охохонюшки-хо-хо. Вот Сеня позвонил… И началось.

Он стенал, увещевал, жаловался, взывал к ее состраданию и любви, напоминал про долг жены и говорил, что она его совершенно забросила, и обещал помереть в ее отсутствие от ужасной простуды, температуры и болей в сердце, брошенный один в квартире на произвол судьбы. Проигнорировав тот факт, что аккурат вчера капризничал ровно по противоположному поводу: что не хочет никуда ехать, тем более так далеко, и не желает ни с кем общаться, тем более с ее друзьями («что ему эти люди?»), и вообще он мечтает только об одном – остаться в одиночестве и побыть в тишине, которой, кстати, между нами говоря, было у него и так вдоволь, а она может ехать, куда хочет, и не мешать ему наслаждаться покоем.

О-хо-хо еще раз.

Он капризничал, бурчал, уговаривал и настаивал, чтобы Ася немедленно приехала и спасла его от всего вышеперечисленного и от самого себя, скучного и одинокого, как старый брошенный сапог, и спасла от еще какой-нибудь напасти, которая непременно с ним случится, если она не приедет, потому что ему без нее фигово, а они и так практически не видятся…

И всё давно было Асе понятно про него и про эти его приступы вредности и капризы по случаю и без оного, и давно было пора что-то решать с их жизнью в целом, и даже ясно было, что именно решать. Но работая столько, сколько работала она, Ася катастрофически не имела времени не то что на какие-то там разборки, решения и осуществление принятых решений – но даже на саму жизнь, на собственные мысли и желания, она и спала-то часа по четыре в сутки. Какой уж там Сеня, хотя если честно, то она его действительно совершенно забросила.

И понятно, что его недомогание суть придуманный для самого себя и для нее повод покапризничать, сказавшись несчастным, лишний раз подчеркнуть, какая она нерадивая и равнодушная жена, и если в самом деле у него болело горло, то лишь слегка, а температура поднялась не выше тридцати семи, но он уже наверняка лежит на диване под пледом в полном соответствии с разыгрываемой ролью несчастного мужа, пьет правильный чай с имбирем, глотает аскорбинку и сам себя уговаривает и накручивает, что болен и вообще обиженный, брошенный муж, а она плохая виноватая жена.

О-хо-хошеньки в третий раз!

И попробуй ему откажи! Мозг он ей вынесет напрочь, это точно, предварительно изрядно помотав своими бесконечными разборками, обвинениями, выяснениями, нытьем и требованиями не пойми чего с туманным исходом в итоге.

Посвящать людей в свои внутренние семейные терки, втягивать друзей в их с мужем разборки, как-то неожиданно и исподволь ставшие уже привычными и чуть ли не нормой их жизни последние полгода, совершенно не хотелось, да и не стала бы она никогда обсуждать такие вещи и рассказывать про Семена и их разлады семейные кому бы то ни было.

Но Ася прекрасно отдавала себе отчет, что отдых он им всем испоганит. В своих желаниях Семен неумолим и если решил, что ему всенепременно нужна жена прямо вот сейчас, то достанет всех – примется названивать бесконечно, а если она перестанет отвечать на звонки и выключит телефон, то он начнет звонить Игорю с требованием передать ей трубку. И это настолько никому не нужно, неловко и неудобно, и настолько испортит всем законный отдых, что проще было поехать и разбираться дома вдвоем, чем выдерживать Сенино доставание.

Вот она и решила.

– Ты с ума сошла? – обалдел от такого поворота Игорь. – Какое ехать, Аська? Там того и гляди сейчас буря начнется, вон все небо затянуло, штормовое предупреждение, ты до Москвы не доедешь, застрянешь где-нибудь по дороге, и кто тебя спасать будет? Не глупи, – ухватив за локоть, пытался остановить он ее. – Завтра поедешь, если все успокоится и дороги разгребут.

– Игорь, ты же знаешь, что будет, если не поеду. Он нас всех тут допечет, – скривилась Ася.

– Да наплевать, – отмахнулся Игорь. – Выключим телефоны, и пусть звонит, сколько хочет. Нельзя ехать, опасно, Аська, что за глупость несусветная! Куда тебя несет!

Он был прав. Да сто раз прав! И все это понимали, и Ася понимала в первую очередь, но… вот тогда уж точно будет плохо ее бедной головушке…

– Я проскочу, – неуверенно предположила она и пообещала более твердо: – Если пойму, что по-настоящему опасно, я вернусь. Обещаю.

– Ась? – с сомнением переспросил Игорь.

– Точно вернусь, – повторила она убежденно.

То, что возвращаться надо срочно, вот прямо сейчас, пока окончательно не занесло все дороги и еще существует возможность добраться до поселка, из которого она так неосмотрительно выехала, Ася поняла, повернув на трассу, и приняла это решение еще минут десять назад, но безопасно осуществить сам маневр разворота на дороге оказалось проблемой.

Практически в один момент видимость упала до нулевой, буря просто накрыла все вокруг, раскручивая снежный вихрь, как в сбесившемся миксере, и непонятно было, что там впереди: фары освещали лишь небольшой участок дороги – ни встречных, ни попутных машин вроде бы нет, да и за время, пока она ехала, их и было-то всего три, таких же ненормальных, как она.

Ну, а если есть? Если все же едет кто-то, а она не видит? Куда она развернется? В автомобиль на встречке? Или тормознет и получит «поцелуй» в зад – не видно же ни фига? Перспективка.

Вот попала-то!

Так, ну ладно, ругать себя и корить за глупость Ася не собиралась, да и не умела по жизни, ей всегда удавалось помнить, что угрызения неуместны, когда все уже случилось и лучшее, что можно сделать, это решать, как справиться с последствиями.

Вот с ними-то она и попробует справиться, с последствиями-то. А посему надо выбираться из этой кутерьмы, и желательно невредимой.

Ася, сбросив скорость совсем уж до минимальной, пригнулась к рулю, напряженно всматриваясь в снежные вихри через лобовое стекло, надеясь заметить какой-нибудь съезд, «карман» на дороге, развилку, где можно было бы более-менее безопасно развернуться, чтобы возвращаться.

Нет, не так! Чтобы немедленно возвращаться назад!

Если успеет…

В однообразном «пейзаже» из снежных росчерков обозначилось непонятное пятно, Ася придвинулась к рулю еще ближе, вгляделась в белесую кутерьму за стеклом и рассмотрела что-то, темнеющее справа. По очертаниям было похоже на какой-то дорожный указатель…

– Ну-ка, ну-ка, – взбодрилась она и скинула скорость, притормозила практически под самым дорожным знаком, на котором было написано «Поселок «Снегири» и нарисована стрелка, указывающая поворот направо.

– Та-а-ак, – обрадовалась она. – Теперь понятно, где я нахожусь.

Она и запомнила-то название этого поселка, когда проезжала здесь еще в первый раз, потому что оно показалось ей симпатичным, уютным, вызвав добрую теплую ассоциацию – «Снегири», здорово же. Помнится, она тогда еще представила себе картинку, как с открытки: солнечный денек, заснеженные поля под ярко-голубым прозрачным морозным зимним небом, голый куст, а в нем разместилась стайка красногрудых снегирьков, громко чирикающих, гомонящих о каких-то своих важных птичьих делах…

– О важных делах… – задумчиво протянула Ася, пытаясь поймать мелькнувшую, как озарение, мысль. – А вот не стану я возвращаться, – озвучила она ее.

Там впереди по трассе, за этими самыми Снегирями, расположено большое село Красногорское. Вернее, село неправильным квадратом раскинулось по двум крутым и на самом деле красивым (в соответствии с названием) берегам речки, одним своим краем упираясь в московскую трассу, проходящую через мост над рекой. К другому же, противоположному ребру этого квадрата, вдалеке, примыкало частное фермерское хозяйство, с полями и лугами, тянущимися от большой усадьбы к далекому лесу и теряющимися где-то за холмами.

Село было пригожим, с добротными домишками и участками, с великолепной старинной церковью и высокой колокольней, да и зажиточным, судя по внешнему виду. На трассе, почитай на окраине села, находились: крупный супермаркет одной из известных торговых сетей, хозяйственный магазин, парочка придорожных кафе, небольшая гостиничка, автомойка с шиномонтажом, аптека, рыночные лотки, на которых торговали местные бабульки, и симпатичный магазинчик того самого фермерского хозяйства.

Ася каждый раз, когда проезжала мимо, обязательно останавливалась и накупала кучу всяких натуральных продуктов и вкусностей. Когда ехали из Москвы, она, под неизменное ворчание Игоря, что и так у родителей всего с избытком, не слушая его, набирала деликатесов, а возвращаясь обратно, закупала натурпродукт и везла домой и друзьям.

Вот и подумалось ей сейчас, что никуда она уже не доедет, все, кирдык! Какая Москва! Где-то там, за бурей-вьюгой, в ста километрах отсюда, словно манящий, обманчивый мираж, недоступна, как немцам в сорок первом.

Но и назад уже не поворотить. Без вариантов. Приехали! Все, аут.

Так что дочапает она потихоньку, осторожненько до того благополучного Красногорского – тут всего-то с километр-полтора – и заночует в гостинице. А если не будет свободных номеров, то у местных жителей наверняка можно найти приют на ночь, все-таки какая-никакая, а цивилизация, люди.

И, приняв такое спасительное решение, Ася облегченно выдохнула и откинулась на спинку сиденья. И только теперь поняла, как была напряжена все это время до такой степени, что мышцы спины свело. А она ведь реально испугалась.

Не так, чтобы прямо ой-ой-ой и все пропало, но сильно.

И было чего пугаться – она вполне отдавала себе отчет, что запросто могла застрять на дороге и… А вот что «и…» – неясно, но точно мало приятного, и последствия могли быть самыми фиговыми.

Так что не поедет она сегодня дальше села Красногорское.

«Нас невозможно сбить с пути, нам по фигу куда идти», – произнесла рассеянно она цитатку в адрес принятого решения.

Ладно, вздохнула поглубже, немного успокоилась. Надо ехать, а то и на самом деле врежется на дороге в какой-нибудь свежий сугроб, уже наметенный бураном, и пиши пропало. И, кстати, что-то других участников движения она уже минут так двадцать не наблюдала – катила одна по дороге.

– Люди-то поумней всяких шалых столичных дамочек будут, – поворчала на себя Ася, начиная плавно, осторожно выруливать с обочины на трассу. – По домам сидят у теплых печек, а не тащатся хрен знает куда.

Вдруг она заметила справа какой-то проблеск, какой-то неправильный луч света, чудом пробивавшийся сквозь снежную мглу, отчего-то привлекший ее внимание.

– А это что еще такое? – недовольно спросила Ася, старательно всматриваясь в снежную круговерть, и снова сбросила скорость до минимальной («крадущийся трактор» – так однажды обозвал Игорь подобную манеру движения ее джипа).

И совсем притормозила, остановилась, оказавшись аккурат на повороте на те самые уютные Снегири, пытаясь разглядеть и понять, что в том еле различимом луче света ей не понравилось.

На дороге, ведущей к поселку, в нескольких метрах от поворота угадывался размытый темный силуэт машины, скорее всего джипа, – не легковушки, неподвижно стоявшей у левой обочины, и куда-то в поле, в беспросветную тьму светила одиноким лучом его правая фара.

– Ну, что с тобой там такое, что? – мгновенно ужасно расстроилась Ася, понимая, что там точно случилась какая-то авария, потому как стоит автомобиль на встречной для него полосе, а двигался он, похоже, в направлении поселка, да вот, видать, не доехал, и ей теперь придется съезжать с трассы и проверять, что за беда стряслась с пассажирами.

Конечно, беда, при делах-то таких! Разве будет просто так машина стоять с включенными фарами, уткнувшись в сугроб!

– Ну, мать моя конная армия! – раздосадованно стукнула она по рулю. – Нет, ну вот же … – и вздохнула недовольно, включила поворотник, и проворчала, смиряясь с неизбежным: – При твоем-то везении, чего еще ты ожидала, Ася Константиновна.

Тем же макаром – в режиме «крадущегося трактора» – она свернула на проселочную дорогу и осторожненько, не торопясь, подъехала к замершему автомобилю, постепенно приобретавшему более четкие контуры. Впечатление было такое, словно надвигался на нее потерпевший бедствие корабль, покинутый командой, которая бросила свое судно на произвол разбушевавшейся стихии.

И стало понятно, отчего светит только один луч – машина, и в самом деле оказавшаяся мощным джипом, зарылась левым крылом по самую фару в остановивший ее сугроб.

Ася, подъехав вплотную к чужому транспортному средству, нервно побибикала в режиме нетерпеливого понукания типа: «Ну что, открывайте, хозяева, тут помощь нежданная образовалась!»

Никакой реакции в ответ не последовало.

«А ты ожидала, что двери откроются и кто-то весело махнет рукой, мол, проезжайте, проезжайте, мы тут просто сидим и целуемся!» – поворчала она мысленно, расставаясь с робкой надеждой на быстрый и легкий исход.

– Ну, она же ты самая, конная армия! – возмутилась Ася, принимая неизбежное. – Придется как-то выбираться.

А что делать? Подписалась же вроде как помочь, или что? Не помочь, так посочувствовать?

Да бог знает! Проявить участие, не мимо же проезжать, делая вид, что не заметила!

Еще разок тяжко вздохнув, она нахлобучила на голову шапку, что лежала на соседнем сиденье, надвинула ее поглубже на уши, вытащила смартфон из держателя, сунула его в карман дубленки, отстегнула ремень безопасности и, распахнув дверцу, выбралась наружу.

Мать честна! Святые угодники и иже с ними! Какое безобразие творится-то, о господи!

Дверцу чуть не вырвало, хоть она и вцепилась в нее двумя руками, порывом ветра, и обдало таким холодом, что у Аси тут же и как-то отчаянно безнадежно заледенели пальцы в перчатках, а снег победно забивался под полы незастегнутой дубленки.

И стало сразу же везде зябко, холодно, а душе неуютно… А вокруг… – она огляделась, повертев головой по сторонам, – чернота непроглядная, снежный буран и никого… жуть!

Ася наклонила голову против ветра, надвинула шапку еще поглубже, запахнула полы дубленки, застегнула ее на все пуговицы, прошла к застрявшему джипу и открыла пассажирскую дверь.

Не, команда определенно не покидала сей «корабль». Правильней сказать не команда, а командир.

И в данный момент этот самый командир, навалившись грудью на руль, находился явно в бессознательном состоянии.

– Эй, мужчина, – позвала Ася с откровенным сомнением в голосе и, встав на высокую подножку, дотянулась до него через сиденье и потрясла, ухватив за рукав куртки. – Вы там как? Вам плохо?

Хорошо ему или плохо – было трудно сказать, на ее призывы и попытки общения незнакомец никак не отреагировал.

В который уже раз тяжко-безнадежно вздохнув, Ася забралась внутрь машины, захлопнула за собой дверцу, отсекая метель от герметичного теплого нутра автомобиля, и, развернувшись к водителю, сунулась выяснять, что там с ним.

– Мужчина! – позвала она еще раз и посильней потрясла его за плечо.

Реакции не последовало.

Ася встала коленками на сиденье, ухватила водителя за куртку и, приложив усилие, откинула его корпус с руля на спинку, сдернула с руки перчатку и полезла к нему за воротник – проверить пульс, пытаясь понять, жив ли вообще товарищ или как?

И замерла, оторопев, почувствовав рукой пышущий жар. Она почувствовала пальцами, что температура у водителя запредельная, выше сорока! И он жив, но потерял сознание.

– О господи! – перепугалась Ася и повторила еще раз: – О господи! – и спросила неведомо у кого, наверное, у того, к кому обратилась в растерянности и тревоге: – И что делать? – и чуть не взвыла от досады. – Делать-то что?! – Тут же, разозлившись, одернула себя, пресекая пустое паникерство. – Что-что! Мужика спасать, что еще!

Она сунулась еще раз к нему, прижала к пылающей, как печка, шее пальцы, прощупав пульс. Хреново! Все хреново! Гражданин без сознания, пылает высоченной и, совершенно определенно, критической температурой, затрудненное, сиплое дыхание, пульс ненормальный – у него счет идет на минуты!

– Блин! Блин! Блин! – от бессилия и растерянности выругалась она.

Что делать-то, как спасать человека?! Нужна «Скорая помощь»! Но какая в этой фигне на улице к хренам собачьим «Скорая помощь»?!

– Подожди, подожди, – вдруг пришла ей в голову позитивная мысль. – Сообщить-то надо и помощь попросить!

Торопливо и от суетливости бестолково, не сразу попав рукой в карман, Ася вытащила из дубленки телефон и нажала экстренный вызов. Как-то долго ничего не происходило – не слышно было никаких звуков соединения или гудков вызова – ничего, тишина вселенская, да и только.

И она сообразила, что номер-то у нее московский, а звонок автоматически переведут на местную службу спасения, которая находится в ближайшем райцентре.

«А где у них тут ближайший райцентр? – вдруг подумалось ей. – Как далеко-то?» Но додумать эту мысль она не успела: в трубке вдруг прошел неуверенный, прерывистый гудок, за ним следующий, такой же робкий и неустойчивый, а за ним еще и еще и… Гудки шли и шли, но отвечать на ее призыв никто не торопился.

– Да в яремную вас всех жилу! – возмутилась Ася, все посматривая с нарастающей тревогой на мужика, тяжело, с хрипом дышащего рядом.

– Служба сто двенадцать… – раздался прерывистый голос в трубке, оператор дежурно представился и поинтересовался: – Что у вас случилось?

– Девушка! – заорала Ася в трубку. – Я нахожусь на московской трассе на съезде к поселку Снегири, недалеко от села Красногорское! Здесь мужчина в машине без сознания, у него температура выше сорока градусов, затрудненное дыхание и повышенное сердцебиение! Требуется срочная госпитализация!

– Сколько лет? – спросила оператор.

– Не знаю, – призналась Ася и присмотрелась к мужику.

Сколько ему может быть лет? Фиг знает. Ну, на вид… Ася взглянула на болезненное, лихорадочно горящее лицо… Лет пятьдесят – где-то так, может, и больше, а может, и меньше.

– Около сорока! – назвала она приблизительную цифру.

– Имя, фамилия, место жительства? – продолжала опрос диспетчер.

– Девушка! – вдруг в один миг успокоилась Ася, как всегда с ней бывало в критических ситуациях, и заговорила четким ровным тоном: – Я не знаю этого человека, ни его имени, ни места жительства. Он ехал в своей машине, видимо, потерял сознание, но сумел остановиться. Тут я его и нашла. Это достаточно молодой и, судя по всему, весьма обеспеченный человек. У мужчины пограничное состояние, близкое к летальному. Если в ближайшее время ему не оказать помощь – он умрет. «Ближайшее время» – значит, в течение часа, а то и меньше. Я понятно изложила ситуацию?

На том конце помолчали и ответили совсем иным, не дежурно-протокольным, а вполне нормальным тоном:

– Женщина, к сожалению, к вам не сможет выехать бригада, – и уже с искренним сочувствием, по-человечески сожалея, пояснили: – Особым распоряжением московская трасса закрыта для проезда, объявлен оранжевый уровень опасности, в городе целая серия тяжелейших аварий и несчастных случаев. Все машины на выезде. Сейчас к вам не сможет выехать даже МЧС. Постарайтесь довести больного до ближайшего населенного пункта и окажите ему всю возможную помощь. Как только дороги будут открыты, мы вышлем к вам машину. Это все, что я могу обещать.

– Я поняла. – Ася прикрыла глаза от нахлынувшего чувства холодной безнадеги и попросила: – Вы все же запишите вызов, пометьте его красным и передайте по смене, пожалуйста. Связывайтесь со мной по определившемуся номеру телефона. Меня зовут Ася Константиновна Волховская.

– Да, да! – торопливо пообещала девушка. – Я все передам и запишу.

– Запиши, запиши, – задумчиво пробурчала Ася, нажав отбой. – Так, и что мы имеем? – спросила она, судорожно перебирая варианты. – Что же мне с тобой делать-то, а? – посмотрела она на пылающего жаром незнакомца… – «Мужчина около сорока лет»?

Надо отвезти его в Красногорское, там есть аптека, если она, конечно, работает в такую погоду. А в аптеке Ася уже сможет оказать мужику первую помощь, да и аптекарши-фармацевты помогут.

Тогда что делаем для осуществления плана? Что-что-что? Надо переставить свою машину, чтобы не мешала выехать из сугроба и развернуться, и как-то перетащить мужика на пассажирское место.

Ася торопливо ухватилась за ручку дверцы, немного засуетившись от ясного осознания крайней критичности ситуации. Человек умирает!

– Спокойно, спокойно, – одернула она себя, осознав, что мелет от напряжения всякую ерунду, и распахнула дверцу.

На нее сразу же набросился снежный вихрь, ударил в лицо, словно наждаком прошелся по коже, проник внутрь машины, мгновенно наметая снежные кучки по углам. Ася спешно выбралась на дорогу и, захлопнув за собой дверь, побежала к своей машине.

«А как уведут мою красавицу?» – затревожилась было она, притираясь боком к обочине, и усмехнулась. – «Ага! Кто? И как? Лихие люди с берданкой и отмычкой?»

– Ладно, – погладила она примирительно машинку по торпеде, – прости, дорогая, но придется тебе здесь постоять.

Развернувшись корпусом, ухватила за ручки свою сумку на заднем сиденье и перетащила к себе. Так, что еще? – осмотрелась вокруг. Еще вот бутылка воды непочатая в держателе на дверце, дамская сумочка со всем важным – ее она затолкала в большую дорожную сумку поверх вещей, так, телефон здесь – хлопнула она по карману – все. Все!

И, непроизвольно вздохнув и задержав дыхание, выскочила наружу, быстренько захлопнула за собой дверь, пиликнула сигнализацией, запирая джип, и побежала ко второй машине.

Забравшись в салон, завалилась на пассажирское сиденье чужого джипа, сразу же закинула сумку назад и развернулась к мужчине.

Нет, она его просто так не сможет перетащить, осознала Ася, осмотрев бесчувственное тело с точки зрения поставленной задачи. Мужчина был довольно высоким и крупным, не толстым, скорее мускулистым и к тому же находился в бессознательном состоянии.

– Так, так, так, – лихорадочно обдумывала она проблему. – Как же тебя перетащить-то, мил человек? – и ответила сама себе: – Попробуем по-другому.

Она снова выскочила на дорогу, обежала машину и с трудом открыла дверцу со стороны водителя. Дверь даже наполовину не открылась – уперлась в сугроб, но Ася примерилась – пройдет, протиснется точно.

Бочком, в неудобную раскорячку, забралась на высокую подножку и принялась толкать мужика с места.

– Давай, дорогой, – приговаривала Ася, отдуваясь от натуги. – По-нем-но-гу… – толкала она его и остановилась. – Уф!

Не, не пойдет такой метод. Она его, конечно, сдвинула, но ненамного. И тут ей в голову пришла одна мысль.

– Так! Попробуем по-другому.

Она выскочила наружу, зачем-то сдернула со второй руки перчатку, сунула в карман и загребла снега, снова бочком, стукаясь коленками, враскорячку поднялась на подножку и «умыла» лицо незнакомца снегом.

Не ожидая немедленного результата, снова сунулась на улицу, загребла еще снега, опять влезла на подножку и, разделив пригоршни пополам, одну половину втерла ему в лицо, а вторую, наклонив его голову вперед, растерла по шее. И похлопала незнакомца по щекам, затормошила.

– Давай! – призывала она его. – Немного совсем, чуть-чуть очнись! Помоги мне!

Мужик застонал, глаз не открыл, но что-то в его бессознательном состоянии явно изменилось.

– Давай! – прокричала Ася, изо всех сил подталкивая его вперед. – Пересядь! Двигайся на соседнее сиденье! Давай, дорогой! – толкала она его.

Мужик что-то слабо простонал и сделал какое-то невразумительное движение телом. Ася толкала, он сдвигался, скорее все же не поняв, а интуитивно сообразив, что от него требуют, и большой, неповоротливой куклой перекатился на бок через ручку скоростей и подлокотник, остановившись на этом.

– Ничего! Ничего, – подбодрила его и себя Ася. – И так нормально. Я сейчас!

И, соскочив с подножки, побежала вокруг машины.

– Я здесь. Я здесь! – сообщила она ему, словно он мог что-то слышать и понимать и прямо заждался-таки ее.

Она вцепилась в его куртку двумя руками, уперлась ногами под коробкой скоростей и принялась перекатывать, подтягивая его к себе. Кое-как, не с первой попытки, но ей удалось-таки затянуть тяжелое бесчувственное тело на себя, правда, ноги остались еще на той стороне.

А это не страшно, это ерунда! Ася спешно выбралась из машины на подножку, пятясь назад и еще немного таким приемом подтянув мужика на сиденье, захлопнула дверь, снова перебежала к другой стороне, залезла на водительское сиденье и, отдуваясь и тихо поругиваясь сквозь зубы, принялась перекидывать его ноги на пассажирскую сторону.

И в этот момент зажужжал, заелозил сдвигаемый по торпеде вибрацией смартфон хозяина машины, находящегося в данный момент все всяких зон доступа, издавая какую-то знакомую мелодийку.

Ася, застигнутая врасплох неожиданным звонком, замерла в самой непрезентабельной позе – откляченная попа уперлась в дверцу, корпус где-то под рулем, а в руках – нога мужика, которую она, сгибая в колене, переставляла через коробку передач.

Доведя начатое дело до конца, перекинув-таки и пристроив ногу, Ася распрямилась, сдвинула на затылок шапку, съехавшую было на самый нос, выпрямилась, усевшись на сиденье, выдохнула и взяла продолжавший взывать к ответу телефон в руку.

«Вера» лаконично и простенько был обозначен абонент, так терпеливо и настойчиво пытавшийся соединиться с обладателем смартфона. И Ася провела пальцем по экрану, активируя связь.

– Василий Степанович! – прозвучал взволнованный, испуганный женский голос. – Вы где? Сказали, что подъезжаете, и нет вас и нет!

– Вера! – перебила женщину Ася. – Человек, которому вы звоните, не может сейчас ответить.

– Почему?! – прокричала, ужасно перепугавшись, женщина.

– Он без сознания, – ровным голосом растолковала Ася и предупредила дальнейшие истерические выяснения, задав куда более насущные в данный момент вопросы: – Скажите, Вера, куда ехал… эм-м… – запнулась она на имени.

– Василий Степанович? – подсказала ей женщина.

– Да, он, – подтвердила Ася.

– Домой, – отрапортовала взволнованная Вера и уточнила: – К себе домой.

– И где его дом?

– В Снегирях.

– Так, – протянула Ася, осмысливая информацию.

– Что случилось с Василием Степановичем? – нервно выспрашивала женщина, определенно готовая расплакаться.

– Скажите, – проигнорировала Ася ее вопрос, – как далеко от поселка до выезда на московскую трассу?

– Около километра.

– Прямая дорога или придется плутать и сворачивать?

– Прямая, прямая! – поспешно заверила ее женщина, смекнув, куда клонит незнакомка. – Не заплутаешь! – и поинтересовалась с надеждой в голосе: – Вы его привезете?

Так, размышляла торопливо Ася, не слушая собеседницу, куда лучше ехать? В аптеку, оно, конечно, правильней, все-таки препараты необходимые будут. Ну, а если аптека закрыта? Вполне реальная возможность: такой буран, местных жителей наверняка отпустили с работы по домам пораньше, что она тогда с больным будет делать? В гостинице устраивать? И дальше что?

Или лучше к нему домой? Про стены оно все понятно, но есть ли у него там хоть какие-то медицинские препараты, способные помочь?

Ах ты ж, господи!

Она ведь совершенно ясно отдавала себе отчет о последствиях своего неправильного выбора. Ася повернула голову, посмотрела на мужика, словно ждала от него подсказки, поддержки, и решилась.

– Так! – перебила она продолжавшую что-то причитать в трубку женщину. – Слушайте меня внимательно, Вера. На дороге ничего не видно, вообще ничего, ехать я буду, как летчик во тьме – «по приборам», поэтому вы будете меня вести. Поняли?

– Поняла, поняла! – заторопилась та, проявляя горячую готовность помочь в чем угодно.

– Значит, поехали, – распорядилась Ася, подбодрив скорее себя, и, включив громкую связь, сунула смартфон в держатель на панели. – Вера, если вдруг разговор прервется, вы снова наберете номер. Я вам позвонить не смогу, – объяснила она своему «диспетчеру».

– Обязательно!

Мысленно помолившись и попросив помощи у всех, кто там наверху может им помочь, Ася пристегнулась ремнем, включила заднюю передачу и медленно, осторожно двинула машину назад. И ничего страшного – спокойно выехали из сугроба без проблем и натуги – хороший агрегат! Серьезный, что ему какие-то сугробы.

Она остановилась, переключила передачи, коротко перекрестилась, посмотрела на мужчину, который все так же неподвижно полулежал не в самой удобной позе на соседнем сиденье – ну уж как смогла, извини, мужик! Протянула руку, нащупала пульс у него на шее, ставшей еще более горячей, как ей показалось.

– Потерпи еще чуть-чуть, – попросила она его шепотом.

– Что? – прокричала Вера в трубке, не разобрав слов девушки.

– Я спрашиваю, – сказала Ася, – дорога въезжает в поселок или как?

– Нет, нет, – заторопилась объяснять собеседница, – дорога идет дальше, до хутора Терентьева, а к нам налево. Сначала увидите забор – такой красивый, бетонный, в нем – проезд налево, шлагбаумом перекрытый, это к нам.

– Вера, какой на фиг забор, тут в паре метров уже ни черта не видно! – возмутилась Ася.

– Тогда ищите шлагбаум на въезде! – неожиданно почти прокричала Вера, словно пыталась продраться через мглу и снежные вихри. – И смотрите свет от фонаря у сторожки! Он всегда там горит, не ошибетесь! И въезд прямо у дороги, рядышком!

– Так, хорошо, – продолжала выяснять Ася. – А после сторожки со шлагбаумом куда?

– Сразу за сторожкой направо! – выкрикнула женщина в ответ (видимо, от нервов). – Прямо метров триста и налево немного между улицами, метров с пятьдесят, может, больше и еще раз направо до конца улицы. Мы на выселках, особняком стоим! Приметный такой дом! Крайний!

– Вера! – раздраженно повысила голос Ася. – Ни хрена не видно, какой там дом к такой-то маме! Хоть направо, хоть налево!

– А как же тогда? – растерялась «проводница».

– Фонари горят? – сдержала свое раздражение Ася.

– Да не очень, – засмущалась женщина. – Где-то на поворотах горят, а у нас нет, и на улице нашей не горят.

– Вот что, Вера, хоть костер там зажигайте у ворот, но соорудите мне ориентир! – командирским тоном распорядилась Ася.

– Зажжем! Щас что-нибудь зажжем! – повеселела Вера и прервала связь.

– Энергичная дама, – проворчала Ася.

Понятное дело, что никакого забора она не увидела, а вот тусклый свет фонаря все же сумел пробиться через снежное месиво и буран. Ориентируясь по нему, Ася и подъехала к самому шлагбауму, благополучно закрытому, как и полагалось. Она посигналила долго и настойчиво и подумала, что если сейчас не откроют, вот не пожалеет себя, выйдет и так обматерит этих сторожей, что у них…

Шлагбаум, дрогнув всем своим полосатым телом, резко поднялся вверх.

Так, дальше направо, проехав мимо домика охранников, повернула она осторожно, в соответствии с инструкциями. А вот про то, что дорога пойдет немного вверх, Вера забыла упомянуть. Ну, не на Эльбрус же, поднимемся! И Ася чуть прибавила оборотов.

Запел телефон в держателе.

– Да, – отозвалась она.

– Мы зажгли! – прокричала в трубку довольная Вера. – Теперь точно не ошибетесь! Ворота распахнуты, мы тут стоим, – и спохватилась: – А вы где?

– Поворачиваю налево… – делая поворот, объяснила Ася и, пригнувшись к рулю, всмотрелась вперед, – ага, вижу поворот на вашу улицу, – и, повернув направо, поделилась надеждой: – Хочется думать, что на вашу, а не куда-то в другую сторону.

Нет, не в другую, как выяснилось. Видимость стала немного получше – фонари над крыльцом и окна некоторых домов светились, как маяки в море, хоть ненамного побеждая черноту штормовой ночи.

– Кажется, все-таки на вашу, – взбодрилась Ася и прибавила скорости.

Сквозь снежный буран виднелись нечеткие контуры последнего дома, где на первом этаже светились окна. На участке горели фонари, а у распахнутых ворот стояла простая железная бочка, внутри которой полыхал огонь, и на фоне его сполохов были заметны силуэты трех человек, активно размахивавших руками, как терпящие кораблекрушение пассажиры при виде подоспевших спасателей.

– Все, приехали, – выдохнула Ася, чувствуя, как ее немного потряхивает от отпустившего напряжения. – А вот расслабляться рано, – напомнила она себе, заезжая в гостеприимно открытые ворота.

И выскочила из машины в буран, обежала спереди, распахнула пассажирскую дверцу и, перекрикивая ветер, заторопила подбежавшим к ней двум мужикам и женщине:

– Быстрее! Быстрей!

И закрутилось. Понеслась гонка на выживание.

Мужики вытащили больного из машины, Вера подхватила его за ноги, закопошились немного, перехватив поудобней, и понесли торопливо в дом. Вбежав на крыльцо, Ася распахнула входные двери и, заскочив в прихожую, подталкиваемая в спину сильным порывом ветра, прокричала уже по инерции:

– Где его спальня?

– На втором этаже! – выкрикнула в ответ женщина, тоже, видимо, по инерции.

– Нет! – покрутила головой Ася. – Далеко, неудобно! – и мгновенно что-то придумав, спросила: – Большой стол есть? – И уточнила: – Длинный?

Мужики и Вера, державшие Василия Степановича со всем возможным в данной ситуации почтением, вдруг застыли, уставившись на Асю, ожидая дальнейшего руководства к действиям.

– Есть! – кивнула Вера. – В столовой.

– Туда несите! – приказала Ася.

И, торопясь, стянув с себя шапку и дубленку, на ходу бросила их в какое-то кресло.

– Так что, Степаныча на стол класть, что ли? – с сомнением поинтересовался один из мужиков – тот, что выглядел постарше и посолидней.

– Нет, сначала надо его раздеть! – командовала Ася и развернулась к женщине. – Вера? Я правильно поняла? – та кивнула. – Так, Вера, несите пододеяльник какой-нибудь или простыню плотную и небольшие махровые полотенца.

Та смотрела на нее с какой-то обескураженной тревогой и надеждой и кивала на каждое сказанное Асей слово.

– Бегом! – напомнила ей Ася.

– Да-да! – всплеснув руками, спохватилась женщина и убежала.

А Ася присоединилась к мужчинам, помогая раздевать безвольного хозяина (по всему было понятно, что этот мужик здесь хозяин). Куртку долой, ботинки, отчего-то влажные, и совершенно простенький дешёвый свитер, почему-то надетый на голый торс, что с мимолетным удивлением отметила про себя Ася, тоже долой. Помощники уже стянули с него джинсы и носки, и один спросил с сомнением:

– Все?

– Нет. Трусы тоже снимайте, – распорядилась Ася.

– Да… как же… – засомневался, стушевавшись, второй помощник – тот, что помоложе. – Неудобно же потом Степанычу будет, и непорядок так-то мужику голым… – И кашлянул в кулак от неудобства.

– Для того чтобы ему стало неудобно, ему для начала надо бы выжить, – жестко пояснила Ася.

– Да как же это? – ахнул от неожиданности тот, что выглядел постарше.

– Вот! – ворвалась в кухню Вера с охапкой белья в руках.

– Быстро! – снова поторопила всех Ася. – Стелите на стол! Мужики, снимайте с него белье и переносите! – и сама ухватила бесчувственное тело за одну ногу. – На раз, два, три! Взяли!

Вместе они переложили Василия Степановича с кресла, на котором торопливо его разоблачали, на стол, и Ася продолжила командовать дальше:

– Вера, градусник несите!

– Да здесь он! – Вера побежала на кухню, отделенную от столовой выступом стены, которая условно разделяла пространство кухни и столовой на две зоны, ринулась к одному из шкафчиков, чем-то там грохнула деревянным, видимо, приложив слишком много усилий, и тут же примчалась обратно.

Ася сунула градусник под мышку распластанному на столе больному и, придерживая его руку, спешно раздавала указания:

– Так, Вера, вы в лекарствах разбираетесь? – и, увидев растерянное лицо женщины, торопливо пояснила: – Ну, знаете, какие от поноса, какие для желудка и от давления? Вы тут вообще медикаментами пользуетесь?

– А-а! – обрадовалась женщина простоте вопроса. – Пользуемся, конечно, я знаю, какие от давления, у меня самой часто подскакивает. Я знаю, что от живота и от суставов.

– Очень хорошо, – порадовалась Ася. – Тащите все, что есть, от простуды, кашля, насморка, если есть что-то в ампулах для уколов – тоже несите! И фонендоскоп, если есть.

– Что? – не поняла женщина.

– Трубка, которой доктор слушает больного, – показала на пальцах девушка.

– А! Есть, – кивнула с готовностью женщина. – Я давление себе и всем в доме меряю. Это все здесь, в кухне! Рядышком! – порадовалась она.

– Давайте, – напутствовала Ася, – и аппарат для давления тоже несите. – И повернулась к мужикам, неподвижно стоявшим в явной растерянности и готовым мчаться и выполнять все, что скажут, лишь бы помочь. – Так, вы. Несите два таза. – И уточнила на всякий случай: – Есть тазы-то в хозяйстве, небольшие?

– Есть-есть, – прокричала Вера из кухни. – В бойлерной, Петя, стоят, в большом желтом тазу!

– Я мигом! – обрадовался мужик – тот, что постарше, и ринулся выполнять поручение, нахлобучивая на ходу шапку.

– В один из тазов снега наберите! – дала еще одно задание Ася, вытаскивая градусник. Взглянув на шкалу, она почувствовала, как ледяная волна холодного отчаяния и испуга прокатила по спине, а от лица и рук отхлынула кровь. – Твою… – и судорожно втянула в себя воздух.

Сорок один и восемь десятых градуса!

Сорок один и восемь!

Он сейчас просто…

– Вера! – проорала Ася. – Быстрей!

– Я здесь! – прибежала из кухни женщина, перепуганная насмерть внезапно изменившимся голосом и тоном незнакомки, и плюхнула на стол возле хозяина небольшую плетеную корзину с медикаментами, которые торопясь накидала из ящика.

Ася, ничего не говоря, быстро пересматривала упаковки.

– А вот эти ему доктор нынче прописал. – Вера протянула маленький полиэтиленовый пакетик с медикаментами.

– Он болел? – Ася, сведя брови, спешно изучала содержимое пакета.

– Да, три дня уж как разболелся. Температура за тридцать семь, знобило его, подкашливал, слабость какая-то навалилась, – торопливо выкладывала Вера, с почти детской надеждой внимательно всматриваясь в лицо незнакомой девушки. – В город, к знакомому доктору съездил, тот сказал, что похоже на вирус, велел постельный режим соблюдать, вылежаться несколько дней и вот это все прописал. – И посетовала, пожаловалась: – Только куда там лежать! Два дня помаялся в постели и на диване, а сегодня поехал по делам к Тарасу, – и вдруг шмыгнула носом и пустила слезу. – А там мальчишки у старого моста под лед провалились, ну он и кинулся вытаскивать. Вытащил, он же такой мужчина – правильный, толковый. Промок – на животе же ползал по мокроте, чтобы их выловить. Пацанов с родителями сам и повез в райцентр в больницу, только свитер вот и дали ему переодеть родственники мальчишек. А с больницей там все затянулось. Я ему говорю: останьтесь в городе-то, вон уж надувает как, глядишь, совсем засыплет дорогу, да и штормовое объявили. У наших детей можно остановиться, переночевать, они только рады будут – и обогреют, и подлечат, и обиходят. А он – нет, поеду, говорит, дома болеть лучше. А сам уже и сипел, совсем ему, видать, худо стало.

Ася слушала, не перебивая, продолжая перебирать препараты.

– Ага! – наконец нашла что-то приемлемое, выхватила из кучи упаковок одну, выдавила три крупных таблетки себе на ладонь и, протянув Вере, посмотрела ей в глаза, произнесла, отчеканивая каждое слово: – Вера, как можно быстрее размельчите таблетки в кофемолке, залейте теплой водой в кружке и несите. – И глядя той прямо в глаза, произнесла с нажимом: – Очень быстро, Вера. Понимаете?

У женщины изменилось лицо, когда она осознала, о чем именно говорит эта девушка и что подчеркивает этим своим пугающим тоном. Она схватила таблетки и унеслась в кухню, где что-то сразу же загромыхало, упало, полетело, звеня по кафелю…

– Вот! – ворвался в столовую мужчина по имени Петя и потряс двумя цветными тазами, сложенными один в другой, верхний из которых был заполнен снегом. Из кухни раздалось жужжание кофемолки.

– Он что, умирает? – вдруг подал голос второй мужик – тот, что помоложе, который так и стоял все эти минуты молча, не напоминая о себе и не мешая.

Лицо его сделалось испуганным и растерянным, он смотрел на Асю, как ребенок смотрит на взрослого, ожидая, что тот прямо сейчас убедит его, что жуткая сказка, которую ему прочитали и показали, это все ерунда и глупость несусветная, потому что ничего такого в жизни не бывает и быть не может, и бояться нечего.

И переспросил, не сводя расширившихся от потрясения глаз с Аси:

– Василий Степанович что, умирает?

– Как?! – прохрипел старший и тоже испуганно посмотрел на девушку.

– Да, – коротко ответила она, – умирает. У него температура, не совместимая с жизнью. – И, сжав на мгновение зубы до боли в челюстях, до желваков на скулах, произнесла, чеканя каждое слово: – Но мы попробуем его вытащить.

– Нет! – громко и твердо сказал Петр и швырнул на пол тазы, так что снег из верхнего вывалился на кафель. – Ты не пробуй, девушка дорогая, ты вытащи! А мы поможем, ты только скажи, как и что делать! Все сделаем! – и пояснил душевно: – Никак нельзя, чтобы Василий Степанович помирал, никак нельзя. Он знаешь какой человек… – сжав кулак, Петр потряс им, и засверкали влагой его глаза… – Он мужик какой…

– Вот лекарство! – примчалась решительная Вера, протягивая девушке чашку.

– Так! – сказала Ася и… полезла на стол, села, как-то по-особенному подогнув ноги, приподняла и пристроила голову больного на своих согнутых ногах таким образом, чтобы удобней было его поить, приоткрыла ему рот рукой и маленькой струйкой принялась понемногу вливать лекарство – вольет, как-то так ловко откинет его голову, что он непроизвольно глотает, подождет и снова вливает, попутно, не отвлекаясь от своего занятия, раздавая поручения.

– Вера, наберите один таз теплой воды. Теплой, – подчеркнула она, бросив короткий взгляд на женщину, – не горячей. А во второй таз со снегом налейте холодной воды. Так, нужны еще тряпки или чистые кухонные полотенца, штук семь. – И спросила: – А банные принесли?

– Принесла, – отрапортовала женщина.

– Хорошо. Несите воду.

– Я мигом, – кивнула с горячей готовностью Вера и позвала: – Петь, помоги!

– Как вас зовут? – Ася посмотрела на второго мужичка, который неуверенно топтался все на том же месте, не зная, куда себя деть.

– Михаил, – представился тот.

Она кивнула и нашла поручение и для него:

– Михаил, надо открыть здесь окна – не распахивать, а открыть на режим форточки. Слишком тепло для вашего Василий Степановича, ему бы похолодней.

– Понял! – закивал тот, обрадовавшись, что может быть полезным и что-то сделать, и ринулся с энтузиазмом и шумно распахивать окна.

Поторапливаясь, мелко семеня, держа перед собой полные тазы воды, вернулись к столу Вера с Петром, все обвешанные полотенцами, Ася к этому моменту закончила процедуру вливания лекарства вполне удачно и слезла со стола.

– Так, – произнесла она свое любимое слово-паразит, которое всегда появлялось в моменты сильного волнения, вытащила из стоявшей рядом с мужиком на столе корзины с медикаментами фонендоскоп и строго распорядилась: – А теперь – тихо!

И сосредоточившись, приставила трубку к груди, начав прослушивать легкие больного. Что там слушать! Что слушать! Там и без фонендоскопа было все слышно!

– Поверните его на бок, – отдала приказ Ася.

Вся троица кинулась выполнять распоряжение и почти нежно повернула мужика на бок.

– Хрипит! – ужасалась Ася, понимая всю тяжесть ситуации. – И не просто хрипит – у него там все хлюпает!

Она махнула рукой, мол, опускайте, прикрыла глаза и потерла ладонью от виска к виску.

Пипец полный! Она его не вытащит! Не вытащит!

Нужны сильнейшие противовоспалительные, нужны антибиотики, и лучше напрямую через капельницу и прямо сейчас! Нет, даже не сейчас, а еще несколько часов назад! Мужик реально совсем плох! Совсем! Не просто плох, он на самой грани – ближе к…

То, что у него двусторонняя пневмония, это очевидно, но какая?! Немедленно необходим стационар, требуются экспресс-анализы, чтобы выяснить тип пневмонии и классифицировать возбудителя. Проще говоря, необходимо понять, какой из типов вирусов вызвал пневмонию! Немедленная диагностика!

И мощнейшее лечение тоже немедленно! Ни в каких домашних условиях остановить этот процесс невозможно!

Она не пульмонолог и не терапевт, чтобы диагнозы ставить, но, похоже, что у него стремительно развилась гнойная пневмония, тогда это… это всё тогда, безнадежней чем в холодной прозекторской!

Хотелось долго и со вкусом материться от бессильного отчаяния или истово молиться, прося Бога о помощи… Ругалась она крайне редко, а истовость была совершенно не свойственна ее характеру, в сложных и критических ситуациях Ася предпочитала действовать, а не стенать. Хотя, похоже, сегодня именно тот случай, когда нужно и ругаться, и молиться, и действовать, иначе…

Она так и стояла, прикрыв ладонью глаза, а трое… кого? – друзей, родственников, членов семьи или помощников по хозяйству? – какая разница, трое людей, со всей очевидностью любивших этого человека и уважавших его, затаив дыхание, смотрели сейчас на нее в ожидании чуда, отказываясь предполагать самое страшное.

И в повисшей, давящей тишине раздавалось хриплое, надсадное неровное дыхание мужчины, лежавшего голым на столе.

«На хрен! – уперто ругнулась про себя Ася. – В балалайку все тульскую! Потом будем пугаться и думать о гранях там всяких и исходах плохих, и ужасаться, и охать, что чуть не померли тут все скопом, а сейчас…»

Она вытащила из рук замершей в ступоре Веры небольшое махровое полотенце, намочила его в теплой воде и принялась тщательно обтирать бесчувственного мужчину, начиная от шеи. Протерла один раз, намочила и протянула полотенце Петру:

– Продолжайте, – и обратилась к женщине: – Вера, теперь что мы делаем с холодной водой – мочите полотенца и после того, как протрете его теплой водой еще раз, повернете на бок и сделайте так же со спины дважды. Потом вы накладываете компрессы вот сюда: на голову, – показала она места на теле, – под мышки, вот сюда на паховую область и по икрам ног. Пять минут ждете, снимаете компрессы и снова начинаете протирать теплой водой и спереди, и со спины. Потом опять накладываете холодные компрессы. Это понятно?

– Да, – синхронно кивнули все трое, всматриваясь ей в лицо.

– Хорошо, – похвалила их Ася и вздохнула. – А я пересмотрю вашу аптечку, и мне надо подумать, что предпринять дальше.

«Что предпринять?» – мучил ее вопрос, пока она быстро перебирала упаковки с препаратами – обычный, почти стандартный набор для любой семьи: всякие шипучие противогриппозные, отхаркивающие, жаропонижающие, а из свежих – тех, что куплены на днях, было только противовоспалительное, но довольно слабенькое, и никаких антибиотиков.

Она вернулась к столу, где в атмосфере сосредоточенного молчания сбивали температуру Василию Степановичу трое друзей-соратников.

– Придется ехать в село, в аптеку, – оповестила их Ася и усмехнулась невесело. – Хотя проехать наверняка уже невозможно.

– Аптека сегодня не работает, – ахнула Вера и от испуга прижала ладошку к губам, а на глаза ее тут же набежали слезы, и, покачав скорбно головой, объяснила: – Закрыли, когда снег пошел. Там, на трассе, все позакрывали, и магазины тоже, что ж людей-то держать в такую страшную погоду.

– Погодь, Вер Пална, – вдруг взбодрился Михаил. – Ангелина-то тут живет, у нее, может, дома лекарство какое найдется.

– А точно! – взмахнул руками Петр и поспешил пояснить Асе: – Ангелина Викторовна – это аптекарша наша, ну заведующая аптекой, что на трассе стоит, она ее и построила. Ну не она сама, а для нее, по ее идее. Она здесь, у нас в поселке, живет, недалеко, через три дома на соседней улице. Так у нее может быть любой препарат.

– А позвонить ей можно? – ухватилась за призрачную надежду Ася.

– Можно, как нельзя-то! – громко затараторила Вера Павловна. – У нас телефоны всех соседей в книге записаны! Мы сейчас! – и понеслась на кухню.

А ведь ей тоже не мешало бы кое-кому позвонить, проконсультироваться, сообразила Ася. А то развела тут самодеятельность, понимаешь.

А где ее телефон? В дубленке, вспомнила она. А дубленка?

Любимая дубленочка нашлась в кресле у входа. На экране высветилось сообщение о трех пропущенных вызовах от Сени и одном от Игоря. Так странно, подумалось ей, что где-то там идет какая-то совсем другая, размеренная и знакомая жизнь. И эти звонки были словно из какой-то другой, параллельной реальности, кажущейся сейчас из этого дома, где умирает человек, совершенно искусственной. Отогнав от себя эти неуместные рассуждения, она набрала номер мужа.

– Ася, ты где? – несколько раздраженно, но, надо отдать должное, все же напряженно-обеспокоенно спросил он. – С тобой что-то случилось?

– Я попала в буран и застряла в одном селе. В нем и заночую.

– В какой буран? В каком селе? – негодовал муж.

– Тут буран начался раньше, чем его обещали, а я уже выехала, вот и попала, хорошо я возле села большого была. Тут и останусь.

– Оставайся, разумеется, и не вздумай ехать, если опасно! – забеспокоился он за нее без всяких дураков и игр и попенял, не удержался: – Зачем вообще поехала, раз у вас там уже начиналась непогода!

– Семен, – с нажимом напомнила она ему, зачем, собственно, и почему поехала.

– Да подумаешь! – тут же рассердился он. – Что, я первый раз вредничаю и первый раз мне «вожжа под мантию попала»! Херня все! Да и наплевала бы, раз такие дела.

– Все, Семен, мне надо идти, я не могу сейчас говорить. Позвоню утром.

И нажав отбой, тут же набрала Игоря.

– Аська! – проорал тот гневно. – Ты совсем сдурела?! Мы уже думали, что ты убилась в этой снежной буре гребаной! Что с тобой, ты где? Жива? В порядке?

– Я в порядке, Игорь, – спешно уверила она. – Попала в самый буран, застряла возле Красногорского, в поселке Снегири, тут и заночую. А скорее всего на пару дней зависну, судя по тому, что творится за окном. Устроилась нормально, не беспокойся.

– Аська… – замолчал от возмущения Игорь. – Я просто не знаю, что сказать и как тебя обругать, дурынду такую! Я со страху чуть не поседел тут весь!

– Все, Игорь, завтра поговорим, – потухшим голосом отрезала она.

– У тебя точно все в порядке? – забеспокоился Игорь, уловив непонятные интонации в ее голосе.

Ася посмотрела через комнату на мужчину, неподвижно лежавшего на столе, вокруг которого суетились двое его друзей (или подчиненных? – она так и не выяснила их статус), и вдруг что-то словно ёкнуло внутри, будто иголкой укололо…

– Все в порядке, – устало заверила она и прервала разговор.

Не могла больше. Снова потерла ладонью лицо, выдохнула решительно, сбрасывая мимолетный болевой морок, и, отыскав в телефонной записной книжке нужный номер, набрала.

– О, Аська! – услышала она знакомый женский радостный голос. – Объявилась, пропажа ты моя!

– Ну, про мой график ты все знаешь, – не смогла не улыбнуться в ответ, хоть и устало, Ася и сразу же переключилась на дело: – Инга, мне нужна твоя консультация.

– Заболела? – напряглась Инга.

– Не я. Тут такая канитель произошла…

И она коротко описала, в каком состоянии нашла человека в машине на дороге, описала картину заболевания, про три дня недомогания и вынужденное купание в проруби, все симптомы и показатели, высказала надежду на соседку-аптекаршу, у которой могли найтись дома какие-нибудь препараты, и спросила:

– Что можно предпринять?

– А ничего, Ася, – безжалостно и сухо отрезала Инга. – С такой клинической картиной и симптомами он у тебя умрет в ближайшие часы, если не минуты. – И пожурила с досадой: – Зря ты вписалась в эту историю. Вот вечно ты во что-нибудь влезешь!

– Инга! – почти взмолилась Ася. – Ты думай, а не приговор выноси!

– Да что тут думать?! – раздраженно бросила подруга, окончательно расстроившись. – Что найдешь, то и давай, а лучше – коли, а еще лучше – капельницу с антибиотиком поставь. – И она назвала несколько возможных препаратов, спросив в конце: – Не забыла еще, как капельницы ставят? Справишься?

– Забудешь такое, – вздохнула Ася. – Руки помнят. Ну, а если не будет препаратов?

– Тогда делай что можешь и жди помощи. А вернее всего начинай молиться, говорят, помогает, – разозлилась Инга, помолчала и добавила устало: – Но напрасной надежды не питай, Аська, сама все понимаешь. И держись там.

– Держусь, – шепнула Ася уже замолчавшей трубке.

Посмотрела невидящим взглядом в окно, вздохнула, повернулась… и натолкнулась на острый, изучающий взгляд Веры Павловны, стоявшей у нее за спиной.

– Что, нет надежды? – спросила та строгим тоном, и в этот момент она неожиданно показалась Асе собранной и сильной женщиной, лишь ненадолго растерявшейся от беды.

– Надежды нет, когда человек уже умер, Вера Павловна, – устало ответила Ася. – А ваш Василий Степанович еще жив. Так что поборемся.

– А ты борись, девочка, борись! – с нажимом строго сказала женщина. – Не сдавайся, и мы все бороться будем и поможем тебе. Ты только вытащи его, Христом Богом тебя прошу.

– Ну, что там с телефоном аптекарши? – на тяжком вдохе спросила Ася.

Кто-то сегодня на небесах определенно был за Асю и помогал ей, или расстарался из всех своих последних сил ангел-хранитель Василия Степановича…

Ангелина Викторовна оказалась женщиной сердечной, отзывчивой и, что самое главное, запасливой. Да и без счастливой случайности не обошлось, если так можно назвать чужую беду. У мамы аптекарши на днях случилось обострение хронического бронхита, и Ангелина Викторовна начала ей колоть курс антибиотиков нового поколения, рекомендуемых к применению для лечения именно легочных заболеваний благодаря некоторым компонентам, входящим в состав их формулы.

Узнав из сбивчивого, несколько истеричного рассказа Веры Павловны о тяжелой ситуации, в которой оказался сосед, Ангелина Викторовна сразу же согласилась поделиться ампулами нового препарата и шприцами к ним, да и система для капельницы у нее нашлась и еще кое-что из противовоспалительных средств.

Миша сгонял к дому соседки, преодолев почти непролазные сугробы на «Ниве», которую, как объяснила Асе Вера Павловна, они использовали для хозяйственных нужд и разъездов, наотрез отказавшись садиться за руль хозяйского джипа, так и стоявшего посреди двора.

Протираниями, компрессами и влитым в него жаропонижающим температуру у Василия Степановича удалось немного сбить, почти на один градус – до сорока целых и семи десятых, и Ася, испытав робкую надежду после разговора с соседкой-аптекаршей, распорядилась перенести больного на кровать в его спальной комнате.

А тут и Миша подоспел, аккурат когда они закончили «эвакуацию» хозяина. Ну и снова завертелось – Василия Степановича продолжали обкладывать холодными компрессами, даже когда Ася, с тщательной предосторожностью, но аккуратно и точно поставила ему капельницу. Но тут, как водится по законам полного попадалова – «не понос, так золотуха» – случилась иная напасть: появились симптомы обезвоживания организма, и Ася с ужасом выяснила у Веры Павловны, что сегодня больной вообще ничего не ел и не пил.

– С утра отказался, говорит, ничего в горло не лезет, Вер Пална. Я ему, ну хоть чайку горяченького попей, а он только отмахнулся и уехал.

Ну, это-то вообще ни в какие ворота! При простудных-то легочных заболеваниях и никакой жидкости в течение дня?! Такое ощущение, что они тут все бредят. По-умному надо бы срочно еще одну капельницу засандалить, но нужного раствора нет. Да и системы для капельницы тоже, так что… ну, Василий Степанович… вот так бы и… не знаю что! Был бы в сознании, она ему устроила бы, а так пришлось лишь головой качать обескураженно.

– Клюква у вас есть? – крайне недовольно спросила Ася.

– Есть, есть. А как же! – поспешила уверить ее Вера Павловна.

– А блендер?

– И блендер есть, – закивала та.

– Клюкву в блендер до половины чаши, залить горячей водой, чтобы покрывала ягоду, но не кипятком. Перемолоть, процедить через марлю, добавить столько же горячей воды, меда, и несите – будем срочно поить.

– Сейчас все сделаю! – вскочила с места Вера Павловна и убежала исполнять.

– Петр, – обратилась Ася к старшему из мужчин, – простите, а как вас по отчеству?

– Романович, – представился тот и слегка поклонился.

– Очень приятно, – улыбнулась ему Ася. – Петр Романович, надо бы машину с улицы убрать, в гараж загнать. Закрыть все и, наверное, проверить хозяйство, не знаю, я не специалист по загородной жизни, но снегопад все усиливается и, видимо, валить будет всю ночь. Наверняка что-то требуется делать в таких случаях.

– Оно конечно, – кивнул тот, и Миша тоже закивал, молча стоя за спиной у товарища. – Дела важные есть. Только Степаныч – это в первую очередь.

– Вы идите, делайте, что требуется, мы уж с Верой Павловной пока тут справимся, – отпустила она мужиков.

Те переглянулись, снова кивнули, соглашаясь, и ушли, а Ася занялась компрессами.

Мужчина все еще горел опаснейшим жаром и был без сознания, там где-то, в небытии, в другой неведомой реальности. Лицо его было напряженным, щеки запали и горели лихорадочным больным румянцем, он хрипло дышал открытым ртом, и губы его побелели и пересохли до бумажной хрупкости.

Что-то было в этом мужчине такое, что Ася не могла бы объяснить словами, но он определенно вызывал интуитивное уважение к себе, даже находясь в бессознательном, тяжелом состоянии…

Бог знает, но то ли от напряжения и усталости, то ли от безысходности и четкого осознания той очень тонкой грани, отделявшей этого человека сейчас от смерти, которую перевалить, перейти хватило бы легкого дуновения, одно мгновение она испытывала странные, необъяснимые чувства к этому человеку.

Ася вздохнула, сняла с его лба нагревшееся полотенце, прополоскала в тазу с ледяной водой, обновленной уже третий раз за это время, отжала и положила обратно на его лоб.

– Ну, как же ты так, Василий Степанович, неосторожно-то? – пожурила она сердобольным тоном, словно какая-то деревенская бабонька. – Как довел-то себя до такого края?

Вздохнула, естественно, не получив ответа, вытащила полотенца у него из-под мышек, прополоскала, отжала и положила назад. А вот над его пахом ее рука чуть замерла, остановившись на мгновение…

И только сейчас, в эту самую минуту она посмотрела на него и увидела настоящим, истинным женским взглядом – а мужчина-то… такой… мужчинистый мужчина, оказывается. Как же она не отметила этого раньше? Так занята была его спасением, что ни о чем другом не размышляла, даже инстинкты отключились.

И никакие ему не пятьдесят, а гораздо поменьше, и фигура хорошая… такая фигура дельная, мышцы видны натуральные и честные без накачек стероидных. И его мужской орган…

– Вот клюква! – чуть запыхавшись, забежала в комнату Вера Павловна.

Ася хмыкнула, поджав на секунду-другую губы, сдерживая ухмылку в адрес своих беспокойных женских мыслей, сильно неуместных в данный момент. Сняла компрессы с паховой области больного, бросила их в таз и снова начала отдавать распоряжения:

– Давайте будем поить. Я покажу вам, как удобней держать голову больного.

За полчаса им удалось влить в него около половины литра клюквенного морса, и вроде бы дыхание у больного стало немного поспокойней. Или просто им этого очень хотелось, вот и обманывались?

– Ну, как он? – отчего-то шепотом спросил Петр Романович, чуть ли не на цыпочках проходя в комнату.

– Мне кажется, что получше, – прошептала в ответ Вера Павловна.

И они посмотрели на Асю, ожидая подтверждения этого чуда, как бедные дети на елке в богатом доме ждут с неистребимой надеждой своих подарков. Ася тяжко вздохнула и разъяснила реалии, безжалостно разбивая иллюзии:

– Да, малюсенькое улучшение есть: нам удалось добиться того, что температура упала на градус. По крайней мере, перестала держаться на смертельной отметке. Но это ничего не значит. Ничего, – жестко повторила она. – Помогли обтирания, жаропонижающие и капельница, но улучшение может носить временный характер, организм слишком ослаблен, да к тому же был обезвожен, пусть и непродолжительное время, но в его состоянии это очень плохо. Текущее положение таково, что в любой момент может начаться ухудшение – слишком стремительно развилась его болезнь. Эта ночь все решит – если он справится, то позволим себе осторожный оптимизм. Будем дежурить возле больного ночью и наблюдать. Есть какие-нибудь вопросы?

– Да, – обстоятельно кивнул Петр Романович и посмотрел на девушку – Как вас зовут? И как вы сумели найти Василия Степановича?

– Ох ты ж господи! – всплеснула руками Вера Павловна. – А действительно же! Мы даже не спросили, как вас зовут!

– Зовут меня Ася, – чуть улыбнулась она, – а Василия Степановича я обнаружила случайно. Отдыхала в гостях у друзей за городом. Но потребовалось срочно вернуться домой в Москву, я рискнула поехать. Буря началась намного раньше, чем прогнозировали синоптики, и застигла меня прямо на трассе. Я случайно увидела свет фар стоявшей в сугробе машины, подъехала узнать, не нужна ли помощь. – Она глубоко вздохнула и выдохнула. – Оказалось, что нужна, и еще как. Вот так и нашла вашего Василия Степановича.

– А вы медсестра? – спросил из-за плеча Петра Романовича подошедший Миша.

– И это тоже, – туманно ответила Ася и, обведя всех троих взглядом, вспомнила о своей роли боевого командира. – Вы идите отдыхать, лучше постараться поспать. Вера Павловна подежурит первой, где-то до часу ночи. Потом я ее сменю, на самые тяжелые часы, где-то до четырех, а потом кто-нибудь из вас заступит. Я объясню, за какими симптомами надо особенно внимательно присматривать.

– Нет, – вдруг решительно возразила Вера Павловна. – Сейчас мужчинам объясните, что и как надо делать и за чем присматривать, они и посидят, подежурят. А вас я отведу в комнату для гостей, размещу самым лучшим образом, Асенька, со всеми удобствами, вещи ваши занесем, душик примите, переоденетесь, если надо. Сами небось натерпелись страха, когда в бурю-то въехали, а тут еще и Степаныч наш попал в беду. И я вас обязательно накормлю как следует, у меня ужин-то давно готов.

– Душ – это замечательно, – почти мечтательно протянула Ася, сразу же почувствовав, как безбожно устала, вымоталась и как ей ужасно, прямо нестерпимо хочется смыть с себя и усталость, и страх под горячей водой. И улыбнулась: – И поесть тоже было бы хорошо.

– …нет, говорит, сам съезжу, что тут ехать-то, – прихлебывая чаек из большой кружки, рассказывала Вера Павловна. – Дорога московская, она же раньше через центр села проходила, по мосту двухполосному, а лет сорок назад закатали новую серьезную трассу и мост новый поставили по околице, на четыре полосы. Теперь там все ездят, а этим, старым, только местные пользуются. И это хорошо, удобно, из наших Снегирей прямая дорога в поселок идет, не надо на трассу ехать. А через мост и поселок, так до фермы Тараса километра два будет. Вот Василий Степаныч и говорит – что ж мне менеджеров к нему посылать, сам съезжу, проявлю уважение. Они вроде как приятельствуют, не то чтобы дружат, но хорошо, с уважением друг к другу относятся. Вон церковь нашу и колокольню вместе восстанавливали, и средства выделяли, и по субботам не гнушались с людьми вместе на стройке работать. Обстоятельные, дельные мужчины. Он там и Мишу нашего подобрал, когда тот прибился к церкви-то. У него с памятью плохо, не помнит, кем был и кто он, только имя. Вот его Василий Степанович и забрал к нам жить и помогать в хозяйстве.

– Это хорошо, это они кругом молодцы, – чуть подтолкнула ход беседы Ася, чувствуя, что ее откровенно срубает, аж глаза закрываются, так разморило после душа да от сытного ужина и пахучего горячего чая. – Но как он в прорубь-то попал?

– Так я ж говорила, – с энтузиазмом рассказывала женщина. – Мальчишки, двое, в прорубь ухнули. Они в хоккей ватагой играли, а у нас там в одном месте, возле берега, глубокий омут есть, редко когда замерзает, да и то чуть-чуть ледком возьмется и только на сильных морозах. Вот один в запале игры и провалился под лед, а дружок кинулся выручать и следом за первым пошел. Василий Степанович едет, смотрит: что за дела такие? Мальчишки на льду кучей столпились недалеко от полыньи и орут перепуганно, на помощь зовут. Ну, он скатился с дороги к речке поближе, а как пацанов в проруби увидел, так и уж не думал ни о чем, выскочил на лед, только куртку скинул. На живот упал, чтобы самому под лед не сигануть, подполз к полынье и одного за другим и выволок. В машину посадил и быстро домой к одному из них доставил. А там и родители второго мальчика на шум прибежали. Мальчишек переодели, Степанычу тоже предложили, но он отмахнулся: джинсы сзади сухие, и обувь сильно не промокла, только свитер с футболкой и поменял и снова за руль и в райцентр покатил. Оттуда мне позвонил, чтобы мы тут панику не подняли. Звонит, а голос осипший, уставший, выезжаю, говорит. Я уж его увещевать, говорю, Василий Степанович, докторам там покажитесь, больны же, и чего ехать-то к вечеру, у детей моих переночуйте, погода портится и предупреждение по всем каналам передают. Да куда там, – горестно вздохнув, махнула она рукой. – Домой, говорит, приеду, ждите. Вот и дождались, – скорбно вздохнув, закончила она свой рассказ и спросила, заглядывая Асе в глаза: – Что за болезнь у него-то? Простуда такая сильная?

– Да нет, не простуда. Совершенно очевидно, что это тяжелая форма пневмонии, причем стремительная. Но дело в том, что у пневмоний существует несколько разновидностей, то есть их вызывают разные вирусы, и лечить их требуется несколько разными методами. Нужен точный диагноз, чтобы понимать, от чего и как лечить, а поставить его могут только в стационаре, сделав анализы. Вот такие дела.

– Вот незадача, – вмиг расстроилась Вер Пална. – А как же нам тогда быть? Как лечить-то его и узнать, какая у него эта самая форма с разновидностью-то?

– Смерть, как известно, лечит все формы и разновидности заболеваний, а лучшая диагностика – это вскрытие, – угрюмо пошутила Ася, потерла лицо ладошкой, вздохнула совершенно устало и повинилась, заметив растерянный взгляд собеседницы: – Извините, Вер Пална, это я что-то от усталости говорю всякое. Мы просто будем делать то, что сможем, и спасать вашего Василия Степановича, как сможем. Все, я прямо-таки отключаюсь, – сдалась Ася. – Пойду посплю, совсем меня сморило что-то.

– Конечно, конечно! – торопливо подскочила с места Вера Павловна и засуетилась: – Идите, Асенька, отдыхайте. Намучились же как и страху натерпелись. Я вас провожу.

– Нет, нет, – сказала девушка. – Сама дойду, – и напомнила со всей строгостью, на которую еще была способна: – Но в два часа меня обязательно разбудите. У вашего Василия Степановича могут начаться серьезные осложнения и судороги, температура-то больше не падает, а вы сами с этим не справитесь.

Поднимаясь на второй этаж, где ей отвели одну из гостевых комнат, Ася размышляла над сложившейся ситуацией: температура у больного опустилась до сорока и трех десятых градуса, да так и застряла на этой отметке. Плохо это, очень плохо. Но больше ничего в данный момент сделать невозможно, чтобы помочь ему, кроме, разумеется, чудесного появления «Скорой помощи» лучше на стремительном вертолете, который эвакуирует пациента в больницу. И прямо в город Москву.

А пока планетяне и смелый боевой МЧС не прилетели для спасения, им всем остается только одно, самое трудное и неприятное, – ждать и наблюдать за динамикой болезни.

Ася заснула, еще не коснувшись головой подушки, как в черный омут рухнула, в тот самый, что под тонкой обманчивой ледяной коркой реки, и, как ей показалось, тут же, буквально через пару секундочек, проснулась, почувствовав, как ее кто-то почти нежно трясет за плечо.

– Асенька, вы просили вас разбудить, – прошептала, склонившись над ней, Вера Павловна извиняющимся и жалеющим голосом.

– Что? – сощурилась со сна Ася. – Два часа уже?

– Да, – покивала сочувственно Вера Павловна.

– Да-да, – села на кровати Ася и потерла лицо руками. – Уже иду, – и спросила: – Как он там?

– Вроде без изменений, – доложила Вера Павловна. – И даже в себя приходил, глаза открывал. Я его напоила, все, как вы наказывали и рекомендовали, он снова уснул.

– А температура? – быстро одеваясь, выясняла Ася.

– Поднялась немного, – тягостно вздохнула помощница. – Сорок и семь.

– Тогда мы ему сейчас еще раз жаропонижающее дадим, – распорядилась Ася. – Вы же намололи?

– Да, да, все приготовила, – семенила следом за ней Вера Павловна.

Больной спал тревожным, болезненным, беспокойным сном, находясь в неком полузабытьи, в состоянии между сном и потерей сознания, и каждый вздох давался ему с трудом, сопровождаясь хрипами.

Ася в приказном порядке отправила спать Веру Павловну, пресекая все ее душевные терзания и горячее желание помочь.

Померила мужчине температуру, покрутила раздосадованно головой, снова припомнив «балалайку тульскую» такой-то недоброй мамой – сорок и восемь десятых градуса!

– Ну, как же ты так, а, Василий Степанович? – попеняла она ему, как-то совершенно безнадежно расстроившись, потерла жестом бессилия лицо, вздохнула глубоко, выдохнула резко, скидывая с себя ощущение накрывающей с головой неизбежности, даже головой покрутила, помогая справиться с эмоциями. Еще раз резко выдохнула и занялась больным.

На хрен! Потом будем расстраиваться, негодовать, сетовать и что там еще можно делать в таких ситуациях? Убиваться и горевать, переживая бессилие, злость и отчаяние! Потом! А сейчас надо просто делать все, что возможно. Тупо делать – и все! И что-нибудь еще сверх любого возможного и невозможного!

И, ловко приподняв голову мужчины, принялась сноровисто поить его разведенными в воде таблетками.

Напоив, осторожно уложила его голову назад на подушку, меняла компресс на лбу и тихо уговаривала:

– Ты борись, Василий Степанович, не подводи меня, ладно? Так же несправедливо будет, если ты сдашься, неправильно, нельзя тебе сдаваться.

И вдруг неожиданно словно обожглась о внимательный взгляд темно-синих, лихорадочно блестящих от высокой температуры глаз и замерла, столкнувшись с этим взглядом, не донеся мокрое полотенце до его головы.

– Ты… – выдохнул мужчина с каким-то облегчением, сухим, перегоревшим от жара горлом, дрогнув уголками губ в слабой попытке улыбнуться.

Она смотрела на него, вглядываясь в эти густо-темные синие глаза, казавшиеся черными от расширившихся зрачков, и не могла отвести взгляда, забыв дышать и думать, оторопев, словно на какое-то затянувшееся мгновение попала под непонятный гипноз, и сердце вдруг заколотилось в груди, и стало жарко от такой его близости.

– Где ты была-то… не слышал тебя… так долго? – низким, больным голосом просипел он пересохшим горлом, все всматриваясь в ее лицо и облегченно улыбаясь сухими потрескавшимися губами.

– Я здесь, я здесь, – словно очнулась Ася, заспешив успокоить, наклонившись к нему поближе.

Он, прилагая явные усилия, приподнял руку, положил большую, тяжелую и жаркую ладонь ей на затылок и притянул ее голову к своему плечу. Прижал, поцеловал обжигающе-горячими губами в висок и прошептал:

– Нашлась, родная… вот и нашлась… – подышал с хрипом и вдруг закашлялся мокрым, глубоким кашлем.

Ася было дернулась высвободиться из-под его ладони, напоить теплым питьем, помочь, голову приподнять, но он не пустил. Справился с кашлем, продышался громко, болезненно прерывисто, со свистом втягивая воздух в легкие, и прохрипел:

– Ты говори… чтобы я твой голос слышал… не уходи больше… не теряйся.

Он замолчал, рука на затылке у Аси потяжелела, расслабляясь.

– Нашлась ведь… – прошептал он еле-еле, уже погружаясь в бессознательное состояние.

Прижимаясь к его плечу и колючей, от отросшей за сутки щетины, щеке, Ася уловила всем своим телом тот момент, когда он вернулся туда, в свое забытье, в пограничное пространство между беспамятством, бредовым сном и бесконечностью. Но не подскочила сразу, не двинулась, так и прижимаясь к его плечу и пылающей жаром щеке, вдохнула его запах и, взяв ладонь, медленно сняла ее со своей шеи и подняла голову.

Села ровно, пристроила тяжелую от беспамятства руку на кровати и долго всматривалась в его измученное болезнью и лихорадкой лицо.

Вздохнула, задержала дыхание… и, освобождаясь от странного наваждения, выдохнула, встала и занялась приготовлением укола, который пора было делать больному. Чужому, незнакомому мужику, случайно что-то перепутавшему в своем болезненном бреду.

До пяти утра, когда ее пришел сменить на посту Петр Романович, ничего не произошло: ни плохого, ни странного, ни ужасного.

Температура у Василия Степановича упала до тридцати девяти и восьми десятых градуса, и он просто спал. На сей раз глубоким, исцеляющим сном без сновидений и кошмаров, а она все шептала ему что-то, рассказывала, сама не понимая, зачем и почему это делает. Но каким-то неведомым, глубинным чутьем знала, что так правильно, что именно так и надо делать – говорить с ним, звать из того далекого, куда он почти ушел.

И ничто уже не могло отменить тот небывалый факт, что ночь больной пережил и температура все-таки упала, и это внушало совсем робкую надежду. А ведь по всем показателям не должен был, не должен…

Надавав разных наставлений и поручений Петру Романовичу, Ася добралась до своей комнаты и рухнула на кровать, отключаясь уже в полете.

Проснулась рано, часов около восьми утра, и отчего-то тревожно, будто вчера позабыла сделать что-то важное, а во сне об этом важном вспомнилось. Никто ее не будил. Встала с каким-то непонятным, чудным ощущением на душе, словно за ночь она вся изменилась.

Умылась наскоро, привела себя в порядок и поспешила вниз, на первый этаж, проверить больного и узнать новости о его самочувствии.

Новости были хоть и не победные, но и не похоронные все же. Температура снова поднялась, но незначительно – всего на пару десятых градуса и держалась на отметке около сорока градусов, не пересекая ее.

А это уже ого-го какое достижение с учетом того, что необходимой лечебной терапии пациент не получает и их возможности в этом вопросе мизерные.

– Просыпался, – радуясь этому факту, бодро рапортовала Вера Павловна, тут же усадив Асю за круглый стол в кухне – завтракать. – Спрашивал, где девушка, про вас то есть, Асенька, спрашивал. Я сказала: спит. Он сказал: хорошо. Я его напоила морсом с медом, а потом теплой водой, как вы велели. Хотела накормить хоть немного, но он снова заснул.

– Насчет накормить – вопрос спорный, – поделилась Ася сомнениями, с удовольствием отпивая прекрасного кофе из большой керамической кружки, что поставила перед ней на стол хозяюшка. – Некоторые медики считают, что при такой высокой температуре кормить больных категорически нельзя – это для организма лишняя нагрузка. А некоторые утверждают обратное, что без еды у организма истощаются внутренние резервы и брать энергию на исцеление ему неоткуда.

– А что посоветуете вы, Асенька? – подсела к ней Вера Павловна, налив и себе кофе в большую кружку.

– Я посоветовала бы следовать рекомендациям врачей, но думаю, лучше не заставлять больного насильно что-то есть. А вот пить ему надо давать как можно больше. И лучше морсы из живых или замороженных ягод, не прошедших термическую обработку и без сахара, лучше и без меда вообще, но это очень кисло и может вызвать раздражение желудка при общем ослаблении организма. Так что с медом, тем более он жаропонижающими свойствами обладает.

– Даем, – порадовалась Вера Павловна. – Все, как вы рекомендовали, – из облепихи, из малины и клюквы, всю ночь понемногу поили, и утром я его хорошо напоила. – Потом поинтересовалась, как прилежная ученица, сдавшая на «отлично» предыдущее задание: – Что дальше?

– А дальше, Вера Павловна, нужна срочная транспортировка больного в стационар, – пояснила Ася очевидные вещи. – Поэтому звоните в экстренную службу и вызывайте «Скорую помощь». Я вчера оставляла заявку, да только думаю, что ее благополучно удалили, – и распорядилась: – Звоните.

Заявку Аси, как она и предполагала, именно что удалили. Все как водится: заступила новая смена диспетчеров, ночь была тревожной, много вызовов, некоторые ложные или невыполнимые, много пострадавших, а поскольку по вызову из села никто повторно не перезванивал и не продублировал заявку, ее просто удалили из компьютера. Уж Ася этот механизм прекрасно понимала, да вот только не до звонков ей вчера было. Вера Павловна сделала новый вызов и заявку на эвакуацию и обещала звонить и напоминать каждый час.

Буран стих часам к шести утра, и только снег тихонько сыпал, припорашивая наваленные за несколько часов сугробы.

По телевизору передавали о последствиях бурана на дорогах, в городах-поселках и самой столице, куда он добрался ночью, изрядно подрастеряв свою убойную мощь. Трассу уже начали активно чистить все дорожные службы при помощи местных коммунальщиков, однако все равно рекомендовали сегодня не выезжать из дома вообще и уж тем более транспортным средствам с низкой проходимостью.

Ну, это как пойдет – выезжать, не выезжать.

– Наш поселок и дорогу до трассы скоро чистить начнут, – поделилась информацией Вера Павловна. – Мне утром Ангелина Викторовна звонила, интересовалась состоянием Василия Степановича, вот и рассказала последние новости. Ей же на работу надо, она и узнала, как обстановка. У нас же в поселке сплошь люд не простой проживает, зажиточный, и у всех бизнес есть, в основном в городе. Вот по своим всяким связям и вызвали транспорт для расчистки. Ангелина Викторовна сказала, председатель поселковый объявил, что часа через четыре одну полосу расчистят для проезда до трассы.

– Это очень хорошо, Вера Павловна! – обрадовалась Ася. – Это замечательно! Чем скорее мы отправим нашего больного в больницу, тем лучше. Ничего же еще не кончилось, и его стабильное состояние очень ненадежно, держится буквально на грани чудом каким-то и может оказаться затишьем перед бедой, понимаете?

– Ох же, боже мой, – тяжко завздыхала женщина. – Понимаю.

– Так, – переключилась Ася на деловой тон. – Несите-ка бумагу и ручку, напишу вам, что ему собрать с собой в больницу, и составлю отчет для медиков о проделанных нами мероприятиях и о препаратах, которые кололи и давали. Вы ампулы не выбросили?

– Нет, нет, вы же предупредили, Ася.

С того момента, как проснулась, – нет, не так – с того момента, когда мужчина открыл глаза и посмотрел на нее, Ася находилась в душевном смятении, встревоженно прислушиваясь к себе и недоумевая, что с ней происходит.

За кого он ее принял, вынырнув ненадолго из сумеречного, бредового, лихорадочного сна? За какую родную девушку, которую потерял и которая нашлась для него в том болезненном бреду?

С Асей случилась странная штука: где бы она ни находилась и чем бы ни занималась, она безошибочно знала, ощущала каким-то особым сознанием, каким-то иным, неизвестным ей доселе наитием, чувствованием, что происходит с Василием, почему-то переставшим быть для нее Степановичем.

Она занималась какими-то насущными делами, помогала в хлопотах, разговаривала с Верой Павловной, и все это время в ней неким странным рефреном, базовым ощущением каким-то жило чувствование и знание того состояния, в котором в данный момент находился больной.

И сквозь все заботы и хлопоты этого дня все преследовал ее пронзительный взгляд этих темно-синих глаз.

Эта странность пугала, и, опасаясь этой самой странности, Ася избегала заходить к нему в спальню, перепоручив заботу о больном другим, ограничившись одними распоряжениями.

И все же настал момент, когда она решилась проверить его сама, словно что-то неодолимо тянуло ее посмотреть на мужчину еще раз.

На стуле у кровати больного подремывал Миша, уронив голову на грудь и тихо посапывая. Ася подошла к постели, наклонилась и внимательно всмотрелась в лицо Василия, спавшего все тем же беспокойным, трудным сном во власти горячечного жара. Мимика его постоянно менялась: то нахмурятся брови, то дернется немного голова, губы то сожмутся, а то вдруг расслабятся.

Он боролся, и это было видно. Хрипел, сипел и боролся.

Ася наклонилась, придвинулась к его лицу и зашептала в ухо, чуть прижавшись к нему губами:

– Ты держись, Василий Степанович, пожалуйста, держись. Не сдавайся.

Отодвинулась и с удивлением заметила, как на мгновение, всего на какое-то мгновение, расслабились черты его лица, словно снизошло на него спокойствие.

– Все будет хорошо, – снова наклонившись и приложив губы к его горячему уху, прошептала Ася.

Он не проснулся, но почему-то она была уверена, чувствовала тем самым странным чувствованием, обострившимся в ней, что он ее услышал. Она отошла от кровати, набрала в шприц лекарство, разбудила Мишу, который повернул спящего пациента на бок, сделала укол в ягодицу и, поблагодарив Мишу за помощь и повторив нехитрые инструкции по наблюдению за больным, вышла из комнаты.

Видимо, в Снегирях этих и на самом деле жили в основном люди достаточно состоятельные и со связями, поскольку уже где-то через час послышался шум снегоуборочной техники, работающей на улицах поселка, а еще через час Вере Павловне позвонили из диспетчерской и сообщили, что машина «Скорой помощи» выехала к ним по вызову.

И с этого момента все как-то стремительно закрутилось и понеслось вскачь, а события завертелись с увеличенной скоростью.

Почти сразу после звонка из «Скорой» мама Василия Степановича позвонила на сотовый Веры Павловны, перепуганная тем, что со вчерашнего дня никак не может дозвониться сыну. Верная Вера Павловна, как могла, постаралась смягчить картину, но не удержалась, разрыдалась, расчувствовалась. И родители разъяснений дожидаться не стали, коротко уведомив, что выезжают.

Только тогда все вспомнили, что телефон Василия Степановича остался в машине на держателе и, наверное, давно разрядился.

И началась суета – нужно было найти все необходимое для больницы, зарядить телефон, не забыть деньги, собрать самого больного, состояние которого снова ухудшилось. Ах ты ж господи, дорожки же к дому надо расчистить, иначе машина не проедет! И Миша с Петром Романовичем поторопились это исполнить.

Вера Павловна, отчего-то вдруг растерявшись, засуетилась и носилась по дому, бестолково хватаясь за какие-то ненужные сейчас дела и вещи, что-то еще собирая для хозяина в стационар, хотя давно уже все было собрано и упаковано в большую кожаную сумку.

И только Ася, спокойно сложив свои немногие вещички, спустилась со второго этажа с сумкой, села за обеденный стол, проверила записи, которые сделала для медиков, добавила к общей кучке на тарелочке еще одну использованную ампулу и принялась варить себе кофе.

«Скорая помощь» приехала через сорок минут. Лишь поверхностно осмотрев больного, выслушав отчет Аси о проведенных мероприятиях, медики с помощью Миши и Петра Романовича загрузили пациента в машину «Скорой», туда же села Вера Павловна, растерянно прижимавшая к груди сумку с вещами, и, включив мигалку с сиреной, машина рванула вперед, наконец-то эвакуируя больного в стационар.

Ася и мужики провожали ее взглядом, стоя у распахнутых ворот, и Петр Романович перекрестил желтый реанимационный автомобиль, удалявшийся по улице.

– Храни тебя господь, – напутствовал он.

– Поможете мне откопать мою машину? – спросила у мужчин Ася, все не сводя взгляда со «Скорой».

– Конечно, Асенька, – горячо кивнул Петр Романович.

– Я думал, ты завтра утром приедешь, – сказал Сеня, открывая ей дверь. Ухватив жену за локоть, он втянул ее в прихожую, обнял, чмокнул в щечку, прижался щекой к голове. Так и простояли пару мгновений. – Как добралась? – спросил он, отстраняясь и отпуская ее. – Тут такие страсти передают про снегопад и буран. Заторы жуткие, пробки мертвые.

– Ужасно, – нашла в себе силы подтвердить его слова и кивнуть Ася.

– Главное, добралась, – с явным облегчением заметил он и тут же перешел на совсем иной тон – капризный, с ноткой претензии, входя в роль больного, брошенного мужа, которую начал разыгрывать после ее отъезда к Игорю в гости. – А я тут разболелся, – и выдержав паузу, за которую так и не последовал ожидаемый вопрос жены о его самочувствии, решил подтолкнуть ее в этом направлении, попеняв: – Что, даже не спросишь, как я себя чувствую?

Ася, кинув сумку на пол, устало опустилась на банкетку, посидела неподвижно несколько минут, расстегнула и скинула с плеч дубленку и принялась снимать спортивные ботинки.

– Меня ужасно знобит второй день, и температура поднялась, и горло больное, – встав напротив нее и скрестив на груди руки, докладывал муж, оскорбленный ее невниманием. – А ты даже не позвонила.

Ася добиралась до Москвы от Снегирей вместо полутора-двух часов при обычном трафике пять часов кряду через сплошные снежные завалы, пробки двигавшихся в один ряд машин по единственной расчищенной колее на трассе, мимо нескольких крупных аварий, с еще более глухими пробешниками в самой столице. Вымотанная недосыпом и сильнейшим нервным напряжением, чувством безысходности и ожиданием возможной смерти Василия, она ощущала себя сейчас девяностолетней старухой, разбитой параличом, у которой болело все тело.

Кое-как расшнуровав и стянув с ног ботинки, она откинулась спиной на стену, посмотрела на негодующего, всем свои внешним видом выражавшего крайнюю степень недовольства мужа и спросила через силу:

– Какая у тебя температура?

– Тридцать семь и три, вторые сутки держится, – с нажимом объявил он, очевидно укоряя ее.

– Выживешь, – пообещала ему Ася.

И начала подниматься с банкетки, ухватившись одной рукой за подзеркальник, рядом с которым та стояла, а второй упершись в велюровый край сиденья. Удержав как-то в себе кряхтение и стон, она тяжело поднялась и поплелась босая в спальню, не тратя сил на то, чтобы надеть домашнюю обувь.

– То есть тебя не волнует состояние моего здоровья и то, что я болен? – подчеркнуто холодным, обиженным тоном выяснял муж, двигаясь следом за Асей.

– Сень, я зверски устала. – Она посмотрела на него неживым, замученным взглядом. – Я ехала до Москвы пять с лишним часов по тяжелейшей, засыпанной снегом трассе, а до этого практически не спала ночь. Завтра в восемь утра у меня самолет. И я хочу только одного: спать. Может, тебе к маме поехать и там поболеть? Она позаботится о тебе и пожалеет за нас двоих. Она же это замечательно делает. А я сегодня не жена, а ехидна, причем умирающая от усталости. – Ася развернулась и прошла дальше, на ходу помахав прощально рукой. – Все, я спать, спать.

Нагрешил он, видимо, знатно в своей жизни. Может, обидел смертельно кого-то походя или еще чего сотворил тяжкого по незнанию. Или по знанию, всякое бывало в жизни, грехов накопилось порядком. Теперь вот плавился в аду или пока еще в чистилище, что, впрочем, не уменьшало остроты впечатлений.

Василию казалось, что он барахтается в раскаленной жиже и нет никакого спасения. Лава заливала его всего и внутри и снаружи, плавились, выгорая, глаза, ногти, горели волосы, и спекались в один болезненный ком внутренности, и лопались кости.

И никуда от этого жара было не деться – никуда! Он был везде, и никакими усилиями нельзя было выбраться из этой жижи – он захлебывался и тонул, тонул в этой раскаленной субстанции… Он чувствовал, как его куда-то несет лавовым потоком в иное место, где на какие-то мгновения стало вдруг немного прохладней, и он смог судорожно втянуть в себя чуточку посвежевшего воздуха…

Но его несло дальше и дальше и снова швырнуло в горячий поток, который раскалился до такой степени, что из рыже-огненной лавы превратился в ярко-белый свет… И внезапно этот белый свет, в котором оказался Василий, затопил все вокруг и исцелил его настрадавшееся обгорелое тело, а потом он почувствовал, что отдаляется от своего измученного тела, видел его словно сверху и со стороны.

«Не время», – вдруг пришла ему в сознание откуда-то четко прозвучавшая мысль. Или не мысль это была, а чей-то голос, и он увидел бабушку, которая шла к нему и улыбалась удивительно светло и радостно.

«Ба, как я здесь, откуда?» – спросил Василий.

«Случайно, – ответила бабуля и погладила его по голове, как частенько делала в его детстве. – Но можешь остаться, если хочешь».

«Здесь хорошо», – сказал он ей и вдруг осознал, что действительно тут необычайно хорошо, тут великолепно, и ощутил какой-то небывалый энергетический поток, затопивший его всего, что-то настолько мощное, сильное и прекрасное, что находится вне всякого разума и сознания, и это нечто прокатывало по нему волнами, вызывая слезы великого, высочайшего восторга…

А в следующее мгновение все ощущения наполнились яркими, живыми картинками его жизни, одна сменяя другую. Он видел ситуации, которые проживал, проблемы, которые преодолевал, людей, с которыми сводила его жизнь, тех, кто когда-то предавал или намеренно вредил. Людей, которых обидел сам, и тех, которых любил, и сейчас он понимал, осознавал нечто совсем иное, главное и истинное про ситуации, в которые попадал, про этих людей, про себя и про свою жизнь.

Картинки сменялись перед его мысленным взором все быстрее и быстрее, и ощущения, чувства, понимания, откровения в его разуме неслись так же быстро, все ускоряясь и ускоряясь…

Но в какой-то момент все остановилось, замерло, и он увидел перед собой незнакомую девушку, стоявшую к нему вполоборота, смотревшую куда-то вперед. Она словно почувствовала его присутствие или услышала и медленно, плавно повернулась и улыбнулась потрясающей улыбкой… И его сознание затопило столь мощным эмоциональным потоком.

«Останешься?» – спросила, улыбаясь, бабушка, появившаяся все из того же белого свечения.

«Нет», – улыбнулся он ей в ответ.

«И правильно, и молодец, – похвалила она и кивнула куда-то вниз: – Только возвращаться придется той же дорогой, другой нет».

Василий посмотрел вниз, туда, куда она указала, и увидел все ту же бурлящую, клокочущую, выкидывающую огненные протуберанцы, ожидавшую его раскаленную лаву.

«Значит, вернусь по ней, раз по-другому никак, – подумал он и перевел взгляд на бабулю. – Ты-то тут как, бабуль?»

«Да все у меня хорошо, – уверила она с удивительной светлой улыбкой – У всех наших родов все хорошо, маеты ни у кого нет. – И напутствовала: – Ну, иди. Родная душа ждет».

И он как-то в один момент опять оказался в лавовом потоке, почувствовав, как снова и снова сгорает его тело и несет, несет куда-то оранжевый жидкий огонь.

И вдруг услышал далекий, чистый голос. Слов было не разобрать, но сам голос казался очень знакомым, только он никак не мог вспомнить, кому он принадлежит, но почему-то точно знал, что обязательно надо вспомнить и выяснить, чей же это голос, просто жизненно важно. И он рванул всем своим расплавленным телом, всем существом и душой на этот голос, продираясь через бурлящую лаву.

И подул легкий ветерок, врачуя тело, и на лоб легла холодная рука, и он вдохнул совсем немного прохладного воздуха.

А голос замолчал и долго молчал, но спасительный, целительный ветерок, принесенный этим чудным голосом, уже обдувал его, заживляя и исцеляя ожоги и даря редкие глотки холодного воздуха, спасая.

И он снова его услышал, совсем рядом, очень близко, и еще какие-то непонятные звуки, и, с трудом открыв глаза, увидел лицо той самой девушки, что улыбалась ему там, в белоснежном пространстве.

– Ты… – выдохнул он от облегчения.

Нашлась. Он к ней все-таки выбрался, прошел через плавящуюся жижу и вышел к ней. Догнал, успел, нашел! И смог притянуть к себе, прижать, почувствовать ее запах, и отчетливо понял, что теперь все будет хорошо.

Все будет правильно и хорошо и управится должным образом.

Больше он в лаву не погружался. Тело продолжало обжигать жаром, но уже не казавшимся смертельным. И Василий провалился в темное небытие, где нет вообще ничего.

Он слышал несколько раз ее голос, который что-то спрашивал и шептал ему, и чувствовал, когда она находилась рядом, но выбраться и проснуться окончательно из тягучего, бесконечного обморочного сна так и не смог, даже на ее голос, исчерпав уже все возможные силы.

Когда Ярославцев пришел в себя настолько, что смог более-менее нормально и отчетливо соображать, выяснилось, что девушка ему не привиделась в горячечном бреду, а была вполне реальной, но, кроме имени Ася, о ней более ничего не известно. То есть совсем.

Ни кто она, ни где живет, ни фамилии, ни номера телефона – ни-че-го!

– Да я, старая калоша! – плакала от досады и корила себя верная домработница Вера Павловна, сидя у кровати Василия и беспрестанно утирая текущие слезы маленьким батистовым платочком. – Не расспросила Асеньку, не выяснила ничего о ней, даже телефон не взяла. Мужики-то наши, понятно, так за вас перепугались, что дышать боялись и думать не могли. – И повторила еще раз уже не единожды рассказанную прежде историю: – Она же, как только «Скорая»-то с участка выехала, вас со мной увозя, говорит: «Помогите откопать мою машину». Ну, они и поехали. Петя рассказывал, засыпало ее джип знатно, упарились, пока откапывали. Но когда разгребли стекла да у колес подкопали, Асенька и говорит, мол, ничего, по дороге все лишнее само с машины слетит. Поблагодарила их, обнялась сердечно с каждым, попрощалась, помахала, да и уехала. А эти оболтусы даже номер не посмотрели и какая марка автомобиля не поняли, запомнили, что серебристо-серая и джип, да и только. – И снова запричитала, пустив слезу: – Но я-то, дура старая! Как же я так?

– Вера Павловна, – успокаивал ее Василий. – Не надо так уж убиваться и расстраиваться. Еще давление, не дай бог, подскочит. – И заверил: – Ничего, я ее найду.

– Да где ж ее найдешь! – пуще прежнего принялась причитать Вера Павловна, негодуя на себя. – Тут впору в ангелов и чудеса поверить. Асенька вот точь- в-точь как чистый ангел какой с неба сошла в самый страшный, в самый крайний момент, в последнюю минутку, спасла вас и так же загадочно исчезла.

– Очень надеюсь, что она все-таки не ангел, – усмехнулся Василий и зашелся в приступе кашля.

– Ох ты ж господи! – засуетилась вокруг него Вера Павловна. Но он отмахнулся: не надо, справлюсь, мол.

Прокашлялся, отдышался после приступа и посмотрел на верную помощницу.

– И главное, – поделилась та своими размышлениями, – лицо у нее такое знакомое. Ну очень знакомое, но я никак не могу вспомнить, на кого же она похожа. Или кого напоминает так сильно.

– Вот найду ее, тогда и спросите, – улыбнулся ей Ярославцев.

В нем жило теперь иное понимание и восприятие мироустройства, жизни, случайностей, которых на самом деле не бывает, иное осознание и знание законов жизни, все то, что даровано было ему постичь, понять и почувствовать в том бело-жемчужном измерении. И теперь Ярославцев испытывал спокойную глубокую уверенность, что непременно отыщет девушку с прекрасным именем Ася, где бы она ни находилась, просто потому, что не могло быть по-другому.

Отыщет, чего бы это ему ни стоило и сколько бы времени и сил ни потребовало.

Похвальная, кто бы спорил, уверенность, и цель весьма благородная, но чтобы приступить к реализации поставленной задачи, для начала неплохо было бы как минимум выйти из больницы, а как максимум полностью выздороветь.

Что ж, у него имелся более чем весомый стимул, то есть серьезная мотивация, – вперед и с песней, как говорится, и все вам в помощь.

И Василий сосредоточился на этой основной задаче с максимальной серьезностью. Он добросовестно выполнял все рекомендации врачей, а сверх них, досконально изучив сведения о своей болезни, измучив докторов бесконечными расспросами и уточнениями, выработал план дополнительных мер для быстрейшего выздоровления. Нагрузил родителей и Веру Павловну различными заданиями и поручениями и включил в свой процесс исцеления массаж, для чего был найден и за очень нехилый гонорар привезен отцом из Москвы специалист. Василий и рекомендациями народной медицины не гнушался, и делал специальную зарядку, разработанную для него лично тем же массажистом, и изменил рацион и режим питания.

Лечащий врач Ярославцева был настроен весьма скептически и не очень доволен такой активной самодеятельностью пациента, но не запрещал и препоны не ставил, поскольку все эти занятия и процедуры более-менее укладывались в рамки медицинских предписаний при подобного рода заболеваниях и были направлены на укрепление ослабленного организма. Даже против народной медицины не возражал и против того же мумиё, доставленного с Памира отцовским приятелем. Но иронично посмеивался, повторяя Василию непреложную заповедь:

– Чем бы больной ни занимался, лишь бы себе не вредил и не беспокоил своего врача.

А Ярославцев и не беспокоил, но сила его намерений была такова, что через десять дней он настойчиво и уверенно попросился на выписку. Врач предположил, что у больного, видимо, снова начался бред или он как лечащий врач упустил нечто важное и в больном просматривается какая-то явная медицинская недообследованность психического рода.

На что Василий предложил ему проверить еще раз все свои показатели, анализы и данные. Доктор согласился, собираясь назидательно разъяснить беспокойному пациенту, в каком тот находится состоянии и сколько ему еще предстоит провести времени на больничной койке, чтобы вылечить только первый, острый период болезни, не говоря уже про восстанавливающий этап.

Но в результате проведенных исследований вынужден был удивленно развести руками, собрать консилиум, хором подтвердивший полученные результаты, и поставить свою подпись под эпикризом в истории болезни, в котором значилось: «Самопроизвольное улучшение», на словах добавив:

– Необъяснимое.

Но улучшение улучшением, а до полного восстановления и выздоровления было еще далеко, и Василий, отдававший себе в этом отчет и вполне реально смотрящий на состояние своего здоровья, продолжил курс терапии теперь уже дома, в Снегирях, параллельно занявшись обдумыванием мероприятий, направленных на розыск загадочной девушки Аси.

– Ну что? – спросил отец, входя в кабинет к Василию.

Они с мамой пробыли рядом с сыном все двенадцать дней, сняв номер в ближайшей гостинице и дежуря по очереди, а Веру Павловну возили из Снегирей на «Ниве» то Миша, то Петр Романович. Та приносила с собой термосы и кастрюльки с домашней кулинарией, что тоже в немалой степени поспособствовало ускоренному процессу выздоровления.

После выписки мама вернулась в Москву по делам и семейным заботам, а отец остался с сыном на какое-то время, пока тот окончательно не окрепнет. Так решили на семейном совете. Василий не возражал, даже радовался и приветствовал такое решение: родителей своих он любил и почитал. А отец всю жизнь был для него авторитетом и примером, наставником в подростковом и младенческом возрасте и крепким другом во взрослой, осознанной жизни.

– Продумываешь стратегию? – спросил Степан Юрьевич, подойдя к столу, за которым сидел сын. Положив ему ладонь на плечо, отец чуть наклонился и пробежал глазами по записям на листах.

– Да. Вот порасспрашивал подробней Веру Палну и выяснил интересный факт. Оказывается, Ася, обнаружив меня в машине, сразу же вызвала «Скорую помощь», но проехать сюда они уже не могли. Заявку ее приняли, а на следующий день удалили, поскольку она не перезвонила и не подтвердила вызов. Вот я и думаю, надо бы в эту диспетчерскую наведаться и узнать, может, у них сохраняются даже удаленные записи. Наверняка же она представилась, да и номер ее телефона определился.

– Ты настолько серьезно намерен ее отыскать? – осторожно спросил Степан Юрьевич.

– Да, – коротко подтвердил Василий.

– Только чтобы поблагодарить?

– Да нет, бать, – чуть усмехнулся Василий. – Тут другое.

Еще ни разу с того момента, когда родители примчались в больницу через снежные заторы, аварии и черт-те что, творившееся в тот день на дорогах после бурана, и узнали от Веры Павловны историю его заболевания и чудесного спасения, он не разговаривал с ними о девушке Асе. То есть, понятное дело, о девушке они говорили, и неоднократно, и обсуждали ее чудесное своевременное появление, но исключительно в том ключе, что она спасла Василия. Они говорили и о том, как она почти по-английски исчезла, и теперь неизвестно, где ее искать, чтобы поблагодарить, как полагается, как должно любым нормальным людям.

Но о том, что у сына есть какое-то особое отношение к девушке Асе, какие-то особые планы на встречу с ней, родители с Василием не беседовали, а он не демонстрировал этой своей непростой заинтересованности.

– Ты садись, бать, – спохватился Василий, поднимаясь из-за стола и кивая на кресла у журнального столика.

Сели. Помолчали. Василий посмотрел за окно задумчивым, невидящим взглядом, оторвался от пустого созерцания, перевел взгляд на отца.

– Я не рассказывал вам, не хотел маму лишний раз тревожить, – начал он свое объяснение, – но в какой-то момент, видимо, когда мне совсем уж полные кранты пришли, мое сознание словно выбросило меня в некое светлое пространство. И я увидел там бабулю.

– Маму? – уточнил Степан Юрьевич.

– Да, – кивнул сын, – бабушку Лизу. Она сказала, что вообще-то мне не время, но если я хочу, то могу здесь остаться. – И, помолчав пару мгновений, посмотрел отцу в глаза и честно признался: – Остаться очень хотелось. Очень. Там… не объяснить, – выдохнул он коротко. – Сказать, что хорошо, это вообще ни о чем. Это такое состояние… – пытался подыскать он правильные слова, помогая себе жестами, – какое-то иное сознание, испытываешь такой невероятный восторг, чувствуешь полную свободу… Да не имеет значения. Главное, что мне не хотелось возвращаться. И вдруг я увидел там эту девушку. – Он снова замолчал, задумался, посмотрел в окно.

Отец не торопил, не задавал наводящих вопросов, но несколько напряженно ждал, когда сын продолжит свой рассказ.

– Я понял, – вздохнув, повернул голову Василий, возвращаясь в разговор, – что она не там, не среди умерших. А еще понял, что она моя и я должен ее найти и обязательно встретиться с ней. И бабушка сказала: «Молодец, что так решил, иди к своей родной душе». И я стал возвращаться. Но в какой-то момент почувствовал, что нет больше сил совсем, не выдержу, так меня пекло всего, и вдруг услышал ее голос. И пошел, рванул на этот голос, и сразу стало легче. А потом я ее увидел, обнял, и теперь уже совершенно определенно знал, что не помру, выживу. – Он посмотрел в лицо отца и спросил: – Ты считаешь, что это бред воспаленного сознания?

– Нет, сын, – подумав, ответил Степан Юрьевич и разъяснил свой взгляд на природу метафизических явлений: – Я ученый, с одной стороны, с другой – убежденный прагматик, но я многие годы проходил по таким местам, где никогда не ступала нога человека, и работал в таких условиях, которые трудно даже представить. И ты прекрасно знаешь, какой только мистики не случалось с нами в нашей работе и с какими необъяснимыми явлениями мы регулярно сталкивались и встречались в тайге. Бывали случаи в моей практике столь необычные и со мной лично случались вещи настолько необъяснимые, что я никому про них старался не рассказывать. То, что наша жизнь не ограничивается только этим реальным миром, в котором мы существуем и который способны воспринимать своими органами чувств и физикой, это факт, и он уже неоднократно доказан современной наукой. Поэтому я уверен, что твое сознание, покинув на время тело, побывало в каких-то иных измерениях и сферах и вполне могло получить там определенную информацию и некий опыт.

– Вот, батя, – легко рассмеялся Василий, – ученый в тебе и лектор неубиваем. Не выведешь из натуры никакой многолетней коммерцией.

– Есть такой момент, – усмехнулся Ярославцев-старший и вернулся к теме их беседы: – А что-нибудь еще мама говорила?

– Да, – продолжал улыбаться Василий. – Сказала, что у нее все хорошо, что у всех наших родов все хорошо и маеты ни у кого нет.

– Наверное, это хорошая новость, – предположил Степан Юрьевич.

– Да, очень хорошая, – кивнул сын. – Это значит, что души всех наших предков мирно упокоены.

– Ну, вот и замечательно, и пусть спят себе с миром, – энергично выдохнул Степан Юрьевич и деловито хлопнул по подлокотникам ладонями. – Ну что, давай тогда вместе думать, как искать будем девушку. План направлений поисков накидаем.

– Да я систематизировал уже кое-какие мысли, – признался Василий.

– Ну давай, показывай, – поднялся из кресла Степан Юрьевич. – Может, вдвоем и сообразим что интересное.

А когда сын поднялся и встал рядом, шагнул к нему, положил руку на плечо и произнес доверительным тоном:

– А еще скажу тебе без всякого ученого и лекторского менторства, как отец. Тебе давно пора иметь нормальную семью, любить самому и быть любимым достойной женщиной, жить полноценной жизнью в радости и счастье. Мы с матерью тревожились за тебя, из-за твоей затянувшейся холостяцкой жизни, из-за того, что нет рядом с тобой близкого, родного человека, да и не было никогда. Расстраиваемся, что не любил ты по-настоящему, и пусть такое чувство дано не каждому, но тебе мы его искренне желаем. И мое отцовское сердце не может не радоваться тому, что у тебя возник не просто сексуальный интерес к женщине, а нечто намного большее и с планами на продолжение.

Он похлопал Василия по плечу и, резко поменяв тон на деловой и бодрый, предложил:

– Ну, давай прикинем, что можно придумать по розыску твоей загадочной Аси.

Прошла неделя, удостоверившись, что сын практически в полном порядке, Степан Юрьевич уехал в Москву со спокойной душой. Неделя, не давшая никаких результатов в поисках загадочной, эфемерной, как мечта, девушки Аси – на станции «Скорой помощи» им не помогли: данные о ее вызове и еще нескольких десятков других были удалены безвозвратно (как-то так у них получилось, что именно в ту злополучную ночь случился небольшой компьютерный сбой в системе из-за временного отключения электричества).

Вот такая вот фигня.

Зато эти семь дней стали весьма плодотворными для восстановления сил и здоровья Василия. Он продолжал заниматься специальной гимнастикой и серьезной дыхательной практикой, принимал укрепляющие препараты и травяные сборы и соблюдал определенную диету. Понемногу возвращался к делам своего бизнеса, благо родное предприятие находилось всего в пяти километрах от его дома, не забывая благодарить высшие силы за то, что несколько лет назад нашелся прекрасный специалист, которого он поставил управлять производством и которому доверял.

Вот и не рвался погружаться с головой в бизнес, занимался тем, что мог решить только он лично и то весьма дозированно.

В один из выдавшихся спокойных вечеров, расположившись в гостиной у камина, Ярославцев просматривал деловые бумаги: проект нового договора и статистику предприятия. Изредка отвлекаясь на доносившиеся порой навязчиво громкие голоса из телевизора, включенного в кухне-столовой, он лениво подумывал, а не перебраться ли в кабинет, где гарантированно нельзя услышать посторонние звуки.

Телевизор у них в доме с удовольствием смотрела Вера Павловна – это дело она любила и, не смущаясь, признавалась в этом своем пристрастии. К ней частенько присоединялась приходящая из села помощница по хозяйству, почти регулярно задерживаясь после работы, чтобы посидеть с компанией, а не коротать время одной дома – куда как хорошо: и сериал вместе посмотреть или какое ток-шоу забойное и обсудить тут же, поделиться мнениями по поводу страстей телевизионных.

Собственно, ради Веры Павловны и этой ее любви к телевидению и была встроена в интерьер кухни большая плазма с таким расчетом, чтобы можно было смотреть и из столовой зоны, сидя за большим столом. А по вечерам к Вере Павловне и засидевшейся помощнице присоединялся Петр Романович, а за ним подтягивался и Миша, и они располагались уютным домашним кружком за круглым столом в кухонной зоне втроем или вчетвером, что-то горячо обсуждали и попивали чаек с выпечкой.

Бывало, уставший Василий, возвращаясь поздно с работы или из Москвы, устраивался вместе с ними, и Вера Павловна хлопотала над ним, как наседка, потчуя от души, а домашние принимались рассказывать Ярославцеву новости о звездах шоу-бизнеса и о беглых олигархах, о делах в Украине и что в очередной раз сказал ее президент, и про то, что у известного певца обнаружилась еще одна дочь, а сын известного артиста судится с родственниками, охали, ахали, искренне возмущались, давали оценки. А он кивал, поддакивал, пропуская всю эту лабудень мимо ушей и сознания, и чувствовал себя тепло и почти умиротворенно, так уютно и хорошо ему было вернуться домой.

Нет, не пойдет он в кабинет, не хочет – пусть себе тараторит и покрикивает телевизор из кухни и доносятся неразборчивым бубнежом обсуждения Веры Павловны и мужиков, зато тут камин разведен и дрова пощелкивают, и ноги немного припекает (но он любил, чтобы припекало от живого огня), и здесь есть любимое кресло – как раз под его тело устроенное. И в любой момент можно отложить на столик у кресла бумаги и отправиться к этой компании в кухню перехватить какой-нибудь вкусности, испеченной из правильного, пророщенного зерна, и «послушать» новости про жуткие дела в рядах шоу-пролетариев и кинозвезд и про «пожар в борделе» чиновничьего аппарата.

– А-а! Ой! – вдруг услышал он громкий, ошарашенный вскрик Веры Павловны. – Боже мой! Василий Степанович! Скорее! Скорее сюда!

Он выскочил из кресла, как снаряд, выпущенный из катапульты, и понесся в кухню, стремительно прокручивая в голове варианты возможной катастрофы.

За круглым «малым» столом сидели Миша и Петр Романович с перевернутыми, обалдевшими лицами, Вера Павловна стояла посередине кухни, держалась за сердце, тыкала трясущимся пальцем в сторону экрана телевизора и, посмотрев на вбежавшего Ярославцева совершенно ошалевшим взглядом, прокричала:

– Она! – и повторила, не снижая голоса: – Это она! Смотрите скорей! Смотрите!

И он посмотрел…

Повернул голову и посмотрел на экран, где до этого момента безуспешно искомая им девушка Ася, чуть улыбаясь, вела репортаж из какого-то европейского города, произнося текст в большой синий микрофон с логотипом канала, уверенным, немного ироничным тоном.

Не сводя с нее взгляда, не улавливая и не вслушиваясь в текст, который она произносила, не видя, куда садиться, Ярославцев опустился на стул, чуть не промахнувшись задом, но вовремя подоспевший Миша предотвратил падение хозяина.

– Я же говорила, что лицо знакомое! – улыбаясь во всю ширь, продолжала кричать и энергично размахивать руками от радости Вера Павловна. – Вот она наша Асенька! Вот она где!

– …Ася Волховская, Игорь Емельянов и Юлия Немова… – закончила тем временем девушка свой репортаж, представив съемочную группу. – Берн. Швейцария.

– Вот так! – довольно сказал Петр Романович и громко прихлопнул ладонью по столу: – Вот так!

– Так! – выдохнул потрясенный Ярославцев и тоже повторил, уже с другой интонацией: – Та-а-ак. Надо срочно подумать, как добираться до репортера одного из федеральных каналов.

– Ведущего репортера! – подкорректировала его определение Вера Павловна, почти спокойным тоном, и вернулась на свое место за столом. – Я вспомнила! Я все про нее вспомнила! Асенька делает потрясающие репортажи, она одна из самых востребованных корреспондентов. Но тогда, в бурю она выглядела совершенно иначе, чем на экране: никакой косметики, волосы в хвост убраны, одета по-спортивному, очень просто. Потом темно же было, да и стресс у нас у всех, перепугались страшно, до того ли нам было, и она выглядела совершенно замученной. Я ее не узнала совсем, хотя с самого начала она казалась мне очень знакомой.

– Значит, ведущий репортер ведущего канала, – пропустив большую часть ее речи мимо ушей, резюмировал Ярославцев.

– Да-а-а, – вздохнув, задумчиво-расстроенно протянул Петр Романович и покачал головой. – Эвоно как сложилось-то, – и посмотрел с сочувствием и виноватым видом, – Асенька наша звезда на небосводе телевизионном. По Европе и всему миру катается, у министров интервью берет, президенту на брифингах всяких вопросы задает, а тот ей улыбается, в Кремль вхожа. А вы, Василий Степанович, в Снегирях да при заводе. – И снова скорбно вздохнул. – Вот и выходит, что никак, только-то спасибо сердечное и сказать. Незадача-а-а, – протянул он, совсем уж расстроившись.

– Ох! – вдруг поддержала мужа Вера Павловна, снова приложив ладонь к сердцу. – У нее же еще муж имеется, я вспомнила, продюсер, известный и богатый. Помнишь, Петя, где-то с полгода или больше того скандал с тем продюсером был, его по всем каналам показывали и на ток-шоу он выступал. Что за скандал – не помню, но он вроде как обличал и за правду ратовал. Потом говорили, что его за эту правду-то и турнули вроде как с телевидения.

– Точно, – поддержал ее муж. – Еще этот мужчина-орел из «Человека и закона» всю историю разоблачал, за Асиного мужа вступался.

– Да-да, помню. Пиманов! «Человек и закон» ведет. Вот у него в передаче про этого продюсера и было, правильно Петя вспомнил.

– Совсем беда-а-а, – стрельнув взглядом на хозяина, протянул Петр Романович.

– Ничего, управимся как-нибудь, – ободряюще улыбнулся Ярославцев.

– Нам надо развестись, – буднично произнесла как-то поутру Ася, когда они завтракали с мужем.

Прошло две недели после того злополучного бурана. Ася смоталась в две командировки и выпустила два серьезных репортажа. Сегодня вот образовался редкий выходной, и она с удовольствием выспалась, повалялась в кровати, даже легкую привычную утреннюю зарядку не стала делать – на фиг, отдыхать так отдыхать. И в домашнем костюмчике, со схваченными резинкой небрежно в хвост волосами, она выползла в кухню и решила приготовить что-то среднее между завтраком и легким обедом.

Затеяла банановые блины с начинкой из сыра с зеленью, которые удались на славу. На запах подтянулся и Семен из своей комнаты.

– О! – восхитился он, стащив тут же горячий блинчик с тарелки у плиты. – У нас праздник выходного дня.

– Точно, – довольно подтвердила Ася.

Закончила с блинами, заварила кофе побольше, как они оба любили и, выставив на столешницу тарелку с начиненными блинчиками и кофейник, села за стол.

Они ели, переговаривались о каких-то телевизионных делах и новостях, и где-то на втором блинчике Ася посмотрела внимательно на мужа и сказала то, о чем давно думала и что решила для себя уже несколько месяцев назад, понимая и чувствуя, что так будет правильно. И высказала это, не испытывая в душе ни малейшего сомнения:

– Нам надо развестись.

Семен помолчал, дожевывая блин и запивая его кофе. Потом сказал:

– Банальная, избитая до оскомины сериальная фраза. При твоем интеллекте, эрудиции и словарном запасе можно было облечь это предложение в более изысканную форму, – наставительно добавил он и сделал глоток кофе.

– А давай без изысков, – предложила Ася, – просто разведемся, и все дела. Нет, ну на самом деле, последнее время у нас получается какая-то натужная жизнь: ты постоянно в состоянии недовольства, а меня уже напрягает возвращаться домой, зная, что снова будут за что-то отчитывать, что-то ставить в укор и капризничать. Не хочу так. Мне так неудобно жить, неуютно и тяжело.

– Да, ты права, – ровным тоном согласился Семен. – Неуютно и тяжело. – И спросил без привычных в последнее время придирчивых интонаций, спросил по-дружески, искренне: – Ты меня совсем разлюбила?

– Сеня, Сеня, – вздохнула от необходимости все же объяснять и без того понятные им обоим обстоятельства. Видимо, совсем без разговора не получится, а она надеялась… – Когда ты обратил на меня внимание и решил взять под свою опеку, ты был сокрушительно неотразим. Ты и сейчас великолепен, но тогда казался мне необыкновенным. Блистательный, известный, успешный телевизионный продюсер, ты позволял себе быть снисходительным с высоты своего Олимпа, в меру надменен, в меру щедр и открыт, ироничен и циничен ровно настолько, чтобы подчеркнуть свой статус. Но главное: профессионал, каких мало, человек, прошедший всю телевизионную кухню с нуля, начав простым, никому не известным репортером и поднявшись до вершин. А я только-только начинала что-то там блеять в репортажах и совершенно ничего не умела, мне просто невероятно везло, да и только, но везение никогда не заменяло знание, опыт и владение ремеслом. Мне было невероятно интересно новое дело, в которое я случайно влезла и которое увлекло меня с головой, хотелось его осваивать, учиться, развиваться, и тут на меня обратил внимание ты. Сам Семен Галантов. Чем уж я тебя привлекла, до сих пор не знаю. В «Останкино» полно невероятных красавиц, умниц, талантливых и творческих, готовых за толику твоего внимания на что угодно. Но не суть. Ты отчего-то решил помогать осваивать мастерство именно мне и учил, наставлял, подсказывал, был очень внимателен и заботлив, но одновременно и требователен до жестокости. В тебя невозможно было не влюбиться. Помнишь, – усмехнулась она воспоминаниям, – как ты мне тогда сказал про фамилию и муштру?

– Да, помню, – хмыкнул Семен, – что-то вроде: пусть вас не вводит в заблуждение моя галантность, я не соответствую своей фамилии. Галантен я бываю только тогда, когда мне это выгодно, в остальное время я циничен и расчетлив. А вы, если намерены стать настоящим профи с большой буквы, готовьтесь к тому, что я буду вас беспощадно муштровать, как немецкий капрал нерадивого рядового.

– Да, – усмехнулась Ася. – Капрал рядового. Ты всегда был немного в роли, все время. В роли эдакого олимпийского небожителя. Но последние полгода, после того как ушел с телевидения, устроив грандиозный фейерверк, оказался не у дел, тебе просто некуда деть свою энергичную натуру и свою привычку играть эту шикарную роль успешного продюсера. А тебе необходимо постоянно играть, выдерживать имидж, блистать на публике. А когда аудитория сократилась до одного зрителя в моем лице, ты зачах, заскучал и маялся от вынужденного бездействия, вот и развлекался, изображая вредного мужа-ребенка. Должна сказать тебе, Сеня, что артист ты хреновый. Хоть и тренировался последние полгода как мог. Но получалось плохо. Капризный, истеричный мужчина в тебе, без сомнения, есть, как одна из составляющих твой характер сущностей. Но не до такой степени, как ты мне здесь демонстрировал. Ты сильно переигрывал, стараясь меня достать, и наша жизнь начала напоминать какой-то фарс, непрекращающийся водевиль. И кажется, перешла ту грань, где еще была точка возврата, – и она посмотрела на него прямым, открытым взглядом. – Просто пришло время расстаться, и мы оба об этом знаем.

– Не называй меня Сеня, Аська, – вдруг потребовал Галантов. – Последнее время ты стала часто называть меня этим уменьшенным именем.

– Да? Но ты вроде не возражал, а я как-то не замечала, – удивилась Ася.

– Не возражал, а ты не замечала, – повторил он за ней и усмехнулся саркастически: – Семен, Ася, это имя, а Сеня – это уже характер. Я Сеней не был никогда.

– Да, прости, – поняла она, о чем он говорит.

– Ты всегда была легкой, Аська, я тебя за это и полюбил и ценю, – улыбнулся он ей печально. – Никаких драм. Да значит да, ну а нет значит нет. Не получилось. Принимаешь обстоятельства такими, какие есть. И если почувствовала, что в какой-то жизненной ситуации тебе неуютно, не нравится, или вдруг понимаешь, что дело, которое делаешь, не твое, не по душе и интересу, всегда меняешь жизнь под себя, не боясь никаких перемен. Такая поразительная внутренняя свобода, такая редкая врожденная черта характера. Это завораживает. Удивительная житейская легкость.

– Ты же прекрасно знаешь, что я не очень понимаю драмы и не люблю пустой дешевой пошлости. Не понимаю натужности житейской и остервенения, с которым люди ругаются и предъявляют друг другу претензии. Люди, выясняющие отношения, слышат, как правило, только себя и свое оскорбленное эго. И я откровенно не понимаю, на фига жить вместе, если вам так плохо вдвоем.

– Это потому, что ты никогда не любила по-настоящему, Ася. Истинно, на всю катушку, от всего сердца, так, что ты – это он, а он – это ты, – пояснил ей Семен.

– Может, – согласилась она. – Но страсти, выяснения-разборки – это не моя история, ты же знаешь.

– А вот про это ты никому не говори, а то турнут с работы, – весело посоветовал Галантов. – Миром правят страсти. Все мировое искусство основано на страсти. И суть твоей профессии – это не поиск свежих новостей, это эмоции, накал чувств: они костяк, основа, так сказать. Задача любого репортера – розыск и достойная подача страстей. А если их нет, значит, вложи в эту новость свою страсть, упакуй в страсть и преподнеси со страстью. Это то, чего хотят люди, чего они жаждут и потребляют. Вечную формулу управления народом никто не отменял с римских времен: «хлеба и зрелищ» – накорми и развлеки. А страсти – это механизм подачи развлечения, способ направлять людей, это всегда надрыв чувств, любовь-ненависть, когда-то я все это тебе подробно объяснял. А что касается тебя, Ася, то ты просто еще не испытала сильных, глубоких, по-настоящему сжигающих чувств, поэтому и берешься рассуждать о драмах так пренебрежительно. – И неожиданно спросил: – Ты почему решила именно сейчас разводиться?

– Ты прекрасно сам все знаешь и понимаешь. – Она как-то в один момент устала от этого разговора. – У нас нет уже давно никакой совместной жизни, и сексуальной тоже, еще до того, как ты ушел с телевидения. Я понимаю, что ты ничего не делаешь просто так, и уверена, что твоя отставка – это некий шаг в какой-то большой игре. Это же твоя жизнь, твоя стихия, ты это обожаешь: интриги, планы, стратегия, игры с людьми и обстоятельствами. Я не спрашиваю, что у тебя за проект такой, и не стараюсь домысливать, но последние несколько лет ты слишком погрузился в эти свои игры и в эту насыщенную рокировками и интригами жизнь. Я понимаю, что этот упрек из моих уст звучит несколько лицемерно, поскольку меня дома практически не бывает, но когда я бываю, я с тобой. А ты не со мной, – она пристально посмотрела ему в глаза и повторила: – Не со мной. И все эти твои доставалова меня, провокации на разборки, капризы в стиле анфан террибль, все это только оттого, что тебе нестерпимо ждать развязки закрученной вами интриги, и от скуки и затянувшегося ожидания ты развлекаешься как можешь, то есть достаешь меня. Но ты стал слишком переигрывать и слишком давить. И мы перестали быть мужем и женой не только в сексе, а как-то незаметно и в жизни. И я бы хотела, чтобы мы разошлись до того, как перестанем быть еще и друзьями. Я все же очень тебя ценю.

– Нет, Аська, тут что-то другое, – выслушав ее отповедь, сказал Семен, присматриваясь к ней. – Тебе же все это время все мои экзерсисы были по барабану, как ты любишь говорить, тульскому. Ты даже не терпела мои скандалы, ты пропускала все выпады и мое нытье мимо, находя в этом повод для легкой иронии и не более. И не высказывала желание расстаться, потому что нам всегда было интересно вместе. До последнего времени. Так что случилось? – спросил он.

– Ничего, – пожала плечами Ася.

– Нет, девочка, – Семен внимательно всмотрелся в выражение ее лица и вдруг протянул руку и погладил по голове каким-то совершенно отеческим жестом, грустно улыбнувшись, и озвучил свою догадку: – Ты влюбилась. Вот в чем дело.

Погладил еще раз по волосам, все так же внимательно всматриваясь в выражение ее лица, как отец, вдруг неожиданно обнаруживший, что дочь, оказывается, выросла, а он и не заметил, и спросил:

– Кто он?

– Нет, Семен, – Ася отрицательно покачала головой. – Нет никакого «его», и я не влюбилась.

– Может, и нет, но точно случилось что-то такое, что сильно повлияло на тебя, что-то очень важное и непростое. Может, не любовь, а любовник? Ухарь какой-нибудь с голливудскими зубами и бицепсами?

– Семен, ну какой любовник? – легко возмутилась Ася. – Можно, я даже комментировать эту ерунду не буду. Ты же знаешь, я не люблю дешевой пошлости, у меня на нее идиосинкразия. А герой-любовник это пошлость, и не герой тоже пошлость. Впрочем, тебе прекрасно известно, что нет никакого любовника.

Он знал. Она была права: он совершенно точно знал. И не потому, что следил за ней или проверял ее телефоны, звонки, знакомства и встречи – нет. Просто Галантов очень хорошо знал и понимал ее саму, ее сущность.

Ася никогда не станет утруждаться враньем и опускаться до того, чтобы скрывать что-то и обманывать, да еще так натужно – тайком встречаться-любиться, а потом бежать к мужу домой, делать вид, что все у них как обычно, при этом что-то там придумывать про то, где задержалась, и, сияя глазами после удачного свидания, уверять в какой-нибудь ерунде из разряда «у подруги засиделась». Да никогда. Зачем?

Для Аси «нет так нет». Если случились бы с ней в жизни такие страсти-мордасти и секс, и интерес к другому мужчине, то на хрена все усложнять и погружаться по горло в трудности, делая плохо всем троим? Надо расстаться с мужем и жить с тем, к кому испытываешь тягу и влюбленность. С ее точки зрения все просто.

Она всегда была легкой девочкой. Никаких драм.

– Ладно, Аська, – резко выдохнув, мгновенно переключился Семен на дружески-деловой тон. – И на самом деле, что-то я заигрался. Все от безделья – застоялся в стойле на передержке. Но ничего, скоро в бой, повоюем. – И повторил: – Ладно, Ась, ты права, давай разведемся. Как-то с семьей у нас уже не получается, что-то ушло, – и снова протянул руку и погладил ее по голове так поразившим Асю отеческим жестом. – Я позвоню сегодня Аркаше, он займется этим вопросом, скажет тебе, куда подойти, и поможет заявление о разводе составить. Вещи вывезу как-нибудь потихоньку или скопом, посмотрим. Что-нибудь поделить хочешь?

– Ну, какое делить, Семен, о чем ты? – попеняла ему Ася с легким недоумением. – Шкаф умершей бабушки, что ли?

– Хочу тебе напомнить, – усмехнулся Семен ее шутке, – что шкаф МОЕЙ бабушки, – с нажимом на слове «моей» произнес он, – стоит порядка нескольких десятков тысяч долларов.

– Ну, тогда моей, – улыбнулась теперь уже его шутке Ася.

– А может, тебе деньги нужны или что-то хочешь купить? Дом, например.

– И на кой мне дом? – улыбалась Ася.

– Ну как, будешь примулы сажать, самовар ставить и гонять чаи на веранде, как помещица в усадьбе.

– Клевая жизнь! – театрально-мечтательно вздохнула Ася.

– И не говори, – поддержал он ее, поднимаясь из-за стола, и предложил еще варианты приобретений: – Может, машину новую тебе возьмем?

– Да зачем, – махнула рукой Ася. – Ты же знаешь, я своего Верного люблю, и у нас с ним это взаимно. – И пообещала: – Но если мне что-то понадобится, я к тебе обращусь.

– Тогда я могу уже не дать, пользуйся широтой моего предложения, пока я тут расчувствовался, – усмехнулся Семен.

Это была почти шутка. Он подошел, обнял ее за плечи, наклонился и поцеловал в щеку, прижался своей щекой на короткое мгновение и отстранился, посмотрев ей в глаза:

– Я люблю тебя, Аська.

– И я люблю тебя, Семен, – отозвалась она. – Ты же знаешь.

– Я знаю, – кивнул он.

Конечно, он знал, как и то, что они говорят о совершенно разном и признаются совсем в разной любви.

Отъехав от дома, Галантов пересек бульвар, потом переулок и, приняв мгновенное решение, резко завернул на освобождающееся парковочное место у небольшого сквера, с которого прямо перед ним отъехала «Тойота». Остановился, выключил двигатель и, закрыв глаза, откинул голову на подголовник.

Аська так и не поняла самого главного – для нее это была влюбленность, искристая, легкая, совпавшая с ее увлеченностью новым делом, которым она занялась, погружение в совершенно новую для нее сферу. А он был ее любовник-друг, наставник, помощник и партнер, человек, чей профессионализм она почитала очень высоко и восхищалась им и многому училась у него.

Семен обратил внимание на эту девочку сразу же после того ее шокового репортажа, наделавшего столько шуму не только на канале, где она работала, а во всех СМИ и перекупленного другими каналами и известными европейскими информационными агентствами. Репортажа, после которого Ася Волховская проснулась знаменитой.

Галантова тогда поразил не сам репортаж, хотя и он был без сомнения бомбой, явлением на телевидении, – у многих корреспондентов бывают «звездные» часы, когда вдруг удается снять нечто сенсационное, но его поразила сама девочка.

Она была привлекательной, симпатичной, но не блистала никакой изысканной красотой или яркостью облика и даже могла показаться несколько тусклой с точки зрения профессионального телевизионного применения, но она обладала поразительным, необыкновенным свойством – когда она говорила, двигалась, действовала, то есть была не статична, она преображалась невероятно.

Ее жесты, мимика лица, голос и врожденная грация создавали некий завораживающий, притягательный, загадочный женский образ, обладавший каким-то фантастическим магнетизмом. И камера эту ее особенность, эту загадочную ауру, энергию образа считывала и передавала необычайно тонко и верно, усиливая и подчеркивая ее эффект, что называется, камера ее любила. Да не просто любила – боготворила, обожала.

Семен, пересмотрев все три на тот момент работы Аси, две робкие и проходные, так, ни о чем, и третий, тот самый выстреливший репортаж, сразу же понял, что возьмет эту девочку под крыло и сделает из нее классного корреспондента. Вот по-настоящему классного. Зачем это ему было нужно на тот момент, он не знал до конца, но доверял своей интуиции, настойчиво требовавшей сделать именно так.

Поэтому, не откладывая решение ни в какой ящик: ни в долгий, ни в короткий, как делал всегда, уже через пятнадцать минут после принятого решения разговаривал в девушкой на нейтральной останкинской территории – в кафе.

И поразился! Ася оказалась не по годам умной тем особым умом, который называют спокойной мудростью, очень ироничной, с замечательным чувством юмора. Выяснилось, что девушка учится на режиссерском факультете института телевидения и радиовещания, но совершенно случайно оказалась в роли репортера, и, похоже, теперь ей придется работать именно в этом качестве, а она не очень-то и в теме и понятия не имеет, как тут существовать и работать.

Они еще долго разговаривали, засидевшись в кафе, он отключил оба свои телефона и с головой погрузился в общение с начинающим корреспондентом.

Разумеется, он не мог взять и сделать ее своим проектом, поскольку занимался совершенно иными делами, далекими от выращивания молодых репортеров, но ему было необычайно интересно сделать из нее профи, интересно, ну скажем так: как творцу, как Пигмалиону, создать свою Галатею.

Да просто интересно, к тому же он на нее мгновенно откровенно запал. И чем больше с ней общался, тем больше его поражала ее личность, ее характер, ее дарования, с каждым днем раскрывавшиеся все больше, ярче и объемнее.

Она обладала даром разговорить любого человека, даже самого зажатого и закомплексованного. Когда Ася брала интервью, у нее становился каким-то удивительным тембр голоса, которым она словно обволакивала собеседника, создавая между ними атмосферу особого расположения, доверия, проникновенности, полного понимания и сопереживания респонденту. И люди раскрывались поразительно, забывая про камеры и операторов, и рассказывали ей такое, что вряд ли бы рассказали кому-то, кроме самых близких людей, а порой и вообще никому, вот кроме этой, так понимающей их девушки.

У нее был несомненный талант репортера, тем же своим необыкновенным шармом и потрясающим голосом она умудрялась создавать у зрителей эффект присутствия, что большая редкость, но было еще и совершенно фантастическое телевизионное везение. Просто редкостный дар. Впрочем, для нее самой далеко не безопасный.

Немудрено, что при всех этих составляющих и серьезной, но тайной помощи Семена Галантова, о которой она не знала, Ася вскорости оказалась на одном из федеральных каналов в качестве самого востребованного и ведущего репортера.

И тут открылась еще одна поразительная грань характера Аси Волховской – у нее практически напрочь отсутствовали какие бы то ни было амбиции. Нет, они имелись, но лишь в том аспекте, что ей хотелось освоить свое дело на самом, какой только возможен, высочайшем уровне, владеть профессией, что называется, на кончиках пальцев, стать виртуозом. Просто потому, что ей было невероятно увлекательно и интересно этим заниматься, расти и развиваться как специалисту.

И, извините, как бы все.

Там, где большинство людей жизни клали за возможность пробиться в элиту, в избранные единицы на телевизионном олимпе, заполучить свою авторскую программу в прайм-тайм, стать самым узнаваемым лицом страны, Асю вся эта суета абсолютно не интересовала.

Люди рвали жилы, предавали и сдавали друзей, жен и мужей, интриговали, продавались и покупались, пропадали на работе сутками, не вылезая из «Останкино», были в курсе всех новостей и сплетен, дружили с нужными людьми и унижались только с одной-единственной целью – чтобы повезло, чтобы занять место в той самой обойме избранных. И редко кто достигал этой цели, как правило, все решал случай, ну и иногда сказанное вовремя нужным человеком нужное слово.

Семена поражало Асино пренебрежение ко всем этим делам и карьерным забегам, у нее напрочь отсутствовала зависимость от работы, от того дела, которым она занималась. Она не боялась ее потерять.

Нет? Подсидели, сместили, задвинули? Ну, значит, нет, будем искать что-то другое – никакой трагедии. Интересно, конечно, было и увлекательно, жаль, что так случилось и не дали поработать в полную силу, ну что ж, пойдем дальше.

Галантова просто сносило от этой ее простоты восприятия, порой ему казалось, что это граничит с какой-то дебиловатостью, в чем уж точно никак невозможно было бы заподозрить Асю Волховскую, но это ее отношение к жизни поражало, мягко говоря, а не мягко, он просто иногда охреневал.

– Ну, как так, Ася? – возмущался и отчитывал он ее. – Это же твоя профессия, и ты в ней далеко не последний человек, надо не останавливаться и стремиться к развитию, к чему-то большему.

– Я и стремлюсь, – пожимала она плечами. – Но если для этого надо принимать участие в каких-то подковерных интригах, подставлять людей и лебезить перед нужными крутыми перцами, мне это неинтересно и скучно.

Вот именно: ей все, что вне самой профессии, было неинтересно. Она словно играла в некую увлекательную игру, но если бы у нее отобрали эту игру, она бы вздохнула с сожалением и нашла бы себе новую, в которую принялась бы играть с тем же азартным увлечением. А играла она легко, без натуги и надрыва. В ней была некая поразительная неоскверненность современным цинизмом и прагматизмом, что ли.

И это бесконечно ставило Семена в тупик и невероятно удивляло в ней. Эта ее уникальная особенность, легкость характера, которую он никому бы не рекомендовал путать со слабостью. Вот уж точно – путать Аськину доброту и легкость со слабостью и бесхребетностью было бы роковой ошибкой.

Эта девочка умела работать, и воли и бойцовского характера в ней было с большим избытком. А еще ума и умения разбираться в людях.

Например, то, что Семен со скандалом ушел с телевидения, публично разругавшись со своим руководством, несколько завуалированно и туманно обвинив то самое руководство в коррупции, было не стечением обстоятельств, а стратегическим ходом в сложном плане, придуманным не только им и одним из многоходовой комбинации по смене дирекции канала, Ася прекрасно понимала.

Как и то, что его восьмимесячное сидение «без работы» было одним из этапов этого плана, разработанного на очень высоком уровне, потому что там по ряду причин перестал кого-то устраивать нынешний директор. И в ближайшее время события начнут развиваться стремительно, в результате чего кресло директора займет нужный человек, а он, Семен Галантов, оттяпает себе новый, еще более высокий статус, новые нехилые преференции и возможности.

Ася все это понимала, но никогда не страдала ненужным, пустым любопытством, и если сам Семен не рассказывал ей что-то про свои дела и проекты, не спрашивал ее мнения, которое, между прочим, очень ценил, то она ничего и не выясняла.

Его же личная трагедия и драма состояла в том, что он любил эту девочку. Любил глубоко и истинно, первый и единственный раз за всю свою жизнь.

И она совершенно права про его нарочитые капризы, про то, что он доставал ее все больше и больше, потому что чувствовал, что она ускользает от него, отдаляется, душевно отгораживается, и понимал, что сам виноват в этом. Сам виноват.

Он слишком заигрался в этот раз в «дворцовые интриги», слишком сильно погрузился в них, слишком увлекся открывающимися перспективами и новыми возможностями, забыв обо всем на свете, отодвинув на потом жизнь и первый раз за все то время, что они были вместе, отодвинув даже ее.

А когда почувствовал, что он ее практически потерял, стараясь вернуть чувства, вернуть ее интерес и напомнить о себе, стал донимать и изводить Аську скандалами и капризами, чтобы вызвать хоть какую-то, хоть негативную реакцию, из которой можно будет развить что-то другое.

Он даже завел любовницу по стандартной тюнингованной формуле – губы-ноги-грудь, но довольно умненькую, к тому же и практически не скрывал этой связи, надеясь, что известие о ней дойдет до Аськи и она…

Что? Взорвется, обвинит его, устроит скандал, начнет выяснять? Ну, хоть как-то сильно отреагирует, и тогда он сможет все переиграть, докажет ей, как ее любит и что она единственная женщина в его жизни – главное, вызвать в ней сильную эмоцию, а это значит, он ей небезразличен и она все еще влюблена в него…

Но Ася… Когда она узнала, только посмотрела на него долгим и каким-то сочувствующим взглядом, словно жалела его ужасно и уже ничем не могла помочь. И вообще не стала обсуждать эту проблему.

И тогда он понял, что опоздал. Все. Она пошла дальше…

А он? Он, старый дурак, остался теперь без своей Аськи. Один на один с этой своей беспощадной любовью к ней.

Семен с силой прижал пальцами веки, пытаясь остановить вдруг предательски навернувшиеся слезы…

Хорошо, что это Аська. Хорошо, что это чувство он испытывает именно к ней. Другой бы женщине он никогда не простил этой своей слабости, этой боли и того, как она отошла от него.

Эта женщина стоила любых воспоминаний, даже очень болезненных. Эта женщина стоила любви. И Семен точно знал, что в его расчетливой, циничной и прагматичной жизни это чувство к ней останется навсегда тем единственным светлым и чистым источником, что сохранится в его душе.

И он ее отпустит. Именно поэтому. Отпустит.

Галантов с силой выдохнул, потер ладонью глаза с так и не пролившимися слезами и подумал вслух:

– Но что-то с ней все-таки случилось тогда, в тот буран. Что-то очень важное.

И, медленно вырулив с парковочного места, вливаясь в поток машин, размышлял вдогонку: «Раскопать? Узнать? Сказать Аркадию, чтобы выяснил?»

И остановил себя – нет! Пусть идет и живет своей жизнью, он не станет мешать и лезть, и поможет всегда, если ей понадобится его помощь. К тому же он ей вообще-то должен в жизни кое-что важное, из разряда тех долгов, которые не отдашь ничем материальным.

И он переключился на мысли о делах.

Все! Эта страница перевернута.

Ася смотрела в окно, как отъезжает от подъезда его машина, и испытывала смешанные чувства – глубокой грусти о том, что бесповоротно кончился этот этап в ее жизни, грусти от того, что пришлось расстаться с Семеном, с которым ей, как ни с кем другим, было удивительно весело, легко и невероятно интересно.

Поразительно эрудированный человек, профессионал высочайшего уровня, он умел ее рассмешить с лету, с одного слова, как никто другой, и постоянно учил чему-то новому, захватывающему. У них совпадал юмор, и с первой же их встречи они сразу и как-то очень гармонично общались в иронично-юморном ключе и оба получали от этого истинное удовольствие.

И, провожая взглядом его машину, выезжавшую со двора, Ася чувствовала такую щемящую печаль по этой их совместной жизни, которая закончилась, потому что уже не будет того подтрунивания друг над другом, того обмена ироничными фразами, той их легкости и искристого юмора.

Это исчезло уже давно, еще до того, как Семен ушел с телевидения. Он перестал замечать все вокруг и ее в том числе, перестал жить нормальной жизнью, весь погрузившись и отдавшись тому грандиозному проекту по смене руководства канала, в котором он принимал участие.

Но, собственно, не в этом дело, случалось, и не один раз, когда он увлекался новым проектом, забывая все на свете – тут было что-то другое, другая интрига. А Ася… с Асей происходили свои глобальные изменения, свое переосмысление жизни и дела, которым она занималась, и это был довольно болезненный процесс, а Семен этого не заметил и не мог уже ничем ей помочь. Вот они и остались – каждый при своих переживаниях и изменениях в жизни. И с этого началось ее отдаление от мужа.

«Вот такая печалька», – вздохнула Ася и уперлась лбом в холодное стекло окна. Машина Семена давно уже уехала, а она все стояла и смотрела во двор.

Ася не могла бы точно назвать день и час, когда разрушилось их единение, развалилась их семья, но точно помнила, как однажды, придя поздно вечером домой, застала Семена, расхаживающего по гостиной и возбужденно что-то обсуждавшего по телефону. Он настолько был погружен в разговор, что не заметил и не услышал ее прихода, и Ася стояла на пороге комнаты, смотрела на него и вдруг поймала себя на мысли, что он перестал быть ей близким человеком. Все закончилось. Они закончились как пара, как семья.

Тогда она одернула себя и отогнала это ощущение, но где-то глубоко, в отдаленном, потаенном уголке сознания уже жила, крепла и развивалась мысль и знание о том, что их союз умер.

И, как часто бывает, первое время вроде бы все остается как и прежде – срабатывает закон инерции, но в какой-то момент все начинает сыпаться безвозвратно, неотвратимо и очень быстро.

Вот оно и рассыпалось.

Но, стоя у холодного окна, глядя на заснеженный двор, Ася помимо глубокой грусти испытывала чувство настоящего освобождения.

Она и сама не отдавала себе отчет, как давила на нее последний год сложившаяся ситуация, как все трудней ей было общаться с Семеном, капризничавшим, что-то хотевшим от нее (что это должно быть – скорее всего, не понимал и он сам), старавшимся вывести ее на сильные эмоции. Давило и вызывало душевный дискомфорт то, что он перестал быть для нее близким другом, перестал ее слышать, перестал с ней шутить, общаться, как прежде, с легкостью и светлой радостью. И давило растущее и крепнущее понимание того, что она не любит его и уже не хочет с ним жить.

И сейчас, после его отъезда, поставившего конечную точку их совместной жизни, Ася вдруг почувствовала, что вздохнула легко полной грудью, словно долго сдерживала дыхание.

Она четко знала, что это окончательный и бесповоротный разрыв и не стоит ждать от Семена каких-то попыток возобновить их отношения или предлагать пробовать еще раз, разговаривать, обсуждать и возвращаться к этой теме.

Нет. Это совершенно не его история.

Он всегда был таким – если что-то решил, то сразу же воплощал, реализовал и делал то, что задумал, и его ничто не могло остановить на пути к конечной поставленной цели.

Она отлепилась от окна – лоб замерз, да и нечего там высматривать. Вернулась за стол, налила себе уже остывший кофе, сделала глоток и, скривившись от его холодной горечи, поднялась и пошла к плите – сварить свежего.

Когда-то – продолжили сами собой течь ее мысли – Семен Галантов вот так же в один момент решил взять под свое крыло и покровительство молодого, начинающего репортера Асю Волховскую. Хотя официально сделать этого он не мог, поскольку она служила на другом канале. Но он, познакомившись с ней, начал очень плотно общаться, обучая премудростям и ремеслу профессии, сводя с нужными людьми, которые могли научить ее необходимым навыкам и вещам.

Незаметно, не афишируя, как ему казалось, проталкивал и рекомендовал Асю нужным людям, хотя всем было понятно, что в таком муравейнике, как телевидение, что-то утаить практически невозможно, и, разумеется, она знала, что он протежирует ее у нее за спиной. И благодаря его усилиям Асю вскорости переманили на один из федеральных каналов, но снова не на тот, где работал Галантов.

Точно так же в какой-то момент Семен решил, что хочет на ней жениться, и тут же сделал предложение без каких-либо лишних затей: вытащил ее из монтажной, где она с редактором отсматривала материал, всучил букет огромных алых роз – около пятидесяти штук, который совершенно невозможно было поднять и держать, надел ей обручальное кольцо на палец и уведомил:

– Ты выходишь за меня замуж.

– Да я не очень хочу, – засомневалась Ася.

– А ты захоти, – порекомендовал он, наклонился, поцеловал ее в лоб братско-отцовским поцелуем и прошептал на ухо: – Нам будет здорово и весело вдвоем.

И она захотела, потому что он был прав – им будет интересно и весело вдвоем. Им сейчас уже было весело и здорово, ну и чего тогда это не продлить.

Он был старше ее на четырнадцать лет, но порой казался Асе то мудрым стариком, то совершеннейшим мальчишкой, увлеченным какой-то фееричной идеей, но она прекрасно понимала, что за этим обманчивым и обворожительным фасадом скрывается расчетливый циник, прагматик до мозга костей.

В чем она вскорости и убедилась.

Ася не хотела пышную церемонию с кучей гостей за сотню человек, а то и больше, не хотела освещения их свадьбы в СМИ и на телевидении, хотя и понимала все про его и свой статусы, про скрытую и явную рекламу, про полезность для имиджа, но все это было ей по барабану.

Она настаивала на скромной церемонии.

И Семен согласился с ее просьбой и уважительно отнесся к ее желанию… И повез на недельку в поездку в Швейцарию на Женевское озеро.

– Просто так, – сказал он ей, когда сообщал, что завтра они вылетают, – я взял недельку и договорился с твоим руководством, что тебя отпустят. Там очень романтично, тебе понравится.

Конечно, ей понравилось, особенно если учесть, что остановились они в самом шикарном отеле с потрясающим видом на озеро и окружающие его горы. Прилетели поздно вечером и сразу завалились спать. А утром ее разбудил Галантов, уже собранный, одетый и до невозможности деловой:

– Вставай, красавица, у нас много дел.

– Каких дел? – сладко потянулась она.

– Важных, – улыбался он ей и поторапливал: – Вставай, вставай, у нас сегодня свадьба.

– Какая свадьба? – не поняла Ася.

– Наша, – ответил Семен и уточнил: – Все скромно и без шумихи, как ты и просила.

Ася была в потрясающем шелковом платье от известного модельера, облегающем ее фигуру, словно обтекающая вода, расшитом жемчугом и камнями Сваровски, с великолепной прической, с одного бока украшенной крупным жемчугом и теми же камнями Сваровски.

Она напоминала сказочную фею и элегантнейшую светскую даму одновременно. И была совершенно потрясена и растерянна, когда шла к месту росписи между рядами стульев, на которых сидели гости, держа в руке премиленький букет в тон платью, потому что все это – и ресторан, и ее родные и близкие друзья, и Женевское озеро, и платье с жемчугом, и даже женщина из загса, которую специально привезли сюда для проведения церемонии из Москвы, – были совершеннейшим сюрпризом для нее, еще пару часов назад ничего не знавшей об этом мероприятии.

А после великолепной «медовой» недели на Женевском озере, по возвращении в Москву, Семен Галантов объявил Асе, что не хочет иметь детей. Категорически.

– Тебе не кажется, что это низко, – спросила у него потрясенная Ася, – сначала жениться, а потом поставить женщину перед фактом, что не хочешь детей? Ты лишил меня права выбора.

– Да, низковато, – согласился Семен, – и я не скрываю этого. Но я привык добиваться поставленной цели любыми методами. Я люблю тебя, я хотел на тебе жениться и не мог рисковать потерять тебя. И я женился.

Ася не устроила скандал, не стала обвинять его в эгоизме и цинизме, она лишь предупредила достаточно жестким тоном:

– Принимать таблетки не буду, они калечат женский организм, и ничего другого делать не буду, чтобы избежать беременности. Ты не хочешь детей, вот ты этим и озаботься.

– Ничего предпринимать и не надо, – тихо, с некой ноткой извинения в голосе сообщил ей Семен следующую ошеломляющую новость. – У меня есть сын и дочь от первых двух браков. Сын учится и живет в Англии, а дочь с матерью и ее родней живет в Израиле. Детей я никогда особо не хотел, но они случились. Никаких других детей я больше не хочу, поэтому я давно сделал вазэктомию и теперь не могу снова стать отцом.

Ася была в шоке. Не разговаривала с ним пару часов, обдумывая ситуацию, в которую попала, а потом поставила Галантова перед фактом своего решения:

– Я нормальная и адекватная женщина, мне двадцать семь лет, и детей я хочу. Поэтому оставляю за собой право уйти от тебя в любой момент, когда захочу иметь нормальную семью. – И повторила: – В любой момент. И никакого преследования, скандалов и упреков с твоей стороны не будет.

Он согласился с этим ее условием.

Ему нечем было ее прижать и надавить, отыгрывая свои преференции и интересы, что, мол, он здесь ставит условия по праву старшего и более значимого в социуме. Он не мог укорить ее, как сделал бы в случае с любой другой женщиной, напомнив, что нашел ее на «помойке» или где там еще находят девочек, которых двигают за постель куда-то наверх. Разумеется, он был богат и влиятелен, как и его родители и родственники, и имел весьма непростые связи и мог очень сильно при желании попортить ей жизнь.

Что касается Асиной семьи, то пусть у нее и не имелось влиятельных знакомств, но это была крепкая и дружная семья, и кое-какие связи у них все же были, особенно в научных кругах. Да и в деньгах Ася не нуждалась, будучи неплохо обеспеченной.

Он, конечно, мог бы при желании посодействовать ее увольнению с работы с волчьим билетом, так, чтобы ни один канал в стране не взял бы ее, и они оба это прекрасно понимали. Но вот в чем загвоздка: Ася не цеплялась за эту работу и не боялась ее потерять – развернулась бы и пошла дальше жить и заниматься чем-то другим, легко, без истерик и депрессий, не рефлексируя по этому поводу.

И он уважал эту ее свободу, бесстрашие к перемене жизни, за то, что она не нуждалась в его помощи и не ждала и не рассчитывала на нее, и за эту внутреннюю тихую и мудрую силу он уважал и любил ее еще больше.

Они договорились тогда, но, скорее всего, именно этот камешек, брошенный в ровные воды их отношений, и вызвал те самые круги на воде, которые развели их сегодня.

Галантов умел быть щедрым и любил делать достойные подарки и красивые жесты, но деньги считать умел и любил и никогда не упускал выгоды даже в малом. В чем Ася и убедилась довольно быстро. Через месяц после свадьбы они составили брачный контракт, по которому в случае развода каждый из супругов оставался, как говорится в карточной игре, «при своих». То есть ему оставалось все то, что он имел до свадьбы и заработал и приобрел на свои доходы, а в случае безвременной кончины все движимое и недвижимое имущество переходило ближайшим родственникам умершего, не доставаясь вдовствующей стороне.

Поселились они в квартире Аси, так было удобней им обоим – намного ближе к работе, да и четырехкомнатная квартира старинной богатой планировки вполне их устраивала. У Семена тоже была недвижимость – дом в Подмосковье и несколько квартир, в которых проживала его многочисленная родня.

Они были вместе почти восемь лет, промелькнувших в сознании как один миг. Если бы у них были дети, то жизнь детей, их взросление, рост и развитие как-то наглядно и явно отмечали бы годы, прожитые вместе, и роди они сразу после свадьбы, их ребенок мог бы сейчас уже пойти в школу.

Годы пролетели, словно их и не было – Ася в безумном графике востребованного, одного из ведущих репортеров страны: самолеты, переезды, командировки, репортажи, интервью, горячие новости с мест событий, большие документальные фильмы-проекты, награды и грамоты и работа-работа-работа; Семен – новые проекты, новые звезды, новые фильмы и сериалы, увлеченность делом до самозабвения. Такой же ненормированный рабочий день, как и у жены. Порой они не виделись неделями, а то и месяцами, а в обычном рутинном графике проводили время вместе всего раза три в неделю, а наедине друг с другом могли побыть только в коротких и редко совпадавших отпусках.

Но им все так же было хорошо и интересно друг с другом, и Ася, продолжавшая относиться к мужу как к человеку, знающему намного больше, чем она, всегда обращалась к нему за советом и помощью в трудных вопросах и в житейских делах и никогда ничего не скрывала от него.

Почему же тогда она скрыла и не рассказала ему про поселок Снегири и про то, что случилось в ту ночь?

Снова кофе остыл, скривилась она, в задумчивости отпив глоток из чашки. Ее так захватили мысли, что она совсем забыла про него и про все остальное на свете. Сварить, что ли, еще?

Нет, не хочется ничего делать. Лучше она соберется и поедет, поест в каком-нибудь кафе, да и в салон она сегодня записана.

«Почему не сказала? – кружилась в голове навязчивая мысль, когда Ася стояла в небольшой пробке. – Почему так настойчиво уверяла Семена, что не влюбилась и ничего со мной не произошло?»

Потому что он перестал быть для нее душевным другом. Мужем он перестал для нее быть давно, еще месяцев десять назад, и спать с ним Ася прекратила уже с полгода. Вообще. Никакого интима.

Она как-то исподволь, незаметно и не очень-то осознанно для самой себя перестала посвящать его в свои переживания, сомнения и трудности, в свои тягостные размышления последнего времени, совсем одолевшие ее и неотвратимо подталкивающие к серьезному решению, в свои глубоко личные переживания.

И также незаметно, но достаточно быстро, всего за какие-то пару-тройку месяцев, Ася утратила к мужу чувство близости душевной, Семен перестал быть для нее доверительным человеком, каким был все эти годы, хотя полной духовной близости между ними и не было, большую часть своих переживаний Ася держала только в себе, да и не был он для нее, что называется, «родная душа», она всегда это чувствовала, знала и немного дистанцировалась от него. Но они были близкими добрыми друзьями и вдруг, как-то очень быстро, перестали ими быть. Ася очень ясно почувствовала, осознала и поняла это в тот момент, когда сносило ее джип ураганным ветром на заметаемой снегом дороге.

То, что случилось с ней в Снегирях, было глубоко личным, интимным и очень странным, даже немного пугающим своей необычностью переживанием, которое запечатлелось в памяти, сильно повлияв на нее.

Да и что рассказывать-то? В чем признаваться?

В том, что вот уж неделю преследует Асю взгляд густо-синих, темных глаз? В том, что она постоянно, к месту и не к месту вспоминает незнакомого мужчину, шепчущего в лихорадочном бреду: «Нашлась, родная… вот и нашлась», – и от воспоминания его голоса, произнесшего эти слова слабым, пересиливающим болезнь, иссушенным горлом, у нее мурашки бегут по спине и становится как-то жарко и маетно.

В этом признаваться?

Или в том, что не дают ей покоя мысли о хозяине чудесного дома в стиле старинной русской усадьбы с колоннами на парадном крыльце. Дома, в котором царит поразительная домашность, продуманная уютность каждого уголка и каждой мелочи, до ощущения детской сказочной защищенности, праздничности и радости. Дома, стоявшего на большом участке в окружении величественных корабельных сосен, словно охраняющих его обитателей.

«И? – спрашивала себя Ася. – Дальше-то что?»

Куда это все? К чему? К чему эти трепетания душевные? И бывает ли так, чтобы испытывать нечто странное, необъяснимое, волнующее к совершенно незнакомому чужому человеку? И каков логический конец этих волнений и маеты? И есть ли вообще какой-то реальный смысл всем этим дребезжаниям душевным?

И одергивала себя – вот именно, что никуда, ни к чему и ничего дальше. А уж про итог, так и вообще смешно.

Смешно не смешно, но на следующий день после возвращения в Москву из Снегирей, уже находясь в командировке, Ася обзвонила все больницы райцентра в поисках поступившего пациента, которого там не нашлось. И догадалась искать его в областном центре, где он и оказался в первой же больнице, куда дозвонилась. Ей назвали точный, установленный диагноз и бодро сообщили, что состояние стабильно тяжелое, но динамика положительная.

Ну и слава богу, сказала тогда про себя Ася, оставив больного Ярославцева с его положительной динамикой в покое.

И уж разумеется, не Семену рассказывать о таких своих переживаниях – он теперь не ее человек, хоть и друг, но не близкий, который идет своим путем и живет свою, отдельную от нее, жизнь.

И именно в этот момент, на этой мысли Асю догнало в полной, бескомпромиссной и окончательной мере осознание и понимание, что на самом деле, вот прямо сейчас и навсегда, закончилась их с Семеном совместная история.

И ее накрыло чувством облегчения и освобождения, сдобренным некой досадой и грустью по прошедшим, не самым плохим годам, по закончившемуся большому и важному этапу ее жизни, что от переизбытка силы этих чувств и эмоций у нее навернулись слезы на глаза.

«Все! – сказала она себе. – Все!»

Эта страница перевернута, идем дальше.

«Спасибо бурану снежному и тебе, Василий Степанович, за то, что встреча с тобой помогла разобраться в самой себе, за то, что подтолкнул поставить эту последнюю точку. Может, для этого и свела нас судьба. И именно в этом и была твоя историческая роль и миссия в моей жизни. Такая вот важная и судьбоносная, – и вздохнула с грустной облегченностью и подумала с нажимом, убеждая себя и прощаясь со всеми непонятками, недоумениями и странностями: – Только для этого».

Ну, что там думает про их встречу, знакомство и расставание Ася Волховская, Василий не предполагал, зато он совершенно четко знал, что намерен с ней встретиться в ближайшее время.

Проблема решалась гораздо проще и элегантней, чем могла бы решиться при столь непростом раскладе. На первый-то взгляд встретиться с Асей Волховской для дружеской беседы какому-то товарищу с улицы, пусть и не самому рядовому, но все же не министру и академику и, упаси господь, не депутату, вообще казалось делом безнадежным. Но кому как, а Ярославцев был совершенно уверен, что удостоиться этой аудиенции ему удастся, пусть и со сложностями, и понадобится какое-то время, но отступать от задуманного он не мыслил и, значит, поставленной цели добьется непременно.

Но получилось все достаточно банально и просто, как часто бывает, когда берешься за решение, казалось бы, невыполнимой задачи, а по ходу ее воплощения вдруг все складывается на удивление быстро и ладно.

Так уладилось и с устройством их встречи, по принципу довольно спорного утверждения о «законе пяти рукопожатий». Этот закон утверждает, что любой человек на Земле знаком с другим человеком через пять рукопожатий. То есть ты знаешь одного человека, тот знает еще одного, которого ты уже не знаешь, тот следующего и так далее, а пятый в этой цепочке жмет руку тому человеку, который тебе казался совершенно недосягаемым.

Как-то так.

Василий считал эту теорию, без сомнения, оригинальной и интересной, но все же весьма сомнительной и недоказанной, хоть в чем-то и назидательной, и склонялся к тому, что лучше все же иметь достойные знакомства и связи, чтобы через их «рукопожатия» добраться до нужного человека.

И, как говорят в Одессе, «их таки у нас есть!»

В семье Ярославцевых имелись вполне себе достойные родственники и близкие давние друзья, не самые последние люди и очень даже приличные знакомства. А у тех друзей и их приличных знакомых имелись свои не менее приличные и достойные знакомые, благодаря которым уже через три дня после того, как он увидел Асю по телевизору, Василий имел договоренность с человеком, работавшим непосредственно в «Останкино».

Звали его Егор Валюжный, и трудился он одним из руководителей телевизионного канала, правда, не того, на котором служила Ася Волховская, но это не имело ровно никакого значения в запутанных взаимодействиях телевизионной тусовки, совершенно недоступной пониманию человека со стороны.

К тому же, как выяснилось, Егор хорошо знал Асю и одно время, когда сам уже заканчивал работать в качестве репортера, а она только начинала, частенько пересекался с ней на важных, освещаемых телевидением мероприятиях и был в очень хороших, товарищеских отношениях с девушкой.

Валюжный взялся организовать встречу, предварительно тщательно выяснив повод, по которому с ней так настойчиво хотят встретиться, и узнав, что это в некоторой степени акт простой человеческой благодарности за неоценимую помощь, не поленился, уточнив у своего приятеля, сводившего Василия с ним, нет ли какого подвоха в этой встрече, показав себя человеком весьма осторожным и внимательным к мелочам.

Василий даже порадовался за такую опеку Аси ее коллегами, прекрасно понимая, что дураков-то хватает и людей не сильно адекватных тоже. И кто сказал, что они все где-то в низших слоях общества отсиживаются и на встречи со знаменитостями не рвутся? Уж поверьте, в высоких сферах их более чем достаточно и связи у них, как ни прискорбно, тоже имеются, и при случае они также могут выйти на человека известного, чтобы потешить свое больное эго.

Поэтому хорошо, что Валюжный столь тщательно перепроверил личность человека и повод, по которому тот хотел встретиться с известным репортером. Поручительства представлявшего Василия человека и официальная версия – отблагодарить за помощь – его вполне устроили. Пусть бы так все проверяли и охраняли Асю Волховскую от разных идиотов и неадекватов.

Это Ярославцев так, от нервов сейчас гонял в голове мысли-размышления, сидя в машине на парковке у телецентра в ожидании звонка от Егора Валюжного.

Нервничал. Ну а как? Конечно, переживал, куда денешься.

В машине стоял бесподобный, горьковато-сладковатый запах роз, лежавших на заднем сиденье.

В одном из своих интервью серьезному ботаническому журналу, когда ее спросили, какие цветы она предпочитает, Ася призналась, что любит не выращенные на разной химии, почти целлулоидные цветы, а наши отечественные натуральные, лучше вообще с садового участка в каком-нибудь поселке. Но самые любимые у нее – это южные, кавказские или крымские, настоящие имперские розы, раскрывшиеся круглыми шапками, такие перезревшие, не увядающие еще, а именно переспевшие, которые источают в этот момент своего цветения невероятный аромат и которые точно пора срезать с куста. А все остальные цветы предпочитает видеть в садах, а не в букетах.

Василия поразило своей изысканной красотой данное ею определение розам. Что-то было в этом утонченно женственное из позапрошлого столетия – «имперские розы…». Он понятия не имел, о каких таких особенных розах она говорит и существуют ли они в природе или это только понятие такое, но…

Но. У Ярославцевых в семье был-таки нужный специалист, который знал практически все о растениях и уж тем более о цветах. Его мама, Валерия Николаевна, ботаник и биолог по образованию, которая вот уже больше двадцати лет разводила в своем частном питомнике, являющемся частью их с отцом бизнеса, совершенно невероятные растения – от полевых незатейливых ромашек с васильками до экзотической юкки и цветов семейства бромелиевых. Кроме того, мама была знакома со всеми серьезными флористами России и зарубежья.

И сегодня днем, по маминой договоренности с друзьями-коллегами, Василий встретил в аэропорту посылку из Ботанического сада Крыма, в которой передали для него те самые имперские переспевшие розы.

Валерия Николаевна над ними поколдовала, чтобы растения пришли в себя после перелета, сложила потрясающий букет, написала инструкцию, как продлить их жизнь и сохранить подольше, и благословила сынка на встречу с его спасительницей.

И вот уже приблизительно с час он сидел в этом волшебном аромате, нервничал, передумывал всякие суетливые, отвлеченные мысли и наслаждался запахом этих бесподобных роз.

Запел смартфон в держателе на панели управления. Василий рванул его после первого же звонка.

– Да.

– Василий Степанович, значит, такой расклад, – начал с ходу по-деловому Валюжный. – Ты сейчас иди на проходную телецентра, там для тебя пропуск заказан. Тебя встретит девуля, такая брюнеточка симпатичная, и проводит к монтажной, где Ася работает, а там уже я вас встречу.

– Иду, – коротко отрапортовал Василий.

Девуля и на самом деле была симпатичной и брюнетистой и ужасно любопытной, всю дорогу о чем-то настойчиво расспрашивала Ярославцева, выведывала какие-то неведомые тайны, какие – он так и не понял, но уяснил для себя, что она симпатичная, да и только. И, по всей видимости, дальше-то и не продвинется при таком неуемном любопытстве и горячем желании владеть всей возможной информацией.

И снова себя одернул, от нервов думает тут бог знает о чем – о какой-то девице, которая прошелестела незаметным фоном и не имеет ровно никакого значения, а он вон размышлять принялся о пустых головах современных барышень. Бред.

Они достаточно быстро пришли, правда, совершенно немыслимым каким-то маршрутом через переходы, повороты, углы и этажи, он бы сам заплутал, это точно, но главное, пришли.

Егор Валюжный оказался интересным молодым мужчиной лет сорока, уже притершимся и свыкшимся с новой ролью начальника, но не манкирующим правилом оставаться на дружеской ноге с нужными людьми.

Василий был посланцем именно от такого весьма нужного и «хорошо» сидящего, где надо, человека и потому в разряд друзей правильного социального уровня и статуса входил без зазоров.

– Привет, – сказал Валюжный и первым протянул руку.

– Привет, – ответил рукопожатием Ярославцев.

– Какой красавец, – кивнул на букет Егор, с одного взгляда определив не ширпотреб, а эксклюзив. – Где такие дают? Я бы такой тоже прикупил.

– Прислали из Крыма.

– Из Кры-ы-ыма, – протянул уважительно тот и переключился на деловой тон: – Ну что, мы созвонились, она заканчивает подводку накладывать на картинку, сейчас обещала выйти, – и он посмотрел на часы соответствующей его статусу ценовой категории. За спиной у Василия скрипнула большая железная дверь.

– А вот и она, – обрадовался появлению девушки Валюжный и тому, что его миссия закончилась. – Привет, Асюшка, – заулыбался он и шагнул по направлению к девушке, широко раскрывая руки для объятий.

У Ярославцева, который, разговаривая с Егором, стоял к двери спиной, вдруг заколотилось сердце, и он начал медленно разворачиваться и… и в первый момент, охватив всю идущую к ним навстречу девушку одним взглядом, поднял глаза на ее лицо и потерялся в этих удивительных глазах.

ОНА. Такая, как он ее запомнил, запечатлел в своем сознании в том бело-жемчужном пространстве, где увидел…

Его прибило какой-то силой к месту, и горячая волна, как кипятком, прокатилась по спине, сердце бухало где-то в виске, словно требовало: «Приди в себя, приди в себя, ау! Очнись уже!»

А потом, так же внезапно, как и эта первая, непроизвольная реакция сознания и организма, так же в один момент наполнило Василия состоянием какого-то небывалого внутреннего спокойствия и ощущением полной гармонии и совершенной правильности течения жизни.

И он погружался и пропадал добровольно и безвозвратно в этих потрясающих глазах цвета яркой бирюзы с зелеными крапинками. И испытывал удивительное, странное чувство, что он наконец вернулся домой.

Асе позвонил Егор Валюжный, перебросился парочкой проходных шуток и попросил встретиться с ним.

– Хорошо, я закончу с подводкой и поднимусь в твой кабинет, – легко согласилась Ася.

– Да ну что ты, что ты! – наигранно испугался он. – Буду я звезду и красивую женщину обременять. Сам подойду.

– А что спросить-то хотел? – на всякий случай попыталась выяснить она.

– Вот что хотел, то и спрошу, – навел туману Егор и уточнил: – Так во сколько подойти?

Ася быстро закончила с накладкой звука, а то, что осталось, ребята и без нее доделают, подхватила сумку и попрощалась:

– Все, я сбегаю.

– Может, по кофейку? – не отрываясь от экрана, предложил Игорь.

– Откажусь. Меня там Валюжный ждет, хотел о чем-то поговорить. Подозреваю, что вот с ним кофе и выпью, – ответила она.

– А что ему надо? – повернул-таки к ней голову Игорь, вопросительно посмотрев на нее.

– Не знаю, – пожала плечами Ася и еще раз окончательно попрощалась: – Ну все, пошла, – и махнула рукой.

Рядом с Валюжным, что-то говоря, спиной к ней стоял какой-то мужчина. Ася улыбнулась Егору, тот заулыбался в ответ, поприветствовал и двинулся ей навстречу, на ходу раскидывая руки для объятий.

А мужчина, с которым до этого разговаривал Егор, начал разворачиваться к ним лицом, и отчего-то Ася, позабыв про Валюжного и его ожидающие объятия, не могла оторвать взгляда от фигуры этого мужчины, а сердце как-то вдруг заколотилось…

Он продолжал поворачивался, а она его уже узнала!

Конечно, узнала, только узнавание это оказалось не таким, которое бывает при встрече со знакомым человеком, когда ты рад, или не очень, или совсем уж не рад и судорожно придумываешь повод, как бы сбежать, а какого-то непонятного, совершенно иного порядка.

Их взгляды встретились, и Ася словно провалилась в эти знакомые густо-синие, темные глаза и потерялась где-то там, в их глубине. И именно в той их синей глубине ей было невероятно хорошо, отчего-то свободно и защищенно…

Они так и застыли, глядя друг на друга, выпав из реального пространства и времени в какое-то иное измерение, зависнув в нем, и откуда-то со стороны, из далекого далека, доносился до них чей-то голос глухой и растянутый, как на замедленной съемке:

– …зна-ко-мы?

И кто-то позвал Асю резко, требовательно и более громко:

– Ася. Ау!

– А? – с досадой выныривая из глубины его синих глаз, она повернула на голос голову и переспросила: – Что?

– Я что-то не понял, что тут происходит, – переводя горящий любопытством взгляд с одного на другого, наигранно возмутился Валюжный. – Вы что – знакомы?

– А?.. – несколько рассеянно повторила Ася. – Да, мы знакомы.

– Ася Константиновна спасла мне жизнь, – заговорил Ярославцев.

– Да ладно! – протянул по-простецки большой начальник и живо поинтересовался: – Каким образом? Как спасла?

– Героически, – оповестил Василий, не сводя взгляда с Асиного лица.

– Да вы что-о-о? – протянул по слогам загоревшийся жгучим интересом Валюжный. И потребовал: – А поподробней?

Никакое начальственное кресло не могло извести в нем репортерскую сущность, извести эту бациллу интереса, скорее даже наоборот, усилило его профессиональные инстинкты, обострив нюх на сенсацию, развив новую его способность – мгновенно просчитывать возможную финансовую выгоду для канала.

А история про Асю Волховскую, кого-то там героически спасшую, это не просто сенсация – это бомба, которая при правильной подаче может рвануть так, что пробьет денежное облако над телецентром, по крайней мере не хуже того ее знаменитого репортажа и всех последующих, не менее знаменитых.

Валюжный сделал мгновенную «стойку», у него, как у кота на сметану и кусок колбасы, загорелись хищническим азартом глаза…

Но Ася, мгновенно поняв и уловив его разбушевавшийся интерес, «подсекла» и перехватила его до решительного охотничьего «прыжка», остудив на старте:

– Нет, Егор, нет. Василий Степанович сильно преувеличивает, проявляя таким образом галантность. Я просто немного помогла. В этом нет никакой истории и сенсации тоже нет.

– А ты, часом, не скромничаешь? – недоверчиво и остро, с подозрением, посмотрел на обоих по очереди Валюжный.

– Абсолютно, – уверила его со всей серьезностью Ася и спросила, уводя плавно в сторону от горячей темы: – Так о чем ты хотел поговорить?

– Я не хотел, я вот товарища обещал представить тебе, – добавив немного ворчливых ноток в голос, объяснил цель своего визита Валюжный. – Но поскольку вижу, что вы и так знакомы, тем более сенсация отменяется, поспешу откланяться. Дела, знаете ли, начальственные. А вы тут уже без меня сами разберетесь. – И быстренько чмокнув Асю в щечку и коротко пожав руку Ярославцеву, заспешил прочь по коридору.

А Ася с Ярославцевым снова посмотрели друг на друга.

– Это вам, – спохватился Василий и протянул букет. – Если я не ошибся и все правильно понял, такие как вы любите.

Ася взяла букет, чуть прижала его к себе, порассматривала каждую розу в отдельности, прикрыла глаза, наклонилась, втянула в себя аромат цветов и спросила восхищенно, почти благоговейным шепотом:

– Откуда? Где вы нашли такую роскошь?

– Это все мама и ее связи, – плавясь в нежности и теплоте к этой женщине, смотрел на нее Ярославцев. – Их сегодня утром прислали из Крыма.

– Потрясающе, – зачаровалась Ася, осторожно, кончиком пальчиков потрогав лепестки цветов, как будто проверяла, настоящие ли они, и все нюхала и рассматривала розы.

– Ася, – вспомнил о важном Василий, шагнул к ней, аккуратно, как хрупкую вещь, взял ее ладошку двумя руками, наклонился и поцеловал. Выпрямился и, не выпуская ее руки, произнес: – Я хотел поблагодарить вас за свое спасение, за все, что вы сделали для меня.

– Я ничего особенного не сделала, – возразила Ася.

– Сделали, – проникновенным, наполненным глубоким смыслом голосом возразил он, пресекая любые возражения.

Ася задыхалась от его близости, как от переизбытка кислорода. Этот мужчина будил в ней какие-то совершенно невероятные, глубинные чувства, первобытные, как утраченная способность предвидеть и чувствовать истинную природу вещей и событий, ощущения и эмоции, неведомые, не испытанные еще никогда. Ася словно парила и тонула одновременно, а внутри звенел какой-то тонкий восторженный инструмент.

Она откровенно не понимала, что с ней происходит, но не могла оторваться от этого человека, не могла разорвать ту странную нить, что словно соединяла и опутывала их…

Но внезапно, в одну секунду все это буйство ощущений, чувств, эмоций, переполнявших ее, словно гармонизировалось и пришло в одно единое целое, и неожиданно Ася поняла, что все теперь стало правильно, так, как надо.

– Я что-то неосторожно сказал? – кивком головы указав в ту сторону, куда ушел Валюжный, чуть улыбаясь, спросил Василий.

– Это телевидение, – пояснила Ася, открыто улыбаясь ему в ответ. – Его суть есть сенсация, страсти, горячая новость, зрелище, какое бы оно ни было. Один неосторожный подвиг, самоубийственное сумасбродство или идиотизм, и вы герой ток-шоу и скандальных хроник.

– А горячая новость о героических подвигах Аси Волховской, – понимающе кивнул Василий, продолжив ее мысль, – это сенсация и скандальная хроника одновременно.

– Что-то в этом роде, – улыбнулась она.

– Извините, я настолько далек от всего, что связано с телевидением и его «кухней», я его даже не смотрю, так что совершенно не в теме, кроме одного конкретного аспекта с недавнего времени, – и предложил: – Вы не против посидеть в каком-нибудь кафе и пообщаться?

– Я за, Василий Степанович, – улыбнулась Ася ему в ответ.

– Куда бы вы хотели пойти? Может, у вас есть любимое заведение?

– Есть одно кафе, где весьма неплохо готовят и где можно спокойно посидеть, и нас не будут дергать и дадут возможность спокойно поговорить.

– Дергать? – не понял Василий.

– Там столики отгорожены от общего зала легкими ширмочками, а персонал зорко следит за тем, чтобы посетителям не мешали.

– А-а-а, кажется, я понял, – догадался Ярославцев, о чем она толкует, – у вас просят автографы.

– Это в лучшем и безобидном случае, – усмехнулась Ася.

– Это как-то очень далеко от меня. И, если честно, совсем непонятно, – заметил он и предложил ей свою руку. – Идемте, Ася в ваше кафе, где охраняют приватность известных клиентов.

– Идемте, – согласилась она, беря его под руку.

В кафе они приехали на двух машинах – Ася впереди, показывая дорогу, за ней Василий. Места были, да и Асю тут хорошо знали и ценили, как частую знаменитую посетительницу, поэтому и разместили их за самым удобным с точки зрения конспирации столиком, еще и прикрыв, как рассказывала Ася, от любопытных взглядов легкой ажурной ширмой.

Наскоро сделав заказ, не тратя время на долгие раздумья, отдав меню и дождавшись, когда отойдет официант, они посмотрели друг на друга.

– Почему вы так внезапно и так бесследно таинственно исчезли, после того как отправили меня на «Скорой»? – спросил Василий.

– Таинственно? – удивилась она, недоуменно приподняв брови.

– Ну да, – кивнул он. – Вскочили в свой джип и умчались в снежную даль. – И улыбнулся: – Повторяю почти дословно формулировку Петра Романовича. Они с Мишей, откопав ваш джип, ничего еще не успели сообразить, как вы сели за руль и уехали. Они не увидели номеров машины, залепленных снегом, и не поняли, что за марка автомобиля. А Вера Павловна рыдала, когда поняла, что, кроме имени, ничего про вас не знает.

– Да вы что? – заметно расстроилась Ася. – Прямо вот так рыдала на самом деле?

– На самом деле, – подтвердил Ярославцев. – Она у нас ярая любительница телевидения, всех ведущих и известных репортеров знает. В курсе скандалов и грандиозных новостей, ток-шоу смотрит. Вас обожает, а вот не узнала. Еще и потому, что была уверена, что вы врач, настолько, как она утверждает, вы профессионально действовали в непростой ситуации. С учетом того, что все они ужасно переполошились из-за меня и натерпелись страху, а вы были в спортивной одежде и без всякого грима или макияжа, неудивительно, что она вас не узнала. И когда я пришел в себя и начал расспрашивать о вас, она просто ужасно расстроилась, корила себя, что не выяснила ни вашу фамилию, ни где вы живете и даже телефон ваш не взяла. – Василий придвинулся к Асе, навалившись грудью на стол, и сообщил доверительным шепотом: – По-моему, она вполне серьезно какое-то время считала вас ангелом.

– Да ладно, – рассмеялась Ася и махнула на него рукой.

– Точно, точно, – уверил ее Ярославцев, довольный произведенным эффектом. – Она мне как-то так и сказала: прилетела, мол, сквозь снег в самый страшный, в самый последний момент, спасла вам жизнь и в снег же улетела, и никто не знает, кто она и откуда. Если вы не заметили, она у нас очень романтическая натура и не скрывает этого.

– Ум-м-м, – расчувствовалась Ася. – Она такая милая женщина и так предана вам, так вас любит. И Петр Романович с Мишей очень хорошие люди. Вот они точно перепугались за вас. – Ася улыбнулась теплым воспоминаниям. – У вас там хорошая команда. Они ваши родственники?

– Нет, – разъяснил Василий, – вообще-то наемные работники, но как-то так получилось, что я теперь и сомневаюсь, что наемные, скорее уж члены семьи. Кстати, когда Вер Пална увидела вас в телевизоре и опознала, мы боялись, что ее удар хватит, так она разволновалась. Пока я в больнице лежал, она готовила жутко диетическую еду и моталась ко мне каждый день, откармливала, не до телевизоров ей было, а когда уж домой вернулся, то тут все и выяснилось. Смотрели они втроем как-то в кухне телик, и вдруг она как заголосит, я грешным делом подумал, что война или инопланетяне в саду приземлились. Оказалось, все куда важнее: вас увидела. А Романыч расстроился ужасно, мол, она вона где, звезда на небосводе, а мы тут, в Снегирях, за трассой, теперь и спасибо сказать не дадут.

– О господи, – спохватилась Ася, – я же не спросила самое главное: как вы себя чувствуете? – и посетовала: – А вы говорите – доктор.

– Чувствую я себя хорошо, – бодрым тоном отрапортовал Ярославцев, – полностью исцелился и восстановился.

– Как-то очень быстро, – засомневалась Ася, – вы не горячитесь, Василий Степанович? С такими заболеваниями не шутят. Острая фаза снимается довольно быстро, это да, а вот восстановление – процесс длительный и непростой. Так как пострадала вся иммунная система, и по организму в целом и некоторым внутренним органам в особенности нанесен мощный удар.

– У меня была очень сильная мотивация и цель: во что бы то ни стало разыскать вас, – улыбался он ей мудрой, спокойной полуулыбкой.

Он все время, с момента их встречи, не переставал улыбаться Асе вот этой своей замечательной улыбкой. Ей очень нравилось.

Он ей вообще нравился необычайно. Весь.

– Поблагодарить? – спросила она.

– Не только, – подумав, весомо произнес Ярославцев.

У Аси застучало сердце, она вдруг разволновалась от этих его слов и такого особого тона и взгляда, придававших глубину и значимость произнесенным им словам. Но… их беседа была прервана на этом интересном и интригующем месте приходом официанта, принесшего часть заказа и вазу с водой для букета.

Они молча переждали, пока тот поставил цветы в воду и устроил вазу там, куда указала девушка, потом сервировал стол и расставлял на нем доставленный заказ. Молчали еще какое-то мгновение после его ухода.

– А зачем? – спросила Ася, в продолжение прерванной темы, стараясь не выказать своего волнения.

– Давайте перекусим, – предложил Ярославцев, жестом обведя накрытый стол, – а то вы с работы, наверняка проголодались. Да и я, честно признаться, страшно изнервничался, ожидая нашей встречи, так что есть никак не мог от волнения. А потом я кое-что вам расскажу.

– Ну, давайте, – без особой охоты согласилась она.

– А вы на самом деле медик? – поинтересовался Василий.

– Вообще-то да, – кивнула Ася, – но это не самая простая тема. – И поправилась: – Вернее, тема-то не сложная, но так просто не объяснишь.

– Очень хорошо, – порадовался Ярославцев. – Чем сложнее объяснить, тем дольше вы будете это делать. А я буду с удовольствием слушать и смотреть на вас.

– Тогда придется объяснять, как я вообще попала в медицину и как ушла с этой стези, а это… – она задумалась, отвлеченно глядя в темноту за окном, снова повернулась и посмотрела на него, – это, Василий Степанович, придется рассказывать большую часть жизни. А сейчас как-то не то настроение, совсем не хочется непростых воспоминаний и философских рассуждений.

– Ася, а давайте без отчества, – предложил он.

– Ну без отчества давайте, – согласилась она. Ей было легко и весело, уютно и тепло в душе, и так невероятно нравилось сидеть тут с этим мужчиной, никуда не торопясь, и просто разговаривать.

– Тогда как к вам обращаться? – развеселилась она. – Вася? Ася-Вася – звучит как детская дразнилка.

– Нет, Васей лучше не стоит, может получиться конфуз: я не воспринимаю это имя на свой счет и не откликаюсь на него, – улыбался он ее девчачьему задору.

– Всегда?

– Всегда, – подтвердил Ярославцев. – С младенчества. Мама говорит, я был ужасно серьезным младенцем, почти не плакал и не капризничал, и рассматривал всех, кто ко мне наклонялся, с самым сосредоточенным видом, сурово сдвинув намек на брови. Это страшно умиляло всех взрослых, а бабушка, увидев первый раз внука, когда развернули кулек, в котором меня принесли из роддома, вынесла вердикт: «Этот ребенок никогда не будет Васей». Потом она часто объясняла и растолковывала всем, что имела в виду не конкретное имя, а характер и судьбу ребенка, но поздняк было что-то объяснять, имя было произнесено, и меня с тех пор звали только Василием. Сокращенное «Вася» со мной и на самом деле не монтировалось. Мама позволяла себе вольности в виде «Василек» и «Васенька», бабушка, когда журила и хотела призвать меня к порядку, грозным тоном называла Васисуалием. Но было это крайне редко. Мама и бабушка были единственными, кому я позволял вольности с моим именем.

– Серьезный вы человек, – оценила Ася младенческий характер Ярославцева.

– Да нет, просто так само собой получалось, так сложилось.

– И в школе?

– И в школе, и в институте, и в садике, – весело улыбался он ей и усмехнулся, вспомнив один курьезный эпизод: – В садике как-то произошел один интересный случай. Привели к нам в группу новую девочку с красивым именем Анфиса. Та знакомилась с детками, и вот дошла очередь до меня. Она и спрашивает: «Ты Вася?» – я говорю: «Нет, я Василий». Она подумала и говорит: «Если ты Василий, значит, ты и Вася», а я отвечаю: «Нет, Вася – это какой-то другой мальчик, а я просто Василий». Девочка оказалась настырной, с явными задатками аналитического склада ума и, коротко поразмышляв, объясняет мне: «Вон есть Настя, – показывает она на другую девочку, – ее зовут Анастасия и Настя тоже, понимаешь?» «Понимаю», – киваю я и объясняю в свою очередь: «А меня зовут Василий, и все». «Нет, – говорит она мне, – Вася тоже твое имя, только короткое, есть длинное, а есть короткое». «Не, – кручу я головой, – у меня только длинное имя есть, одно, и другого мне не надо». Девочка не отстает, так ее проняла эта непонятка, и снова объясняет: «Вот меня зовут Анфиса, а папа с мамой, и бабушка, и дед, и даже Оля зовут меня Фиса. Это короткое имя. Понимаешь?» Я подумал-подумал и высказал свое мнение по данному вопросу: «Ну и дураки. Анфиса – это имя такое красивое, а Фиса какая-то кличка непонятная». Девочка в свою очередь призадумалась глубоко и надолго. Больше ее Фисой никто не называл. Она просто перестала откликаться на это обращение.

Ася рассмеялась, чуть откинув голову назад, а Ярославцев непроизвольно залюбовался девушкой.

– Вы человек, меняющий восприятие действительности у других людей.

– Я бы не стал приписывать себе столь сильные способности, – посмеивался в тон ей Ярославцев. – Но, думаю, девочка Анфиса была благодарна мне по жизни, а вот ее родственники вряд ли. Им она уж точно сломала мировоззрение своим демаршем.

Они не могли остановиться – говорили, говорили, говорили, не могли оторвать взгляд друг от друга, – все смотрели и смотрели, будто вспоминали из далекого прошлого, поражаясь этому узнаванию, и изучали заново, узнавали заново, запоминая до самой малой детали. Болтали, посмеивались, шутили, переходили с одной темы на другую, хохотали над классными шутками друг друга и двигались дальше, наслаждаясь общением и разговором, будто парили в какой-то искрящейся, теплой субстанции, по обоюдному согласию не возвращаясь к серьезным, не самым простым темам, не расспрашивая понапрасну.

Уже давно все съев и выпив не по одному разу чаю – и с десертами, и пустого, просто под разговор, – все никак не могли наговориться, остановиться и закончить этот вечер. Пока, тактично кашлянув, не обратился к ним незаметно подошедший официант:

– Простите, вы еще будете что-то заказывать, а то кухня и бар уже закрываются?

– Как закрываются? – оторопела Ася. – А сколько времени? – И, взяв лежавший на краю стола смартфон, посмотрела на экран и обалдела: – Полпервого ночи! Мы что, последние посетители?

– Совершенно верно, – извиняющимся тоном подтвердил официант и поспешил уверить с подчеркнутым уважением и радушием: – Но если вам надо, вы можете сидеть сколько угодно и даже сделать заказ, вам принесут. Только заказать надо сейчас, повара приготовят, а доставят заказ, когда вы скажете.

– Нет, нет, – торопливо отказалась Ася. – Нам давно уже пора, мы просто увлеклись беседой.

– Принесите счет, – попросил Ярославцев.

– Пожалуйста, – тут же предъявил приготовленную заранее папочку со счетом мальчик-официант, выкинув руку из-за спины, как фокусник бумажный цветок.

Василий, бегло глянув на итог, достал портмоне, вытащил из него банковскую карточку и вложил ее в папочку.

Официант кивнул и шустренько испарился рассчитывать последних, задерживающих весь персонал клиентов.

– Сколько я вам… – начала было девушка, но он ее перебил.

– Ася, – Василий произнес это мягко, но с нажимом, давая понять свою точку зрения по данному вопросу.

– Да и ладно, – немного играя, согласилась она.

– Но мы так и не поговорили о важном, – напомнил Ярославцев.

Тут вернулся официант с переносным терминалом, перебив Василия, и надо было набирать ПИН-код и заканчивать всю эту суету с оплатой и чаевыми, вставать и уходить. Но почему-то они так и не поднялись из-за стола, сидели и смотрели друг на друга, когда официант, получив свои чаевые, отошел.

– Непонятно, как расстаться, – вдруг очень откровенно призналась Ася и тут же исправила свою слишком очевидную откровенность: – Вы не объяснили, зачем так настойчиво меня разыскивали?

– А вы не рассказали, почему ушли из медицины, – подхватил он, цепляясь за любой предлог, чтобы не расставаться. – А у меня к вам еще масса вопросов.

– Про что? – немного удивилась Ася.

– Про вас, про вашу жизнь, – как о само собой разумеющемся ответил Ярославцев.

Асе отчего-то было очень странно принять тот факт, что вот прямо сейчас они сядут каждый в свою машину и поедут в разные стороны. Так, что ли? Это казалось так странно, так неестественно, что ли, что они разъедутся по своим квартирам, не будут больше разговаривать, смотреть друг на друга, смеяться и грустить, еще так много не сказав друг другу. И ей для того, чтобы спросить его, а что было с ним в каком-то там году, надо будет дождаться следующей встречи или позвонить, предварительно посмотрев на часы и подумав, прилично ли вообще звонить в это время суток… А он больше не спросит, как она оказалась на телевидении, и не будет улыбаться своей бесподобной мудрой улыбкой, очень внимательно слушая ее рассказ.

Это было настолько нелепо и неправильно, что не укладывалось в сознании!

Но! Тут она вспомнила, что Семен еще не вывез все свои вещи, и у него есть ключи от ее квартиры, и он может в любой момент завалиться в дом, при этом совершенно не намереваясь застукать Асю с другим мужчиной или проверить, как она живет тут одна, а просто потому, что у него выдалось свободное время, чтобы забрать вещи.

И это сейчас не просто никому не нужно, это… ну, понятно. А самой ехать к мужчине, которого видела второй раз в жизни, было бы, наверное, неразумно.

– Я бы с удовольствием пригласил вас к себе – продолжить нашу увлекательную беседу, которую с огромным сожалением приходится прерывать, – каким-то мистическим образом услышав или прочитав ее мысли, сказал Ярославцев, – но боюсь, мы разбудим моих родных, и тогда поговорить спокойно нам точно не удастся, ибо они утопят вас в своей благодарности, – и предложил: – Давайте встретимся завтра в любое удобное вам время и продолжим наш разговор.

– Завтра, – обрадовалась столь простому решению Ася и тут же сникла, почувствовав разочарование. – Завтра я не могу. Улетаю в командировку, в Иркутск и на Байкал. На четыре дня. Послезавтра начинается крупнейший научный международный форум по проблемам сохранения, восстановления и восполнения природных ресурсов и биосферы планеты, по климатическим и экологическим проблемам. В рамках форума некоторые научные конференции будут проходить на самом Байкале – на озере, которое является ярким примером того невосполнимого урона биоресурсам, который наносит человечество природе. Как-то так. Наша команда будет там работать и освещать форум. Вы про него слышали?

– Конечно, – кивнул Ярославцев и, достав из кармана смартфон, спросил, что-то быстро набирая на клавиатуре: – Значит, летите в Иркутск?

– Да, – слегка удивилась Ася.

– Каким рейсом – не помните? И из какого аэропорта?

– Помню, – растерялась она и тут же взялась выяснять этот непонятный момент: – Вы хотите меня проводить?

– Нет, проводить не хочу, полечу с вами, – просто и незатейливо объяснил Ярославцев, продолжая что-то набирать на смартфоне.

– Зачем? – поразилась она.

– Во-первых, – он поднял на нее взгляд и улыбнулся: – пять с половиной часов полета мы можем спокойно общаться и разговаривать. Нам никто не будет мешать, и вы все-таки расскажете мне о своем медицинском образовании. Мне ужасно интересно, – заулыбался он еще шире. – А во‐вторых, сможем общаться в свободное от вашей работы время все четыре дня.

– Но вас не пустят на форум, – в полной растерянности от столь спонтанного решения, сказала Ася. – Там очень жесткая система безопасности, и невозможно попасть без специального приглашения даже гостям форума, все только по пропускам и давно согласованным спискам.

– Я что-нибудь придумаю, – продолжая улыбаться, уверил Василий. – Так какой у вас номер рейса?

Потрясенная и обескураженная до невозможности Ася назвала аэропорт, время и номер рейса на автомате.

– Вы летите бизнес-классом? – продолжал спрашивать он, набирая что-то пальцем на экране.

– Я – да, – подтвердила девушка.

– Очень хорошо.

– Нет, вы серьезно намерены лететь со мной? – Ася никак не могла поверить, что он вот так, в один момент, влегкую, принял решение и на самом деле собрался лететь ни с того ни с сего бог знает куда, чтобы просто поболтать с ней в полете.

– Уже лечу, – улыбнулся Ярославцев, оторвав взгляд от экрана. – Последний билет взял. Повезло, – и предложил: – Можем прямо сейчас зарегистрироваться, чтобы сидеть рядом.

– Ну-у-у, – обескураженно протянула Ася, – давайте зарегистрируемся.

Взяла свой смартфон, открыла электронную почту, нашла данные о билете и протянула телефон Василию.

– Вот, – и покачала головой, глядя, как он ловко что-то оформлял на обоих смартфонах. – Нет, вы на самом деле человек, меняющий реальность. В один момент принять решение, тут же его реализовать без каких-либо сомнений способен далеко не каждый человек.

– Ничего такого. Все очень просто, когда дело касается жизненно важных аспектов.

– А полет в Иркутск, как я понимаю, для вас прямо жизненно важен, – усмехнулась она иронично.

– Полет нет, а вы да, – спокойно ответил он и вернул Асе ее смартфон. – Мы зарегистрированы на соседних местах. – И окинув взглядом зал, где уже началась уборка, напомнил: – По-моему, нам пора покинуть это заведение.

– Да, – согласилась с ним Ася, подхватив сумочку с диванчика, кинула в нее телефон и спросила: – А вам не надо на работу? Не знаю, у вас же бизнес, наверное, а вы вот так легко решаетесь улететь на несколько дней?

– Работать мне надо и делом своим заниматься тоже, но я вполне могу позволить себе несколько дней побыть вдали от бизнеса. У меня очень надежный коллектив и толковый управляющий. Они справятся. К тому же многое я могу делать и на удаленке, через Интернет. – Он поднялся с места и галантно протянул ей руку. – Идемте, Ася, а то в следующий раз нас сюда не пустят.

– Идемте, Василий, – согласилась она, не забыв захватить букет, который он ей подарил.

Ярославцев проехал за Асей до ее дома, а когда они остановились у подъезда, вышел из своей машины, подождал, пока она припаркуется, открыл дверцу, помог ей выбраться из машины и проводил до дверей квартиры.

– Встретимся завтра в аэропорту или мне лучше за вами заехать?

– В аэропорту, за мной пришлют машину, – ответила Ася и, не выдержав, все же спросила: – Но где вы там будете жить и как устроитесь? Все гостиницы в городе наверняка забронированы задолго до форума, а на него вы не попадете.

– Все обязательно как-то устроится, Асенька, не переживайте за меня. Я что-нибудь придумаю.

– Ладно, – согласилась она, произнеся это больше для себя, чем для него. – Не буду, – и попрощалась: – До завтра.

– Может, дадите свой номер телефона, чтобы проще было найти друг друга в аэропорту? – предложил Ярославцев.

Они обменялись номерами, и Ярославцев, сунув смартфон в карман, взял Асину ладошку в руку, наклонился и поцеловал – очень осторожно, еле-еле коснувшись ее руки губами. Потом поднял голову и тихо попрощался таким особым, проникновенным голосом:

– До завтра, Ася, и спокойной ночи.

– До завтра, – эхом отозвалась девушка.

Спокойной у Аси получилась только половина ночи, хоть и завалилась она спать практически сразу после того, как пришла домой.

Зашла, закрыла дверь за собой и вдруг почувствовала, как навалилась на нее запоздалая, прямо-таки зверская усталость. Она посидела немного на пуфике в прихожей, пособирала себя в кучку и пошла в ванную, чтобы кое-как умыться и почистить зубы.

Завела будильник на утро, плюхнулась плашмя на кровать, нащупала одеяло, накрылась, и все – провалилась в сон.

И снился ей, понятное дело, не безмятежный легкий сон, полный бриза и запаха моря или еще чего умиротворяющего, а Василий Ярославцев с его потрясающей тихой улыбкой, пробуждая в ней нечто глубинное, немного пугающее.

Собиралась Ася в полном цейтноте, носилась по всей квартире, судорожно заталкивала что-то в дорожную сумку, в суете стараясь не забыть самое основное. И каждый раз, пробегая мимо или кидая невольный взгляд на шикарные розы в вазе, заполнившие своим тонким великолепным ароматом всю квартиру, чуть ли не до слез огорчалась, что любоваться этой красотой будет ее домработница, а она уже нет.

И конечно, тут же в голове всплывал образ человека, подарившего их. Да что там всплывал! Обустроился, как у себя дома, и выходить отказывался! Но… как-то все звенело внутри, эмоции бурлили, эфиры оживились необычайно, настроение пело и взвинчивались нервишки в предчувствии скорой встречи.

И было это так волнующе, так необычайно и так правильно, что Аське казалось, она парит, что она внезапно стала невероятно легкой, энергичной и юной, как девочка-подросток. Хотя в этом замечательном возрасте Ася не пережила ни одной влюбленности и понятия не имела, как себя чувствуют и где там летают от чувств влюбленные девочки.

Все очень странным образом складывалось в этот день – пробок на дорогах не было, и Игорь все поражался, как же так, и пытался припомнить, когда последний раз проехал из одного конца Москвы в другой и не попал ни в одну пробку. Когда подъезжали к зданию аэропорта, Асе позвонил Ярославцев, и от одного его голоса по ее телу пробежала теплая волна. Оказалось, что он стоит прямо напротив их машины и смотрит, как они выгружаются.

Он подошел, быстро помог достать багаж и перенести его в сторону от дороги, поздоровался со всеми, Ася торопливо представила его группе как очень хорошего знакомого, который летит вместе с ними, и ничего более не сказала. Ноль информации.

Хотя, если вдуматься, а что еще?

Как говорится, непонятные трепыхания ее души, смешанные чувства и сердечные ритмы к делу не подошьешь, и они с господином Ярославцевым на самом деле просто знакомые, к тому же не попадающие даже под определение «хорошие», поскольку ни он, ни она друг о друге практически ничего не знают и видятся третий раз в жизни.

А про то, что случилось с ней в ту снежную ночь, Ася рассказала только Игорю и то так, коротко и сжато, без особых подробностей.

В предпосадочной суете все как-то быстро закрутилось – сначала подзадержались, оформляя и сдавая спецбагаж группы и аппаратуру, регистрировались и проходили контроль, и выяснилось вдруг, что посадку уже объявили, и они все заспешили, успев только купить с собой в полет по паре бутылок минеральной воды, журналы и легкое чтиво, Игорь взял любимые орешки и семечки, и нужно было идти в самолет.

В этой суете они с Василием перекинулись лишь парой фраз в баре ВИП-зала: «…уже объявили, выход такой-то. Чай-кофе?», пока наконец не оказались в салоне самолета на соседних местах и не перевели дух.

Самолет был полностью загружен, многие пассажиры летели именно на форум – ни одного свободного места ни в эконом-, ни в бизнес-классе, Ася еще подивилась про себя: как это Ярославцев умудрился билет взять, просто удивительно повезло.

Как только, убрав багаж и скинув верхнюю одежду, они устроились на местах и немного перевели дух, Ася с Василием сразу же погрузились в разговор, начавшийся с легких незначительных фраз-замечаний.

На Асю оглядывались, узнавая, люди, кто-то в простоте человеческой подбивал соседа локтем, призывая к вниманию, тыкал пальцем, типа: «О, смотри, это та известная с телевидения», а кто-то демонстрировал явные намерения подойти для селфи или за автографом. В аэропорту таких Ярославцев как-то очень умело отсекал от девушки, перекрывая доступ к ней своей внушительной фигурой и предупреждающим выражением лица.

Ни один не рискнул. И Ася была этому несказанно рада и благодарна ему за заботу.

Ну а в самолете стюардессы и сами прекрасно справлялись с этой задачей. Оберегая покой пассажиров бизнес-класса, они быстро задернули штору между салонами, перекрыв любопытным обзор и доступ, и если и нашелся кто настойчивый и пытался «прорваться», удовлетворяя свое неуемное любопытство, то, видимо, был остановлен стюардессами на подходе. Хотя вряд ли. Все же Ася не Алла Пугачева, чтобы прямо-таки рваться поближе к ней.

Вот об этом и заговорили в легкой, шутливой форме.

– Я просмотрел все ваши репортажи, – признался Василий.

– Все? – поразилась Ася. – Но, я работаю корреспондентом больше восьми лет, и это очень много репортажей. Сомневаюсь, что они все сохранились и есть в широком доступе. И большинство из них были просто проходными, рабочими материалами.

– Ну, сколько смог добыть, столько и посмотрел, – пожал плечами Василий и, хитро прищурившись, признался: – Я попросил одного своего хорошего знакомого, который хорошо разбирается в компьютерах, он мне помог, скачал, уж не знаю откуда и как, все ваши работы. Много. Очень много. – Тут он придвинулся к ней еще ближе, наклонился и заговорщицким тоном произнес: – И все статьи, ваши интервью и все публичные материалы о вас.

– Ах ты ж господи боже мой, – подыграла ему Ася в заговоре, громко, картинно возмутившись и тоже перешла на шепот: – И много там публичных-то материалов?

– А вы знаете, хватает, – выпрямившись в кресле, усмехнулся Ярославцев и поднял палец вверх, подчеркивая важность следующей информации: – Но! Но ни в одном из них: ни в телевизионных интервью, ни в журнальных и газетных статьях, ни в документальном проекте о знаменитых людях, снятом о вас, нигде и никогда не упоминалось о том, что вы имеете медицинское образование, и нигде не рассказывались факты биографии и не обсуждалась ваша личная жизнь. Вы настолько закрытый человек?

– Я закрытый человек. Все верно, – подтвердила со всей серьезностью Ася. – И хоть мое руководство постоянно настаивает, а порой и нервно требует сделать шикарное эксклюзивное интервью для родного канала и рассказать наконец о своей жизни, я всячески этого избегаю. – И доверительно пояснила: – Мне неинтересно, как это говорится в нашей среде, «хлопотать лицом» и удовлетворять горячее любопытство людей открытым доступом к моей личной жизни. Я не хочу, чтобы общественность была посвящена во все ее нюансы и подробности, предпочитаю довольствоваться просто хорошо и качественно сделанной работой. Ведь, согласитесь, есть существенная разница между славой и скандальной известностью. А это абсолютно неизбежно, когда ты открываешь публике свою частную жизнь, потому что все то, что нормально и является простыми житейскими ситуациями у обычных людей, становится суперскандалом у знаменитостей. Поскольку, если, скажем, разводятся ваши соседи, то это никого не волнует, кроме их родственников и в особо тяжких случаях адвокатов. А вот если разводится человек медийный, то из этого обязательно раздуют суперскандал, устроят ток-шоу на всех каналах, обольют его грязью, раскопают какую-нибудь пикантную подробность в прошлом. И вот начнут полоскать его имя, выясняя, насколько он сволочь и до какой степени виноват в этом разводе. Мне это все претит и совершенно не нужно. – Она, задумавшись, посмотрела в иллюминатор на удаляющуюся заснеженную землю внизу, снова повернулась к Василию и продолжила не объяснять, а, скорее, делиться: – Мой муж – известный продюсер, и вся его жизнь публична до марки любимых трусов. Первое время, когда мы стали жить вместе, у него просто выносило мозг от того, что я отказывалась душевно раздеваться перед народом и рассказывать свою биографию. Но надо отдать ему должное: он держал данное мне слово и никогда ничего не рассказывал обо мне. Но очень скоро Семен прочухал и определенную выгоду этого моего глухого молчания и закрытости. Дело в том, что он-то как раз любитель порассказывать про себя и про свою жизнь, преследуя две цели: во‐первых, ему нравится давать интервью, а во‐вторых, он с удовольствием делает из этого деньги, все превращая в бизнес. Например, Галантов настолько виртуозно обыграл мою скрытность, расписав скромность и принципы своей жены, вызывавшие в нем великое уважение, что создал мне тем самым некий особый загадочный имидж, эдакий бренд высшей пробы, вызывавший у публики еще более горячий интерес к моей личности. Зато про свою жизнь, не смущаясь, рассказывал все, что придумает его буйная фантазия. Говорил о том, что его взрослые дети обожают его нынешнюю жену и находятся с ней в прекрасных отношениях. Почти не врал, – иронично усмехнулась Ася. – Чего бы мне не находиться с ними в прекрасных отношениях, если я ни разу в жизни с ними не встречалась и не разговаривала? Какие еще отношения можно с полной уверенностью назвать прекрасными?

Ярославцев, внимательно слушавший ее, легко рассмеялся, но не удержался и спросил с полуутвердительной интонацией:

– Вы же развелись с мужем? Он об этом с большой печалью рассказал в интервью нескольким каналам, но без каких-либо подробностей. Так, обтекаемо: «Мы остались близкими и верными друзьями». – И произнес чуть тише, с явной тревогой в голосе: – Он вас не обидел?

– Да нет, что вы, – уверила его Ася. – Мы даже ни разу не скандалили с ним за всю совместную жизнь. Ну так, чтобы всерьез, до развода и битья посуды. Выясняли, бывало, отношения, но как все семейные пары, и то без повышенных тонов и криков. И на самом деле расстались друзьями, но я бы не сказала, что близкими.

– В соцсетях вы не присутствуете, я искал, – сменил тему Василий. – Хотя, может, под другим именем или ником каким?

– Вот уж нет, – усмехнулась Ася. – Соцсети – это совершенно не моя история. – И пояснила свою позицию: – У меня практически нет свободного времени. А тратить то, что есть, не на себя и свою жизнь, а на просмотр ленты и фотографий каких-то совершенно чужих, незнакомых мне людей, наблюдать чужую придуманную жизнь и читать рассказы о том, что делают люди, как живут, что едят и как лечат мозоль на большом пальце, мне категорически не хочется. Зависать с телефоном, бесконечно проверять, сколько лайков тебе прилетело, читать комментарии, оценивая свою значимость по количеству подписчиков, – это полный бред, с моей точки зрения. Я слишком хорошо и с уважением отношусь к себе, к своим родным и друзьям, чтобы безостановочно эсэмэситься. Предпочитаю живое общение, стараюсь как можно меньше писать сообщений, а почаще звонить и разговаривать, выставляю в напоминалках все важные даты и время просто для короткого звонка без повода, чтобы узнать, как у них дела, и доложить о своих.

– То есть, – покивал Ярославцев, соглашаясь со всеми аргументами, что она перечислила, – предпочитаете полноценно жить, а не участвовать в чужой жизни.

– Красиво сказали, – поджала губки, сдерживая улыбку, Ася и подначила: – Но вас, Василий Степанович, я в сетях как-то тоже не обнаружила.

– А вы искали? – необычайно удивился Ярославцев.

– Проверяла, – уточнила Ася. – Думала, вдруг вы выкладывали информацию о состоянии своего здоровья, когда лежали в больнице.

– Слушайте, – обрадованно улыбался Василий, – это ужасно приятно. Я и не ожидал такого внимания.

– Но я вас все-таки некоторым образом спасла и несу какую-то ответственность за это, – объяснила Ася свой интерес к его персоне.

Наверное, излишне говорить о том, что, начав разговор, они постоянно улыбались друг другу, всматривались в глаза, в лица, хмыкали и посмеивались, и так им было хорошо от этого…

– Так вас все же нет в соцсетях? – пыталась Ася выяснить окончательно.

– Есть. Но только в закрытых группах, объединенных интересами бизнеса. По профилю производства, реализации и сбыта его продукции. А также специалистов в этой отрасли. Работа, – пояснил Ярославцев.

– Подождите, Василий, – вдруг оживилась Ася, пораженная неожиданной мыслью. – А я ведь не знаю, что у вас за работа и чем вы занимаетесь. Не только ваша Вера Павловна меня не расспросила должным образом, но и я ее тоже забыла как-то расспросить на ваш счет. – И весело распорядилась: – Ну-ка, рассказывайте.

– Э, нет-нет-нет, – сделал отсекающий жест ладонью Василий. – Мы все никак не дойдем до обещанного мне вами рассказа о своем медицинском прошлом.

– Обещала, – подтвердила Ася и в задумчивости потерла пальцем верхнюю губу, погрузившись мыслями куда-то в себя.

– Это что-то трудное, трагическое? – мгновенно уловив перемену ее настроения и склонившись к ней поближе, тихо спросил Ярославцев.

– Да нет, – отвлеклась она от размышлений и посмотрела на мужчину, неожиданно оказавшегося так близко.

И внезапно, на какое-то время они снова, как и в первый раз при встрече, вдруг «зависли», проваливаясь в свое измерение, глядя в глаза друг другу…

– Напитки? – приятный голос стюардессы разрушил тонкое волшебство и вернул их в действительность.

– Что-то будешь? – спросил Василий у Аси голосом, чуть севшим от силы пережитых за эти мгновения эмоций, неосознанно и естественно перейдя на «ты».

Что-то с ними произошло в эти растянувшиеся секунды, когда они смотрели глаза в глаза друг другу, что-то, навсегда изменившее их и переключившее дистанционное «вы», еще дающее малый шанс на шаг назад, на побег, на ближнее «ты» – бесстрашно объединяющее.

– Нет, – покачала она головой, не сводя с него взгляда.

– Спасибо, – Ярославцев, с трудом оторвав взгляд от ее лица, повернулся к стюардессе. – Нет.

Девушка кивнула, улыбнулась доброжелательной искренней улыбкой и обратилась к пассажирам в следующем ряду.

– На чем я остановилась? – чуть нахмурилась Ася, припоминая.

– Ты остановилась на том, что в твоей медицинской истории нет ничего трудного и трагического, – напомнил Василий.

– Да, точно, – покивала она и разъяснила: – Знаешь, как это бывает, когда случается некая история, но чтобы объяснить, как ты оказался в ней, надо обязательно рассказать предысторию, иначе многое останется неясным. А чтобы понять ее правильно, надо знать, с чего вообще началось это дело. И так события цепляются одно за другое, как цепочка, из которой если удалить всего лишь одно звено, останутся разрозненные, непонятные куски. Вот так и со мной: чтобы объяснить, как я очутилась в медицине, надо рассказывать половину жизни, начиная от рождения, пожалуй.

– Это так здорово! – радостно сказал Василий. – Это просто замечательно, что от рождения. Мне очень важно знать о тебе и твоей жизни все и как можно подробней. Так что смело можешь начинать хоть от часа своего зачатия. Тоже важно.

– Мы перешли на «ты», и тебе важно знать обо мне все, – глядя ему в глаза, особым тоном констатировала Ася.

– Надо ли объяснять? – пристально вглядываясь в ее глаза, очень тихо произнес Ярославцев.

– Если требуется объяснять, – перешла на такой же тихий, переполненный многих смыслов и глубин, шепот Ася, соглашаясь с ним, – то уже ничего объяснять не надо.

– Мы, конечно, можем, – так же тихо произнес Ярославцев, неотрывно глядя ей в глаза, боясь нарушить атмосферу доверительности, которую они творили сейчас вдвоем, – потратить совместный обед на рассказ о моей прабабушке, которая до самой смерти в девяносто три года выпивала в обед две рюмки коньяку и легко могла обложить по матушке любого чинушу, да настолько проникновенно, что тот начинал стыдиться своей коррупционной души. А ты расскажешь мне про своих родственников и детские тайны. И мы решим, что уже достаточно узнали друг о друге, чтобы перейти на «ты». А потратив еще и совместный ужин, решим, что условности вполне соблюдены, а комплексы и страхи прикормлены ровно настолько, что уже можно поцеловаться. – Он смотрел и смотрел на нее пристально, признаваясь, раскрываясь ей взглядом гораздо больше, чем словами. – Но хочется жить, просто жить, не тратя драгоценное время, проведенное с тобой, на пустую, никчемную условность. Тебя что-то пугает?

Ася смотрела на него, «слушала» его взгляд и слышала все то, о чем мысленно говорит он, чувствовала исходящую от него энергию…

– Нет, – прошептала она в темную синеву.

– А я боюсь, – окутывал он ее магией своего голоса, наполненного потрясающей силой его чувств. – За тебя боюсь, за твою жизнь, здоровье. Насмотрелся твоих известных репортажей и теперь боюсь за тебя постоянно. Теперь больше ничего не боюсь, только этого – за близких.

И он рассказал ей этим своим тихим, потусторонним каким-то голосом о том своем пережитом опыте, когда умирал, сжигаемый лихорадкой, продираясь через выжигающую лаву, как попал в бело-жемчужное пространство, откуда позвала его за собой и вернула назад в жизнь Ася.

Она выслушала. Ничего не спросила, не выказала сомнений и недоверия.

Молчали… Смотрели в глаза, слушали взгляды и растворялись в них.

Самолет летел на высоте десяти тысяч метров над уровнем земли. Они летели над уровнем человеческой ограниченности, страхов, правил и условностей, двое бесстрашных, в свою новую кардинально и бесповоротно изменившуюся жизнь, и знали, что даже если судьба не даст возможности быть вместе, они теперь навсегда, что бы ни случилось, есть друг у друга. И теперь всегда с ними будет пребывать этот пронзительный момент…

– Что предпочитаете на обед? – склонилась к ним улыбчивая симпатичная стюардесса.

– Что мы предпочитаем? – иронично улыбнулся Ярославцев тому, что их так резко «опустили» на землю.

– Разное, – улыбнулась Ася, поняв эту его иронию, и пояснила стюардессе: – И попробуем друг у друга его предпочтение.

Стюардесса понимающе улыбнулась, приняла у них заказ, предложила еще раз напитки, приняла и этот заказ и перешла к следующему ряду пассажиров.

– И все же, – усмехнулась Ася, – нам таки предстоит совместный обед, за которым принято общаться, все больше узнавая друг о друге. И ты расскажешь мне о своей уникальной прабабушке, принимавшей коньяк и строившей чиновников.

– Нет-нет-нет, – подхватил он ее шутливый тон, настойчиво напомнив: – Прабабушка меня простит, повествование о ней я придержу на потом. Мы же остановились на моменте, когда ты решила рассказать мне о своей жизни от момента зачатия.

– Значит, от зачатия? – посмеиваясь, повторила Ася.

И широко, весело улыбнулась.

Очень хотелось поцеловаться. Пусть даже не уносящим первым поцелуем, пусть и коротко, в смешливые, улыбающиеся губы друг друга, только предвкушая тот самый главный поцелуй, хотя бы так. Но они удержались.

Семнадцатилетняя красавица Евгения Волховская прибыла в столицу своей необъятной Родины поступать в вуз на отделение иностранных языков. Разумеется, в самый-самый главный вуз страны, раз уж она добралась до столицы, отвоевав это право у других желающих поступить в Москве победами на многочисленных олимпиадах, спортивными достижениями, разносторонней общественной деятельностью, должностью в районном комитете комсомола и золотой медалью.

Москвичи посмеялись бы с легкой иронией или злым сарказмом над амбициями молоденькой девочки-провинциалки, отлично зная – и не таких Москва обламывала, пережевывала и выплевала обратно в их родные провинциальные города вместе со всеми их амбициями, планами и гордой статью.

Но у Женечки ко всем вышеперечисленным достоинствам прилагалась еще светлая головка, очень реалистичный взгляд на жизнь, благополучно приобретенный работой в районном комитете комсомола со всеми их «широкими полномочиями» и многими дозволенностями, который выращивал будущих хватких волков на должности в ЦК и в управляющий аппарат. И, разумеется, благодаря родителям и бабушке, воспитавшим в ней человека самостоятельного, думающего, умеющего подвергать анализу факты и не смотреть на жизнь через романтические грезы.

Итак – в МГУ.

Поступила вполне себе нормально. Нервничала, разумеется, переживала, но сдала положенные экзамены на пятерки.

Получила место в общежитии, заселилась, подружилась с девчонками и однокурсниками, получила книги в библиотеке, началась учеба, и тут…

И тут Женечка Волховская столкнулась с Костей Полянским – красавцем, легендой университета, окончившим физмат на год раньше положенных пяти лет, прошедшим два курса за один год, окончившим в этом году досрочно аспирантуру и собирающимся защищать диссертацию, любимцем самого ректора и известнейшего академика.

Где уж они там столкнулись и пересеклись, это их личная история, которую они не рассказывали никому, но пропали оба.

Фатально, бескомпромиссно и наглухо.

Евгении от любви к Константину не дал сойти с ума сам Костя, настолько плотно бывший рядом с ней и в их отношениях, что девчушке не надо было пропадать и чахнуть от расставаний и ожиданий. К тому же парень обладал каким-то невероятным чувством юмора и постоянно шутил, иронизировал, а, как известно, там, где царит ирония, нет места для драмы и то, что смешно, уже не грустно.

Драмы и не случилось, но случился большой «упс-с-с».

Родители Константина категорически отказались принимать Женю как свою невестку и как личность, вызывающую серьезное к себе отношение.

– Кто она вообще такая?! – беспредельно возмущаясь, тряся в руке пузырек с валериановыми каплями, кричал, краснея лицом от натуги, Александр Родионович Полянский, отец Кости, по совместительству чиновник высшего звена Министерства иностранных дел. – Девчонка из провинции, только выпорхнувшая со школьной скамьи! Никто, пустое место! Родственники кое-какие! – и он театрально-саркастически потряс руками. – Дребедень из Воронежа!

– Никогда! – подхватывала жена, зажимая в руке мензурку для валериановых капель. – Никогда она не переступит порог нашего дома и не станет нам родней! Слышишь, никогда! – и принималась причитать со слезой: – У тебя блестящее будущее, Константин, великие способности, ты гениален! Твои дарования мирового уровня и достояния, ты будешь в передовых людях планеты! И ты решил загубить свою жизнь, связавшись с этой девкой, быстро сообразившей, кто ты, кем станешь и насколько ей выгоден этот брак, и бесстыдно прыгнувшей в твою постель! – театрально повела мама рукой и посмотрела растерянным взглядом в пустую мензурку.

В своем возмущении родители никак не могли соединить две вещи – валериану и емкость для нее – в логическое целое и наконец накапать лекарство в рюмку.

Костик, с кривой усмешкой слушавший их крики и требования, смотревший на весь этот цирк, размышлял о том, что пока его маман не покричит столько, сколько считает нужным, пожалуй, вещи ему собрать не дадут, и в данный момент решал про себя дилемму – подождать еще или прийти, когда их не будет дома, больше склоняясь ко второму варианту.

Вообще-то ему были безразличны и их возмущение, и их мнение как таковое, он им давно уже не верил. Лет, наверное, в пять Костик однажды вдруг понял, что все эти крики, эмоции, нравоучения и морализирование – все это чистой воды лицемерие и игра в достойных родителей, соблюдение неких правил и установок, обязательных в их жизни. Такая глобальная большая игра, в которой все всё знают, но продолжают притворяться.

И для того, чтобы так считать и относиться к родителям подобным образом, у ребенка имелись вполне весомые основания.

Он был старшим сыном и родился, когда папенька молодой акулкой вгрызался в карьеру, в которой его активно подталкивал тесть, всячески помогая и способствуя.

Тестюшка же происходил из расчетливых и ушлых купчин-хитрованов, настолько быстро и продуманно мимикрировавших в нужное время в большевики и примазавшихся к нужным людям, что их родня сумела пережить все кровавые терроры и тридцать седьмой год, поднявшись в высшие властные круги. Там и «топтались», меняя на «посту» отца сыном.

А вот доченьку-красавицу тесть решил пристроить в благородную семью с дворянскими корнями, династически «засевшую» в науке и культуре – улучшить генофонд внуков, так сказать. И подобрал ей в мужья Сашку Полянского, в науке не потянувшего, не в пример старшим братьям и сестре, зато расчетливого, жадноватого и хваткого, ну будто его сын родной. Вот и породнились.

Да и надо было по-тихому да по-быстрому доченьку-то пристраивать – умна слишком оказалась, в книжки зарылась, языками иностранными увлеклась и роман закрутила с зарубежным гражданином.

Дочь-то он от иностранца оторвал, а того выслали без шумихи, и аборт ей по-тихому сделали, пока никто не узнал, но требовалось срочно навести в этой истории порядок, чтобы боком не вышла ему самому. Вот он и выбрал ей жениха, на которого многое поставил.

Первый год замужества утонченная, не в родню, Элеонора прорыдала, не подпуская к своему телу мужа. Потом ничего, пообвыклась как-то, а уж когда молодые уехали работать в торгпредство во Франции, так и совсем полюбила, насколько была способна. Поперла-таки из Элечки купчикова сущность: хорошие деньги, что зарабатывал муж, возможность общаться на европейских языках и покупать европейские товары, жить в Европе оценила по достоинству.

Вот только беременность и материнство привели ее в откровенный шок – Элечке совершенно не нужен был этот орущий комок, желавший сосать из нее молоко и требовавший постоянного внимания. И, быстренько съездив в Москву, Элеонора оставила месячного Костика матери мужа, жене академика Полянского, известному искусствоведу страны Милене Валерьевне, а потом спешным порядком, не задержавшись ни на один лишний день, вернулась назад во Францию к мужу.

Прошедшая все ужасы и две войны, дождавшаяся мужа из лагерей и сама пережившая арест и год заключения, родившая и воспитавшая четырех детей, трое из которых стали учеными, – вот уж кто все понимал про своего неудавшегося сына, невестку и ее семью, и шпарящая прямым текстом свое мнение в лоб родне Милена Валерьевна внука приняла без возражений.

И вырастила.

Не смущаясь и не делая скидки на возраст ребенка, всегда давала правдивые и четкие оценки его родителям (растолковав цинизм и лицемерие их натур), людям, правящей верхушке, строю в целом и всем аспектам жизни.

Она сидела в своем кресле с резной высокой деревянной спинкой, курила крепкие сигареты «Житан» без фильтра, которые ей поставляли по какой-то неведомой договоренности через французское посольство, и давала едкие, жесткие оценки, микшируя в речи литературный высокопарный слог прошлого века с современным сленгом и завуалированным матом, преподнося каждое свое высказывание в неизменно ироничном тоне, не забывая иронизировать на свой счет в первую очередь.

Костик свою Милену обожал, во многом переняв у нее манеру изложения мыслей и построения фраз, а также смелость жить, ничего не боясь и ни на кого не оглядываясь, ломать все стереотипы, получая истинное удовольствие от того, чем занимаешься, от дела, которое делаешь.

Он отлично понимал, о чем и по какому конкретному поводу закатывают истерики его родители, пытаясь всеми способами: уговорами, увещеваниями, продуманными шагами и акциями – предотвратить его совместную жизнь с Женечкой.

Все дело в обыкновенном прямолинейном и банальном расчете. Последние годы Милена все прибаливала, заходясь приступами хронического бронхитного кашля в отбитых на пытках и промерзших в холодной сырой тюремной камере легких, когда отказывалась подписывать доносы на родного мужа и друзей, в легких, отягощенных многолетним жестким куревом, все чаще подскакивало ее давление, кружилась голова и накатывала слабость. И вся родня прекрасно понимала, к чему стремительно и неотвратимо идет дело.

Вот здесь и была чистой воды выгода, которую не собирались упускать Костины родители, – все дело в том, что Милена Валерьевна жила в шикарной представительской четырехкомнатной квартире в старинном здании, с офигенным метражом, одна кухня в которой была двадцать квадратов и потолки больше трех метров, на проспекте Мира в районе ВДНХ. И она являлась единственной квартиросъемщицей.

Разумеется, Константин, проживавший вместе с бабушкой, был там прописан, но какое это имело значение, когда его родители уже выстроили далекоидущие планы на эту жилплощадь.

Все остальные трое бабушкиных детей – два сына и дочь, дядьки и тетка Константина – давно имели свои семьи, квартиры и даже внуков, а вместе с этим звания, награды и не последние имена в науке и на мамину квартиру не претендовали.

А тут такая катастрофа! Какая-то девочка из Воронежа, не пойми что, пустое место, и Костик намерен на ней жениться и прописать в почти уже их квартире! А они ее рассчитывали отдать младшему сыночку.

Ах да, был еще младший брат Кости – Серафим, родившийся через пятнадцать лет после старшего. Родители любили его патологической, совершенно ненормальной любовью, трясясь над ним и позволяя Фимочке вытворять все, что его душа и левая или правая пятка пожелают, и выпестовали полнейшего морального урода с полным отсутствием ограничителей в голове.

И Фимочка любименький, сюсюшечка родненькая, в свои десять лет решил, что он, когда вырастет, хочет жить в бабкиной квартире. И ткнул в нее, в квартиру то бишь, пальчиком, как в игрушку в «Детском мире».

Милена же, расхохотавшись этому маразму, не утруждая себя политесом и соблюдением манер, посмеиваясь в лицо сыну с невесткой, примчавшимся уговаривать маман не делать глупости и не позволить делать их Костику, показала им смачную фигу, сверкнувшую веселым солнечным зайчиком на алом лаке большого пальца, и послала по матушке, уверив, что пропишет девочку и правнука или правнучку, ребенка, которого ребята быстренько заделали, поэтому и поженились без всяких проволочек и чьего бы то ни было дурного вмешательства, уж на это ее жизни хватит!

И прогнала сына с нелюбимой невесткой, категорически отказав им от дома.

Про ожидаемого ребенка было чистейшей правдой – молодые в своей любви-страсти были столь неосмотрительны, что «залетели» уже через месяц.

Милене хватило здоровья дождаться рождения правнучки, которую назвали Асей, но фамилию дали матери – девичью, руководствуясь какими-то своими резонами, и прожить еще год, наслаждаясь общением со смышленым младенцем.

А после смерти Милены Жене надо было возвращаться из академического отпуска на учебу, Костя, защитив кандидатскую диссертацию, погрузился в науку и зарабатывал совсем скромные деньги, нанять няню они не могли, а заниматься ребенком в Москве было некому – его родители и младший брат категорически отказались от родства с Константином и его женой и с сыном больше не общались. Как и вся остальная купеческо-чиновничья родня по линии мамы.

А родственники с отцовской стороны, с которыми у Кости сложились как раз таки, наоборот, прекрасные родственные отношения, помочь не могли в силу своей невероятной занятости, да и наличия собственных бытовых проблем.

И Асю, когда девочке исполнился один годик и мама отняла ее от груди, отвезли в Воронеж, к родителям мамы и к бабушке Евгении.

И все. Теперь жили так – родители в Москве, изредка наезжая, как дорогие столичные гости, а дочка Ася в Воронеже росла себе в полноценной любящей семье.

Родители Евгении были молодыми, здоровыми и очень энергичными людьми – Асиной бабушке Оле, которая и сама родила дочь в девятнадцать лет, на момент, когда в доме появилась внучка, было всего тридцать восемь, а стиль ее жизни и работы убавлял этот возраст еще лет на десять.

Она служила главным тренером по художественной гимнастике в областном спортивном центре и была известным во всем Союзе заслуженным тренером, взращивала и готовила талантливых гимнасток для олимпийского резерва и сборной страны, сама в свое время побывав чемпионкой Советского Союза и Европы по гимнастике.

Тонкая, невероятно гибкая, энергичная, она правильно питалась, много двигалась, вела очень спортивный, здоровый образ жизни вместе с мужем – в выходные дни зимой лыжи и коньки, летом – плавание, велосипед, походы на природу с активными играми и песнями у костра, частенько большой компанией со своими учениками и их родителями.

Муж ее, Анатолий Савельевич, младше жены на три года, отчим Евгении, был под стать энергичной жене. Некогда знаменитый самбист, чемпион страны и чемпион Азии и Европы по боевым видам борьбы, он работал в том же областном спортивном центре тренером по самбо и дзюдо и по совместительству преподавал борьбу силовым структурам.

Родной отец Евгении, который в свое время был тренером ее мамы Ольги, был старше жены почти на двадцать лет, погиб в автокатастрофе, когда дочери исполнилось всего полгодика. По сути, настоящим отцом для Евгении всегда являлся, да и на самом деле был Анатолий Савельевич, за которого Ольга Ивановна вышла замуж через год после смерти первого мужа.

Одним словом, уже все поняли, куда попал ребенок, – спорт, как говорится, это жизнь короткая, но насыщенная. И у вас даже есть небольшой шанс унести оттуда ноги живым и относительно целым, если успеете, конечно.

Да сейчас! Все благие намерения бабушки с дедом сделать из ребенка чемпионку страны и мира разбились о два непреодолимых обстоятельства. Первое – Асину прабабушку, Анастасию Владимировну, жившую с ними вместе, преподавателя английского языка в воронежском вузе, и, собственно, второе и самое главное – нестандартный характер самой Аси.

Маленькому ребенку трудно понять, что люди, которые приезжают два-три раза в год под девизом «навестить доченьку», это и есть ее мама с папой, а те люди, которые постоянно с малышом и любят его, проявляют нежность и чувства, окружают его теплом и заботой, это какие-то совсем не мама с папой. Маленькая Асенька перегружать свой мозг подобного рода головоломками и не стала, а называла бабушку мама Оля, что в скором времени преобразилось в мамулю, деда – папа Толя (потом была переходная форма «патоля» и окончательно закрепившаяся – папуля), прабабушку Ася упростила до бабули, а маму с папой так и звала мама и папа.

Девочка росла шустрой, здоровенькой, энергичной, смешливой с задатками достойного чувства юмора еще в младенчестве, но стра-а-ане-е-енькой.

Вот что будет делать ребенок лет четырех-пяти, когда кто-то из коллег по песочнице отбирает у него игрушку в самом разгаре ролевых игр?

Ну, потребует отдать или сам отберет назад, подерется, заплачет, пожалуется взрослым или убежит в слезах. А эта – нет. Девочка Ася ни биться за добро не станет, ни тем более плакать – посмотрит, что будет делать отнявший игрушку товарищ, и если тот разнообразит экшен каким-то новым действием в придуманной ею игре, то спокойно присоединится и даже примется играть вместе, но если захватчик вообще ничего не станет делать или повторит игру, придуманную ею, вот тогда или отнимет игрушку из принципа, или, утратив к нему всякий интерес, отвернется и станет играть во что-то другое. А может и двинуть, если сунется еще раз.

Ну вот странный ребенок с нестандартным мышлением.

Родители – те, которые бабушка-дедушка, присматривались к доченьке и все тревожились, думая, не отвести ли ребенка к штатному психологу их центра. А бабушка Настя остужала их намерения:

– Оставьте ребенка в покое. У нее ярко выраженная индивидуальность.

– И какой-то пофигизм, никакой соревновательности в характере, а ведь это одна из главных черт формирующегося сознания ребенка… – вступала с ней в спор мама Оля.

– Это у тех детей, из которых ты гимнасток делаешь. Не все же такие, – возражала бабушка. – К тому же у нашей характер еще тот: когда какое-нибудь дело, игра или новый навык Асеньке по-настоящему интересен, она отдается этому занятию полностью. Ты последи за ней. Но если дело ей неинтересно, ее ни за что не заставишь им заниматься. У нее какое-то врожденное чувство свободы и нет привязанности к правилам и принятым установкам.

– Вот и я о том же, – с тревогой замечала мама Оля. – Какая-то это слишком большая свобода от правил и условностей. Пугающая.

Ольга Ивановна ко всем своим талантам имела и базовое образование по детской психологии, поскольку уже много лет вела группы деток от пяти-шести лет и являлась одним из профессионалов высокого уровня.

Вот и беспокоилась о дочке-внучке, понимая всю нестандартность этого ребенка. Которая, кстати, подтвердилась со всей очевидностью, когда Асю попытались направить в спорт, разумеется, начав с художественной гимнастики. Ну, а с чего еще, в самом-то деле.

– Не пошло? – улыбался Ярославцев, с наслаждением слушая живой, полный эмоций, тонкой иронии и юмора рассказ Аси.

– Не совсем. Оно-то как раз пошло и даже весьма успешно, но, как выяснилось, я могла заниматься только тем, что меня по-настоящему увлекало, цепляло всерьез, что было интересно, и только при таких условиях во мне просыпалась упертость характера, воля и хотелось освоить это дело до всех тонкостей и нюансов. И напрочь отсутствовало тщеславие, которое бы будило в ребенке естественное для человека желание стать лучшим, соревноваться и побеждать. Что-то со мной было определенно не так – освоить дело, изучить досконально, до полного совершенства, чтобы владеть, как говорится, «на кончиках пальцев», это да, упрусь и буду только этим и заниматься и об этом думать, а вот соревноваться, чтобы взгромоздиться на пьедестал, – это нет, не интересно. – Она усмехнулась. – Выяснилось, что во мне нет достаточной воинственности, чтобы вызвать интерес к боевым видам спорта, и должного тщеславия, чтобы заниматься гимнастикой. Мамуля так и говорила всегда: «Данные великолепные: гибкость потрясающая, выворотность, пластика, конституция, все для чемпионки, и характер нужный, если во что упрется – сделает непременно. А амбиции, стремление к победе, цели стать первой, стать чемпионкой отсутствуют напрочь. – И вздыхала тяжко: – Ну что за ребенок».

– Замечательный, – улыбался Асе Василий. – Уверен, ты была потрясающе симпатичной девочкой, да еще с таким характером, – он усмехнулся. – Наверное, мама ужасно расстраивалась, что ты не пошла в гимнастику.

– Расстраивалась, – подтвердила Ася. – Да и папуля печалился и все вздыхал, глядя на меня безнадежным взглядом, надеялся сделать из доченьки бойца, но что тут поделаешь – девочка сказала «нет». Ну вот не уперлась мне эта гимнастика и борьба! К тому же я откровенно недоумевала, зачем постоянно выносить боль, травмы, заниматься до звезд перед глазами и обмороков, терпеть огромные ограничения и жесткую дисциплину, чтобы когда-то там, в неизвестном далеком будущем, возможно, стать чемпионкой. Ну, а коли нет, не станешь? Что тогда? Ведь девчонки приходят в гимнастику в пять-шесть-семь лет, в зависимости от конституции, и это адская жизнь, по-настоящему адская, чтобы чего-то достичь, требуется жить на износ, до постоянной крови. Они ничего другого не умеют и заточены только на эту цель, на победу. А бывает так, что в подростковом возрасте начинают нежданно вылезать какие-то предательские гены, дремавшие где-то там от прабабушек, и гибкая, тоненькая девочка вдруг «расползается» в кости. А травмы бесконечные, дисциплина, как в казарме, ограничения в еде годами, и вдруг ничего не получится. Всё? Трагедия всей жизни? Надеть простыню и ползти на кладбище? Не, страсти такие ради победы над всеми, это не про меня. А вот английским с бабулей я занималась с удовольствием, потому что язык мне как-то естественно дался, словно я его услышала и сразу запомнила, к тому же мы с ней английские сказки читали.

Одним словом, девочка Асенька со странным характером росла в полноценной семье, окруженная любящими людьми, для которых она, в некоторой степени, стала новым смыслом и радостью их жизни, свежим дыханием и второй молодостью. И всем им было замечательно и хорошо вместе.

Родители родные, Костя с Женей, дочь тоже не забывали и любили, но почему-то приезжали все реже и реже, деньги, правда, исправно переводили, и посылки присылали регулярно, и передачи с оказией с поездами или знакомыми, и звонили, разговаривали с Асей по телефону. Но что у них там происходило, чем они жили и как – оставалось непонятно. Женя ничего особо не рассказывала родителям про их с Костей жизнь, отделывалась успокоительными заверениями: «Все хорошо, все нормально».

Из каких-то важных новостей знали только то, что Костик работает в науке, Женя же, окончив отделение иняза, сразу же поступила на искусствоведческий на вечернюю форму обучения, это Костя посоветовал и направил. Живут они вроде бы неплохо, а что у них там, как – бог знает – не делятся подробностями.

А вскорости в стране начало происходить такое, что только успевай уворачиваться. В девяностом году Ася пошла в школу, в которой обнаружились ее великолепные способности к точным наукам.

Ну, а в девяносто первом понятно, что случилось.

Нет, неправильно – случилось как раз то, что никому на хрен вообще было не понятно и остается не понятным до сих пор большинству населения, кроме, разумеется, поимевших на этом беспределе свой гешефт.

На жизни же Аси события в стране отразились весьма странным образом – ее родители перестали вообще приезжать, только звонили, разговаривали с ней по телефону, присылали деньги и передачи. При общем резком катастрофическом обнищании людей, при закрытии заводов и невыплат зарплаты месяцами присылаемых от родителей из Москвы денег становилось все больше и больше, а передачи делались все объемней и дороже.

Понятно, что ребенку эти перемены и странности были глубоко до лампочки. Но родня беспокоилась ужасно, и вечерами, уложив Асю спать, взрослые все чаще засиживались за столом в кухне, обсуждая тревожным шепотом происходящие с детьми странности.

Несколько раз родители звонили Жене в Москву и пытались вызвать ее на откровенность, расспрашивая, откуда богатство-то такое свалилось, но та уверяла, что Косте посчастливилось возглавить дорогой научный проект и у него достойно оплачиваемая работа.

Все это было сомнительно и странно. Какая такая хорошо оплачиваемая научная работа, когда к чертовой матери трещит и рушится вся наука страны, закрываются пачками НИИ, ученым не платят месяцами их нищенские унизительные копейки и они толпами убегают на Запад?

Но иного ответа добиться от Евгении и Кости им не удалось, и приходилось довольствоваться своими домыслами, вспомнив, что зять год проработал в Америке и там же защитил докторскую диссертацию, может, оттуда этот непонятный дорогой научный проект?

А вскорости стало настолько все плохо в спортивном центре, что мамуля с папулей с утра до ночи пропадали в своих спортивных школах, занятые спасением их структуры как таковой и будущего талантливых подопечных, да и самого центра. Искали спонсоров, ездили в Москву в Олимпийский комитет, ломали голову, как сохранить структуру и перспективных детей.

В девяносто четвертом (Асе было уже одиннадцать), после четырех лет отсутствия, неожиданно, без предупреждения и звонка, нагрянула мама Женя – шикарная, какая-то европейская, элегантная, с кучей подарков в дорогих пакетах, с заморскими деликатесами, улыбчивая, шумная, энергичная, она, как праздник, ворвалась в дом… И огорошила родню тем, что забирает дочь в Москву.

– Как в Москву? – ахнула бабушка Настя и схватилась за сердце.

– Костя решил, что при таких явных способностях Ася должна учиться в спецшколе, которую в свое время заканчивал он сам, и поступать в МГУ, – объяснила Евгения.

– Женя, – холодно оборвала ее мама Оля. – Ты совершенно не знаешь свою дочь. Видишь ли, у Асеньки своеобразный характер: если ей не захочется уезжать от нас в Москву и учиться в новой школе, если ей это неинтересно, то вы ничего не сможете сделать – она не будет, и все.

– Что значит не сможем? – уточнила Евгения.

– А то и значит, – подключился к разговору недовольный папа Толя. – Ася уникальная девочка. У нее бойцовский характер, сила воли и неординарный ум. Она будет упорно, до самозабвения заниматься тем, что ее захватило, и тем, что ей интересно, но ни за что не станет делать то, что для нее неинтересно. Вы можете ее наказывать, принуждать насильственно, но это не возымеет никакого результата, кроме обратного. Вы попросту станете для нее врагами.

– Да-а? – с удивлением протянула Женя и предположила: – Может, это у нее просто подростковый возраст начался?

– Не говори ерунды! – отрезала бабушка Настя и напомнила: – Она такая с самого рождения была, вспомни, еще в годик проявляла характер.

– И что нам делать? – немного растерялась Ася. – Костя настаивает на ее переезде, и я с ним согласна. Все-таки Москва – это совсем другие перспективы и возможности. А при нынешней жизни так и вовсе разные миры.

– Вы можете сделать только одно, – вздохнула бабуля, – спросить у нее самой. Рассказать все подробно и честно и спросить, поедет ли она.

И знаете, в свои одиннадцать лет Ася, выслушав родную мать и родителей с бабулей, решила, что ей интересно будет попробовать жизнь в Москве с совершенно незнакомыми ей людьми, которыми являлись для девочки ее родные родители.

Нельзя сказать, что процесс переезда, перехода в новую школу и привыкание жить с родителями, притирание к новой среде и новым условиям дались им легко и просто.

Это был очень тяжелый для все троих период – для девочки родители были, по сути, незнакомыми людьми, и никакой доверительности, открытости и дружбы, к которым она привыкла и в атмосфере которых росла, между нею и родителями первое время вообще не возникло, и это ужасно угнетало ее, да и всех взрослых. Всякое бывало, и Аська порывалась несколько раз вернуться назад, в Воронеж, и Женя, привыкшая жить с мужем вдвоем, не выдерживала и сама хотела отправить дочь обратно. Но всех примирял и успокаивал Константин.

Парадоксальным, удивительным образом отец нашел с дочерью правильный, верный тон общения, особый подход к ней, и они как-то очень быстро прониклись друг к другу искренней привязанностью. Ася – та все же несколько настороженно и отстраненно поначалу, держа дистанцию, а отец прямолинейно и порой нетерпеливо, и все же, все же.

Может, в силу похожести характеров, может, та самая кровь, что «не водица», взыграла и гены сказались, но между отцом и дочерью определенно возникли теплые и дружеские отношения, чему, без сомнения, в немалой степени поспособствовал ироничный склад ума обоих.

Но виделась Ася с отцом крайне редко, он постоянно и бесконечно пропадал на какой-то непонятной секретной работе, часто не ночевал дома, а то и вовсе отсутствовал неделями не то в командировках, не то на каких-то рабочих авралах.

На дворе бушевали разрушительные девяностые, шел широкомасштабный отстрел молодых мужчин, порой слишком близко, прямо под окнами их дома, на улице, раздиралась на куски страна и ее богатства, и мама Женя отчего-то становилась все испуганней, настороженней и все чаще плакала по ночам, в чем-то горячо убеждая папу Костю, когда он бывал дома.

А Аська училась, быстро сойдясь с новым коллективом одноклассников, как-то без драм и сложностей обошлось, училась не только точным наукам, но и искусству, которое с огромной радостью преподносила ей мать. И теперь в выходные они часто ходили вместе в музеи и на выставки, а то просто гуляли по старой Москве.

Женя, закончившая искусствоведческий факультет, провела девяностый год в Италии, прослушав там курс в Академии искусств, и занималась антиквариатом.

«Занималась» – расплывчатая формулировка, но никакой более конкретной информации о роде деятельности мамы Жени родители не говорили. Простой пример: если ваша мама, скажем, торгует колбасой в магазине, то вы можете к ней прийти на работу, а если работает в театре, то в театр, и в пекарне вы можете навестить мамулю, и в бане, и даже в милиции. Ася же навестить маму по месту работы не могла, ибо не знала, где та самая работа находится.

Да и трудились оба ее родителя как-то уж слишком много, но иногда и отдыхали, в основном вдвоем. Почему-то, может, в силу привычки или по каким-то деловым надобностям, но родители часто уезжали за границу, а Асю с собой не брали ни разу. Однажды она прямо спросила отца – а, собственно, почему? А он легко ответил: это только работа и бизнес.

Она почувствовала, что он не соврал, но было в этом ответе что-то недосказанное… А так жили как жили, может, только странностей у них было больше, чем в обычных семьях, и Ася эти странности замечала и отмечала.

А через два года, когда Асе исполнилось тринадцать, совершенно внезапно родители вдруг развелись. Настолько неожиданно, что Аська никак не могла взять в толк, что это такое происходит на самом деле!

Они никогда не ссорились, вообще никогда! Не ругались, не выясняли отношений, а ровно наоборот – постоянно обнимались, дотрагивались друг до друга мимоходом, целовались короткими поцелуйчиками или настоящими, и Аська частенько застукивала их за этим делом, и все втроем дружно посмеивались над такой ситуацией.

То, что у родителей есть свои очень серьезные тайны, которые они умело и надежно хранят, Ася поняла сразу, как только переехала к ним жить, но то, что они определенно влюблены друг в друга, как молодожены, было настолько очевидным, что не требовало никаких доказательств и объяснений.

И вдруг этот нелепый развод!

И не просто развод – отец переезжал жить в другое место со всеми своими вещами и со всей своей жизнью.

Недоумевающая, растерянная Аська требовала объяснений и бушевала негодованием, но отец, обнимая ее и прижимая к себе, шептал на ухо:

– Так надо, Асечка, так надо.

– Как надо?! – негодовала она пуще прежнего и, плача, требовала ответа теперь у матери.

– Асенька, – обнимала теперь та дочку и плакала вместе с ней. – Это очень важно для всех нас троих, – и повторяла за отцом: – Так надо. И не спрашивай ни о чем.

Ну, конечно, будет она не спрашивать! И кто-то может ей что-то запретить! И Аська спрашивала, спрашивала, выясняла и выясняла, пока однажды отец не ответил ей жесткой и очень странной фразой:

– Ася, не лезь туда, где ничего не понимаешь! Это наша с мамой жизнь и не твое дело! Не твое! – повторил он так, что Аська замерла, потрясенная строгостью, с которой он это сказал. – Я тебя люблю и буду любить всегда, и маму люблю, а остальное тебя не касается!

И… она не полезла дальше с вопросами. Ни к кому. Что-то там интуитивно почувствовав и поняв.

Папа уехал, словно растворился из их жизни. Мама по-прежнему много работала, но Ася не заметила что-то особой скорби в ней по поводу развода и расставания с горячо любимым мужем и… снова не полезла с расспросами и доставаниями.

Вскорости выяснилось, что у отца другая женщина, на которой он женился. И сообщила девочке об этом ее родная бабушка, мать Константина, как она представилась, позвонив по телефону (трубку взяла Аська). О существовании этой второй бабушки Ася знать не знала и ведать не ведала, поскольку никогда в их семье родня отца не упоминалась.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила Ася за сообщение, произнесенное незнакомой женщиной тоном триумфатора, наконец победившего противника в затяжной войне, и осторожно положила трубку на рычаг.

Значит, женился. На дочери друзей его родителей, замечательной молодой девушке, как сообщила ей новоявленная бабушка. Ах, да! Она еще настоятельно потребовала не портить ее сыну жизнь и больше никогда к нему не обращаться и не искать встречи с ним ни Асе, ни ее матери.

А искать и не пришлось. По многим признакам, явным и косвенным, Аська скоро начала понимать, что отец часто бывает у них дома. Тайно, когда Ася на учебе, или на дополнительных курсах по искусству, или в музее, или на концертах.

Возвращаясь домой, она улавливала знакомый запах отца, замечала какие-то мелочи – однажды нашла в хрустальной пепельнице забытые запонки, которые он всегда туда клал; его тапки оказались под кроватью, а не в ящике в прихожей; его любимая чашка, которую он не забрал с собой, уезжая, стояла в мойке на кухне, и было еще много чего незначительного, но красноречивого для нее.

И главное – розы! Папа сам очень любил розы, всякие, в основном живые, как он их называл, пахучие, и всегда дарил маме много роз – от маленьких букетиков мелких-мелких розочек до царских на длиннющих стеблях с тяжелыми головками. У них в доме всегда стоял хоть один букет.

И тут снова стали появляться букеты.

И мама в такие дни отводила глаза от дочери и улыбалась загадочно сама с собой, когда думала, что Аська на нее не смотрит. Довольно часто мама стала уезжать в непонятные командировки и возвращалась из них уставшей, но с трудно скрываемым счастьем в глазах.

И в Асе теплилась какая-то надежда на то, что у родителей все снова устроится замечательно и вернется на круги своя, и станет еще лучше, чем было прежде.

Но оно не возвращалось и не возвращалось, и лучше не становилось, а так и тянулось целых два года.

Однажды ночью Аська проснулась от непонятной, смутной какой-то тревоги, заворочалась недовольно в кровати, устраиваясь поудобней, собираясь дальше спать, но вдруг уловила какой-то неясный бубнеж. Вскинулась, прислушиваясь – да, определенно на кухне кто-то был и разговаривал.

Посомневавшись, выползать ли из теплого уюта под одеялом или ну его, все же решилась, встала, надела тапки и осторожно двинулась к кухне.

И замерла. За столом, освещенные неярким светом бра на стене, держась за руки, друг напротив друга сидели родители и о чем-то тихо и напряженно разговаривали. Асе было видно лицо отца, смотревшего на маму с такой невероятной нежностью, любовью и преданностью, с таким сожалением и… каким-то фатальным бесстрашием.

Ася очень осторожно развернулась и, стараясь не издать ни звука, пошла в свою комнату, забралась в кровать и еще долго не могла заснуть, видя перед мысленным взглядом это выражение отцовского лица.

На следующий день отца застрелили, когда он выходил из здания через проходную НИИ, в котором работал.

Ася знала точно, что вместе с отцом в тот день умерла и ее мама.

Постаревшая сразу на несколько лет, опустошенная и какая-то неживая, Евгения все же двигалась, занималась какими-то важными делами и держалась только за счет какой-то управляющей ею внутренней идеи, обязательства, которое мобилизовало все ее оставшиеся силы. Ася с тревогой посматривала на маму, но чувствовала, что та сосредоточена на чем-то очень важном в себе, и не трогала, не задавала вопросов.

Они приехали на похороны с двумя большими букетами роз – такими, которые он любил, но к могиле, вокруг которой столпились родственники отца и его молодая теперь уже вдова, не стали подходить, остались наблюдать за церемонией погребения издалека, скрываясь за чьим-то памятником. Но какой-то толстоватый парень, стоявший у могилы, заметил-таки Асю с Женей и, что-то шепнув пожилой женщине в черном траурном гипюровом платке, двинулся в их сторону.

Евгения ощутимо напряглась, но ретироваться, прятаться или пытаться избежать встречи не стала. Парень быстро, пройдя между могилами, подошел к ним и, с силой ухватив маму за локоть, попытался потащить ее за собой на аллею, прогоняя.

– А ну пошла отсюда! – приказал он с выражением брезгливой ярости на лице. – Что приперлась и отродье свое привела! Ничего тебе больше не обломится, сука! Хватит с тебя того, что квартиру мою оттяпала. Но ничего, – засопел он самодовольно, все же толкнув Женю в сторону аллеи, – скоро мы и ее вернем.

Ася, конечно, чемпионкой по борьбе и даже мастером спорта по ней не стала, но папуля был бы не папуля, если бы не обучил доченьку приемам самообороны и нападения. Достаточно жестким приемам. К тому же за последний год Ася сильно вытянулась и в свои пятнадцать лет была уже ростом за метр шестьдесят и довольно резкой девочкой.

Не размышляя ни секунды, она шагнула к мужику и смачно, со вкусом всадила ему свою острую, худую коленку в пах. У того на пару секунд выпучились глаза, как от передозировки пургена, рот начал открываться-закрываться в беззвучном крике, и, отпустив локоть Евгении, тонко-тонко заскулив на одной ноте, он схватился двумя руками за пах и согнулся пополам. А Аська совершенно хладнокровно наклонилась к его покрасневшей роже, ухватила пальцами за подбородок и подтянула его голову на уровень своей головы, чтобы он видел ее глаза.

– Вот что, дядя, – принялась растолковывать она ему, – сейчас ты извинишься перед моей мамой. Качественно извинишься, а потом пойдешь на хрен вместе со всей своей родней. И если я еще раз увижу тебя или кого-нибудь из них где-то в поле моего зрения или рядом с нами – покалечу. – И спросила почти ласково-дружески: – Веришь?

Тот торопливо закивал.

А Аська, войдя в роль, подтянула его лицо к себе еще ближе и пугающе многозначительно, доверительно тихо спросила:

– Ты вообще откуда такой бесстрашный-то нарисовался, а, дядя? – давила на психику она. – Ты вообще в курсе, КТО нас с мамой защищает и кто за нами стоит, чтобы тут бесстрашие проявлять? А? Или ты суицидник-эстет? – сделав ну очень многозначительный акцент на слове «кто», наигранно поразилась она.

Чувак побелел реально – Аська в жизни такого не видела, чтобы человек в одно мгновение из красного стал вдруг совершенно белым, глаза его расширились еще больше, и на лице отобразился какой-то совершенно животный, запредельный ужас.

– Ага, вижу, знаешь, – Аська осталась довольна произведенным эффектом. – А теперь культурно извинись перед женщиной, которой нахамил.

– Женечка-а-а, – просипел удушенным свистом мужик и вдруг заплакал. – Ты прости-и-и, – покачал он головой и залился слезами. – Это все мать, ты же знаешь, какая она. Это мать. Я не хотел…

Асе вдруг стало противно, она отпустила его многострадальную голову и, дав хорошего ускоряющего пинка под зад, напутствовала:

– Все, ты извинился, теперь можешь идти. И повысила голос, рекомендовав: – И чтобы мы вас тут всех не видели! А то еще нарветесь на неприятности.

Парень снова часто закивал и, заскулив как-то тонко, истошно, по-бабьи, держась за отбитые причиндалы, на полусогнутых ногах мелко потрусил прочь, туда, где стояли и тревожно смотрели в их сторону люди в черных одеждах, совершенно чужие и безразличные Косте Полянскому.

– Ася, – спросила вдруг глухим голосом мама, – а кто нас защищает?

– А хрен его знает, – усмехнувшись, пожала плечами и развела руками Аська. – Но они-то точно не в курсе, что никто. Пусть думают, что бандюки какие отмороженные.

А Евгения вдруг заплакала – первый раз с того момента, как ей сообщили о смерти любимого Кости, шагнула к дочери, прижала ее к себе и, усмехнувшись сквозь слезы, сказала:

– Ты так на него похожа. Так похожа. Характер, как у него, решительная, бесстрашная. Такая же, как он. Такая же.

Хоронившие Костю нелюбимые и чужие родственники, перепуганные до паники информацией от пострадавшего мужика, кое-как доковылявшего до них, о том, что им могут сделать ата-та какие-то страшные дядьки за то, что обидели Костиных девочек, мгновенно покинули кладбище, даже не завершив процедуру погребения, то есть даже не опустив гроб в могилу, оставив в полном недоумении и растерянности рабочих, ждавших рядом с лопатами.

И Ася с Евгенией смогли завершить весь обряд в покое и тишине, достойно проводить отца и мужа. Рабочие, войдя в их положение, сняли крышку гроба, чтобы девочки могли проститься с покойным, а потом, снова заколотив крышку, закончили погребение. Ася с мамой возложили розы на свежую могилу и еще долго молча сидели рядом прямо на комковатой влажной земле.

Вернувшись домой, накрыли стол, позвонили родным в Воронеже и все вместе – те там, «на проводе», за столом, держа трубку у уха, они здесь, в Москве, – помянули, как и положено.

А потом была длинная ночь, изменившая жизнь их обеих. Ночь, которую они проговорили с мамой, сидя на кухне с включенным бра, как сидели накануне его смерти Женя с Костей всего несколько дней назад.

И Ася узнала, почему убили ее отца и чем он по-настоящему занимался.

Костя собирался уезжать из страны, в которой практически мгновенно была убита наука и которая выплевывала за ненадобностью все свои гениальные умы и свой научный генофонд и достояние. Фигня, что утверждают, будто бы смерть советской науки началась в девяностых, – нет, разваливаться она начала гораздо раньше, а к концу восьмидесятых уже практически полностью была уничтожена вся по всем направлениям. И было в этом явлении явное предательство. Явное! Только мало кто об этом говорил тогда и упоминает сейчас. А если и не предательство, то тупость людей, курировавших фундаментальную и прикладную науку. И Полянский-то с его аналитическим гениальным умом отчетливо понимал, куда все катится, и чем закончится, и как будет через десятки лет с кровью, потерями, надрывом и колоссальными финансовыми затратами восстанавливаться и так и не восстановится до конца все, что херили сейчас, сливая Западу и тупо «в унитаз».

Полянский хотел уехать еще в девяностом, к тому же прошлый, восемьдесят девятый, год он провел в Америке, работая с коллегами, занимавшимися той же проблемой, что и лаборатория его НИИ, так сказать, по обмену опытом и наработками. Между прочим, там же мимоходом защитил и докторскую диссертацию.

Но когда он уже приступил к оформлению отъезда вместе с семьей, когда оставались лишь формальности, в его жизни случилась роковая встреча с другом детства.

Витя Костянов, с которым они росли в одном дворе и крепко дружили лет до четырнадцати, сойдясь еще в детском саду на почве одинаково рисковых характеров и чувства внутренней свободы, по жизни пошел несколько иным путем, чем Константин.

Переехав с родителями в спальный район Москвы, он гармонично и ровно, без зазоров и раздумий, влился в ряды отвязной местной шпаны и попал на «малолетку» за грабеж в шестнадцать лет.

А дальше покатило по истоптанной веками, исхоженной до него дорожке – вторая «ходка», определенный авторитет в зоне, неписаные правила, фартовая жизнь, еще срок, а тут вышел и – оп-па! Мама дорогая, наше время пришло! Жируй-гуляй, братва, – гласность с перестройкой и кооперация иже с ними!

Только Витя, получивший кличку Кощей, с головой дружил крепко, на дурняка не попадался и дела стал закручивать серьезные, подобрав себе ребятишек по характеру в нормальную бригаду.

И тут случайно столкнулся с бывшим другом детства. Обрадовался искренне, затащил того в кабак крутой и там под хороший закусон с дорогим выпивоном принялся расспрашивать о жизни. Костя жаловался о наболевшем, ругал дерьмовое правительство, но о том, что собирается уезжать, дальновидно не упомянул и не сказал ничего. Даже не намекнул.

То да се, слово за слово, Витя скрывать свою биографию и «основное место трудоустройства» не стал, выложил откровенно и вдруг пожаловался в шутку, что вот, мол, хотел бы банк «почистить», да никак не придумает, как лучше его «ломануть».

– Так вы же стреляете, зачем тебе думать? – усмехнулся тогда Константин.

– Я не сторонник лишнего шума и мокрухи, – скривился Кощей. – Мне интересней с умом этих жирных крыс потрясти, чтобы охренели, когда капусту потеряют.

– С умом – это рассчитывать надо, – вставил умное замечание охмелевший Костик.

– О, – тут же ухватился за мысль Виктор, – Костян, ты же всегда был голова. Нобель, блин! Такие придумывал ходы-выходы, что школа вся на ушах стояла. Давай, замути схему! А я тебе отвалю, как родному, не проценты какие, а капитал.

А Костя в момент протрезвел, мгновенно сообразив, что друг его шалых, бесшабашных детских лет, обожавший его бабушку Милену, которая всегда говорила про него, что Виктор пойдет очень далеко, только неизвестно, в какую сторону, сейчас не шутит со своим предложением ни разу. А также понял, что еще может перевести все на шутку, махнуть дружескую отвальную и спокойно уйти.

Вот прямо сейчас. И только один раз.

И не ушел.

Ему стало интересно, он увлекся идеей грабануть банк, тех самых сволочей, которые обворовали страну и ту же самую науку. Его обворовали. Да и не в этом суть, по хрен ему было, кто там кого обворовал, главное, он отчетливо понимал, что поможет украсть у воров и почувствовать что-то вроде удовлетворения справедливости.

Одно только условие поставил Кощею – без жертв! Он рассчитает и придумает все так, что стрелять не придется.

Кощей дал ему свое слово. Но и это уже было не важно – Костя загорелся идеей, рисковым вызовом его интеллекту.

Месяц подготовки, куча данных и вводных, рассчитано все по минутам, и… – и как ягодка, как перезревший плод в протянутую руку, взяли они тот банк без единого выстрела.

Это был кайф!

Вот только… Только Костя по незнанию среды, в которую так неосмотрительно попал, забыл учесть одно железное правило этой самой среды – в серьезный криминал есть только вход, выхода при жизни не бывает.

Вообще. И никогда.

Но надо отдать должное Кощею, он сделал все, чтобы не засветить Константина, оставляя их связь только на себе и конспирируя, как разведчик-нелегал в тылу врага, что, собственно, почти так и было. Но и сделал-таки при этом его главным стратегом и финансовым управляющим своей группировки.

Вот так.

Полянский выторговал себе несколько условий – их группировка принципиально отходит от традиций жестких разборок и отстрелов, не лезет в дешевый рэкет, а специализируется по серьезным капиталам. И потребовал набрать пацанчиков с головой, спокойных и разумных, для которых важен куш, а не стрельба с разборками.

Попахивали все эти его требования откровенной робингудовщиной. Но вскоре и эта иллюзия развеялась у Кости, как легкая, обманчивая дымка.

Схемы он закручивал крутые и интересные, продолжая при этом регулярно посещать место своей основной работы, некое НИИ, и даже преподавать на физмате, что не мешало ему заниматься основным делом.

Он все рассказал Жене сразу, не умолчав ни о чем, детально продумав, как не засветиться. Деньгами они особо не трясли, сделали дорогой качественный ремонт в квартире, да и все, машину взяли, но старенькую, не шикуя, друзьям и знакомым сказали, что родители воронежские помогли, заняли на машину, теперь вот отдают.

Но вскоре и скрывать нетрудовые доходы не понадобилось – Костя купил антикварный магазин на подставные лица, сделав одним из направлений вложения капитала группировки торговлю произведениями искусства, а Евгению поставил заведовать этим направлением. Только на сей раз ничего ей не сказав и не объяснив, – так, втемную.

А сам начал по-тихому переводить капитал на Запад, готовя для себя и семьи пути отступления. Он собирался уходить.

А поскольку был очень умным, на самом деле гениальным и детально продумал как, то у него получилось бы непременно, все у него получилось бы без сомнения, если бы…

Фатум. Он не успел совсем немного, всего несколько дней…

Кто-то посчитал, что бригада Кощея оборзела внагляк – как-то слишком обогатилась, при этом мало замаравшись, и начались наезды, предъявы «старших товарищей», стрелки и разборки, на одной из которых не в меру ретивый и нервный исполнитель под кайфом застрелил Витю Кощея. Такая вот оперативная ротация кадров.

Можно было посчитать это даже везением для Константина, да только ушлый и недоверчивый уголовник, по крысиной сути своей души, все же рассказал одному из приближенных про Костю и его участие в банде. На всякий случай, перестраховывался, чуял, что тот намыливается уходить, а отпускать свое добро не собирался, вот и сдал напарника, повязать хотел покрепче, чтобы можно было припугнуть в случае, если тот решится свалить.

Только и здесь лазейку оставил, до конца не доверяя никому, и заму своему в том числе, и не назвал имени напарника, и не дал четкого выхода на него, назвав только кличку – Физик.

Просчитать Физика оказалось не так уж и просто – Костя умело зачищал вокруг себя пространство, с дальним расчетом, и развелся с Женей, наладил отношения с родственниками, с матерью и отцом, изобразил влюбленность в девицу, которую они ему подсунули. И четко делал вид, что вычеркнул дочь и бывшую жену из своей жизни, а сам регулярно встречался с женой, тщательно конспирируя их встречи. Тоже без планов и продуманных схем не обошлось, что только придавало пикантности и нового жару их любви. Константин якобы забрал у них все, кроме квартиры, которая принадлежала Жене и Асе по дарственной еще с девяносто второго года.

Родня же мгновенно расчухала финансовую состоятельность «блудного сына», так недальновидно когда-то отлученного от семьи, и ухватилась за него всеми руками-ногами.

Его убили на всякий случай. Тот самый заместитель Кощея, так до конца и не вычисливший Физика, просто тупо отстрелил всех людей, которые несколько раз встречались с авторитетом в его присутствии. Пятерых людей положил. Просто так, на всякий случай. Костя был третьим в этом списке.

Жестокая, звериная дикость девяностых.

Той же исповедальной ночью после похорон Кости Женя поставила дочь в известность, что сразу после сороковин отца уедет в Америку. Она ему обещала, дала слово перед его гибелью, тогда, когда он приезжал к ней накануне. Оказывается, они с мужем давно получили грин-карту, а в Америке и Европе находится основной капитал их семьи, и Костя расписал, как действовать и как поступить с финансами. Небольшой, но стабильный доход у них будет.

Официально же Евгения работает искусствоведом в одной известной американской галерее, специализирующейся на старине, и возглавляет ее российский филиал, поэтому подолгу и часто живет то там, то тут, и это тоже их прикрытие на всякий случай. А Ася останется, но через два года, окончив школу, приедет к ней в Америку, чтобы поступить там в университет.

– Так велел отец. Он все рассчитал, – тихим, мертвым голосом все говорила и говорила мама, и споткнулась на этих словах, замолчала, но смогла сдержаться. – …Даже вариант своей гибели. – Она глубоко вздохнула, посмотрела на дочь и вымученно улыбнулась. – Я буду приезжать как смогу часто, но все равно тебе, наверное, лучше уехать в Воронеж, – предложила, а не распорядилась она.

– Зачем?

– Тебе пятнадцать. Как ты будешь жить одна? – объяснила мама очевидные вещи.

– Нормально. Никто ничего не будет знать. Валентина Григорьевна будет, как обычно, приходить два раза в неделю и вести хозяйство. Ты же считаешься богатой женщиной, раз работаешь в Америке, будешь приезжать часто, у тебя же в России дела и бизнес.

– Но ты девочка, в тяжелом переходном возрасте, как теперь говорят, ты не можешь жить одна, с тобой может случиться что угодно.

– Все плохое со мной уже случилось, – твердо заявила Аська. – У меня убили отца. Опасаться за мой общественно опасный возраст не следует, сама видишь, что я не вступила в войну с социумом и не бунтую. А посему пьянства, наркотиков, дурной компании, секса без разбору, зависаний мутных личностей в хате, беременности и всей остальной хрени можешь смело не опасаться. Мне неинтересно. А когда мне неинтересно, ты знаешь, все без вариантов.

Ася замолчала, слишком глубоко и сильно погрузившись в прошлое.

Они откинули спинки кресел, Ася, подложив летную подушку под шею, повернулась на бок, лицом к Василию, и он устроился на боку, чтобы видеть ее лицо. Они придвинулись поближе друг к другу и разговаривали очень тихо, чтобы никто, кроме них, не слышал их беседы.

– Это стало сильным потрясением для тебя? – тихо, едва ли не шепотом, спросил Ярославцев.

– Да. Очень, – призналась Ася. – Хотя я и не переживала смерть отца как тяжелое горе, но это определенно было серьезной утратой для меня. Мы прожили вместе всего четыре года, и я с отцом сблизилась и сдружилась больше, чем с мамой. У меня не успела сформироваться с ними такая душевная близость, как с мамулей и папулей, и это понятно, но я тяжело переживала его смерть, трудно было еще и потому, что в этот день я потеряла обоих родителей. Мама умерла в ту секунду, когда получила известие о его гибели. Она осталась жить, действовать, двигаться, как-то дальше устраивать ее и мое существование только потому, что дала железное обещание отцу. Без него ей ничего не нужно было, в том числе и ее собственная жизнь. Я постоянно за ней присматривала первые дни, чувствуя это ее неживое состояние, боялась, вдруг в какой-то момент она решит, что данное обещание – это неподъемный для нее груз, и уйдет следом за ним. Именно в те первые, самые напряженные и тяжелые дни я в полной мере осознала одну истину: он был для нее всем, и им двоим, по сути, никто больше не нужен был в жизни. Даже я. Нет, они меня любили, вне всякого сомнения, и отвечали за меня, и боялись, и беспокоились, как и положено родителям, но они были друг для друга всем. В тот момент, когда я это поняла, я перестала быть ребенком и подростком, повзрослев за один день. А еще я поняла, что хорошо, что не жила с ними. Как бы это сформулировать…

– Не страдала от недостатка родительской любви? – подсказал Ярославцев.

– Да, но не совсем, – задумалась Ася, размышляя вслух, – скорее, не мешала им принадлежать только друг другу, а находясь не с ними, я в то же время жила в центре полной любви и заботы. Наверное, так. Мы друг другу не портили и не осложняли жизнь.

– И что, ты осталась жить одна в пятнадцать лет?

– Осталась. Ну как одна, я же не за жизнь боролась. Наша домработница Валентина Григорьевна вела все хозяйство, приходила два раза в неделю. Родители и бабуля звонили два раза в день – утром и вечером – и держали руку на пульсе – как там у меня дела. Если бы я на что пожаловалась, то примчались бы сразу же, через пару часов. Бабуля так и вовсе первые два месяца со мной пожила и, махнув рукой, уехала, сказав: «Я тебе тут не нужна, ты в полном порядке». А я что? Училась себе, во всякие секции и на семинары по искусству ходила, читала много, с подругами гуляла. Домой никого не приводила, мне не хотелось, да и не знал никто, что я одна живу, считалось, что мама в командировке. Не вижу проблем.

– То есть тебе не казалось, что тебя кинули и предали, оставив одну? – выспрашивал, почему-то разозлившись на ее родных, Ярославцев.

– Да ну, мне это даже в голову не приходило. Я же понимала: мама вынуждена была уехать, а родители в тот момент спасали своих учеников и свое детище, бабушка преподавала, все при деле. И знаешь, мне тогда одной хорошо было.

– А меня вот задело, что тебя, подростка, одну оставили, – честно признался Василий. – Ладно, проехали мои реакции и эмоции, – отшутился он и спросил: – А история с медициной тогда началась?

– Нет, – усмехнулась воспоминаниям Ася, – чуть позже, к концу школы.

К концу выпускного класса бабахнуло на семью убойным фугасом увлечение девочки Аси медициной.

Произошло все банальнейшим образом – Аська «подсела» на американский сериал «Скорая помощь» с героическим Джорджем Клуни в одной из главных ролей. И подсела-то из-за достойных мотивов, целей и задач: решила посмотреть какой-то сериал без перевода, для усвоения американского разговорного сленга. И судьба-затейница направила ее интерес именно на «Скорую помощь».

И все, Аську, как говорится, заклинило.

Хочу, мол, медиком стать, спасать жизни людей. Родня ахнула от шока – какой на хрен спасать, ты же идешь на золотую медаль, тебя же в МГУ уже берут на отцовский факультет, у тебя же мозги!

Вот именно, мозги, ответила Аська и… в мединститут не пошла, а решила сначала приноровиться к профессии, попробовать, а вдруг и в самом деле мозги для МГУ, а не для спасения страждущих. И поступила в медицинский колледж на специальность «фармацевт».

И ничего так, втянулась, и понравилось. И настолько понравилось, что на последнем, четвертом курсе, она устроилась в «Скорую помощь» на должность медсестры, сдав все положенные экзамены и нормативы и оформив все документы (не без денежной стимуляции в некоторых кабинетах). В то время многие студенты их колледжа подрабатывали, где могли. А медики, даже говорить больно и стыдно, насколько тяжело им жилось в материальном плане.

Но Ася в деньгах не нуждалась – мама присылала каждый месяц что-то вроде пособия на жизнь, для России по тем временам очень приличные деньги, для Америки смешные, и вещи присылала и привозила, иногда приезжала сама, полностью одевая дочь. Ася в свое материальное положение никого не посвящала, мало того, купила не самые дорогие и незамысловатые шмоточки на Черкизоне, без претензий на известные бренды, и ходила в них на работу и учебу, чтобы никого не раздражать и не нервировать своим явным достатком.

Она такая же, как все, – так ей удобней было. Уже в том возрасте Ася обстоятельства своей жизни держала в тайне, не распространяясь. Откуда в ней взялась подобного рода мудрость, этого она и сама не знала, списывая все на простую осторожность, но подозревала, что не последнюю роль в такой ее осмотрительности сыграли обстоятельства жизни и смерти отца, так повлиявшие на нее.

Но не суть.

Итак, учеба и работа. Ася была не единственной, кто совмещал два эти занятия, и бригада у них на станции «Скорой помощи» сформировалась студенческая, смены им ставили вечерние, ночные, а также в выходные и праздничные дни.

Бригада сложилась специфичная, сплошь, как говорится, «лечебники», поэтому и профиль применения соответствующий – экстренная травма.

Поначалу ей было очень тяжело – девчонка совсем, а там чего только не «прилетало» – такие травмы, просто держись! Однажды руку оторванную транспортировали вместе с пострадавшим в больницу.

Потом втянулась, привыкла, ничего.

Поступила в первый мед, разумеется, на лечебный факультет, и началась такая «чудная» жизнь – утром и днем учеба, поздно вечером до полночи работа на «Скорой», все выходные и праздники дежурства на «Скорой» – жизнь побоку, друзья, родные, иные какие-то занятия пролетают конкретно, словно Аси и нет в этой жизни. Самая большая и горячая мечта – выспаться!

Вот бы поспать, да так, чтобы лечь с вечера, часиков с девяти и до утра, часиков до десяти хотя бы. Проснуться и из кровати выбираться только для того, чтобы в туалет сходить и поесть, – и обратно под одеяло, можно телик посмотреть одним глазом в перерыве между сном.

Родители ужасно за нее волновались и откровенно недоумевали, для чего она себя так перегружает и гробит, на фига ей далась эта работа на «Скорой»? Она же не бедствует, чтобы надрывать здоровье! И все порывались приехать и прекратить это безумие чуть ли не силком. Аська отмахивалась – ерунда, мол, мне интересно, да и втянулась как-то, привыкла, а уж какая практика, так и вовсе зашибись! Где еще такой наберешься! Но она и сама не понимала, зачем на самом деле так себя загоняет и перегружает, но упорно продолжала работать и учиться.

До определенного момента.

Закончив четвертый курс института, в какой-то один день, ни с того ни с сего, без всякого предупреждения и предварительных раздумий, Ася Волховская вдруг отчетливо поняла, что медицина – это не ее призвание.

Вот так простенько и незатейливо.

Поняла со всей ясностью судьбоносного просветления, что совершенно не хочет и не желает посвятить свою жизнь спасению больных, бесконечным многочасовым операциям и последующим выхаживаниям пациентов.

И самое главное: что занятие медициной перестало ее увлекать.

То есть совершенно. Вот так – на раз! Щелк, и все.

И что бы сделал любой здравомыслящий человек в такой ситуации? Ну, правильно – первым бы делом ушел с работы на «Скорой», тихо-мирно уж как-нибудь доучился последний курс и закончил интернатуру, чтобы получить уже это образование, раз подписался на такую непростую историю, и дотяпал бы уж как-то до диплома и лицензии. Тем более что училась студентка Волховская очень хорошо.

Да сейчас! Вот другой пусть и тяпает. А девушка Ася, почувствовав полное безразличие к профессии, ушла со «Скорой», проработав на станции пять лет, и бросила институт.

Все.

– Сильно, – не то восхитился, не то пожурил Ярославцев и уточнил: – Почувствовала призвание к другой жизненной стезе?

– Нет, – возразила Ася. – В тот момент чувствовала сплошную пустоту. – И поделилась: – Но я с таким удовольствием стала отдыхать и ничего не делать, что каждое утро, просыпаясь, думала, что прямо заплачу от счастья оттого, что можно ничего не делать, никуда не спешить, а жить, как трава в поле – как хочется и заблагорассудится. И делать, соответственно, что хочется. Высыпалась, гуляла бесконечно по Москве, ходила на выставки и в любимые музеи, в кино, много читала. Съездила с мамой в Европу, у родителей в Воронеже пожила. Балдела, одним словом. Но в какой-то момент стала чувствовать что-то непонятное, какой-то душевный дискомфорт, напряг нездоровый. Что, думаю, за ерунда? Прислушалась к себе, призадумалась и поняла, что устала от безделья, от отдыха и ничегонеделания. Оказалось, это сильно давит на психику и как-то ощутимо отупляет.

– И ты порвала с медициной окончательно и бесповоротно? – расспрашивал Василий с глубоким интересом.

– В тот момент я думала именно так. Но когда уже на телевидении столкнулась с тем, что бывают моменты, в которых требуются мои навыки медика, решила не игнорировать свой опыт. И, когда подошел срок, я в свой законный отпуск, взяв еще несколько недель за свой счет, прошла учебу на спецкурсах, подтверждая квалификацию фельдшера и лицензию. Так что сейчас я официально считаюсь медиком, допущенным к практике и имеющим право оказывать экстренную помощь.

– Значит, мне повезло? – улыбнулся он, намекая на свое сказочное спасение. – Меня нашел настоящий доктор.

– Повезло, – подтвердила она с улыбкой.

– А что твоя мама? – спросил Ярославцев. – Так и живет в Америке одна?

– Да, в Америке, но не одна. Думаю, отец потребовал от нее обещания не оставаться одной, а создать семью. Потребовал, скорее чтобы предусмотреть всякие возможные варианты, он ведь продуманный был, не упускал ни одной мелочи, но был уверен и знал, что сможет уехать с семьей, что уедет, все уже готово было, – и она шумно вдохнула от нахлынувших воспоминаний и выдохнула резко, переключая себя на настоящий момент. – Мама вышла замуж за русского эмигранта во втором поколении, то есть родившегося уже там. Он стоматолог, вместе, на общий капитал, они открыли клинику для него. Мама работает в галерее, как и прежде, считается одним из лучших специалистов. Родила мальчика.

– В Россию приезжает?

– Первые годы, когда я осталась одна, приезжала четыре раза в год обязательно. Теперь только два раза, но, невзирая ни на какие обстоятельства, железно: в день смерти отца и в день его рождения. Приносит ему несколько букетов разных роз и сидит у его могилы часами, разговаривает с ним о чем-то, а меня просит не ходить с ней, и я хожу рано утром, до нее. – И замолчала, задумавшись о чем-то болезненном для нее, потом поделилась печалью: – Ничего не изменилось: ребенок там, не ребенок, Америка, не Америка, муж, не муж – ее любовь принадлежит только отцу, и только отец ей и важен.

– Тебя это пугает?

– Нет. Поражает, – призналась Ася. – Она как-то сказала мне: «Ты просто не понимаешь, какое испытываешь чувство, когда соединяешься со своим человеком, со своей родной душой. Это счастье на одном вдохе на всю отмеренную вам двоим жизнь. Мы вдохнули, прожили в этом задержанном, счастливом дыхании, как в мгновении, шестнадцать лет, и выдохнули, когда Костя ушел. И уже не очень важно, что я тут одна». Хотя она считает себя очень счастливой женщиной и воспринимает свою жизнь как устроенную и приятную, иногда, правда, оговаривается: «Костя бы порадовался за меня». То есть он так и остается для нее мерилом жизни.

– А что мама сказала про твой уход из медицины? – Он видел, что воспоминания дались девушке нелегко, и постарался плавно увести ее от непростых тем.

– Да ничего особенного. Сказала, что с самого начала знала, что это не мое призвание. И хвалила, что я несколько месяцев балду гоняла, ничего не делая, уверяла, что, переключившись и отдохнув, я найду для себя увлекательное занятие.

– И ты пошла на телевидение?

– Не совсем, – усмехнулась Ася, – с телевидением получилась смешная история.

– Расскажешь? – попросил Ярославцев.

– Точно не сейчас, – устало отказалась Ася и пожаловалась: – Не предполагала, что рассказывать о своем прошлом, переживать заново те события, эмоции и чувства – это так выматывает. Устала.

– Извини, – тут же напрягся Василий, взял в руку ее ладонь и осторожно, мягко сжал, поддерживая. – Это я виноват – подталкивал тебя, расспрашивал. Хотя и видел, что тебе непросто.

– Да нет, – возразила Ася, – мне хотелось тебе рассказать, мне это надо было. Просто я никогда никому не рассказывала о себе. Родные и так про меня многое знают, а для других людей это закрытая информация. Я и мужа-то бывшего в такие подробности своей биографии не посвящала и никогда вот так не откровенничала с ним, да вообще ни с кем. – И, посмотрев Василию прямо в глаза, сказала совсем уж тихим голосом, так, что Ярославцеву пришлось напрягать слух, придвинувшись еще ближе и склонив голову к ней: – А про отца не знает вообще никто, кроме меня и мамы. Теперь вот и тебя.

– А больше никто и не узнает, и никому не надо знать, – прошептал он и предложил: – Попробуй поспать, нам еще лететь прилично.

– А ты? – прикрыв глаза и на самом деле почувствовав навалившуюся вдруг сонливость, забеспокоилась Ася.

– И я, если получится, – помолчал он и, видя, что она уже задремывает, поднял и поцеловал ее ладонь, которую так и не отпускал.

– Теперь твоя очередь рассказывать, – засыпая и улыбаясь, предупредила Ася.

– Договорились, – усмехнулся Ярославцев.

В Иркутск прилетели поздно, почти ночью. Пока получили багаж, пока доехали до гостиницы и оформляли заселение, было уже далеко за полночь.

– А ты как? – все беспокоилась Ася о Ярославцеве и предлагала варианты: – Давай попросим поставить вторую кровать ко мне в номер. – И смотрела на него в упор своими бирюзовыми глазами с крапинками, что-то договаривая взглядом, предложила и еще варианты: – Или к мужикам в номер, к Игорю с Олегом…

– Не беспокойся, – успокаивал ее Василий. – Я смог раздобыть себе номер в другой гостинице. Сейчас вы поселитесь, и я тоже поеду заселяться.

Номер у него и на самом деле имелся, успел вчера ночью таки раздобыть, повезло, кто-то в последний момент отказался от брони. Гостиничка не ахти какая, на три звезды и далековато от центра, но это не имело ровно никакого значения, поскольку там Василий планировал только спать, а для этой задачи уровня их сервиса вполне хватало.

Но это Асино предложение про кровать в ее номере тронуло его всерьез… Нет, разумеется, Ярославцев рвался к девушке всей душой и телом, мечтал, надеялся и ждал возможности остаться с ней наедине, только вдвоем и поцеловать, наконец прижать к себе и двигаться дальше.

Но не так – не в гостинице на глазах у ее коллег, и так уже изнывающих от любопытства и невысказанных вопросов (они все время многозначительно поглядывали на Ярославцева с Асей, откровенно недоумевая, что это за мужик такой нарисовался и почему он с Волховской, и подъезжали к Асе с наводящими вопросами).

Не так. Нет. И не на глазах, не уступавших в своем жгучем любопытстве съемочной группе, персонала гостиницы, охочего до подробностей жизни известных людей, как бы профессионально они ни скрывали свой неуемный горячий интерес.

Он оценил смелость, с которой Ася открыто предложила помощь с его размещением, при этом прекрасно помня, насколько серьезно и вдумчиво она охраняет свою личную жизнь от людского любопытства и беспардонного вмешательства.

А он даже поцеловать ее не может на прощание на глазах у всей этой публики, и ему пришлось сделать усилие над собой, чтобы сдержаться и не обнять, не поцеловать ее, хоть коротко, только коснувшись щеки.

Василий пожал ладошку Асе, что-то объясняя ей взглядом, попрощался с остальными членами группы, напомнил, что встречаются они утром у стойки регистрации форума и, махнув всем на прощание, вышел из их гостиницы.

– Как это? – оторопев, пораженно смотрела Ася на Ярославцева. – Каким образом тебя зарегистрировали как гостя? Это же невозможно? Списки участников, гостей и прессы согласовывались за несколько месяцев до форума и проверялись службами безопасности всех участвующих стран. А ты лететь решил только позавчера вечером, и вдруг нате вам – гость!

– Ну-у, – веселился тот ее обескураженному негодованию. – В некотором роде я тоже ученый и имею отношение к проблемам, обсуждаемым и решаемым на форуме.

– В каком это некотором роде ученый? – прищурилась Ася, недоверчиво рассматривая Ярославцева.

– В прямом, – рассмеялся Василий. – Я кандидат геологических наук и какое-то время плотно работал в геологоразведке страны. И даже кое-что разведал в ее недрах и на поверхности.

– Так, – произнесла Ася свое любимое словечко, переваривая информацию, и констатировала очевидный факт: – То есть я о тебе ни фига вообще не знаю, Ярославцев?

– Ну, отчего же, – возразил он, – самое главное ты обо мне точно знаешь, – и многозначительно посмотрел ей в глаза.

– Так, – повторила недовольная Ася, не поддаваясь его чарам. – Ну, хорошо, ты геолог и даже ученый, но это не значит, что можно вот так запросто заявиться на международный форум и получить гостевое приглашение, хоть ты сто раз занимался этой своей геологоразведкой.

– Вот так нельзя, – согласился Василий, отчего-то получая истинное удовольствие от их разговора и растерянно-воинственного вида девушки, – но у меня есть папа. Он тоже геолог, но уже доктор наук, а до папы был его папа, тоже доктор наук и профессор и тоже геолог. И, как у каждого уважающего себя ученого, у деда и отца имеются очень влиятельные коллеги и друзья в ученых рядах, да и не в ученых тоже. Один из них служит помощником министра. К нему можно было обратиться только один раз, в самый важный момент этой жизни. Мы и обратились.

– Так! – в третий раз произнесла Ася и усмехнулась. – Ты снова меняешь реальность, Ярославцев, прямо на ходу. Да еще романтизма загадочного напускаешь.

– Не приписывай мне сверхспособности, все достаточно просто и даже банально. Но мне приятно, что ты такого мнения обо мне.

– Ладно, ладно, – остудила его тут же Ася. – Не знаю, чем ты собираешься заниматься здесь, а у нас настолько плотный график встреч, интервью, заседаний и участия, что, боюсь, мы не освободимся до поздней ночи.

– У меня тоже ряд встреч, – поделился планами Ярославцев. – Тут принимают участие пара моих коллег, с которыми мы в свое время работали вместе. Мы с ними списались и договорились, что они проведут меня на самые интересные заседания. Мне очень интересна тематика и доклады нескольких ученых. Я посмотрел план мероприятий.

– Очень хорошо, – резюмировала Ася. – Значит, каждый при деле.

– Если будет что-то на самом деле интересное, я тебе сообщу, может, и вас это заинтересует, – пообещал Ярославцев. – А так все время на связи. Договорились?

– Договорились, – покивала Ася, уже выглядывая свою группу. – Все, я пошла. – Она махнула ребятам рукой, мол, иду, и посмотрела на Василия. – Попробуем вместе пообедать в перерыве.

Три последующих дня прошли невероятно насыщенно и суматошно, как обычно и бывает на мероприятиях такого рода и уровня, где собираются ведущие ученые мира и хочется все и везде успеть, услышать выдающиеся доклады, поприсутствовать на интересных конференциях и пообщаться с коллегами.

У Аси с ее группой был совершенно сумасшедший график, не оставлявший им времени ни на что, разве что на стремительную пробежку в туалет и обратно. Ярославцев, поняв, насколько напряженная и плотная работа сложилась у съемочной группы, пару раз ловил ребятишек, работавших волонтерами и помощниками на форуме, и организовывал доставку горячей еды для всей Асиной компании прямо к месту съемок.

И те, сделав коротенький перерыв, быстренько перекусывали, благодарно урча и кивая от удовольствия, и мчались продолжать работу.

В остальное же время Василий и сам был настолько увлечен интересными встречами, глубокими захватывающими докладами ведущих ученых, обсуждениями в кулуарах, конференциями, на которые ему удавалось попасть, что испытывал настоящую радость и восторг ученого. И очень много снимал на смартфон, записывал и отсылал отцу. А то и просто включал скайп и вел прямую трансляцию для Ярославцева-старшего.

Уставали и выматывались все невероятно, запредельно как-то, до своих гостиниц и номеров просто доползали уже поздней ночью и буквально падали на кровати. Василий даже не провожал Асю с ее группой до гостиницы, а чинно и благородно прощался с ней за ручку, каждый раз сдерживаясь, чтобы не притянуть к себе и не обнять, не говоря уж о чем-то большем, садился в такси и ехал в свою гостиницу, засыпая по дороге.

На четвертый день была запланирована поездка некоторых ученых специалистов на Байкал в рамках форума и проведения научных конференций и дискуссий, но рассматривалось как неформальное мероприятие, предполагавшее отдых на природе и осмотр достопримечательностей озера.

Гости форума в эту поездку не допускались, только узкий круг ученых и пресса, и Ярославцев пролетел бы с поездкой, хотя, конечно, придумал бы что-нибудь, поехал бы как частное лицо, например как турист, если бы не Ася. Недолго думая, она приписала Ярославцева к своей съемочной группе как помощника продюсера. А что? На помощника оператора, режиссера или их техника Олега Ярославцев своим внешним видом человека, давно и прочно привыкшего командовать, никак не тянул.

Значит, будет уполномоченным представителем продюсера, к тому же кормил же он группу три дня, считай, почти спонсор. Тем более оставаться там на ночевку в каком-нибудь отеле в план и смету съемок не входило. Но все члены группы легко согласились с предложением своего репортера, чему в немалой степени послужило их все еще не удовлетворенное любопытство на предмет, что же это все-таки за мужик и что у них с Асей. На любовь-секс вроде не похоже. На друзей? Ну, может, – вроде бы на «ты» и вполне себе дружески общаются, но что-то тут определенно не так…

Да бог бы с ними, пусть теряются в догадках и версиях, Ярославцев только посмеивался над их неумеренным интересом.

Рассчитан каждый этап работы и весь съемочный день был по минутам – выезд совсем ранним утром в несколько красочных мест и съемка натуры, последнее интервью Аси на этом мероприятии с одним из устроителей форума, губернатором области, репортаж о поездке ученых по озеру и завершающая съемка на Байкале с «подводкой» Аси (теперь Ярославцев знал значение этого профессионального телевизионного сленга, то есть когда корреспондент говорит какой-то заготовленный текст на камеру).

И все. Возвращаются в Иркутск, где Ася планировала уже в гостинице взять несколько коротких интервью у участников форума из числа тех, кто в ней проживал, как завершающий штрих, подводящий первые итоги.

А завтра утром домой, в Москву.

Ярославцев любил Байкал и искренне восхищался им, хоть и побывал на озере всего единожды и не по научной надобности, а на отдыхе с друзьями. Но, как говорится, «кто увидел это однажды…». Вот именно.

Байкал не мог не поражать неповторимой, потрясающей строгой северной красотой, бескрайним величием и своей почти мистической притягательной силой. И Василий искренне радовался возможности посетить его еще раз, пусть и совсем недолго, но подышать его воздухом, слиться с его природной мощью, почувствовать ее.

Вот с последним все же проблема, в том смысле, что слиться не удастся – посмеиваясь над своим невольным пафосом, констатировал Василий очевидный факт. Поскольку форум продолжался и здесь, горячие споры ученых мужей и дам не останавливались даже при выезде на байкальский лед, а отойти в сторону и уединиться, чтобы хоть немного побыть один на один с природой Байкала, не было никакой возможности.

Так, протолкавшись большую часть светового дня, выполнив все редакционные задания, они выехали на микроавтобусе, закрепленном на время работы за их группой местным корпунктом родного канала, на завершающую съемку на озере.

Ася, согласовывая планы и получая разрешения на работы, заранее оговорила с местными властями, что именно эту съемку они проведут в стороне от проложенных по льду официальных трасс и от скопления людей на одном из живописнейших мест на озере.

Морозец стоял приличный, градусов двадцать, хотя буквально недавно почти с неделю держалась настоящая оттепель и, по капризу природы, потеплело до плюсовых температур, не зря собрались здесь ученые со всего света, стараясь выработать планы по спасению природных ресурсов планеты.

Ася, раскрасневшаяся на морозце, произносила текст и медленно передвигалась с тем расчетом, чтобы сопровождавшая ее камера, смещаясь, могла захватить как можно большую картинку на заднем фоне.

Василий смотрел на девушку и в который раз восхищался: она обладает каким-то потрясающим врожденным даром – этот ее необыкновенный голос, вкусный, как он для себя его определил. Как она умела им работать, передавая оттенки эмоций, создавая атмосферу реального присутствия, сопереживания, словно открыто транслировала зрителям все свои чувства, без остатка, делясь с ними глубоко личными переживаниями.

Потрясающе!

Каждый раз, когда он смотрел и пересматривал ее репортажи, он поражался этому ее необыкновенному дарованию.

Ася закончила произносить текст на высокой, проникновенной ноте, посмотрев вдаль, на красоту Байкала, и, как бы проследив за ее взглядом, Игорь сместил камеру, постепенно «уходя» от фигуры Аси и продолжая медленно снимать панораму.

И вдруг, рявкнув мотором, метрах в семидесяти слева от их группы из-за высокого скалистого мыса, как бы отгораживающего небольшую живописную бухту, в которой они и работали, выскочил на лед тяжелый черный «крузак».

Игорь, не дрогнув ни мускулом, продолжал «проход» панорамы, в которую пока не попал лихой джигит на джипе, но напрягся всем телом так, что заходили желваки на скулах, разозлившись всерьез.

Ну, еще бы! Такой материал получился шикарный, свет поймали просто как по заказу: на низком солнце, с удлиненными тенями, с добавляющими атмосферу загадочности великолепными золотыми лучами, все четко, графично прорисовано, ведь ждали именно этого момента, чтобы начать съемку. А тут какой-то придурок может испортить такой кадр!

Все, даже водитель Антон Евгеньевич, что пошел вместе с группой на лед посмотреть, как они снимают эти самые репортажи, прониклись переживаниями Игоря, напряглись, но вынуждены были держать свои возмущения при себе – потому как продолжал работать микрофон на камере, так называемая «пушка».

А «крузак», как назло, начал выписывать восьмерки и круги на льду, словно перед кем-то выпендривался. Нет, понятное дело, тут такой потрясающей красоты пейзаж, что голову сносит, особенно если водитель в неадекватном состоянии, а может, просто туристы приехали посмотреть и от полноты чувств закладывают кренделя, но вообще-то это не есть хорошо и, может быть…

Не успел Ярославцев додумать свою мысль про опасность, как внезапно раздался очень странный звук, словно кто-то громко и резко порвал огромный лист бумаги, и в следующую секунду автомобиль вдруг резко «клюнул» передком вниз.

В первое мгновение еще никто не успел осознать, что происходит, а Игорь уже перевел свою камеру на джип и снимал, а вот в следующую секунду заорала режиссер Юля.

– А-а-а! – звонко и перепуганно-истошно верещала она, и вместе с ее криком сорвался с места Ярославцев, а за ним, отстав на пару шагов, водитель Антон Евгеньевич и техник группы Олег, а за ними Игорь, не останавливавший съемку.

Они неслись к машине, которая, еще раз дернувшись всем своим могучим корпусом, ухнула под воду до половины кабины.

– Звони 112! – кричала где-то за спиной Ася, бежавшая следом за мужиками, видимо, Юле, переставшей бедово орать.

– …! – коротко, но емко нецензурно ругался на бегу Антон Евгеньевич. – Козел, придурок недоделанный! Ах, ты ж, … твою дивизию!

Они очень быстро бежали, но не успели совсем чуть-чуть – что-то издало утробное ухание – не то лед или вода, не то машина, жаловавшаяся на свою погибель, и под ее задними колесами обломилась кромка льда, державшая ее до сих пор наверху, и джип, дернувшись всем своим могучим телом, резко пошел под воду.

Ярославцев, подбежав к краю огромной образовавшейся полыньи, еще на бегу начал торопливо сдирать с себя верхнюю одежду. Подбежавший к нему через мгновение Антон Евгеньевич, удивительно шустрый для плотного мужичка лет за пятьдесят, завернул очередное матерное коленце и принялся раздеваться следом за ним.

– Куда?! – яростно заорала на Василия Ася, подбегая и хватая его за руку. – С ума сошел?! Ты только что после тяжелой пневмонии! Нельзя!

– Асенька, – улыбнулся он успокаивающе, взял ее за руку, мертвой хваткой вцепившуюся в рукав его свитера, и сказал очень просто, как самую обычную вещь: – Там люди.

– Ты не выплывешь, понимаешь?! – кричала она, еле сдерживая злые, отчаянные слезы. – У тебя ослаблены легкие, они еще не восстановились, вода ледяная, ты просто схватишь спазм легких, и все!

– Все будет хорошо, – уверил он железно, отдирая ее пальцы от своей руки и резко наклоняясь, чтобы снять ботинки.

– Что будет хорошо?! – возмущенно кричала она и не могла остановиться: – Тебе нельзя в ледяную воду, нельзя! У тебя что, Ярославцев хобби такое дурное людей из проруби доставать?!

– Я нырну! – ринулся суетливо раздеваться Олег, судорожно расстегивая пуховик.

– А ты знаешь, что надо делать? – спокойно спросил его Василий.

Парень тормознул, отрицательно покачал головой и сник, осознавая правильность вопроса.

– Все, некогда спорить! – отрезал Ярославцев, осторожно, но решительно отстраняя от себя Асю, и спросил деловым тоном: – Евгеньич, тебе как, доводилось? – кивком головы указал он на воду.

– Случалось, – солидно кивнул мужик, уже успевший стянуть с себя теплые ботинки.

– Веревку бы, – пожалел о недоступном Василий.

И тут, громко плеснув, с шумом и хрипом вдыхая воздух, на поверхность воды вырвался человек. Василий с водителем среагировали мгновенно – дружно шлепнувшись на лед животами, подтянулись к краю проделанной машиной полыньи и, погрузив руки в воду, ухватили всплывшего мужика за руки и потащили на себя. Выволокли и, перекатывая по льду, оттащили подальше от проруби.

Первые несколько секунд мужик был как не в себе – отплевывался, хрипел, смотрел диким, непонимающим взглядом на них, дышал затравленно и вдруг взревел истошно дурным голосом:

– Аня!

И пополз к воде, да так быстро и резко, что мужики еле успели его перехватить и придержать.

– Пустите! – орал и вырывался тот. – Пустите, там Аня! Я ее за руку держал! Она руку отпустила!

И вырывался из удерживающих его рук, скреб по льду ногами и руками, раздирая пальцы в кровь, и выл диким воем.

– Да объясни ты толком! – наклонившись к нему, прокричал вопрос Василий прямо в ухо мужика: – Там что, кто-то остался?!

– Да! – вопил истерично мужик: – Там девушка! Девушка моя! Я ее вытащил! Вытащил! Мы плыли вместе, а она руку мою отпустила! Руку отпустила! – и схватил Ярославцева за локоть мертвой хваткой, делая больно: – Спасите, мужики! Спасите ее!

– Давай я, – остановил вдруг уже оторвавшего от себя пальцы мужика и собравшегося сигануть в воду Василия Антон Евгеньевич. – А то вдруг твоя Ася Константиновна права и помрешь ты у нас там. И вместо одного человека двоих потеряем в Байкале.

И торопливо потрусил к полынье.

– Э-эх, – посетовал в последний момент водитель, – знать бы дело такое, веревочку из машины прихватил бы, у меня там крепкая бухточка припасена на всякий случай. – И усмехнулся. – Случай он вот он, а бухта с веревкой в машине полеживает.

Махнул рукой и шагнул в воду, видать, ощутимо обожгло его сразу ледяной водицей так, что он крякнул от неожиданности, вдохнул поглубже, задержал дыхание и нырнул.

Юля сидела возле пострадавшего, придерживая его голову и помогая отдышаться и избавиться от воды, которой тот нахлебался, но он все отодвигал ее заботливые руки, отворачивался и подполз к самому краю обломанного льда и всматривался в глубину воды. Игорь продолжал снимать, Василий встал на колени у полыньи, тоже всматриваясь в глубину, в любой момент готовый подхватить того, кто всплывет, Ася застыла рядом с ним, присев на корточки, а с другой стороны полыньи, также ожидая всплытия людей, сидел Олег, все же успевший скинуть с себя пуховик, собираясь на подвиг, да так и не надевший его.

И все же, как ни протестовала Ася, но Ярославцеву пришлось почти нырнуть в полынью.

Заметив движение у поверхности, он опустил руки в воду – подстраховать и перехватить, если потребуется, человека. Но в тот момент, когда, с шумом втягивая в себя воздух, над поверхностью показалась голова Антона Евгеньевича, выскочившего из воды, как пробка из шампанского, силы добровольного спасателя кончились, вот тогда и пришлось Василию, погрузившись в воду, перехватить из его рук безвольное тело девушки, которую мужик таки отыскал и поднял с глубины, и тащить ее на лед.

Антон Евгеньевич, без сил, исключительно на морально-волевых, все же смог подплыть к краю самостоятельно, отдышавшись пару секунд, ухватился за протянутую руку Олега и подоспевшей к ним Юли, и ребята вдвоем вытащили его из воды.

– Аня! – кинулся к девушке мужик, выхватив ее безвольное тело из рук Ярославцева, не успевшего среагировать и остановить его.

Но тут в эту битву со смертью вступила уже Ася – сдирая с себя дубленку, варежки и теплый большой шарф, она отдавала четкие и резкие приказания.

– Так! Переверни ее на спину! – прокричала она мужику таким голосом, что тот сразу подчинился. – Отойди! – прямо-таки рявкнула на мужика Ася, оттолкнув его от девушки: – Быстро! Василий, умеешь реанимацию?

– Да.

– Так! Ты массаж сердца, я дыхание! – распоряжалась она, опускаясь на колени возле бесчувственного тела, успев отдать еще одно приказание: – Олег! Антона Евгеньевича немедленно в доху, сам оденься и бегом к машине! Согревайтесь! – и посмотрела на Василия, опустившегося с другого бока девушки коленями на лед. – Ну, начали! – выдохнула она решительно.

Раз-два-три-четыре-пять! – делал Ярославцев массаж сердца утопленнице.

Вдох – вдохнула ей воздух в легкие Ася.

Снова: раз-два-три-четыре-пять! Вдох.

Нет! Не дышит!

Снова: раз-два-три…

Они повторяли и повторяли, мужик, виновник всего этого кошмара, стоя на коленях возле них, раскачивался из стороны в сторону, громко выл, кричал и звал девушку по имени, что-то все говорил ей, уговаривал, обещал и клялся в чем-то. Рядом, тихо поскуливая от ужаса, прижав к груди сложенные замком ладони, плакала потерянная и перепуганная насмерть Юля.

Но Ася с Василием не слышали ни бессвязных молитв и просьб мужика и его дикого мертвенного воя, ни бедового плача Юли.

Раз-два-три-четыре-пять, вдох! – повторяли и повторяли они…

У девушки явственно и совершенно очевидно синела кожа, начиная с области вокруг губ и провалов под глазами, неотвратимо и безысходно накладывая маску смерти на ее симпатичное, молодое и уже неживое лицо.

– Давай!!! – прокричала ей Ася. – Давай!!!

И коротким, сильным направленным ударом саданула кулаком в грудину девушки, пытаясь завести сердце.

И новый вдох!

И снова: раз-два-три…

Мужик выл сзади них все громче, надсадно, отчаянно, пропадая в безысходности…

– А-а-а-а… – просипела неожиданно девушка в тот самый последний момент, когда обменявшиеся понимающими взглядами Ася с Василием уже окончательно поняли, что это все, конец, поздно – не вытащили они ее…

Но все продолжали и продолжали качать и качать сердце и вентилировать легкие, не желая сдаваться и уступать неотвратимой смерти – ну, есть же еще чудо, есть…

– На бок! – прокричала Ася, и они вдвоем резко перевернули очнувшуюся девчушку на бок.

Та зашлась хриплым, раздирающим удушающим кашлем, исторгая из легких воду, захлебывалась, что-то мычала, жалуясь, стонала и плакала.

– Анечка! – проорал мужик и ринулся к ним на коленях, в одно мгновение оказавшись возле девушки. – Анечка!!! Жива!

– Не трогай ее! – остановила его Ася резким словом и движением руки. – Не надо ее сейчас трогать!

– Я понял, понял! – перепугался тот, замахав руками.

– Давай, малышка, давай! – уговаривала Ася девушку, все отплевывающую и отплевывающую воду, давившуюся тяжелым кашлем. – Молодец. Дыши, дыши, вот умница. Я знаю, что больно, сейчас пройдет.

– А вот и кавалерия пожаловала, – сказал Василий, заметив вдали быстро приближающиеся к ним по льду силуэты нескольких машин, и сел на пятки согнутых ног, почувствовав накатившее опустошение.

Ася, махнув разрешающим жестом мужику, тут же подскочившему к ним, передала ему на руки девчушку, показав, как надо правильно поддерживать ее голову. Он подхватил, прижал к себе осторожно, пристроил себе на колени и все что-то торопливо говорил, гладил по голове, каялся, просил прощения и смотрел на нее таким непередаваемым взглядом, в котором смешалось все – любовь, боль, дикий страх, раскаяние, обещание и восторг перед великим чудом, свершившимся только что…

Ася, последовав примеру Василия, обессиленно села на пятки согнутых ног и смотрела странным взглядом на мужика, все раскачивающего и раскачивающего девушку, все что-то ей шепчущего и беспрестанно гладящего ее по голове размеренным, неосознанным движением и покрывающего ее лицо короткими поцелуями.

Трудно было поверить, что девочка жива. Почти невозможно.

– Тебе надо срочно одеться! – строгим тоном отвлек Асю от созерцания спасенной ими парочки Ярославцев.

Поднялся с колен, протянув руку, помог подняться Асе и указал на разбросанные на льду вещи.

– Как-то они быстро, – добавил он, глядя на приближавшиеся машины.

– Так форум же, – объяснила ожившая и пришедшая в норму Юля. – Ученых охраняют. Тут все, и МЧС, и спасатели с пожарниками, приведены в готовность.

– А почему без сирен? – спросила Ася, подобрав свою дубленку, накрыла девушку и показала жестом мужику, чтобы тот ее укутал.

– Так природа же, здесь звери дикие, нельзя шуметь, – пояснила Юлечка.

Ярославцев отошел, поднимая со льда и сразу же надевая свои разбросанные вещи, и позвал Асю командирским тоном, призывно распахнув полы куртки:

– Ася, давай быстро иди ко мне!

Ася, торопясь, на ходу натянула на трясущиеся от холода руки подобранные варежки, поправила на голове шапку, съехавшую совсем на затылок, намотала шарф вокруг шеи, подбежала к нему, обняла за талию, прижалась, и Василий, укутав ее полами пуховика, концом своего шарфа укрыл ей спину и обнял ее как можно крепче.

– Ты весь мокрый, – проговорила она куда-то ему в ямку на шее, – но горячий.

– Ты тоже мокрая, – напомнил он.

Ася повернула голову и спросила у мужика, продолжавшего раскачиваться и все что-то говорить девушке:

– Как она? Разговаривает? Узнала вас?

– Да-да, все в порядке, – посмотрел он на Асю потрясенным, все еще не верящим взглядом, словно из бездны вырвался, увидев там нечто…

Кто знает, может, так оно и было.

И вдруг начал рассказывать, торопливо, сбивчиво, переводя взгляд с Аси с Василием на Юлю и даже на Игоря с камерой:

– Я специально эту поездку запланировал, сюрприз ей готовил, чтобы все красиво было, и в месте необыкновенном, чтобы запомнилось навсегда, понимаете?

Ася с Василием и Юля слушали его эмоциональный, сбивчивый рассказ, дивились и поражались каждый по-своему, и каждый по-своему воспринимал то, что тот хотел объяснить.

– Солнце так красиво светило, ото льда отражалось, сзади такие горы, лес, пейзаж – зашибись, нигде больше такого не увидишь. Мы из машины вышли, я на колено встал, как положено, и кольцо преподнес и попросил замуж за меня выйти. И Анечка согласилась, и кольцо надела, ей в самую пору подошло. Ну я от чувств, от радости давай круги наматывать… Она смеялась, а у меня все внутри, от радости… А вот как вышло…

Он повернул голову, посмотрел влюбленным взглядом на девочку, все еще тяжело и с хрипом дышащую, но уже переставшую кашлять, поцеловал в щеку, прижал к себе покрепче и снова повернулся, уставившись почему-то именно на Асю.

– Я же, пока вода салон не затопила, успел отстегнуть нас обоих, и окна открыть, и верхнюю одежду мы сняли, я Анечке объяснил, что сейчас будет и как надо действовать. Мы все успели. И, когда под воду ушли, я выбрался из машины и ей помог – вытащил через окно. А когда стали подниматься наверх, я ее держал, а она почему-то руку мою выпустила… – и посмотрел растерянным, больным взглядом прямо на Асю. – Зачем, почему она руку выпустила? Зачем?

И снова посмотрел на свою девушку и спросил ее:

– Анечка, ты зачем руку мою выпустила, детка? Зачем?

– Не знаю… – еле-еле ответила та. – Не помню. Испугалась сильно, – и закашлялась.

– Не разговаривай! – отдала распоряжение Ася. – Не трать силы.

– Да-да, – спохватился тут же мужик. – Не говори ничего, детка! Не надо. Все теперь хорошо будет, все хорошо…

И сломался на последнем слове – склонился вдруг, прижался к девушке лицом и затрясся в беззвучном, страшном рыдании.

Игорь, который молча и сосредоточенно все это время продолжал снимать, выключил камеру, снял ее с плеча, очень осторожно передал непонимающей Юле в руки и начал расстегивать пуховик, сурово посматривая на мужика.

Ярославцев махнул на него раздраженно рукой, останавливая.

– Еще ты давай разденься! – проворчал недовольно он командирским тоном. – Чтобы мы тут все перемерзли кучей, заболели и померли смертью дебилов, как вон ухарь этот, жених новоявленный, – указал он подбородком на несостоявшегося утопленника, сотрясающегося в рыданиях, и кивнул в другую сторону, продолжая ворчать: – Вон спасатели героические едут, сейчас всех спасут и обогреют чаем и горячим матерком.

И прижал к себе поудобнее и посильнее Асю.

– Игорь, – высунула лицо из-под воротника его пуховика Ася. – Вам бы с Юлей как-то поскорей добраться до Иркутска и студии и перегнать материал нашим, синхрон они уж сами наложат.

– А как? – спросила Юля.

– Сейчас у спасателей спросим, – ответил за Асю Ярославцев.

Те как раз прибыли, и тут все завертелось. Потерпевших сразу же определили в машину «Скорой помощи», Ася четко и емко доложила о состоянии девушки и о проведенной реанимации, и их срочным порядком увезли. Анатолий Евгеньевич, некоторым образом причисленный к категории пострадавших как человек, совершивший «заплыв», ехать вместе с ними отказался наотрез, как его ни уговаривали медики.

Сибирский крепкий мужик, пока они там суетились на льду вокруг девочки и в ожидании помощи, так успел раскочегарить автомобильную печку, что в салоне микроавтобуса стало жарко. Припасенной в закромах водкой они с Олегом старательно растерли друг друга и переоделись в сухое – в тех же закромах запасливого водилы имелась в наличии старенькая поношенная одежонка, возимая с собой на всякий случай. И главное, у него имелось несколько пар теплых носков, вязанных из собачьей шерсти.

Сибирь, она шуток не любит и пренебрежительной глупости к себе не терпит уж тем более. Выходишь на час из дому, готовься на неделю. Всякое бывает.

А для завершающего этапа спасательной операции по предотвращению простуды или чего еще похуже имелась у Антона Евгеньевича небольшая, но достаточно мощная спиртовая плитка, на которой они с Олегом уж и кипятку согрели, и чай наладили, и теперь хлебали его с медом, когда к ним в машину постучали спасатели с медиками.

Оставлять свой микроавтобус и ехать в больницу водитель категорически отказался. А за ним и Олег, почувствовавший себя героем и вообще мужиком тертым после таких-то дел.

Уговаривать их особо и не стали – не до них, справляетесь, да и ладно, сделали по паре уколов для профилактики, записали данные и отпустили под собственную ответственность.

В связи с чем вопрос срочной доставки уникального материала на студию был решен наилучшим образом, и Игорь с Юлей, попив с мужиками чаю и согревшись, уже через двадцать минут умчались в сторону Иркутска.

У Аси же с Василием дела обстояли по-другому – во‐первых, им пришлось все объяснять спасателям и договариваться о протокольно-официальных формальностях, как людям, способным руководить в этом бедламе и сохранять спокойствие и трезвость ума. А во‐вторых, уже совсем стемнело, мороз явно усилился, и мокрые Ася с Василием (особенно Ярославцев – тот вообще, как говорится, насквозь), хоть и отогревавшиеся в теплой машине спасателей и получившие свою порцию уколов в мышцу, но все же подмерзали.

– Так, на хрен! – распорядился командир спасателей. – Дела подождут! Надо вас срочно эвакуировать, отогреть и привести в порядок.

И, отдав какое-то распоряжение по рации, пояснил:

– Сейчас вас отвезут в ближайший отель, тут недалеко, по льду быстро доедете, мы предупредили администрацию, для вас там баню затопили. У них знатная банька, прогреетесь, пропаритесь, придете в себя. А дальше решим, куда вас везти и чем вам помочь. Все сделаем.

– Спасибо, – пролепетала как-то в момент «поплывшая» Ася.

– Нам-то за что? – подивился командир. – Это вам спасибо. Людей спасли, такое дело великое сделали! Пропали бы ребята, вы ж понимаете, если б вас тут не оказалось и если бы вы не знали, как нужно действовать.

Отель, в который их доставили, на удивление, оказался вполне себе современным стильным комплексом. И их на самом деле ждали.

Уж что там понарассказывали администрации спасатели, но из машины Асю с Василием вывели с особой осторожностью, поддерживая под локотки, спешно куда-то потащили, что-то объясняя и приговаривая по ходу.

– Сейчас согреетесь, – говорила без остановки дородная энергичная женщина лет за сорок, поддерживая Асю. – И чаю травяного лекарственного принесем, и медку нашего, сибирского. Хорошо Федорович не ушел, а ведь собирался, а тут ребята звонят, говорят, люди в Байкал ныряли, подмороженные, спасать надо, так он и побежал топить баню.

Федорович оказался здоровенным мужиком, служившим в отеле банщиком и славившимся на всю округу своим умением работать веничком и парить тела до полного изумления.

Уж он отходил Асю с Василием и уважил, это да!

До кисельного размягчения костей, когда звенела каждая, даже самая маленькая мышца, а розовое, распаренное тело пело и дышало, разомлев в полной благости. Парились часа два, а после, выпив несколько чайников душистого особого чая с медом, разомлевшие Ася с Василием, закутавшись в длинные банные халаты, сидели в предбаннике в состоянии, близком к нирване, чувствуя, что никуда не хотят двигаться дальше.

Именно в этот момент и пришла проверить их Вероника Михайловна – та самая дама, что сопровождала Асю с Василием в баню, оказавшаяся дежурным администратором, о чем им с большим почтением в голосе сообщил банщик Федорович.

– Ну, как вы тут, мои дорогие? – улыбалась она им. – Согрелись? Отошли? – И присела к ним за стол, состоявший из одной большой, тяжелой, монолитной деревянной столешницы. Не иначе из местной сосны или ели.

– А где наши вещи? – вяло поинтересовалась Ася.

– Девочки-горничные забрали постирать-посушить, привести в порядок, – улыбалась радушная хозяйка.

– Вероника Михайловна, – обратился к ней Ярославцев. – А есть у вас свободные номера?

– Только один люкс, а это дороговато, – вздохнула администратор и, словно оправдываясь, объяснила: – Форум же идет. Ученые в нашем отеле поселились – кто на одну ночь, а кто и на несколько дней. Но вы не переживайте, – поспешила она их успокоить. – Мы вас накормим за счет заведения, это даже не обсуждается, а пока вы едите, девочки ваши вещи уж и высушат и погладят, и мы вас на нашей машине отвезем в Иркутск.

– Нет, Вероника Михайловна, – решил за них двоих Ярославцев, – в Иркутск мы еще успеем. А останемся-ка мы у вас в люксе, он нам очень даже подходит. И поедим чего-нибудь горяченького, если принесут, но попозже, а то чаю напились с избытком.

– Принесут! А как же! – обрадовалась администратор такому повороту дела. – У нас великолепно готовят, а уж наши сибирские блюда с ума можно соскочить, как хороши! Вам бы сейчас ушицы тройной да понаваристей, и водочки можно по рюмашке для профилактики, и пельмяшей наших фирменных! А сколько пожить планируете?

Ася с Василием переглянулись, и он решил:

– Сутки, а может, и двое. – И усмехнулся. – Надо же стресс снять и отдохнуть.

– Вот это вы правильно говорите, Василий Степанович! Снять надо обязательно! – поддержала его администратор и быстро унеслась заниматься оформлением новых постояльцев.

– Сутки? – вопросительно посмотрела на него Ася.

– А может, и двое, – уточнил он. – Ну, мы же не знаем, когда еще представится такая возможность, – резонно заметил Ярославцев, подкрепив свое решение аргументом: – Посмотрим Байкал. Ты даже не представляешь всей его красоты и масштабов. Договоримся с местными проводниками, нас повозят, покажут удивительные места.

– Сутки или двое? – повторила Ася с нажимом и напомнила: – Вообще-то не знаю, как у тебя, а у меня работа и у нас с тобой завтра утром самолет в Москву. У меня материала на несколько часов, его готовить требуется, монтировать, озвучивать, подводку и синхрон делать.

– И что? – посмотрел он на нее красноречивым, ожидающим взглядом.

И оба понимали, что именно сейчас предстоит решить Асе и насколько важным в жизни каждого из них будет это ее решение. И Василий почувствовал, уловил тот момент, когда она все про себя решила.

Вздохнув глубоко, она улыбнулась ему потрясающей улыбкой, от которой у Ярославцева закружилась голова.

– Сутки или двое, это как в раю, – сказала Ася, неотрывно глядя ему в глаза и объясняя самое главное взглядом, а не словами.

– Почему «как», – ответил он, вмиг охрипнув. – Мы и есть в раю. Это же Байкал – красота и мистика.

Так в банных халатах и белых одноразовых тапочках они и прошествовали за Вероникой Михайловной через весь отель в свой номер люкс.

– Ужин-то принести? – показав им номер и передав ключи, спросила заботливо администратор.

– Попозже, – пояснил Ярославцев. – Поспим немного, совсем разморило от вашей прекрасной бани, потом и поедим, к тому моменту, может, и вещи наши принесут.

– Обязательно, – пообещала Вероника Михайловна.

И, пожелав приятного сна, попрощалась и вышла.

Василий, закрыв за ней дверь, вернулся в номер, где у панорамного окна застыла, вглядываясь в темноту, Ася.

Она медленно повернулась, услышав, как он вошел, и посмотрела на него. А он быстро преодолел те несколько разделявших их шагов и подошел совсем близко к ней, не сводя взгляда с ее лица.

Она выдохнула и шагнула вперед…

И это было самым естественным, что только могло быть в ее жизни – шагнуть к нему и оказаться в его объятиях… и прижаться, почувствовать жар его кожи, вдохнуть его запах, ощутить всю его силу и желание, а себя – в нем, для него, с ним вместе…

Она подняла голову, посмотрела на него, а он наклонился к ней, и наконец-то – ну, наконец-то! – они поцеловались!

Это был поцелуй, перевернувший их жизни, поцелуй, утверждающий все то, что они давно уже чувствовали, знали, понимали, – поцелуй их единения.

Их не накрыло сжигающей страстью, они не рвались вперед, разгоряченные нетерпеливым требованием желания, – они словно плыли, попав в одну реку, в одно течение запредельной чувственности, когда каждое движение, каждый вздох, взгляд, поворот наполнены невероятным смыслом и нюансами…

Они плавились в медлительности и проникновенности этого затянувшегося первого поцелуя, а прервав его, смотрели в глаза друг друга, осторожно дотрагивались, гладили, коротко целовали, словно пробовали кончиками пальцев, губами, изучали и узнавали друг друга.

Кожа их сделалась невероятно чувствительной, и от каждого, даже самого мимолетного, касания по телам несся стремительным огнем поток, в котором растворилась ненужная одежда, и они прижались нагими телами друг к другу и задохнулись от потрясших их ощущений.

Три шага, как в вальсе – три шага, не размыкая объятий, глаза в глаза, и они оказались на кровати и провалились во второй свой поцелуй, не прерывая который и соединил их тела, войдя в Асю, Ярославцев…

Перемешались сдерживаемая до сих пор страсть, и запредельная нежность, и нечто необъяснимое, переворачивающее души, устремившееся ввысь; их чувства и физические ощущения переплелись в один мощный поток, подхвативший их…

И они неслись в нем, ведомые извечным, от начала времен, ритмом, что задавал Василий, входя в нее, поднимая их обоих туда, вверх, куда устремились за душами их улетающие тела…

…так и лежали, соединенные, не в состоянии двигаться…

– Мы можем это повторить? – прохрипела незнакомым, изменившимся голосом Ася в изгиб шеи Василия, лежавшего на ней бесформенным кулем, и уточнила: – Прямо сейчас?

– Это было… – прохрипел он в ответ тоже не совсем своим голосом, – слишком… сильно. У меня голова… улетела, а тело растворилось. – Он приподнял голову, посмотрел веселым взглядом на ее какое-то растерянное, потрясенное выражение лица и попытался прояснить: – Мне надо перевести дух, я ведь уже только наполовину молодой мальчик, и мне требуется немного времени для восстановления.

– Прямо сейчас, – потребовала Ася, не приходя в сознание.

– Ладно, ладно, – посмеиваясь, согласился шутливо Ярославцев и предложил альтернативу: – Тогда надо начать с поцелуя. Поцелуи – беспроигрышный вариант, выручают практически в любой ситуации. Пожалуй, начнем с них, а там как пойдет.

– Давай с поцелуев, – очень серьезно согласилась Ася.

Началось бесподобно… а пошло так и вовсе великолепно, почти сразу же затянув обоих в страсть, сносившую разум напрочь, полыхнувшую, затопившую огнем, и они заспешили, рвались навстречу друг другу, стонали и двигались в унисон и совершенно потерялись, растворились друг в друге, достигнув вершины…

И снова, как и в первый раз, не размыкая объятий, лежали, пытаясь выровнять дыхание, а потом плавно и незаметно спикировали в дрему, а из нее провалились в сон.

Василий проснулся посреди ночи… Он повернул голову и посмотрел на девушку, спавшую у него на плече. Во сне, не помня как, он перевернулся на спину, увлекая за собой Асю, прижав ее к своему боку. Слава богу, что перевернулся, мог бы и придавить.

Как он вообще отрубился-то? Вот уж точно постарел, раз вот так заснул, как в омут рухнул, достигнув оргазма. Да уж.

Потрясение, конечно, было нереальное, Василий до сих пор помнил телом этот невероятный, фантастический акт и его завершение, когда он чувствовал не только себя и свои реакции, но каким-то мистическим образом принимал и чувствовал Асю, словно ее ощущения передавались, транслировались ему.

Он осторожно поцеловал ее спящую в лоб и начал потихоньку высвобождать свою руку.

– Я тоже туда хочу, – пробормотала она сонным голосом.

– Тогда иди первая, – шепотом предложил Василий.

– Нет, – пробормотала она. – Пока ты ходишь, я проснусь.

– Или заснешь окончательно, – предположил он, усмехнувшись.

– Ну, или так, – согласилась Ася.

Нет, не заснула, а ждала его возвращения, перевернулась и села повыше, подложив еще одну подушку под спину, и даже тусклый светильничек на стене у кровати включила, чтобы он видел, куда двигается, и не ударился.

– Иди, – забравшись под одеяло, притянул он ее к себе и поцеловал в лоб.

Она быстро вернулась, шмыгнула под одеяло, пристроилась под его поднятой ожидающей и приглашающей к объятиям рукой, прижалась к его боку, вздохнула поглубже, явно счастливо, и немного пожаловалась:

– Сон прошел.

– Есть хочешь? – заботливо поинтересовался Ярославцев. – Как насчет обещанной тройной ушицы или пельмяшей, а?

– Ночь-полночь, – выказала сомнения Ася.

– Да и наплевать, – предложил игнорировать правила Василий. – Тем более не так уж и поздно – еще и одиннадцати нет.

– Да ты что? – поразилась она, откинув голову назад, чтобы увидеть его лицо. – А такое ощущение, что ночь глубокая.

– Словно жизнь прожили… – поделился ощущениями он.

– Словно жизнь прожили, – повторила за ним, соглашаясь, Ася.

– А, наверное, и прожили, – произнес Василий, посмотрел на нее, придвинулся и поцеловал в губы.

Без страсти и стремления к продолжению, а объединяя их, благодаря, делясь радостью от того, что можно в любой момент поцеловаться просто так, от любви.

– Да… – улыбнулась она загадочной женской улыбкой, когда они прервали поцелуй, – действительно, как жизнь, если вспомнить сегодняшний день.

Молчали, смотрели друг на друга, чуть улыбаясь, разговаривая глазами. У него внезапно стала исчезать улыбка от пришедшей в голову мысли, и изменился взгляд, став глубоким, бездонно-черным, пугающим.

– Он бы, скорее всего, умер, – после долгого молчания произнес особенным тоном Ярославцев.

– Почему ты так решил? – тихо спросила Ася, посмотрев на него столь же серьезно.

Ей не требовалось спрашивать, о ком и о чем он говорит, она чувствовала и знала его мысли в этот момент почти как свои, настолько совпадала сейчас с его вибрациями, настроением.

– Потому что я бы умер, окажись на его месте, – Ярославцев взял ее ладошку, поднял, переплел их пальцы и договорил: – Если бы ты там отпустила мою руку, – притянул к лицу ее ладошку, порассматривал, поднес к губам, поцеловал и посмотрел ей в глаза совсем близко.

– Не жить и умереть – это все-таки разные вещи, – прошептала Ася, всматриваясь в черноту его глаз.

– Я бы действительно умер, – все смотрел он ей в глаза, объясняя не только словами. – Такое невозможно пережить, и жить с этим невозможно. Вообще. Это не значит, что он или я на его месте что-то там сотворили бы с собой, нет. Но само ощущение «невозможно жить» угробило бы его очень быстро, и он погиб бы, неважно как, но погиб, ушел из жизни однозначно и без вариантов.

Они смотрели и смотрели в глаза друг другу, примеряя на себя то, что случилось с тем мужиком и его невестой. И Ася произнесла, наполняя силой и значением каждое сказанное ею слово, гораздо более весомее, чем просто слова:

– Я бы не отпустила. – И поправилась: – Не отпущу, даже если очень испугаюсь, даже если впаду в панику и даже если буду умирать – не отпущу.

И Ярославцев знал, что это именно так, как она сказала – она ни при каких обстоятельствах не отпустит его руку и все то, что теперь соединяет их.

Он наклонился к ней и поцеловал – долгим, глубоким, проникновенным поцелуем, ощущая, как подкатывает к горлу чувство бесконечной благодарности этой женщине за понимание и за это обещание-зарок, и за все, что она передала ему.

– Так что уха? – глубоко втянув в себя воздух после поцелуя, бодро поинтересовалась Ася.

– Щас узнаем, – пообещал Ярославцев, благодарный за это своевременное заземление и уход от слишком непростых и глубоких тем, чмокнул ее в нос и, откинув одеяло, встал с постели.

Уха была ум-м-м! Неизвестно, насколько там лечебная, как утверждала Вероника Михайловна, но вкусная до одурения, просто божественная уха.

Они уплетали ее, постанывая от удовольствия, весело переглядываясь, а от пельмяшей все же решили отказаться – перебор явный. А вот ушица зашла как родная.

– Ну, давай, – бодренько предложил Василий, – под ужин неспешный расскажи, как на телевидение-то попала.

– А вот мне хотелось бы знать, Василий Степанович, когда я услышу подробности твоей биографии, а? – посмеиваясь, пикировалась с ним Ася и вдруг посмотрела с явным удивлением, уловив пришедшую в голову мысль. – Слушай, я сейчас только сообразила, что даже не знаю, женат ты или нет?

– Не женат, – клятвенно положив руку на сердце, признался Ярославцев. – Разведен. Давно. Имею сына семнадцати лет.

– Ого, – несколько оторопела Ася. – Сына? Это, наверное, здорово, – и потребовала: – Расскажи.

– Обязательно, – пообещал со всей серьезностью Василий. – Расскажу все, что попросишь. Но сначала мне все же очень хочется узнать о тебе, о твоей жизни.

– А что о моей жизни? – пожала она плечами.

– Мы остановились на том моменте, как ты попала на телевидение, – напомнил Ярославцев, – ты сказала, что с этим была связана какая-то смешная история.

– Не то чтобы смешная… – задумалась, вспоминая, Ася.

Как ни удивительно, но все в нашей жизни происходит вовремя и именно тогда, когда нам необходимо. Хотя по большей части мы ужасно ругаем обстоятельства, случаи и события, которые что-то меняют в нашей жизни и ужасно ее осложняют. А потом проходит время, ты ликвидировал все «прорывы» и неприятности, оглянулся назад и понял, что вот не случись тогда вот то происшествие, и не сложились бы позитивные перемены, которые оно потянуло за собой, и не переменилась бы жизнь к лучшему.

Так произошло и с Асей.

Случай не случай, судьба не судьба, а все же есть нечто, что направляет нас при всем нашем отчаянном сопротивлении.

В то самое время, когда отдыхать, гулять, ничего не делать, гонять балду и сибаритствовать Асе уже надоело, позвонила как-то Маринка Шевцова, бывшая одноклассница, с которой они давно не виделись и длительное время не перезванивались.

Позвонила и пригласила принять участие в одной программе. Из ее сбивчивой, громкой и настойчивой речи сначала Ася не поняла толком ничего – о какой передаче вообще идет речь. Маринка всегда отличалась торопливостью и горячностью изложения, проглатывая окончания слов, размахивая эмоционально руками, словно неимоверно спешила жить и боялась не успеть объяснить всем свою мысль.

Вспомнив из «школьного курса», как именно следовало разговаривать с Шевцовой, Асе постепенно удалось выяснить, о чем, собственно, идет речь. Марина уже достаточно давно работала в «Останкино» помощником режиссера на одном из каналов, на котором проводились некие научные ток-шоу, то есть что-то вроде обсуждения и диспутов об интересных открытиях ученых с привязкой к применению этих научных разработок в обычной жизни.

Ток-шоу так себе, но популярностью все же пользовалось.

В тот день случился форс-мажор: обычно передачи шли в записи, но что-то там произошло непоправимое с записью, и режиссеры приняли смелое решение давать передачу на заявленную ранее медицинскую тему в прямом эфире. И ассистенты с помощниками режиссеров кинулись срочным порядком искать и вызванивать зрителей, хоть отдаленно имеющих отношение к медицине, поскольку частенько ведущие обращались с вопросами к залу. Вот Маринка и вспомнила Асю и то, что она медик.

Ася, подумав, вяло отказалась принимать участие в этом балагане.

Маринка уговаривала, ныла, чуть не плакала, нажимала на то, что Асе даже заплатят, но тут же поправлялась – совсем чуть-чуть, давила на жалость и просила спасти. Ася еще поотнекивалась, а потом решила, что ладно, сходит она, все равно сегодня никуда не собиралась.

Асю посадили в первый ряд, на самое удобное место. Ток-шоу проходило как-то нервно, не заладившись с самого начала: приглашенные ученые сбивались с мысли, краснели, запинались, пучили глаза в камеру. Двое ведущих изо всех сил старались как-то исправить положение и чаще обращались в зал с вопросами, давая возможность прийти в себя экспертам на сцене. И так получилось, что Асе раз задали вопрос, на который она спокойно и толково ответила, второй раз, третий, камера постоянно задерживалась на ее лице и… одним словом, она невольно стала звездой того выпуска, оттянув на себя достаточно большую часть эфирного времени.

А после шоу ее через помощника попросил задержаться режиссер, предложил показать их «кухню» и спросил, не хочет ли девушка поработать на телевидении.

– Зачем? – не поняла Ася.

– У вас очень телегеничное лицо, – пояснил тот, – проще говоря, вас любит камера. И у вас потрясающий голос. Вам бы в дикторы или в репортеры – цены бы вам, девушка, не было.

А поговорив с ней, он выписал Асе какой-то спецпропуск на месяц и уговорил походить, посмотреть, почувствовать телевизионную атмосферу, их особую жизнь, особый мир, пообещав лично договориться о разрешении посещать некоторые студии и павильоны.

И второй раз за день Ася дала себя уговорить, скорее от внутренней апатии, уже чувствуя бессмысленность затянувшегося отдыха.

Через неделю посещения «Останкино» Ася была совершенно покорена и очарована телевизионной «кухней». Она словила бациллу телевидения, прочувствовав неповторимую атмосферу вечного праздника, царившую там. Вернее, даже не праздника, а того, что гораздо лучше – предчувствия, суматошной подготовки к выступлению, к выходу на сцену.

Это некое непередаваемое состояние, когда все бегом, все срочно-срочно, все горит, все заняты делом, бегают, торопятся, все в последний момент, и вот сейчас-сейчас включатся лампы, заиграет музыка и начнется великое представление. И это состояние предпраздничной суеты, ощущение, что все поставлено на кон, все самое лучшее отдается шоу, оно не такое, как в театре, в цирке или на концерте – к определенному дню и часу, – оно постоянно. Двадцать четыре часа в сутки.

«Останкино» – это удивительная, отдельная страна, и люди, работавшие в телецентре, это особая когорта, особое сообщество единомышленников, которые знают некие недоступные остальному человечеству тайны.

Ася загорелась интересом, запала и уже через несколько недель работала ассистентом режиссера на одном канале, а еще через месяц поступила учиться на заочное отделение в ГИТР – Гуманитарный институт телевидения и радиовещания имени Литовчина на режиссерский факультет, настолько сильно захватило ее это новое жизненное увлечение.

Она снова пропадала в работе, не замечала часов и времени как такового, присоединившись к сообществу таких же фанатичных телевизионщиков. Выезжала со съемочной группой на репортажи, как ассистент проводила опрос прохожих из-за кадра, что называется, без лица, очень быстро освоилась в этой работе, стараясь узнавать и усваивать как можно больше новой информации и навыков, и все бы так наверняка и шло своим чередом – она бы выучилась и стала хорошим режиссером, – пока, как водится, не вмешался случай.

В детском саду произошло вопиющее событие – отравились детки. Собственно, по правде говоря, для нашей страны случай пусть и не рядовой, но не редкий, да вот незадача – садик оказался престижным и туда ходили дети не самых простых родителей, поэтому и поднялся скандал. Требовалось срочно отснять материал по теме, разрешение было получено, группа заряжена, и вдруг у репортера, извините за натурализм, случилось дикое расстройство желудка, а все остальные корреспонденты оказались на выезде.

От отчаяния и безысходности доведенный до нервного срыва режиссер тычет в Асю пальцем и орет благим матом:

– Волховская, быстро с оператором на выезд!

– Я-а-а? – оторопела Ася.

– Как работать знаешь, справишься! – отмахнулся он.

– Ладно, – необычайно взбодрилась Ася, предвкушая неожиданную возможности попробовать себя на новом поприще. – «Макдоналдс» не сразу строился, – оптимистично заявила она и резонно заметила: – Не знаю, что получится, но это точно будет лучший репортаж в моей жизни.

– Волховская, – напомнил замученный режиссер, – это твой первый репортаж.

– Ну-у, – пояснила она свою мысль…

– Иди уже, – махнул он обреченно рукой и напутствовал матерным словом.

Она не просто справилась – она умудрилась в доверительной беседе, пошаманив модуляциями располагающего к себе голоса, разговорить заведующую садиком и персонал настолько, что те рассказали много такого, что было тайной за семью печатями.

Репортаж наделал шуму везде – и в Министерстве здравоохранения, и в Министерстве образования, и в администрации района, и у телевизионного начальства, криком и полуматом растолковавшего Асе, что не всегда надо доводить до таких откровений, она же не криминальный репортер и вообще не репортер.

– Узнала правду, ну и держи ее про себя! – орал красный от натуги режиссер, хватаясь за сердце. – Ходи вокруг намеками, легкими штрихами, обещанием обратиться в соответствующие органы, зачем выкладывать такое в эфир, мать твою! Ты же не «Эхо Москвы» и не радио «Свобода», чтобы умничать, где не просят!

«А хорошо получилось», – подумала тогда не без гордости Ася.

Прооравшись и послав Асю далеко по матушке, начальство ее все же не уволило, а оставило на своей должности, добавив ей новые обязанности даже не дежурного репортера, а рангом пониже – «экстренной затычки», чтобы в случае чего быстренько попищать что-то на камеру.

И хотя ей нет-нет, да напоминали для острастки, что у нее полное отсутствие соответствующего образования, но уже на следующей неделе отправили в качестве репортера снимать репортаж об одном медучреждении.

Ася, напомнив себе о том, что «Титаник» строили профессионалы, а Ковчег – любитель, а Красную Шапочку вообще-то спасли браконьеры, подбадривая себя этими продуктивными мыслями, глубоко наплевав на все предупреждения, которые получила за первый свой опыт в качестве боевого корреспондента, не умея по определению что-то делать плохо, наполовину и спустя рукава, расстаралась с усердием и от души и вновь выдала чуть ли не целое журналистское расследование.

Ну и, естественно, снова получила по полной от начальства… и приглашение работать ассистентом на другой канал, посерьезнее и солиднее того, где она отчаянно трудилась до сих пор.

– Почему? – спросила Ася у руководства канала, пригласившего ее на собеседование.

– У вас потрясающие данные для репортера: камера вас обожает, а вы не просто не боитесь ее, а совершенно органичны в кадре, и этот ваш голос, модуляции и интонации, полное ощущение присутствия, доверительности. Редкий врожденный дар.

Вот так. Такой оказался неожиданный расклад.

На новом рабочем месте Ася пару раз съездила на «затыкание дыр», сняв короткие проходные дежурные репортажики без особого напряга и, в общем-то, ни о чем.

И снова вмешался случай.

В новостной команде произошли какие-то там кадровые пертурбации – кто-то улетел в командировку без своего постоянного оператора, кто-то заболел, кто-то поменялся, – и в результате Асю отправили срочным порядком снимать актуальный новостной репортаж об одном сложном дорожном участке, где регулярно скапливались пробки из-за неправильной организации движения и ужасного состояния самой дороги, вызывавшие головную боль у всего районного и даже столичного начальства.

Тема была актуальной, потому как в тот день по всем каналам и передачам прошла волна репортажей об ужасном состоянии дорог на отдельных участках с разгромной критикой одного дорожно-строительного треста. Заказной, не заказной материал, бог знает, скорее всего первое, но в таких случаях ни один новостной канал не имеет права отставать от общей шумихи, вот Асю и направили самым спешным порядком «затыкать прорехи».

И, на всякий случай, отрядили вместе с ней режиссера, чтоб направлять барышню, а в случае надобности – останавливать ее разбушевавшееся рвение, и дали им одного из лучших операторов канала. Тот посмотрел на Асю с большим сомнением, как на дебиловатую девочку, от которой можно ожидать любой подставы, и распорядился:

– Вот что, девонька, давай сделаем так: я выберу место для съемки, подводку коротенько прочтешь, потом за кадром текст наговоришь. Быстро снимаем – и назад.

Собственно, она и сама рассусоливать не собиралась, тем более ехать предстояло далеко, почти к МКАДу, действительно на очень поганый участок вечно запруженной дрянной дороги, где постоянно что-то начинали ремонтировать и так же внезапно останавливали ремонтные работы, забыв убрать ограждения.

Задерживаться там совершенно не хотелось, посему в дебаты с гонористым оператором Ася вступать не стала, кивнула неопределенно, что, мол, согласна, и все.

Конечно, там была не то чтобы пробка-пробка и кошмар, но плотное скопление машин в самом неудобном месте дорожной развязки. Нервные водители гудели клаксонами, особо нетерпеливые высовывались из открытых окон, что-то крича и размахивая руками, и все это на фоне весенней грязи – картина настолько непривлекательная, что хотелось как можно скорей свалить отсюда подальше в уютное тепло.

Ася, медленно двигаясь вдоль дороги, так, чтобы в кадр полностью попадала картина затора на развязке метрах в пятидесяти у нее за спиной, произносила текст подводки. Сбилась раз – повторили проход, снова сбилась, оператор матюкнулся и высказался в том ключе, что даже обезьяна уже запомнила бы текст.

Вышли на исходную позицию и начали снова. Третий раз получилось без сбоев, и Ася, довольная собой, уже заканчивала произносить текст, когда у нее за спиной внезапно грохнул мощнейший взрыв…

От неожиданности и с перепугу она интуитивно присела и втянула голову в плечи, и ее ощутимо так качнуло вперед взрывной волной. Что-то истошно кричала режиссер Лена, оператор же продолжал снимать, а сзади творилось невообразимое.

Ася выпрямилась, развернулась и увидела безумную картину – в самом центре злополучной развязки полыхал факелом какой-то автомобиль, рядом, перевернувшись набок, лежала маршрутка с обуглившимся боком, несколько машин вокруг горевшей машины силой взрыва покорежило и отбросило на другие, рядом стоявшие, и нарастающим воем, сливаясь в один гул, начали доноситься ужасные крики людей…

Ася, преобразившись в секунду, резко развернувшись, кинула микрофон перепуганной насмерть Лене, махнула оператору, чтобы он следовал за ней, перескочила через оградительный дорожный отбойник и побежала в эпицентру взрыва.

– Куда?!! – истерически заорала Лена.

Ася не обернулась – все, игры в кино закончились, началась жизнь и смерть, – все, она уже работала.

Ворвавшись в нараставшую толпу людей, которые подтягивались к месту взрыва, Ася неким особым командным тоном, действующим безотказно, прокричала свое привычное в экстренных ситуациях:

– Так! Медики есть?!

– Я! – поднял руку какой-то парень и, пробравшись к ней, представился: – Максим, студент, пятый курс, лечфак.

– Я! – отозвалась женщина лет сорока и тоже направилась к Асе, по дороге уже прокричав: – Ира. Медсестра.

Нашлась еще одна медсестра, совсем молодая девчушка.

– Так! – собрав их возле себя, принялась руководить Ася. – Мужчины! – прокричала она призыв в толпу. – Нужно срочно и грамотно проводить эвакуацию раненых и пострадавших.

Через пять минут благодаря воле и спокойной уверенности Аси и нескольким мужикам с явными лидерскими качествами людей, умеющих руководить, подошедшим и вставшим рядом с ней, удалось упорядочить и наладить процесс оказания первой медицинской помощи, эвакуацию и сортировку пострадавших, были организованы добровольцы и начаты продуманные действия.

Из машин люди приносили аптечки, отдавая их Асе и ее помощникам, кто-то принес крепкий алкоголь, какая-то женщина отдала иголки с нитками. Пострадавших старались извлечь из поврежденных машин, в первую очередь из маршрутки, полностью забитой пассажирами. Легко раненных и контуженных, по распоряжению Аси, отводили и усаживали в одном месте на какие-то тюки и тряпки, спешно накиданные из машин прямо на проезжую часть, помогали женщины, поили водой, перевязывали раны, пострадавших средней тяжести устраивали и клали рядом, тяжелыми же занималась Ася и ее помощники.

– Этого к средней тяжести! – распоряжалась она, затянув жгут на ноге у мужчины. – Ира, время отметь и сунь бумажку за жгут!

– Шей, Максим! – кричала Ася. – Шей! Что ты боишься, он кровью истечет!

– Антисанитария же полная! – не мог переступить через вбитые в институте принципы студент.

– Не зашьешь – умрет чистым, но по всем санитарным нормам! – материлась Аська и орала на него: – Коньяком и перекисью обработали, потом противостолбнячную вколют! – отодвигала его и шила сама.

И переходила к другому тяжелому. И делала, что могла, не слыша воя приближающихся сирен, не отвлекаясь, сосредоточившись только на деле – реанимировала, шила, сортировала…

Первые машины ГИБДД и «Скорой помощи» смогли прибыть через сорок минут… но им было не проехать с ходу через образовавшуюся пробку. Медики прибежали своим ходом, предоставив машинам пробираться через заторы при помощи гаишников.

Прибежали и сразу же опытным взглядом оценили обстановку и идентифицировали Асю как руководителя спасательной операции. Она, представившись своим медицинским званием, четко отрапортовала по каждому пострадавшему, которому она успела помочь.

И когда уже несколько подоспевших бригад «Скорой помощи» перехватили у добровольцев инициативу и занялись потерпевшими всерьез, Ася тяжело поднялась на ноги с асфальта, уступая место медикам, отошла туда, где стояла заторможенная режиссер Лена, все прижимая к себе микрофон и наблюдая за всем происходящим совершенно потрясенно, с выражением застывшего ужаса на лице.

Ася забрала у нее микрофон, осмотрелась вокруг, заметила оператора, продолжавшего снимать на месте происшествия, и направилась к нему.

Тут уж и милиция подоспела, оцепив место происшествия и выставляя за ленточки всех лишних, в том числе и их оператора Игоря.

Вот на полпути они и встретились – Ася с микрофоном и вышедший за ленту оператор с камерой. Она махнула ему определенным жестом, означающим – снимай, он посмотрел на нее непонятным, долгим взглядом и включил камеру.

Ася, перепачканная с головы до ног кровью, особо ярко выделяющейся на ее светлой стильной курточке, в изгвазданных в дорожной грязи джинсах, держа микрофон, говорила ровным голосом, глядя в камеру:

– Прибывшие на место спасатели и представители внутренних органов пока не могут классифицировать случившееся как криминальный или несчастный случай, или тяжелое дорожно-транспортное происшествие, а также назвать точное число пострадавших. В ближайшее время специалисты дадут свои оценки в официальном заявлении. Ася Волховская, Игорь Емельянов и Елена Игнатова. Москва.

И опустила микрофон.

Тяжело переступая, Ася добрела до обочины и села на влажную, грязную землю в сухих проплешинах высохшей прошлогодней травы. Рядом опустился Игорь, пристроив свою драгоценную камеру себе на колени.

– Ты чокнутая, Волховская, – констатировал он очевидный факт. – Ты хоть понимаешь, насколько это непрофессионально? Репортер не имеет права принимать участие в событиях, которые освещает. Ты можешь влезть в самую гущу, в самое пекло, но только для того, чтобы держать микрофон и произносить в него текст. И все! Ты никогда ни на чьей стороне и ни в чем не имеешь права участвовать, это первый закон любого корреспондента, Волховская.

– Да по барабану тульскому, плевать, что он там должен, – устало ответила Ася. – Я медик и знаю, что должна делать в подобных ситуациях: оказывать людям помощь. Все.

– Ты полезла в центр теракта, это…

– Это не теракт, – замученно-охрипшим голосом оборвала она его и объяснила: – Не было множественных ран от поражающих элементов.

– Откуда ты знаешь про элементы? – сбился с назидательно-поучительного тона обескураженный оператор.

– Сталкивалась, – неопределенно ответила девушка.

– Нет, ты чокнутая, – снова повторил Игорь, но уже с явной уважухой в голосе. – Но сегодня я снял свой самый забойный репортаж благодаря тебе. Такие кадры… – и вынес вердикт: – Я буду с тобой работать.

– Вот спасибо, – усмехнулась с сарказмом Ася. – Вопрос лишь в том, захочу ли я с тобой работать.

Как потом выяснилось, Ася была права – никакого теракта не было, а один придурок вез к себе на дачу в багажнике незакрепленный газовый баллон, который сильно подтравливал, и в режиме езды «дергаемся на месте» баллон стукнулся, по всей видимости, обо что-то железное и… Ладно бы придурок сам погиб глупой смертью, но ведь и люди погибли, а сколько пострадало…

На следующий день Ася проснулась знаменитой. Ну, и оператор Игорь Емельянов, разумеется, только тот стал звездой в телевизионных кругах специалистов, а Ася чуть ли не во всем мире. Ее репортаж, понятное дело, с некоторыми купюрами, без лишней натуральности страшных кадров, пронесся по всем информационным каналам страны, и его купили самые крупные мировые агентства.

У телевизионщиков это считалось великой репортерской удачей, небывалым фартом – оказаться именно в том месте и в то время, где происходит мощное событие.

И Асе просто некуда было деваться от этой славы и новых реалий своей жизни, последовавших за ней.

Через три месяца Ася, неожиданно став признанным репортером новостного канала, с Игорем и съемочной группой попала в новое происшествие и прямо во время съемок репортажа.

Их отправили освещать природные аномалии, происходившие в Европе, где в нескольких странах случилось небывалое наводнение, вызванное сильнейшими затяжными ливнями, в то время как в другом регионе Европы люди задыхались от жары.

Они отсняли качественный материал в одном из регионов Италии и переехали в Испанию, в самую пострадавшую провинцию. Снимали много, наводнение все продолжалось, а дожди все лили и лили.

Выбрали впечатляющую картинку – двухполосный автомобильный мост, снесенный напрочь вместе с опорами в самом центре. Не рухнувший, не подмытый и обрушившийся, а просто две части, оставшиеся от моста по двум берегам реки, и полностью исчезнувшая центральная часть, а под ней – дико бурлящая, грязная вода, несущаяся вниз. Прямо иллюстрация апокалипсиса.

Игорь нашел великолепный ракурс, Ася произносила текст подводки, начав метрах в трех-четырех от зияющего провала, медленно шла на оператора. Игорь так же медленно отступал, режиссер с ассистентом держали его за специальный ремень, закрепленный на талии, направляя движение, отступая сзади вместе с ним и подстраховывая. В какое-то мгновение Асе почему-то пришлось напрягать голос, перекрывая уже не только громкий шум воды, но и какой-то непонятный нарастающий гул.

Краем глаза она заметила, как неожиданно исказилось ужасом лицо ассистентки режиссера, и та прокричала, широко разевая рот, словно в замедленной съемке:

– Беги!!!

Ничего не успев сообразить и понять, не от ума, а от сработавшего инстинкта Ася рванула вперед, продолжая что-то говорить и кричать в микрофон, Игорь, которого изо всех сил тащили за ремень рванувшие бегом режиссер и его помощница, отступал спиной назад, торопливо переступал ногами, но все же продолжая снимать…

Все это было похоже на какой-то бешеный сюр, на какое-то сильно авторское кино со сложным, понятным только больному режиссеру сюжетом. И Аська все бежала и произносила текст, не отдавая себе отчета, что кричит в микрофон, а сзади стремительно нарастал и ширился пугающий до ужаса гул и грохот.

Таким вот порядком они и выскочили с этого злополучного уцелевшего куска моста и остановились. Ася, почувствовав, что опасность миновала, бодренько заканчивала произносить какую-то отсебятину, заметила очередной раз изменившееся выражение лица теперь уже у обоих: и у режиссера, и у ассистента разом, их расширяющиеся от ужаса глаза, смотрящие куда-то ей за спину, и в следующее мгновение что-то, сильно заскрежетав, грохнулось сзади с такой силой, что содрогнулась земля, и что-то резко ударило Асю по касательной по пяткам.

Больно, между прочим.

Вот тогда она и повернулась и с перепугу забыла, что надо дышать.

Моста больше не было, а оставшаяся от него огромная железная балка – одна из двух, которые держали на тросах всю конструкцию, – лежала прямо у ног Аси, и один из толстенных металлических тросов, как щупальца какого-то монстра из фантастического фильма, который, падая, прошелся по Асиным пяткам.

Режиссер замер в шоке, ассистентка подвывала со страху, а бледный как полотно Игорь матерился, но показывал ей большой палец.

А когда Ася посмотрела материал, то материлась уже она, перетрухнув по полной, с запоздалым ужасом осознавая, что самым реальным образом чуть не погибла. Как выяснилось позже, наверху, в горах, прорвало какую-то дамбу, и огромная волна, набирая скорость, понеслась вниз, сметая все на своем пути, в том числе и остатки моста через реку.

И кадры, запечатлевшие несущуюся со скоростью литерного поезда огромную, коричневую от земли и грязи волну выше человеческого роста, от которой убегает Ася, а в это время за ее спиной как ножом срезает кусок моста, снова пронеслись по всем каналам как российских, так и зарубежных информагентств.

Как шутят телевизионщики: «Съемка окончена, унесите всех».

Потом появился Семен Галантов и начал активно направлять Асю в нужном ключе, обучать и двигать вперед. С его протекции ее и Игоря перевели на федеральный канал, поскольку работать с другим оператором Ася отказывалась категорически.

И началась работа в качестве корреспондента и репортера, обучение, приобретение навыков, профессионализма, как наставлял ее Семен:

– Самое важное – найти свою органику в деле, найти себя самого, а технику можно наработать после того, как ты почувствовал, понял и ощутил себя в нем, – и махал рукой, – а тебе и искать и чувствовать не надо, у тебя редкий врожденный дар к этому ремеслу, а к нему бонусом голос и умение разговаривать с людьми.

Ну, разумеется, что не каждый третий репортаж и даже не каждый десятый и пятнадцатый попадали в «прямые эфиры», но достаточно часто.

Следующий нашумевший репортаж получился, когда они снимали в Египте что-то вроде расследования о так называемом «нелегальном» туризме, то есть о некоторых сомнительных, а порой слишком опасных развлекательных услугах, предоставляемых состоятельным туристам частным образом, официально запрещенных правительством.

И внезапно оказались в центре силовой операции, проводимой совместными силами Интерпола и местной полиции по задержанию целой банды, переправлявшей через Египет украденных или обманутых девушек в бордели восточных стран.

Их группу заподозрили в сообществе с бандой и самих чуть не задержали, пришлось что-то объяснять, предъявлять документы и связываться с властями, давшими разрешение на съемку, было шумно, непонятно и очень, очень страшно.

Потом был День Армии и Флота, когда они снимали в Охотском море и выходили в дежурный рейд на военных сторожевиках, и тут объявили боевую тревогу и их боевой корабль погнался за нарушителями, вторгшимися в наши воды. Получилась настоящая гонка, и постреляли немного. И сердце-то так сильно поекало от страха.

Игорь ходил гоголем, довольный своей работой, руководство каналом тоже было в приподнятом настроении, а Ася – с очередным поздравлением и нехилым стрессом.

Зрители ее обожали. Ася имела в себе две взаимоисключающие ипостаси: с одной стороны, некую определенную звездность, дистанцированность, никого не допуская в свое личное пространство, а с другой – она была своя, родная, которая кинется спасать и выручать, когда понадобится, и при необходимости так расщелкает нерадивых чиновников, так пропесочит их в интервью, что те краснеют, а некоторые так и вовсе лишаются своих насиженных кресел.

Для людей она была своя звезда, которая всегда за них, за правду и справедливость, зрителям она рассказывала своим поразительным, проникновенным голосом с экрана о жизни так, что казалось: она рассказывает о них самих.

Ее убойные репортажи, ее высказывания и фразы из подводок и закадрового текста разлетались на цитаты в YouTube, срывая миллионы лайков.

И так все последовавшие годы. Почти девять лет на телевидении, в течение которых она закончила институт, получив профессию режиссера телевизионных программ, вышла замуж и развелась, заработав к тридцати пяти годам седину, периодически нападавшую бессонницу и иногда кошмары по ночам, когда снились ей те моменты, в которых только чудо отделяло ее от гибели.

– Я вот точно поседел и потерял лет десять жизни, когда смотрел эти твои знаменитые репортажи, – признался Ярославцев.

– Да я тоже не бабочкой по ним порхала, – откровенничала Ася. – Всегда страшно было. Всегда. А потом накатывает тяжелый, как говорится, «отходняк», и долго еще снится ночами, как совсем рядом произошло что-то страшное, гибельное.

– И нужно ли тогда тебе это? – осторожно спросил Василий, боясь прикасаться к этой теме. – Может, сменить занятие, пока ты не стала, как говорится, «инвалидом своей вредной профессии»?

– Вот мы и подошли к самому главному, – вздохнув, задумчиво покивала Ася, погрузившись в свои размышления.

Первый, что называется, «звоночек» она уловила где-то полгода назад, когда поймала себя на мысли, что совсем не хочет возвращаться домой и на работу.

Ася была в отпуске. Там, где очень любила бывать, – в одном небольшом испанском городочке, расположенном вдали от всех туристических шумных и разрекламированных мест, где текла обычная размеренная жизнь местных жителей, где даже время замедлялось, застывая в солнечных бликах на морской глади и лениво плавясь на разогретых скалах.

Уже несколько лет подряд Ася приезжала сюда дней на десять, иногда на две недели, снимала один и тот же домик у замечательной хозяйки, хлопотавшей над ней, как родная бабушка. Он стоял в некотором отдалении от скопления других домов, на возвышенности, и из его окон и веранды открывался совершенно фантастический вид на море, бухту и скалы.

Обычно к концу отдыха Ася начинала строить планы, прикидывала, какой можно предложить руководству интересный новый проект, что-то записывала и обдумывала, созванивалась с коллегами, а в этот раз так неожиданно и резко вдруг поймала себя на том, что совершенно не хочет уезжать, что тягостно думать о возвращении на работу.

Дальше – больше. Когда она вернулась в холодную Москву, ей прямо-таки пришлось себя заставлять, тащить и уговаривать идти на работу. И Ася понимала, что в ней что-то сломалось, перегорело, какой-то предохранитель внутренний слетел к лешей бабушке, а без него отказывалось работать и все остальное.

Случилось что-то непоправимое, и уже ничего невозможно было изменить.

Может, надо было посоветоваться и поговорить с Семеном, но он в тот момент был по маковку в новой увлекательной интриге по смене власти и руководства, в которую влез, выторговывая себе будущие теплое местечко и награды, носился с горящими глазами большевистского заговорщика по всей Москве, вел бесконечные тайные переговоры с людьми из первого эшелона власти.

А Асе всегда были совершенно неинтересны и по большому счету до лампочки телевизионные интриги, подковерные игры, борьба за выживание и драки за шоколадное место. Она всегда была как бы особняком, в стороне от этой составляющей любой профессии, не потому, что «вот я какая фифа» и не потому, что за спиной стояла защита в лице Семена, нет, а по очень простой причине – она не настолько зависела от дела, которым занималась, чтобы прямо вот жить и дышать только им, и видеть себя только в нем, и с убийственным ужасом думать о том, что можешь его потерять. Может, в силу того, что так и не нашла до сих пор того самого главного дела своей жизни? Бог знает, но вот не кончится для нее жизнь с потерей этой работы. Да с потерей любой работы не кончится.

А еще Ася осознала неприятную, но, видимо, неизбежную вещь – она не хочет и уже не может делиться с Семеном своими переживаниями, да, собственно, никогда особо и не делилась.

А теперь и вовсе что-то изменилось в ней бесповоротно и окончательно.

У психологов это называется красивым термином: профессиональное выгорание и внутренний износ.

Наверное. Но по большому счету ей по барабану, главное, что она четко осознала, что ей перестало быть интересным дело, которым она занималась, и навалилась какая-то тяжелая внутренняя апатия по поводу работы, да и жизни в целом. И ничего не хотелось. Совсем.

Она еще и потому тогда рванула в буран, что не могла больше смотреть в глаза Игорю, еще и потому, что знала, что будет делать дальше.

Игорь давно почувствовал, что с ней происходит что-то неладное, еще раньше, чем она сама сформулировала это себе, и все чаще задумчиво заглядывал ей в лицо. И Ася мучилась этим его пониманием грядущих перемен ужасно и не знала, как ему объяснить и сказать.

Меньше всего на свете она хотела подвести именно его и осознавала, что именно это она и сделает. Для Игоря его работа, телевидение – это все! Вся жизнь, alter ego его сути, смысл его существования, и Ася в этой его жизни была близким, своим человеком, ее важной составной частью.

Да, они были очень дружны, и Ася стала родным человеком даже для его семьи: жены Лены, детей и его родителей, живших за сто с лишним километров от Москвы, замечательных людей, к которым они частенько вместе заваливались в гости, но это не было той причиной, которая могла бы ее остановить, – нет. Она уже приняла решение. И она понимала, что Игорь ее, конечно, простит, но переживет ее уход как предательство и вряд ли когда-нибудь поймет.

Ведь для нее все не так, все не так.

Может, сказалась накопленная за годы усталость – бесконечные перелеты, жизнь в гостиницах, аэропортах и самолетах, города, страны, часовые пояса, и ты просто тупо не успеваешь восстанавливаться.

Уже несколько раз с ней происходил кошмар, когда она просыпалась в гостиничном номере и абсолютно терялась, не могла вспомнить, где она, в какой стране, в каком городе, сняли они уже репортаж или интервью или это только предстоит сделать и что или кого они должны снимать? Мозг был настолько перегружен сменой мест и потоком информации, что переставал воспринимать окружающую среду как постоянную.

И все последние месяцы в ней все нарастало некое раздражение на то, что она делала и чем занималась, раздражение на коллег, начальство, на вот такой стиль перегруженной жизни, и даже на Игоря с его фанатической преданностью работе, и росло желание окончательно прекратить эту деятельность.

И сегодня, когда они с Ярославцевым боролись на льду за жизнь девчушки, а Игорь снимал, она вдруг почувствовала такое тяжелое неприятие, какое-то просто физическое отторжение ненормальности этого процесса – продолжение съемки, когда здесь и сейчас умирает человек.

И поняла, что все. Выгорела. Хватит.

Съемка окончена, унесите всех!

– И теперь не знаю, что делать, – закончила Ася свой рассказ и поделилась наболевшим: – Вернее, что делать, знаю совершенно определенно, а вот как…

– И что будет, если ты прямо и однозначно заявишь о своем уходе? – осторожно спросил Ярославцев.

– Ну-у-у, – протянула она. – Никто не уходит с телевидения по собственной инициативе и желанию, это настолько редкие случаи, что они скорее подтверждают правило. И уж тем более не уходят востребованные, известные репортеры на пике своей славы. Телевидение – это особый мир, особое состояние души и привязанности, и человек, раз попавший в эту среду, заражен ею навсегда. Наверняка мое начальство сначала офигеет, потом начнет, разумеется, уговаривать, денег больше предлагать и славы, может, даже собственную авторскую программу, причем в прайм-тайм – высшее достижение репортера. А когда я не уговорюсь, сильно рассердятся. Могут так уволить, что меня не возьмут ни на один канал, разве что на региональный где-нибудь на Чукотке. А могут и в режиссерах оставить. Но как-то накажут точно.

– А ты хочешь режиссером-то?

– Сейчас нет. Вот сейчас, на этом этапе жизни, я не хочу никакого телевидения вообще. Может, пройдет время, что-то там во мне уляжется, я себя и попробую в этом амплуа. А пока даже не представляю, чем заняться и куда деваться…

Ярославцев встал из-за стола, подошел к ней, протянул руку, помог подняться и обнял ободряюще и нежно.

– Ну, ничего, – тихо сказал он ей на ушко. – Мы что-нибудь придумаем.

– Мы? – чуть отклонившись, вопросительно посмотрела она ему в лицо.

– Ну, конечно, мы, – подтвердил он и спросил в свою очередь: – Ну, а как еще?

– Да, – улыбнулась Ася, вздохнула легко, освобожденно и положила голову ему на грудь. – Действительно, а как еще.

Они заснули под утро, обессиленные, опустошенные и потрясенные мощью пережитых чувств.

Долго доверительно и иронично шептались, устроившись в кровати, и целовались коротенькими поцелуями, а потом незаметно провалились в сон, а проснувшись одновременно и непонятно от чего, соединились еще раз перед занимавшимся рассветом, когда самые первые, молодые, алые лучи солнца прорезали пространство комнаты и легли на разгоряченные их тела.

Проснулись поздно, долго копошились в постели, болтая о пустяках и перекидываясь ироничными фразами и шуточкам. Выбрались из кровати, завтракали в номере, подтащив стол к панорамному окну и балдея от открывающегося из него великолепного вида на Байкал.

На экскурсию они все же отправились. Вернее, как – их таки убедили и уговорили.

Уж каких там небылиц понарассказывали о них, пока они спали, но встречали Ярославцева и Асю, когда они спустились в холл отеля, как героев, кто-то даже принялся аплодировать.

Сегодня заступил на вахту другой администратор – солидный импозантный мужчина лет сорока пяти, сменивший на посту заботливую и любезную Веронику Михайловну, он и предложил поездку по Байкалу по самым живописным и прекрасным местам. С самым лучшим проводником, который расскажет то, что мало кто знает, и покажет самые удивительные красоты.

Понятно, что по ближайшим окрестностям, а не по всему Байкалу, являющемуся самым большим и глубоким в мире пресноводным озером. И самым красивым, с их точки зрения.

Администратор настолько вкусно рассказывал о поездке, так рекламировал того самого знающего проводника и то, что лично для них двоих спасательная служба дала разрешение на посещение некоторых закрытых для всех мест, что Ася с Василием не могли устоять перед широтой такого предложения.

И не пожалели ни разу!

Поездка оказалась непередаваемо прекрасной! То, что им показали, то состояние, которое они пережили, любуясь этой неповторимой величественной и мистической красотой, невозможно описать словами и объяснить.

По просьбе Ярославцева, в одном из особо величественных мест они остановились, выключили мотор автомобиля, вскарабкались на каменный уступ, нашли особо удачное смотровое место, сели и долго молча просто смотрели, впитывая в себя нечто неповторимое – силу и энергию этого места, мощь этой красоты.

Вот так и сидели, смотрели и молчали, очищая душу и разум, наполняясь чем-то необъяснимо высоким.

А вернувшись назад, поблагодарив искренне и от сердца всех, кто организовал им эту незабываемую поездку, поняли, что хочется продлить и сохранить подольше в себе навеянное Байкалом чувство. Даже не разговаривали – сели к панорамному окну, обнялись и молчали, продолжая все еще испытывать то удивительное состояние очистившейся и наполнившейся чем-то светлым и сильным души.

Разговорились позже, когда пообедали. Официант убрал стол и ушел, увозя тележку, они устроились на кровати, поверх одеяла, вытянув ноги, обнявшись.

– Твоя очередь рассказывать о себе, – напомнила Ярославцеву Ася.

– Тебе как, конспективно или расширенную версию автобиографии? – посмеивался Василий.

– Хотелось бы подробную ретроспективу, но сейчас можно и чуть более сжато, а потом ты будешь долго рассказывать и посвящать меня в детали, добавляя красок и отвечать на все мои вопросы, – снизошла Ася.

– Ну, у меня не столь насыщенная жизнь, как у тебя. А все достаточно прямолинейно и в общем-то просто, – скромно признался Ярославцев.

Как он уже упоминал, родился Василий в династической семье геологов. То есть его отец был геологом, доктором наук, отец его отца, дед Василия, тоже был геологом и доктором тех же самых наук и профессором, преподававшим долгие годы на геофаке. И прадед Василия тоже был геологом – он поступил в университет еще при последнем императоре России, а закончил его и занялся наукой аккурат в семнадцатом году.

Но революцию делали все же не дураки, и геологоразведку никто не отменял даже в то страшное время, хоть до двадцать четвертого года, пока власть полностью не установилась на всей территории страны, с этим были определенные трудности.

Прадед не сгинул, не попал в опалу и под «раздачу» тридцать седьмого года не угодил. Скорее всего, потому, что большая часть жизни геолога состоит в основном из длительных и ну очень далеких экспедиций в таких местах, где ничья нога не ступала.

Ничего, собственно, существенно и не изменилось в их профессии за эти годы, кроме разве что современной научной аппаратуры, применения новых высокотехнологичных методов поиска и анализа месторождений и пород, современной навигации и средств связи, ну и того, что группы забрасываются вертолетами, а не тащатся по тайге и тундре месяцами на лошадках.

А так – все как и было сто лет назад.

Работа геолога – это всегда дикие места, трудный походный быт и ежесекундное противостояние природным силам. Группа забрасывается вертолетом или на лодках, обеспечивается всем необходимым для автономного существования минимум на три-четыре месяца, а порой и на весь сезон, который, например, на Дальнем Востоке длится с марта по октябрь.

И вот вы топаете с места выгрузки на точку, ставите базовый лагерь, кухню и камеральню – это такая специально оборудованная палатка, где обрабатываются результаты полевых работ.

И вперед! Подъем в семь утра, руководитель ставит задачи на день, и геологоразведчики выходят на маршруты, к вечеру возвращаются, нагруженные по самое «не могу» образцами пород. Баня, ужин и хозяйственные заботы по лагерю, которые делятся на всех – дров запасти, воды наносить, участок убрать. И участвуют все без скидок на должности.

Ко времени отбоя они упахиваются так, что себя не помнят и еле ноги волочат, а с утра все сначала, и в неделю только один выходной. Такая вот каторжная работа.

А еще к этому трудовому подвигу плюсом «бонусы»: кровососущие насекомые, которым глубоко пофиг вся ваша навороченная современная химия – спасают только энцефалитные костюмы, накомарники и, как ни смешно, народные средства защиты, можно сказать, проверенные веками репелленты.

Ну и дикие животные, как же без них. Медведи, любопытные, агрессивные и крайне опасные, к тому же есть среди них и дурные, хотя медведь очень разумное и хитрое животное.

На случай встречи с ними у руководителя партии в советское время было ружье, теперь же разрешены только фальшфейеры, ракетницы и резкие свистки. Но опытные геологи знают, как правильно себя вести и избежать опасных встреч.

Какая там, на хрен, воспетая в бардовских песнях советских времен походная романтика, к лешей маме! После тяжелейшей изматывающей работы, необходимости выживать, часто в очень непростых погодных условиях, после реальной каждодневной борьбы «не цепляет» не то что романтика, а даже сказочной красоты природа, на созерцание которой не остается никаких сил.

Но почему-то поколение за поколением тащились мужчины их рода в эти непереносимые, тяжелейшие условия, в которых каждый день как подвиг, и несло их, неусидчивых скитальцев, и звала и не давала покоя неистребимая тяга к тяжелой, настоящей мужской работе.

Может, потому, что в этой суровой походной жизни выпадали редкие минуты отдыха, когда вдруг видишь, воспринимаешь всей душой красоту тайги, и замирает она, душа твоя, и происходит нечто настолько сильное с тобой в эти моменты, когда чувствуешь полное единение с природой и меняется что-то внутри, и ты меняешься, соприкасаясь с чем-то высоким, непонятным, пробирающим до восторженной слезы…

А может, потому, что приходится преодолевать в себе инертность, страх и глупость, доказывая самому себе, что способен на многое, что мужик и умеешь отвечать за себя и людей и делать то, что должно. А может, нравится тот колоссальный жизненный опыт и практические навыки, закрепляющиеся навсегда в тебе на уровне рефлексов, опыт выживания в диких условиях и умение сливаться с природой, слышать и чувствовать ее.

Бог знает, но поскитались по стране Ярославцевы и истоптали ее в самых непроглядных и далеких уголках знатно.

Первый раз отец взял с собой Василия в экспедицию, которой руководил, когда тому исполнилось двенадцать лет – в восемьдесят седьмом году.

Мама, понятное дело, грудью встала, не пуская сына, отец ее долго уговаривал. А Василий написал письменное обязательство соблюдать все меры предосторожности и слушаться отца беспрекословно. В перечень обещаний вошли также пункты про питание, профилактику простудных заболеваний, теплую одежду и обязательную гигиену. С отца же была взята отдельная расписка, в которой тот обещал при угрозе здоровью сына немедленно отправить его домой на Большую землю.

Дата и роспись.

Расписка с обязательствами осталась маме, и это обстоятельство дало Василию повод многое из перечисленного в ней забыть сразу после выхода из дома. Отец же свое слово держал железно, но бог миловал – никаких угроз здоровью Василия в той экспедиции не случилось.

Пацана приписали к кухне и поставили помощником повара, что легкости бытовой не обещало ни разу, а ровно наоборот – подразумевало тяжелый изматывающий труд.

С тех самых двенадцати лет он регулярно каждый год ходил с отцом с геологическими партиями, возмужал раньше срока, раздался в плечах, налились силой мышцы. Девчонки-одноклассницы умирали от влюбленности в загорелого, сурового и не по годам взрослого Ярославцева, обладавшего к тому же зрелым чувством юмора и иронией.

Так и проходил до своего поступления на геофак в девяносто втором году, в котором вся российская и советская наука была окончательно, бесповоротно и победно уничтожена.

НИИ, в котором работал отец, стыдливо, без громких объявлений о капитуляции и особых предупреждений закрыли, предложив, правда, самому Степану Юрьевичу какую-то тухлую альтернативу его должности в другом, не профильном институте.

– Идиотизм и предательство! – бушевал отец. – Чистое предательство высшим руководством страны! Как можно напрочь загубить науку? Как? Надо быть полным имбецилом, чтобы не понимать простой истины, что без фундаментальной науки, без серьезной работы ученых не будет никакой страны! Вообще! Придаток сырьевой для «великого» доброго дядюшки Сэма и Европы!

Он был во всем прав, давая оценку тому чудовищному развалу науки, который происходил в начале девяностых годов. Была у Степана Юрьевича и иная альтернатива трудоустройства, как и у большинства ученых того времени, – предложение и возможность уехать и устроиться в Европе и Америке. Звали и весьма настойчиво обхаживали. И снова он беспредельно возмущался:

– Я не лекарство от рака изобретаю, чтобы работать на все человечество, а занимаюсь геологией! Геологией! На страну свою проработал всю жизнь, и отец мой на нее работал, и дед! Наверное, не для того, чтобы с голодухи продаться противникам. А они нам противники! Хоть мы сейчас и целуемся с ними взасос! А геология – это стратегическая наука!

И тут он был прав.

Для ученого такого уровня, как Степан Юрьевич, да еще и династической крепкой закваски, развал отечественной науки был глубоко личной трагедией, просто ужасной какой-то обидой: как же так? Ну как?!

Что, совсем не нужна наука стране? Совсем?

Ведь геология – это очень, как бы сказать, прикладная наука, нацеленная на будущее.

Любая геологическая разведка – это составление карт месторождений и ископаемых, на основе которых производится и планируется разработка месторождений через десять-двадцать, а то и тридцать лет.

Объемами разведданных, собранными и систематизированными в семидесятых-восьмидесятых годах, пользуются до сих пор, но комплекты геологических карт, составленных тогда, уже сильно устарели, а деваться некуда, и ими пользуются до сих пор.

А потому что больше пользоваться нечем! Нечем! Потому что в девяностых годах картрирование и геологоразведка были полностью прекращены! Полностью! Вообще осознать такую херню ни один нормальный человек не в силах – сносит крышу! Чтоб всем правителям нашим и деятелям кремлевским того времени – ну, понятно, – от души прилетело!

И все! В том смысле, что хрен вам – нет у вас никаких данных, и восстановить тот необходимый прирост геологической изученности территории и шельфа невозможно, поскольку случился полный провал в девяностых, и задела на нынешнее время нет, пустота!

Степан Юрьевич это прекрасно понимал, и сердце у него рвалось от такой тупой несправедливости и недальновидности, идиотизма и откровенного предательства. Ну еще и обида заела – ах, вам не нужны ученые, да и хрен бы с вами, грузчиком пойду работать, спекулянтом каким-нибудь!

Но до крайностей не дошло, слава богу.

Именно в тот, самый тяжелый, самый трагический, переломный и безысходный момент обратились к нему за консультацией… не поверите, смешно – «братки».

Да-да, совершенно конкретные братки, натуральная ОПГ, вернее, заместитель лидера одной из самых известных группировок. И проконсультировать надо было даже не его, а жену главаря этой банды на предмет дословно:

– Хочу «альпийскую горку» на участке сделать, вот и скажите мне, какие камешки лучше там положить, чтоб красиво и дорого смотрелось, чтобы не была дешевка какая-нибудь левая.

Степан Юрьевич в первый момент даже несколько растерялся от подобного вопроса. Но повезло – рядом находилась верная и мудрая жена, которая сразу же сообразила, о чем, собственно, идет речь и то, что им выпала уникальная возможность немного заработать.

Правда, не без большого риска – все-таки бандиты люди нервные. А что делать? В те годы без риска только кошки плодились, а все остальные граждане страны выживали под пулями и реформами, как могли.

Мало того, что Валентина Николаевна была женщиной умной, она, на минуточку, закончила биофак МГУ, кафедру высших растений, была биологом по профессии, ученым, и ходила с мужем не в одну экспедицию в качестве повара, параллельно занимаясь своей наукой, так что умела выживать и трудностей не боялась.

Она совершенно однозначно уверила дамочку, что они с мужем создадут им такую горку на участке, что все ее подруги помрут от зависти.

Последний аргумент, про померших подруг, интересовал барышню куда больше, чем наличие самой «альпийской горки».

Понятное дело, что в девяносто втором году мало кто в стране знал, что такое эта самая «горка» и как ее обустраивать, но пришла такая западная мода, и тут хочешь не хочешь, но заимей свою собственную «альпийскую горку», если ты человек состоятельный, а не нищеброд какой.

И Степан Юрьевич, наняв рабочих за не самые большие деньги, в сотрудничестве с Валентиной Николаевной устроил такую горку тому авторитету, что хозяйка пищала в прямом смысле и достаточно долго от восторга, да еще и подпрыгивала от чувств.

И им заплатили столько-о-о, что обалдело все семейство. Прямо немая сцена из дешевого боевика – пачки долларов на кухонном столе, и они втроем в шоке сидят и смотрят на эти деньги.

Тут надо упомянуть два важных момента: первый – понты в той среде, для которой расстарались природным ландшафтом Ярославцевы, были одним из идеологических фетишей. И второй – текучка кадров, некая ротация в бандитской среде была в те времена столь высока и стремительна, что заказчики менялись достаточно быстро.

Поэтому практически через неделю подруга еще одного авторитета заказала Ярославцевым на своем участке «такую же горку, но круче, чем у той лахудры». У этой дамочки бойфренд, то бишь ее мужчина, он же авторитет еще одной группировки, был на всю голову больной, к тому же и наркоман.

Страшно было работать. Авторитета то и дело, что называется, «клинило», и в любой момент он мог вытворить что угодно.

И если на первый объект родители брали работать с собой и Василия в помощь, то сюда сына не взяли – реально боялись за жизнь.

Обошлось. И даже с неожиданной прибылью – так авторитету понравилось то, что они сделали. Больше всего его впечатлила отдельная ротонда в розах, лично для него сделанная, из которой открывался замечательный вид на реку, и он отвалил им сверх оговоренной цены чуть ли не двойную оплату.

Вообще-то по лезвию ходили, каждый день неизвестно чем мог закончится. У братков жизнь, безусловно, яркая, но короткая и сильно нервная, психика расшатана и неустойчива – что-то не понравилось, возникли подозрения на пустом месте и… вариантов немного – от нежного «обматерили и по мордасам надавали» до радикального «убили с предварительными ласками».

Но Бог миловал – обошлось, повезло. На самом деле повезло.

А поскольку в те времена срастание бизнеса, криминала и власти было почти официальным, а зарождающиеся первые олигархи в своих понтах не уступали браткам, то в очень скором времени на Ярославцевых посыпались заказы один круче другого.

Вот с этого и начался их бизнес.

Валентина Николаевна год проучилась в Англии в школе ландшафтного дизайна, мотаясь туда-сюда, совмещая учебу и работу по заказам, Степану Юрьевичу же пришлось одновременно и горки создавать, и в Подмосковье устраивать производство по обработке и распилу камней, а заодно подыскивать место под питомник.

Василий же учился и каждую свободную минуту помогал родителям, копал и камни ворочал, и даже освоил управление стрелой подъемника на спецтранспорте, который приобрел отец для их зарождающейся фирмы.

А на четвертом курсе Ярославцев-младший отправился в экспедицию на весь сезон.

Да-да, были и тогда геологические экспедиции, только весьма узконаправленные – только поиск и разведка нефтяных и газовых месторождений и залежей. И финансирование имелось – частное.

Специфика несколько иная, не та, к которой привык Василий, и организация экспедиций другая, но все остальное как обычно: тайга, тундра, комарье, гнус и мошка, болота непролазные и тяжеленный труд.

Зачем-то ему это было надо. Он и сам бы не мог ответить на этот вопрос, но два сезона подряд ходил в геологоразведку.

Окончил институт и, по настоянию отца, поступил в аспирантуру, Степан Юрьевич мечтал и тайно надеялся, что, может, сын продолжит династию ученых, когда-то же правительство поймет жизненную необходимость науки для страны, пусть не это, так следующее.

Василий отца не разубеждал, но оптимизма его не разделял, хотя в аспирантуру пошел – ну, хочет отец видеть его ученым, ну будет он ученым. Ему не сложно и даже интересно. Хотя… девяностые, какие там ученые! Смешно до горьких слез.

Однажды у них с отцом состоялся неожиданный ночной разговор, который Василий запомнил на всю жизнь. Он застал сидевшего в кухне за столом отца, крепко задумавшегося о чем-то совсем не простом над чашкой с остывшим чаем.

Разговорились, Степан Юрьевич высказывал наболевшее: о потерянной, загубленной науке, о ситуации в стране, о предательстве и откровенной продажности правящей верхушки, слившей страну, делился своей болью. А потом вдруг задумался на мгновение и сказал странную мысль:

– Это разрушительно до дна, до основания, но возможно, это именно то, что нужно стране для того, чтобы переродиться, начать жить в новой реальности, подняться и стать сильней.

Василий обалдел и принялся возражать, приводить аргументы, а отец тогда произнес неким особым, исповедальным тоном свое выстраданное:

– Самое сложное, сын, это понимать свое время. И принимать. И жить в нем, оставаясь человеком.

Василий учился в аспирантуре, писал кандидатскую, но большую часть времени помогал родителям в становлении их нового бизнеса.

Ездил то с отцом, то с мамой по всей стране в поисках интересных каменных фракций и валунов и растений для их питомника, участвовал в согласовании с местными властями на вывоз, подписании договоров, нанимал рабочие бригады – во всем принимал участие, попутно все-таки умудрившись защитить кандидатскую диссертацию на радость отцу.

В девяносто восьмом родители сдали один за другим два объекта, за которые с ними расплатились валютой, принялись за разработку плана по новому заказанному объекту, и тут случился дефолт.

Пересидели. Понятное дело, все заказы тут же пропали. А через пару месяцев Степану Юрьевичу один знакомый предложил купить у него по бросовой практически цене недостроенный завод по производству керамической плитки в ста с лишком километрах от Москвы.

Поехали, посмотрели, посчитали, и отец спросил Василия:

– Возьмешься?

– Не понял? – переспросил сын.

– Для нас с мамой это не потянуть по силам и занятости: у нас цех обработки и питомник, которые требуют еще очень много вложений и развития. Но плитка, особенно добротная, тротуарная, это нам по профилю очень подходит и интересно с заделом на будущее. Возьмешься за этот проект? Доведешь завод до ума, запустишь? Ты тут будешь единоличный хозяин и директор в одном лице. Ну как?

– Ну, давай, – все же сомневаясь, согласился с неожиданным предложением Василий.

Сначала жил в райцентре, недалеко от завода, и катался каждый день, выезжая в пять утра, а возвращался за полночь. Понял, что это фигня, неудобно так, времени много забирает и сил, которые не беспредельны, и снял дом в ближайшем большом селе Красногорское.

Пришлось, конечно, брать кредиты, но завод он запустил через полгода, полный цикл – месторождение качественной глины, входившее в покупку вместе с производством, находилось рядом, оборудование было самое современное, качество продукции не уступало мировым брендам.

И начался новый этап – наработка покупателей и рынков сбыта.

Василий мотался по всему Подмосковью и ближайшим областям, предлагая свою продукцию, действовал достаточно смело и оперативно, отсекая конкурентов, порой пронырливо, по ходу учась быть жестким и расчетливым в бизнесе. Пришлось в процессе работы учиться еще и маркетингу, и управлению на собственных ошибках и достижениях.

Например, Ярославцев был одним из первых, кто начал давать продуманную и грамотную рекламу в Интернете.

Очень помогло то, что продукцию завода стабильно брали родители и их партнеры для своих заказчиков.

За два года Василий вывел завод на стабильные прибыли, расширил производство, освоил новые технологии, новые составляющие компоненты, отдал понемногу родителям вложенный ими в покупку завода начальный капитал. Одним словом, постепенно, наращивая обороты, стал серьезным производственником с постоянными покупателями и рынком сбыта.

Ярославцев сделался эдаким бизнесменом и, почувствовав себя крутым мужиком, сам себе нравился, такой деловитый, энергичный. Ему нравилась появившаяся возможность ездить в Европу и на дорогие курорты, покупать дорогие брендовые вещи, позволить себе машину высокого класса, пусть и в кредит.

Он словил то особое чувство, когда ты высоко себя ценишь и живешь с ощущением, что можешь многое себе позволить из того, о чем еще вчера, год-два назад даже и мечтать не мог. Что и говорить, гонору дурного в нем в тот момент было с избытком.

Он по-прежнему очень много работал, бесконечно много летал и ездил, занимаясь рекламой и продвижением своего товара, знал каждую гайку на своем заводе, каждого рабочего и его жизненные обстоятельства и проблемы, знал досконально все о своем детище и очень мало спал, но ощущал себя человеком, получившим некую статусность, которая слегка кружила ему голову.

На этих самых понтах и с ощущением своей исключительности Ярославцев и завел роман с потрясающе красивой девушкой девятнадцати лет с редким именем Виталия. Девушка приехала из небольшого городка в Брянской области, училась на менеджера в каком-то затрапезном третьесортном вузе, была достаточно умна для того, чтобы не пойти ни в какие модели, экскортницы и стриптизерши, а подрабатывала официанткой и занималась поиском себе крутого мужика.

На сильно крутого Василий при всех его заработках, статусах и достижениях пока все же не тянул, но умненькая и по-житейски расчетливая девочка грамотно рассудила, что мужик с перспективой – это куда как лучше, чем бандюган без оной или олигарх с ненормальной психикой, для которого люди – это мусор под ногами.

В общем-то оно и верно, да только одна была закавыка в ее расчетах – сам Василий. Девушка, без сомнения, произвела на него сильное впечатление своей настоящей русской красотой, да к тому же была достаточно сексуальной, в меру раскованной и, что немаловажно, не глупой пустышкой. Ему нравилось бывать с ней на людях, он прямо чувствовал эту свою фартовость и крутость, когда они входили куда-то: в ресторан, кафе, в клуб, в театр – и их пару долго провожали оценивающими взглядами, со значением покачивая головами вслед.

Что и говорить, вдвоем они производили сильное впечатление: оба высокие, стройные, он – со спортивной фигурой, с хорошими рельефными мышцами, с необыкновенного оттенка глазами, она – натуральная блондинка, красавица с ярко-голубыми глазами. Василий дарил Виталии качественные брендовые вещи, устроил через маму в крутой салон, и вскорости она приобрела настоящий лоск и шик. Но для него все это, в том числе и такая девушка, было некими атрибутами его успеха, достижений его ума и деловой хватки, это тешило гордыню и довольное эго.

А вот девочку он совершенно не любил, даже не был в нее влюблен и четко отдавал себе в этом отчет. Да, секс хорош, бесспорно, и поговорить с ней всегда было о чем, все-таки неглупая женщина – это здорово, и весь этот внешний шик их пары добавлял радости и тешил тщеславие, но вот не любил.

Виталия этот момент просекла достаточно быстро и выводы сделала для себя правильные, и уже через пять месяцев их романа уведомила Василия, что ждет ребенка, совершенно верно все просчитав.

Мужчины Ярославцевы хоть и не страдали приверженностью к морали, но глубокой мужской порядочности в них хватало с избытком и определенные правила жизни, обязательные для мужчин, воспитывались в них с детства.

Поэтому вопрос из разряда: «Что делать?» для Василия не стоял.

Они поженились, а через четыре месяца у молодых родился сын, которого назвали и по святцам и в честь прадеда Савелием.

Понятное дело, что встал вопрос с жильем – Василий большую часть времени проводил на заводе, Виталия с сыном в Москве, в доме его родителей, которые, в свою очередь, жили теперь в ближайшем Подмосковье, купив дом возле своего питомника и цехов, но в противоположном направлении от того, где находился завод сына, то есть между ними было больше ста семидесяти километров.

И получается, что молодая жена жила в Москве одна с ребенком, а муж мотался между заводом и домом. Первое время пожили так, пока жена заканчивала свою «бурсу», как обозвал с иронией этот институт Степан Юрьевич, и Василий приезжал в столицу при каждом удобном случае, в выходные и праздники.

Но через три года она получила-таки свой диплом, ребенок подрос, а у Василия начался новый этап модернизации и расширения производства, ввод новых технологий и расширение ассортимента, и он почти поселился на заводе.

Как-то это неправильно выходило.

И тут помог случай. Рядом с селом Красногорским, в полутора километрах от него, года два назад начал строиться коттеджный поселок с красивым названием Снегири. Не Рублевка, конечно, но и не садовое товарищество по шесть соток с домишками-курятниками. Тут строили достаточно дорогие и навороченные дома на больших участках, в которых селились в основном люди небедные из райцентра.

Вот один местный фермер Тарас, с которым у Василия наладились добрые партнерские и дружеские отношения, как-то и обратился к Ярославцеву с предложением. Дескать, его приятель из городских друзей купил в Снегирях участок и затеял дом строить усадебного типа, а когда дошло до отделки, мужик разорился, уж по каким причинам – не важно, но приходится ему срочно распродавать все свои активы, в том числе и этот недострой с участком.

Василий поехал посмотреть и… взял очередной кредит и купил его сразу. Вот только зашел на этот крайний в ряду участок, глянул на величественные сосны вокруг кирпично-деревянной коробки дома, на колонны у центрального входа и понял – мое. Все!

И как только завершили отделку кухни, одной комнаты и санузла на первом этаже и провели коммуникации, перевез сюда семью.

Да только не заладилось у них. Виталии эта сельская жизнь на выселках не понравилась сразу же.

– Не для того я из своей дыры уехала в Москву, чтобы теперь жить бог знает где, в деревне, в недостроенном доме, без нормальной цивилизации, магазинов и детского садика, наконец.

И проругавшись с мужем несколько месяцев кряду, собрала сына и вернулась с ним в Москву.

А Василий не сильно-то и удерживал: не нравится – езжай.

Так и жили: он впахивал на своем заводе, она жила в Москве, в родительской квартире с Савушкой, и Ярославцев продолжил, как и раньше, мотаться в Москву при каждой возможности.

Виталия, отдав сына в детский сад, устроилась на работу менеджером в большой холдинг, где, при ее-то красоте и стати, имела оглушительный успех у мужской части коллектива и делала быструю карьеру.

Виделись они с мужем все реже и реже – он пропадал на заводе и строительстве дома, она – на работе и с новыми знакомыми, в новом коллективе. Савушка все чаще проводил лето и все праздники с отцом в его доме или с бабушкой-дедушкой в их питомнике, а в пять лет так и вовсе переехал к ним жить в Подмосковье. А что в Москве-то делать, сказали Ярославцевы, у нас тут природа потрясающая, воздух, свои овощи-ягоды-фрукты, в помощники и няньку наняли.

Не получалось у молодых семьи, никак.

Понятное дело, что при таком раскладе у Василия вскорости появилась в райцентре любовница, до нее не сто с лишком километров ездить, а двадцать, да и зависала она в его усадьбе частенько на день-два, а то и на недельку, приезжая сама. Но и жена, усмехался Ярославцев, в основном верная, тоже зря время в Москве не теряла, это он уж понимал.

Усадьба же строилась потихоньку, дела двигались, производство развивалось. Василий освоил выпуск керамогранита, печных и каминных жароупорных изразцов по современным и старинным технологиям и росписям, продукция сразу же начала пользоваться повышенным спросом у дизайнеров и архитекторов. Постепенно закрыл кредиты, отдал полностью долги родителям, вышел на новый уровень и обороты.

А когда закончил строительство и обустройство усадьбы, родители сделали ему на участке бесподобный естественный ландшафтный дизайн, устроив все, как он любит, и беседку с мангальной, и тропинки в лес проложили, а там и скамейки поставили и фонарями дорожки осветили.

Красота получилась!

А Виталия, приехав на новоселье, походила, порассматривала все вокруг и… попросила развода.

Ну, не очень-то и удивила, все было вполне ожидаемо и закономерно, при ее-то красоте и достаточно большой свободе, мужа-то рядом нет, а начальник перспективный есть.

Ярославцев испытал некое облегчение, настолько она была ему не жена по сути, да и не подруга и не любовница. Развод он ей дал, разумеется, и они даже вполне мирно договорились об отступных.

Василий крякнул, конечно, услышав ее требования, долгов-то после стройки и реконструкции завода было полно, но квартиру в Москве ей купил, тем более что Савушка оставался жить с мамой.

Степан Юрьевич, узнав о разводе сына, покачал головой и дал свой комментарий:

– Сперва женился, а теперь выбираешь.

– Зато Савушка есть, а это главное, – парировал Василий.

В первый класс сына проводили вместе, как и положено с букетом и новым рюкзачком всем семейством: мама с папой и бабушка с дедом.

Очень быстро жизнь вошла в новую колею – Василий работал и жил в основном в Снегирях, давно переболев понтовой болезнью «крутого кекса», с женщинами случались непродолжительные связи, по большей части легкие, не несущие никаких обязательств по обоюдной договоренности.

В первую очередь потому, что Ярославцев так ни к кому и не прикипел, даже сильной влюбленности не переживал. Нет, бывали, как и у всякого свободного мужика, и увлечения, и страсти горячие, но все поверхностно, без глубоких чувств, да и без переживаний особых.

А во вторую очередь потому, что все лето, и все каникулы, и практически большую часть выходных Савушка проводил с ним в усадьбе. И им было очень хорошо вдвоем.

Вот именно поэтому и встал насущный вопрос о необходимости постоянных помощников по хозяйству. Так-то к Ярославцеву приходили убирать и помогать две женщины из Красногорского, но необходимость в постоянной помощнице назрела достаточно остро, если учесть, что он-то работал, а сын частенько оставался один, под присмотром тех самых помощниц из села.

И в этом вопросе Ярославцеву очень повезло. Как-то он пожаловался на эту проблему, не дававшую покоя, женщине, с которой в то время был в отношениях, а она посоветовала обратиться к одной своей знакомой, руководившей кадровым агентством в райцентре.

Он и обратился, а хозяйка агентства ему тут же предложила интересный вариант: ее родная тетя с мужем ищут варианты работы с постоянным проживанием, желательно за городом. Дело в том, что с ними, в их квартире, живет дочь с зятем, и недавно у них родился второй внук. Родителям очень хочется дать детям возможность жить самостоятельно, помочь как-то, да и тесно стало всем табором вместе ютиться. А сами они еще молодые, здоровые, энергичные, полные сил.

В тот же день Ярославцев встретился с этими здоровыми и энергичными родителями неустроенной дочери и после часовой беседы тут же предложил работу с проживанием в своей усадьбе.

И даже официально оформил обоих на трудовую книжку у себя на заводе.

Вот так в доме поселились Вера Павловна и Петр Романович.

А через год на его завод был совершен рейдерский наезд.

Некоему высокому областному чиновнику понадобилось куда-то пристроить сынка после окончания финансовой академии, желательно к какому-нибудь налаженному бизнесу, чтобы сидел себе тихо и зарабатывал какую-нибудь денежку.

Масштабное и серьезное дело тот бы не потянул (и так еле-еле институт окончил за папины деньги), да и боязно было бодаться за бизнес на высоком уровне, и надо бы не в областном центре, чтобы тут всякие правозащитники и деятели чего не раскопали, а подальше, в области.

И перебрав варианты, решил, что завод Ярославцева очень даже подходит под это дело и идеально встраивается в сферу его интересов, вот чиновник и собрался его себе отжать. Предприятие раскрученное, все на мази, доходы стабильные, имя уже наработано, бренд известен, постоянные покупатели есть, даже за рубеж товар у него идет – как раз то, что надо.

А сломать и попортить столь отлаженное дело сложно даже сынку нерадивому.

Ну и столкнулись интересами.

– Да ладно? – приподнялась на локте Ася, с сомнением всматриваясь в лицо Ярославцева. – Что, так прямо и захват устроил?

– Прошлись по нашему заводу по полной, – саркастически усмехнулся Василий. – При его-то административных ресурсах и возможностях.

– Я так понимаю, ты выиграл в этом противостоянии? – не самым уверенным тоном предположила Ася, словно просила подтвердить ее слова.

– Я оказался в СИЗО как подозреваемый в нанесении серьезного денежного ущерба государству по нескольким статьям.

– Сильно, – покачав головой, оценила она масштаб разборки. – И сколько ты там просидел?

– Девять месяцев, – снова усмехнулся Ярославцев.

– Ско-олько-о? – поразилась Ася.

Да уж, думал, быстро разберется и справится, а оказалось, что нет, это не черная полоса настала, а как бы фон. И на поверку вышло, что он вступил в зону, свободную от справедливости и какого-либо соблюдения законов.

Поначалу-то Ярославцев фонтанировал возмущением, боролся, предпринимал шаги и поднял волну, все как и положено, и ждал, что со дня на день все разрешится, уж больно очевидным и топорным был нахрапистый наезд в стиле девяностых. И Василий долгое время пребывал в совершенной уверенности, что при серьезной адвокатской команде, которая работала на его стороне, все разрешится самым наилучшим для него образом.

Сейчас.

Анекдот-присказка есть такая: сначала кот боялся пылесоса, а потом ничего, втянулся.

Люди ко всему привыкают, и к плохому тоже.

Камеры в следственном изоляторе были переполнены, собрав разных людей, в основном не сидевших, но и уголовного контингента хватало. Это, конечно, не тюрьма и зона, но жесткие законы проживания в заключении и здесь никто не отменял.

Когда в не самом большом помещении собирается толпа мужиков, это уже не казарма, это хуже, и вштыривает здесь по полной программе, и духан непередаваемый, до слезы порой пробивающий, и мат-перемат, и отсутствие какой-либо уединенности, хоть на мгновение, и нахрап с наездом криминальных сидельцев, как обязательный атрибут, тоже никто не отменял. Режим, жесткие запреты и особый тюремный запах, въедающийся сразу в кожу, в волосы, в сознание, который не перепутаешь ни с чем, замешанный на страхе, безысходности и отчаянии всех прошедших через эти стены людей.

Жесть полная. Другая реальность.

С ума соскочить можно влегкую, особенно когда ты сам никак не можешь повлиять на ход дела, сидя в тюрьме, а оно прямо у тебя на глазах разваливается, и все уплывает из рук. Так, по крайней мере, было у Василия – каждая новая встреча и беседа с адвокатами приносила все новые и новые нерадостные вести – они проигрывали по всем статьям, и ему грозила уже не только конфискация имущества, но вообще-то, на минуточку, реальный тюремный срок!

На пустом месте! Из ниоткуда!

На очередном свидании с адвокатами те принялись деловито убеждать Василия, что придумали новую стратегию, по которой ему надо признать свою вину, и тогда они выдвинут иную защитную линию.

«Какую вину?! – обалдел Ярославцев. – Вы что, охренели вообще?!»

И тут до него с опозданием дошло, что его откровенно разводят, и эти суки тупо продались той стороне конфликта, чинуше, инициировавшему рейдерский наезд.

Разговаривать с ними он не стал, побоялся банально, что не удержится и покалечит идиотов. А себе тогда точно срок намотает. Вызвал отца, привел свои доводы и попросил заменить всех адвокатов к такой-то маме.

Когда Степан Юрьевич понял, к какой черте подвели его сына и что реально тому грозит, то подключил тяжелую артиллерию – всех своих друзей и знакомых, всех приятелей и влиятельных людей, достучался до высоких кабинетов и пробился на телевидение, на несколько каналов.

Он бился за сына, мобилизовав все свои возможности.

А Василий сидел.

Это реально сводит с ума, когда ты сидишь за решеткой, под замком, изолированный от мира, и не знаешь, что происходит снаружи, там, за стенами, и понятия не имеешь, чем закончится для тебя каждый день: либо скажут – с вещами на выход и свободен, либо с ними же, но в суд с дальнейшим путешествием к постоянному месту отсидки.

Девять месяцев!

До отчаяния он не дошел, но смотреть на ситуацию с оптимизмом получалось все сложней, и реально было хреново. Порой обуревало такое чувство бессильного негодования, что хотелось сотворить что-то… хоть кулаки об стену разбить, хоть башку, чтобы выпустить из себя эту удушающую бессильную ярость.

Рядом с Ярославцевым на соседней койке, шконке по-блатному, месяца за два до его освобождения из СИЗО оказался интересный человек с редким именем Маркел и отчеством Григорьевич. Поразительная личность – седой как лунь старик в преклонных годах, а глаза молодые, чистой голубизны, человек, не смирившийся со своей участью, но умеющий принимать действительность со спокойным достоинством такой, какая она есть. Многое он о себе не рассказывал: кто он, что сотворил и почему сюда попал, называл лишь номер статьи и что ему инкриминируют, да и все. Но иногда, когда старика одолевала бессонница, брался размышлять о жизни вслух и делился с Василием философскими мыслями.

– Человек, Василий Степанович, странное существо. Вот, например, мы все очень привязаны к своей жизни и ужасно боимся ее потерять и расстаться с ней, а при этом все время на нее жалуемся. Вот мы с вами сидим здесь, и нам кажется, что все пропало и это самое страшное, что с нами могло произойти, чудовищная несправедливость, злая корысть и умысел людей. А если вдуматься, мы здоровы, руки-ноги и голова у нас на месте, родные-близкие живы, слава богу, и тоже без хворей страшных, значит, уже повезло.

И невольно Ярославцев начинал обдумывать эти его высказывания, примерять их к себе и находил в них некое освобождение от напряжения, переосмысление того, что случилось, скорее чувствуя интуитивно необходимость внутреннего успокоения, ровности, а не раздирающего душу состояния беспомощности.

– Большую часть жизни, – говорил Маркел Григорьевич, – человек проводит в ожидании лучшего будущего, мы постоянно думаем: хочу вот то-то в будущем, будет у меня то-то, и тогда я ох и заживу, постоянно ждем каких-то перемен, а меньшую, оставшуюся часть жизни, проводим в сожалении об упущенных возможностях, ушедших в пустые мечтания и ничегонеделание, и о пройденных годах. И только редкие люди, по-настоящему свободные и сильные духом, позволяют себе роскошь жить здесь и сейчас, радуясь каждому дню. Вот ведь вы же сейчас думаете, как хорошо-то было там на свободе, и думаете, что ж я, дурачок, этого раньше не ценил. А ведь выйдет из застенков каждый из нас, здесь присутствующих, порадуется свободе недолго и вскорости снова будет не замечать того хорошего, что имеет каждый день. Вот в вас, Василий Степанович, я вижу и чувствую внутреннюю силу и способность менять свою жизнь по собственной воле, чувствовать ее и жить каждым днем. Только не разбужена пока она в вас, эта особая сила и свобода души жить таким образом. Этому можно научиться, только себя надо найти. Вы пока не нашли, так мне кажется.

Наверное, Маркел Григорьевич был дан Ярославцеву кем-то свыше, не иначе, но именно его тихие рассуждения, на которые никогда не отвечал Василий, каким-то странным образом умиротворили его и усмирили в его душе клокочущую ярость, смягчили тяжелое переживание своего бессилия и невозможности повлиять на ситуацию.

Он лежал, слушал глубокие мысли старика, произносимые тихим, проникновенным голосом, размышлял над услышанным, и что-то незримо и исподволь менялось в нем.

Усилиями отца, его друзей и новой команды адвокатов достаточно быстро дело Ярославцева начало меняться, приобретая совсем другое направление, и спустя восемь месяцев и двадцать пять дней Василия выпустили из СИЗО.

Когда Ярославцев уходил с вещами из камеры, Маркел Григорьевич, напутствовал его очередной мудрой мыслью:

– У вас все сложится хорошо, Василий Степанович, обязательно. Ведь кто не падал, тот не поднимался.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Василий и пожелал: – И вам здоровья, скорого разрешения вашего дела и выхода на свободу, Маркел Григорьевич.

– Благодарю, – слегка поклонился старик и напутствовал: – А вам желаю обрести себя настоящего. Истинного. И жить в радости каждый день.

На том и попрощались.

Василий шел по коридору под конвоем и улыбался иронично, даже головой крутанул, – ну, что за поразительная личность! Все какие-то глубокие мысли изрекает, все что-то пророчит, рассуждает о непростом и нравственные категории проповедует.

Но при всем его внешнем смирении и при всем его желании косить под просветленную святость до христианского служения там ой как далеко. Ведь сидит-то старик по сто пятой статье и не по самому простому ее пункту – убийству, на минуточку, с отягчающими, а зэки камерные при этом к нему с особым, подчеркнутым почтением и уважухой. И никто даже не цыкнул ни разу, не попросил заткнуться и не мешать спать остальным во время их ночных бесед, когда, как правило, на такие дела сокамерники очень серчали, могло и до «раздачи» по мордасам легко дойти.

Вот и пойми, что за человек. Но заставляет задуматься.

Как известно, историю пишут победители, но, выйдя из СИЗО, Василий себя победителем не чувствовал.

Во-первых, потому, что победил не он, а отец и его друзья, упертая целеустремленность Степана Юрьевича и его сила воли, а Василий-то как раз проиграл дело, недооценил опасность и серьезность ситуации. А во‐вторых, потому что с ним происходил какой-то внутренний надлом, что-то изменилось в Ярославцеве, и он отчетливо понимал, что изменилось бесповоротно.

Производство за время, проведенное Василием в изоляторе, не развалилось и сильно не пострадало, в первую очередь потому, что чиновник, наехавший на Ярославцева, сам был сильно заинтересован, чтобы завод благополучно работал, а налаженные связи не развалились и реализация продукции шла безостановочно.

Поэтому, по обоюдному соглашению, еще в самом начале конфликта руководить заводом был назначен независимый управляющий, так называемый кризисный менеджер, и его команда.

Затеянная история с отъемом собственности у Ярославцева для самого чиновника закончилась очень плачевно – после обращений отца, имевшего генеральную доверенность от сына по ведению всех его дел, в суд с исковым заявлением, подключения телевидения, где на центральных каналах прошли репортажи о зарвавшемся чиновнике с бесспорными доказательствами его участия в попытке рейдерского захвата. После массированной атаки на областного чинушу со всех возможных столичных кабинетов, до которых смог дотянуться и достучался Степан Юрьевич, ситуация резко поменялась.

Чиновника сняли с должности и арестовали. Против него было возбуждено несколько уголовных дел, сильно помогло еще и то обстоятельство, что кто-то очень хотел взгромоздиться на прикормленное место этого чинуши и, разумеется, под это дело с удовольствием «поборолся» с коррупцией в лице своего конкурента, обличив и «пригвоздив» его с особым рвением.

По иску, который выдвинули Ярославцевы, чиновнику присудили выплатить компенсацию в размере нескольких миллионов рублей за нанесенный моральный и материальный ущерб, а также подрыв деловой репутации Василия Степановича.

Короче, дядя попал конкретно и, скорее всего, надолго.

Родители и их друзья, собравшись большой компанией в усадьбе Василия, громко праздновали победу, которую они одержали, он же старался соответствовать их настрою, немного натужно улыбался, жарил шашлыки к застолью и чувствовал себя чужим на этом празднике.

Несколько месяцев Ярославцев вплотную занимался восстановлением и налаживанием работы завода. Полученную, на удивление достаточно быстро, от осужденного чиновника компенсацию вложил в развитие производства, нанял молодого управляющего, младшего сына одного из близких друзей отца, только что окончившего академию, очень толкового и талантливого парня. Вводил его в курс дела, возил везде с собой, знакомил с партнерами, рекламщиками и чиновниками, представлял нужным людям, передавал опыт с одной-единственной целью.

В Ярославцеве поселилась некая не дававшая покоя идея.

Разобравшись с делами, Василий пришел к отцу с непростым разговором.

– Хочу уехать, бать.

– Куда? – Степан Юрьевич почувствовал, что не ради праздного разговора пришел к нему сын.

– В тайгу, – вздохнул Василий и попытался сформулировать словами свое желание: – Что-то… мается что-то во мне после этой истории и тюрьмы. Что-то беспокойное, тяжелое. – Он взглянул на Степана Юрьевича измученным взглядом. – Что-то мне, видимо, требуется понять про себя, может, измениться, не знаю. Тишины требуется, без людей, без разговоров, себя хочу услышать. – И сдался, понимая всю сбивчивость и неубедительность своих объяснений, выдохнул: – Не знаю.

И посмотрел на отца в ожидании поддержки, понимания…

– Куда-то конкретно собрался? – строго спросил Степан Юрьевич.

– Да, – кивнул, повинно опустив голову, сын. – На биостанцию к Захарычу.

– То есть совсем на край света, – понимающе кивнул отец.

– Не совсем, – невесело усмехнулся Василий, – от станции еще с полсотни километров на кордон охотничий.

– Та-а-ак, – потрясенно протянул Степан Юрьевич. – Дикого одиночества захотелось. Ты хоть осознаешь, насколько это опасно? И что ты там делать будешь?

– Что и обычно. Не сидеть же просто так и на небо смотреть. Поговорил в бывшем своем институте, взял заявку на разведку, буду копать потихоньку в сезон, а данные и образцы пород с бортом через Захарыча переправлять.

– Один?

– Нет, с кумом Захарыча, Иваном, помнишь его?

– Помню, а как же, – отшельник и молчун, все тишком, слова от него лишнего не услышишь. Но хоть не один, – отлегло немного от души Степана Юрьевича.

– Зато охотник и лесовик, каких поискать, – заметил Василий.

– Надолго собрался?

– Как получится, – неопределенно пожал плечами Василий.

– А Савушка как же без тебя-то?

– Я с ним поговорю, попробую все объяснить. И если все нормально сложится, привезешь его к Захарычу на месяц-другой. Все же там места дивные и воздух. Да и пусть жизнь иную посмотрит, большой уже, одиннадцать лет.

– Посмотрим, – не обещал отец.

– Прости, – повинился Василий. – Все понимаю. И что тебе на плечи лишний груз снова перекладываю – придется тебе присматривать за моим хозяйством, – и что манкирую своими обязанностями, и что сына на вас оставляю, – и повторил: – Все понимаю. Но сейчас из меня никакой руководитель и отец никакой, наоборот, могу наломать дров от маеты своей душевной, потом не исправишь. – И признался совсем уж откровенно, чувствуя, как слезы подкатывают: – Такая муть в душе, бать, что дышать трудно. Что такое – не знаю…

Степан Юрьевич встал, подошел, крепко обнял Василия и ободряюще похлопал по спине:

– Все бывает, сын, все бывает, – и отстранил от себя, заглянув ему в лицо. – Это тебя виной корежит, коришь себя, что недоглядел, не понял всю серьезность неприятностей. А может, и еще что другое. Отправляйся. Тайга, она поможет и выправит. А за нас не беспокойся, справимся.

– Спасибо, – поблагодарил от всего сердца Василий.

– И что, ты вот прямо так взял и уехал в тайгу? – удивилась Ася, снова приподнявшись на локте и вопросительно посмотрев на него.

– Можно сказать и так. Места на границе тайги и лесотундры дикие, красивые до оторопи душевной. Иногда так солнце ляжет, что смотришь и аж дышать забываешь, так перехватывает от красоты великой! Бывало и так.

– И сколько ты в этих красивых местах пробыл?

– Чуть больше года.

– О как, – впечатлилась Ася. – Однако долго ты себя искал, Василий Степанович.

– Да, долго, – согласился он, погружаясь в воспоминания.

Захарычем звали начальника биостанции, заведовавшего большим научным и жилым хозяйством, а полное его имя – Василий Захарович Кузьмин. Много лет он жил на станции с женой и детьми, успевшими и вырасти, и в город уехать, и отучиться там, и вернуться. Но вернулись не все, а пока только один сын из четырех детей. С ними проживала еще одна сотрудница с мужем, но без детей. Так, впятером, и тянули хозяйство и серьезную научную работу. В сезон, понятное дело, становилось людно да шумно, приезжали ученые, студенты, работы было много, на всех хватало.

В свое время здесь проводила научную работу и мама Василия, когда станцией руководил отец нынешнего начальника Захар Иванович, да и Степан Юрьевич тут бывал не один раз. Так что связи с этой семьей, можно сказать, были давнишние, устоявшиеся.

Сюда-то и приехал Василий, как на перевалочный пункт, где есть еще связь с миром, базовый лагерь в некотором роде. Отсюда и отправился на кордон в сопровождении здорового, высокого, крепкого угрюмого, молчаливого мужика Ивана.

Сезон отходил по тайге с молоточками, лопатами и приборами, проводил разведку окрестностей, порой уходили с Иваном и забирались аж на сотню километров в дикие места. На станцию же приходил раз в месяц – отчеты с образцами отправить, связаться с семьей и институтскими заказчиками, принять продукты и всякую мелочь для хозяйства и скачать новые электронные книги. В конце сезона с вертолетом отправил последние важные образцы и подробный отчет с научными записями, и засели они с Иваном на зимовку. Ну не совсем засели, Иван-то мужик семейный, к своим уходил, но на короткий срок, только проведать.

А так да, зимовали, понемногу занимались охотой, Василий больше для товарища старался, тот с охоты жил и семью содержал тем, что добудет.

Перезимовали, весной, в распутицу больше времени на станции провели, чем в зимовье, хозяевам помогали и по хозяйству, и по ученым делам, да и своими делами занимались.

Незаметно подошел еще один сезон. Василий, углубив, расширив и дополнив новыми знаниями свой опыт выживания в диких условиях, пообжившийся таежной жизнью, приладившийся к ней, заматеревший мужик-лесовик, бородой заросший, обалдел, когда из прилетевшего вертолета вышли родители и Савелий.

Радости-то было, не передать! Савка все посмеивался над бородой отцовской, то и дело трогал и дергал за нее, но так радовался, так радовался встрече, что все не отходил от отца и обнимался, прижимался и смотрел на папку, позабыв про пацанскую отстраненность и про то, что все эти нежности ему не по понятиям. А Василий настолько расчувствовался такому открытому проявлению сыновней любви и радости от встречи, что даже слезу не удержал.

Так от себя сына и не отпускал все три недели, что он с ним пробыл. Брал везде с собой, рассказывал про свою жизнь, про непростые заботы лесного выживания, про геологоразведку, водил по самым дивным местам, сидели там вдвоем, а то и втроем, прихватив в свою мужскую компанию деда, молчали, созерцали красоту.

Родители времени даром тоже не теряли, насобирали и подготовили различных растений на вывоз для своего питомника, отец с удовольствием сходил с сыном и внуком на несколько дней на разведку, потюкал молоточком, поработал лопатой, поразбирался с образцами, вспомнив былые времена.

А когда они сели в вертолет и Ярославцев, провожая родных, махал им вслед, то вдруг со всей ясностью понял, что закончилось его отшельничество и время таежное.

Просветления великого, понятное дело, не достиг, третий глаз на пупке у него не прорезался, и открытий великих в себе не ощутил. Но самое главное и важное все же с ним произошло – почувствовал, изменилось что-то в нем, научился принимать то, что дано судьбой, с благодарностью и ясностью, его сознание очистилось от ненужного и лишнего и успокоилась душа.

Он изменился. Чувствовал это, понимал, как и то, что начинался какой-то новый этап в его жизни.

Через месяц, закончив сезон, Василий вернулся домой.

Никаких таких явных перемен не произошло, да и быть не могло – жизнь катилась своим положенным чередом. Завод работал, молодой управляющий прижился на своем месте, коллектив его принял, и парню нравилось дело, которым он занимался.

Василий взялся за расширение сфер деятельности: пристроил на заводской территории еще один цех, поставил печи и наладил производство огнеупорных кирпичей для каминов и печей по новым интересным технологиям. Попробовали делать стеклянные строительные блоки, вернувшиеся в дизайнерскую моду из семидесятых годов. И получилось, и пошло.

Сын заявил всем, что хочет жить с отцом. С отчимом, новым мужем Виталии, у него с самого начала были не особо дружеские отношения – терпели друг друга, да и только. Спасало то, что Савелий большую часть свободного времени проводил с отцом, дедом и бабушкой.

А тут Виталия родила мальчика, и отчим стал совершенно нетерпим к пасынку. Тот и раньше-то просился уйти жить к отцу, но Виталия не пускала, почему – Василию было невдомек, ведь жила же в постоянном напряжении из-за трудных отношений сына с новым мужем, но вот не пускала, а сейчас согласилась. И, похоже, с большим облегчением.

Но где с отцом-то? В Снегирях? А учеба, школа?

Посоветовались все вместе и решили, что родители переберутся назад в Москву, тем более что их производством уже несколько лет управляли грамотные специалисты, а они осуществляли общее руководство и связи с партнерами и заказчиками. Савва будет жить с ними, ну а все остальное без изменений – выходные, праздники и каникулы с отцом, в Снегирях.

Так и зажили.

Где-то два года назад, на свадьбе своего друга, женившегося второй раз, Василий познакомился с Жанной, очень интересной женщиной, про таких говорят чувствуется порода. Да, было в ней что-то такое аристократическое – в манере держаться, в осанке, в плавности и неторопливости жестов.

Они сразу присмотрели друг друга среди гостей, обменялись говорящими взглядами и остаток вечера сидели рядом, активно общаясь, а после поехали к ней домой и провели ночь вместе.

Утром, завтракая на кухне, Ярославцев прямолинейно выложил свое понимание того, что произошло между ними:

– Жан, ты замечательная женщина, очень привлекательная, невероятно сексуальная, такая изысканная и интересная. И мне было очень хорошо с тобой. Но сразу понятно, что ты девушка серьезная, для серьезной жизни. Ты извини, но как бы мне ни было с тобой замечательно хорошо, я не готов и не хочу никаких серьезных отношений и совместной жизни. Мне непросто дался развод, и только-только наладились отношения с сыном, – намеренно слукавил он, – и усложнять свою жизнь, я не имею никакого желания. Я это сейчас к тому говорю, чтобы между нами не возникло непонимания и недоразумений. Мне бы очень хотелось встретиться с тобой еще раз и провести вместе время и повторить все то, что мы проделывали ночью, но ты должна знать, что ни к чему серьезному это не приведет. Надеюсь, я тебя не обидел.

– Наоборот, – усмехнулась довольная Жанна. – Я сама хотела затеять этот разговор, ты, что называется, прямо с языка снял. Я только что еле ноги унесла от бывшего мужа, пережила тяжелейший развод и раздел имущества, и как мне удалось из него выйти – до сих пор не понимаю, даже не верится до конца. Я еще не прочувствовала, что вся эта грязь и ругань и страх закончились. И мне уж точно никакие семейные отношения в ближайшем будущем не нужны, совершенно определенно.

– Но что-то тебе все же нужно, – резонно заметил Ярославцев, – раз ты меня не гонишь, а потчуешь шикарным завтраком, – указал он на богато накрытый стол.

– Да, нужно, – без лишнего жеманства и кокетства прямолинейно призналась женщина. – Мне понравился наш секс. Ты прекрасный любовник, у тебя красивое, мощное, спортивное тело, а это моя слабость – люблю таких мужчин. И мы оба не имеем никакого желания осложнять свою жизнь новыми серьезными отношениями. Мне хочется пожить свободно и независимо, но я люблю секс, так почему же не продолжить наши встречи ради хорошего секса и очень приятного общения. Ты не незнакомый и темный мужик с улицы, ты близкий друг Артема, а я хорошо знаю его семью, что, согласись, гарантирует некую безопасность нашего знакомства.

– Полностью с тобой согласен по всем пунктам, – поддержал Ярославцев ее инициативу, но на всякий случай прояснил последний момент: – Да, еще не хотелось бы неожиданностей в виде случайного залета. Дети в мои планы не входят.

– В мои тоже, – уверила она его.

В то утро они договорились по всем пунктам к взаимному удовольствию. Ярославцеву была очень удобна эта необременительная связь, потому как ему теперь достаточно часто приходилось бывать в Москве.

В жизни друг друга они не лезли, лишних подробностей не вызнавали, с друзьями-родственниками не знакомили. Беседовали, делились, конечно, своими текущими делами-проблемами, но весьма поверхностно, без лишних подробностей, так, в легком разговоре.

Встречались в основном дома у Жанны, в один из выходных, а то и реже, второй выходной Ярославцева безраздельно и полностью принадлежал сыну. Несколько раз ездили в подмосковные пансионаты на недельку, дней на пять, отдохнуть ото всех и позаниматься сексом без спешки, растянув удовольствие и общение на несколько дней.

Ресторан и кафе в день свидания – это традиция, иногда вместе ходили в театр, но нечасто, и без того редко встречались, чтобы тратить время на культуру, все-таки основа их отношений базировалась на интимном провождении совместного времени.

Были ли у него другие женщины и связи в эти два года помимо Жанны? Были. Впрочем, скорее всего и у Жанны они случались достаточно регулярно, судя по некоторым признакам, что подмечал Василий, бывая у нее.

Он нормальный, современный, здоровый мужик, не святоша и не моралист, и это для него было нормально, ненормальным было, наверное, другое…

Он часто вспоминал один их необычный разговор с Иваном.

Однажды вдруг резко завьюжило, и они сидели на своем кордоне два дня, выскакивая только чтобы дров прихватить, снега набрать на хозяйственную помывку да до нужника добежать ведро опустошить.

Слушали радио, читали книги, дела хозяйские правили. В этой неспешности дел и полной оторванности от людей и от большой земли, когда нет ни Интернета, ни сотовой и никакой иной связи с миром, была какая-то правильность тишины, возможность услышать себя и понять. И каждый был занят делом, погрузившись в свои мысли.

К ночи уже негромко звучала какая-то красивая музыка из приемника, который был единственной ниточкой, связывающей их с людьми и миром, мужики наладились чаевничать, все посматривая в непроглядную темень за окном, и отчего-то получился у них тихий откровенный разговор, поразивший Василия до глубины души.

Иван и на самом деле был совсем не охочим до разговоров, молчун по характеру и натуре от рождения, а заговорив, открылся Василию с неожиданной стороны своими глубокими суждениями, какой-то исконной мудростью.

Рассказал ему Василий про свою жизнь, про маету душевную после тюрьмы-то, про непонятное стремление непонятно к чему, о том, что сбежал, чтобы обрести внутренний покой. А тот, выслушав, сказал поразившую Василия своей простотой и глубиной мысль:

– Все от того, что нет у тебя любви.

– Как это нет? – недоумевал Ярославцев. – Сына люблю, маму, отца, деда-бабушку любил. Как это нет?

– Это любовь положенная, та, что дадена. А человеку нужна родная душа, половина его, та, что найдена. Мужчине – жена, женщине – муж. Это совсем другое. Ты вот живешь без любви и не понимаешь, что от этого пустота в тебе образовалась, которая и мучит. Для нормального человека не любить тяжело.

– Это которая с первого взгляда, что ли?

– У кого как, у кого и с первого, и все ясно. А кто и годы рядом будет топтаться и не поймет никак, что вот он, родной человек, а когда поймет, так и не отпустит. Люди разные.

– Ну, ты, Иван, философ, – поразился Василий, – а все молчком, молчком. А вон какую мудрость понимаешь.

– Лишние слова лишают человека силы, – изрек тот почти дословно одну из установок йоги.

– Ну ты, Иван, даешь, – совсем офигел от таких высказываний охотника-лесовика Василий.

Запомнился Ярославцеву тот разговор под тихую музыку, запал навсегда в памяти, словно отпечатался. Они ведь не только о любви в ту ночь говорили.

Он еще подумал тогда, уже лежа в кровати: редко кому так везет повстречать столь разных, столь неординарных и столь мощных личностей, как Маркел Григорьевич и Иван, для чего-то же судьба свела его с ними в самый трудный момент жизни, чтобы он что-то понял, услышал в себе.

– То есть ты сейчас в отношениях с Жанной? – спросила о самом важном для нее Ася.

– Наверное, это можно так назвать, – не стал возражать Ярославцев, – хотя мы оба свободные люди и никаких обязательств друг другу не давали, да и виделись последний раз больше двух месяцев назад. Я новым проектом занялся, потом на Новый год с Савушкой и родителями в Ясную Поляну уехал, на лыжах катались, вернулись, и я в дела погрузился, а там буран и болезнь.

– Она приезжала к тебе в больницу?

– Нет, зачем, позвонила, пожелала выздоровления, – и перевел разговор на нее. – А вы с мужем окончательно развелись и все вопросы между собой разрешили?

– Да. Семен и вещи свои уже все перевез. Даже кровать из нашей спальни, – она усмехнулась. – Эту кровать он заказывал специально, и матрац для нее делали по индивидуальному проекту, когда затаскивали в дом – намучились с ней, а вытаскивали и того веселей. Но я только за, у него спина травмирована в юности, когда он спортом занимался, и спать он может только на этом матрасе. – И спохватилась: – Ты это к чему спросил?

– Чтобы прояснить окончательно, что мы оба свободны от иных отношений и я могу сделать тебе предложение.

– А ты считаешь, что ты свободен? – переспросила с намеком Ася.

– Считаю, что да. Но как только вернемся в Москву, встречусь с Жанной и уведомлю ее о том, что мы расстаемся.

– Тебе кажется, что все так просто? – задумалась Ася и поделилась сомнениями: – Ты не знаешь женщин, Василий.

Они улетели в Москву на следующий день. И весь полет, все пять с половиной часов, все разговаривали, расспрашивая друг друга, словно хотели как можно скорей узнать про жизнь друг друга, проникнуться, наполниться этой, ставшей настолько важной для каждого из них жизнью другого.

Прилетели ночью и поехали к Асе домой, хоть Ярославцева несколько и напрягал тот факт, что они будут ночевать в доме, где она раньше жила с мужем, но Ася, посмеиваясь, отвечала, что спать они будут в ее светелке, в которой Галантов никогда даже на кровати не лежал, уважая личное пространство жены.

А когда добрались до квартиры, то оба настолько вымотались, что им уже было глубоко по фигу, где и как спать, лишь бы вдвоем и обнявшись.

– Сегодня поговорю с начальством, – сообщила Ася о своем решении, когда они торопливо завтракали утром.

– Ты точно решила? – переспросил Василий, переживая за нее.

– Да. Попробую договориться о каком-нибудь компромиссе. Может, на длительный отдых или перерыв, скажем, на год. Не знаю.

Он подошел, обнял ее, поддерживая. Постояли так.

– Тогда держись там, – подбодрил он ее.

Василий, как только сел в машину, набрал Жанну и договорился с ней о встрече вечером в их излюбленном ресторане, затем поехал по делам. Сначала родители и Савка, потом рабочие моменты, несколько важных встреч. Созванивался с Асей, коротко перекидывались словами: как ты? Поговорила? Нет, начальство отсутствует. Ну ничего, в другой раз. А ты как? И Ярославцев, тая от нежности и тепла, рассказывал, как он и какие у него планы.

К назначенному часу он успел переодеться в более строгий костюм, купил большой букет любимых цветов Жанны, браслет с изумрудами в белом золоте и бутылку ее любимого ликера – расставаться с женщинами Ярославцев всегда старался красиво.

Встретились у дверей ресторана, подъехав практически одновременно, и оба, выбираясь из своих машин, поцеловались в щечки:

– Привет, привет…

Устроились за столом, официант поставил букет в вазу, принял у них заказ и отошел. Они давно не виделись, и разговор начался немного скомканно с дежурных фраз о здоровье, о давно прошедшем Новом годе.

Официант принес напитки, разлил по бокалам вино, чокнулись за встречу, отпили, и Ярославцев приступил к основной теме:

– Жанна, у меня к тебе серьезный разговор. В моей жизни многое изменилось, я встретил…

– Подожди, – перебила его Жанна, положив свою ладонь поверх его руки, лежавшей на столе. – У меня тоже к тебе серьезный разговор. Давай я первая скажу о своем важном, а потом ты скажешь, что хотел.

– Ну, давай, – легко согласился он.

– Понимаешь, Василий, – начала она, явно нервничая, сделала глоток вина и решительно выложила, о чем собиралась сказать: – Дело в том, что я беременна и жду ребенка… – Тут Жанна посмотрела на него, ожидая реакции, и добавила: – Ребенка от тебя.

У Ярославцева в первый момент сердце ухнуло куда-то вниз, даже дыхание сбилось, настолько откровенно он охренел от такой новости.

Откинулся на спинку стула, взял свой бокал и, не сводя с нее изучающего взгляда, сделал пару глотков, судорожно переваривая столь сильное заявление.

И отвернулся, посмотрел за окно, чтобы не видеть выражение напряженного ожидания, отразившееся на лице Жанны. Вздохнул поглубже, выравнивая дыхание, потер рукой глаза, сосредотачиваясь, и только после этого перевел на нее взгляд.

Это был поворот.

Ни о каком ребенке, Ярославцев, понятное дело, не думал. Да и с чего бы ему думать, когда с самого начала их связи у них были четкие договоренности, в которых ни серьезные отношения, ни тем более дети не были предусмотрены.

– Но мы очень давно не виделись, Жанна, – хриплым от напряжения голосом напомнил он.

– Да-да, – согласилась она, – я поэтому тебе и рассказала, что срок уже большой, четыре месяца, и делать аборт, например, уже поздно. Ты же понимаешь, я должна была тебе сообщить.

Вообще-то он не очень-то пока понимал.

Его хорошо так накрыло от такого поворота. Тут же вспомнилось, что когда они встречались два, наверное, с половиной месяца назад, она за милую душу пила бокал за бокалом вино и сигаретку покуривала под настроение, и ни о какой беременности и намека не было. Потом вопрос второй: когда они обсуждали их договоренности, Жанна уверяла, что принимает противозачаточные средства, но Ярославцев все равно всегда пользовался презервативами.

Ну ладно, в жизни всякое бывает, и ружье без заряда раз в году стреляет. Но откуда такая уверенность, что это его ребенок? Он понятия не имеет, как она живет, что делает и с кем встречается, а то, что она встречается с кем-то еще, он знал точно.

Все это мгновенно промелькнуло у него в голове четкими вопросами-сомнениями, но Жанна не дала ему высказать их вслух.

– Я поздно поняла, что беременна, думала, у меня что-то с желудком, а когда узнала, оказалось, что нужно только рожать. Это точно твой ребенок, Василий, других мужчин у меня не было.

– Так, – вздохнув, подавился он своими невысказанными сомнениями. – И что ты собираешься предпринимать?

– Ну как – что? – пожала она плечиками. – Я же объяснила: рожать. – И добавила: – Тут еще такое дело. Понимаешь, я, как ты знаешь, живу одна, родители и родственники далеко. Беременность протекает сложно, и доктора настоятельно рекомендуют, чтобы рядом со мной находился кто-то, кто будет обо мне заботиться. Проще говоря, за мной нужен постоянный уход и внимание, многие обычные вещи по хозяйству я просто не в состоянии делать. Меня мутит от большинства запахов. Вот я и подумала, что для ребенка было бы лучше, если бы я пожила с тобой в этих твоих Снегирях. Там и ты за мной присмотришь, и твоя домработница поможет. Ты можешь в ближайшее время это организовать?

Он молчал. Рассматривал ее внимательно, думал и молчал.

«Ну ладно, это ладно, – тягостно вздохнул Ярославцев, смиряясь с неизбежным, – чего уж теперь. Ребенок – это всегда ребенок, и он ни при чем».

Невинная душа. Но…

И высказал надуманное и решенное:

– Значит, поступим так. В Снегири ко мне ты не поедешь. Но уход за тобой и внимание я тебе обеспечу, найму помощницу, которая станет жить с тобой. При любой экстренной необходимости будешь обращаться к моим родителям, координаты я тебе дам, введу их в курс наших дел и дам твой телефон. Буду помогать всем, чем смогу, пока ты вынашиваешь ребенка, и в родах не оставлю ни я, ни мои родители. После родов сделаем тест на ДНК, если подтвердится, что это мой ребенок, официально признаю его, буду помогать и участвовать в его жизни не номинально, а как нормальный отец. И еще, Жанна, я встретил женщину, которую полюбил, и собираюсь на ней жениться. Собственно, именно это я и хотел тебе сегодня сказать.

– Понятно, – холодно кивнула женщина. – То есть на мне жениться, хоть я и беременна твоим ребенком, ты не собираешься. Это всего лишь осложнило бы твою жизнь.

– Совершенно верно, – согласился с ней Ярославцев, но поправил ее: – Ребенок ни в чем не виноват, и то, что я люблю другую женщину, не значит, что я не стану для него хорошим отцом, а мы не останемся с тобой друзьями.

– Друзья, – назидательно произнесла Жанна, поднимаясь с места, – это все-таки нечто иное, Ярославцев, когда речь идет о ребенке, и подруга – это самое последнее, кем хочется быть беременной женщине. Я позвоню завтра.

Она забрала букет из вазы и решительно пошла к выходу из ресторана, рассерженная и обиженная.

– Ты же говорил, что вы не виделись больше двух месяцев? – приблизительно так же, как Ярославцев, отреагировала на ошарашившую ее новость Ася, когда вечером Василий сообщил о беременности бывшей любовницы.

– Точнее, два с половиной месяца. Она говорит, что поздно узнала о беременности, – и подробно пересказал все, что говорила ему Жанна.

– Так, – подавленно произнесла Ася. – И что ты намерен делать?

– А что можно делать в подобной ситуации? – развел он руками и повторил все то, что уже объявил Жанне.

– Ты правильный мужчина, Василий Степанович, – печально вздохнула Ася, обняла его и прижалась к нему. – И это здорово, что ты такой правильный, но почему-то так тошно и ужасно неприятно, что это произошло. Ну почему это не случилось задолго до нашей встречи, тогда мне пришлось бы просто принять тот факт, что у тебя будет ребенок от какой-то чужой женщины, и все. Вот против Савушки твоего у меня же ничего не бунтует внутри, а, наоборот, хочется с ним поскорей познакомиться и, надеюсь, стать добрыми друзьями. А здесь мой животный прагматизм протестует против этой женщины и ее беременности как-то совсем по-бабски. Вот как так получается?

– Получается как получается, – вздохнул Ярославцев, прижимая ее к себе и поглаживая по спине, и подбодрил: – Ничего, Асенька, разберемся. Жизнь как жизнь, всякое случается.

Жанна работала начальником отдела в крупной консалтинговой компании на хорошей должности с достойным окладом и вполне реальной перспективой роста. В ее жизни все замечательно устроилось, и то, что она имела в данный момент, ее более чем устраивало, а то, что ожидалось в ближайшем будущем, устраивало еще больше, кроме одного момента…

Сегодня она не могла работать. Просто не могла, и все! Постоянно отвлекаясь на навязчивые, не дающие покоя мысли после вчерашней встречи с Ярославцевым. Поняв, что нормальной работы сегодня не получится, она позвонила подруге.

– Галка, ты дома?

– Дома, сегодня у меня домашний день. Обещала Льву свой фирменный ужин.

– Я сейчас приеду.

– Случилось чего? – насторожилась подруга.

– Случилось, – отрезала Жанна.

По дороге к подруге она заехала в продуктовый бутик, купила всяких деликатесов и бутылку французского вина, подумав, что Галкин муж, пожалуй, сегодня с фирменным ужином жены пролетает.

– Что случилось-то? – с порога наехала подруга, забыв даже поздороваться – так разнервничалась, ожидая ее.

– Привет, – Жанна клюнула Галку в щеку, протянула магазинные пакеты с продуктами и пожурила: – Давай, накорми чем-нибудь, угости подругу, между прочим, глубоко рабочего человека, тогда и поговорим.

Зная характер Жанны, Галя с расспросами больше не приставала, а быстренько сервировала стол, выставила закуску и что-то горячее, открыла бутылку и разлила по бокалам. Села напротив и сделала нарочито «слушающее» лицо.

– Ну, ладно, ладно, – примирительно подняла бокал Жанна, – давай хоть чокнемся.

Чокнулись, отпили, поставили бокалы, и Жанна приступила к изложению:

– Вчера встречалась с Ярославцевым.

– Да? И как его здоровье, он же вроде сильно болел?

– Хорошо его здоровье, – с недовольным сарказмом ответила Жанна. – Настолько хорошо, что он собрался жениться.

– Ну, рано или поздно это должно было произойти, – резонно заметила Галя, – вы же даже не любовники, так, просто хороший, удобный секс, и все. А он мужик молодой, нормальный.

– Я, между прочим, тоже молодая и нормальная женщина, – недовольно повысила голос Жанна.

– Вот сейчас не поняла? – медленно произнесла Галя, положила вилку на тарелку и выжидательно посмотрела на подругу

– Ну, что непонятного, – рассердилась та. – Он пригласил меня в ресторан, я пришла вся такая настроенная на шикарную ночь, на секс, сбегала в салон, кое-что подправила, приготовилась, а он мне с ходу… – Она резко замолчала, отпила вина и перешла на возмущенно-доверительный тон: – Я сразу поняла, что что-то не так, как только увидела этот букет шикарный, этот его прикид полуофициальный. Подумала, точно к расставанию. А он начал с банального: я, мол, пригласил тебя, чтобы сказать что-то важное, я встретил… и тут я его перебила и заявила, что тоже хочу ему сказать что-то важное… – Жанна замолчала, посмотрела на подругу, сделала еще глоток из бокала и закончила фразу: – И сказала, что беременна от него.

– А ты что – беременна? – поразилась подруга.

– Нет, конечно, – недовольно отмахнулась Жанна.

– Тогда зачем? – не сразу въехала в интригу Галя.

– А затем! – пуще прежнего разозлилась Жанна, поставила бокал на стол и, энергично жестикулируя, принялась с жаром пояснять: – Он, понимаешь, пришел, чтобы мне отставку дать! А мне так, знаешь, обидно стало, значит, со мной у него просто секс для здоровья, а другую он, значит, встретил и сразу полюбил и жениться собрался. Меня, значит, полюбить нельзя, недостойная я его любви, а какую-то другую бабу запросто.

– Подожди, подожди, подруга, – остудила ее негодование Галя, даже ладонью провела, останавливая. – Насколько я помню, у вас была железная договоренность: никаких серьезных отношений, только секс и приятное времяпровождение.

– Ну, была, а может, я передумала, и мы два года вместе, я к нему привыкла и считаю почти родным, своим.

– Так, Жанна, – воззвала к ее разуму подруга. – Давай без бреда. Каким своим? У тебя за эти два года параллельно с Ярославцевым сколько мужиков перебывало? Скажем скромно: несколько. У тебя Жора сейчас, и у вас все всерьез, и вы жениться вообще-то собрались.

– Ну и что! – капризно возмутилась Жанна. – А я обиделась! Меня знаешь как заело, что можно вот так, влегкую, мимоходом меня бросить. Да, сейчас!

– Подожди, – снова остановила ее Галя, – вы же, если я правильно помню, не встречались месяца два или больше.

– Ну, да, и что?

– А какой срок ты ему озвучила?

– А вот тут я сглупила, ты права, – скривилась Жанна, – от злости и растерянности я бабахнула, что четыре месяца уже, – и рассмеялась, – сказала, что беременность протекает тяжело и мне нужен постоянный уход и опека, сказала, что хочу пожить с ним.

– Как я понимаю, он не купился?

– На пожить? – уточнила Жанна и вздохнула. – На пожить вместе не купился, а на беременность на раз.

– И что он тебе ответил?

Жанна подробно, детально, с комментариями и искренним возмущением пересказала все, что озвучил ей Ярославцев.

– То, что он мужик порядочный, я всегда знала. Но этот тест на ДНК меня покоробил, – призналась она и обратилась за поддержкой: – Нет, ты представляешь: я говорю, это твой ребенок, а он – тест на ДНК.

– Жан, – с выражением беспомощности перед тупостью покачала головой Галя. – Вот ты же умная баба, начальник отдела, людьми руководишь, ну что за херню ты несешь? Какой тест ДНК, какая обида, если никакого ребенка нет и ты придумала все это от банальной бабской обиды?

– Да какая разница, есть или нет! – вспылила Жанна. – Он со мной два года! Пользовался мной, удовлетворял свои потребности, а как стала не нужна, так выкинуть можно! Нет, пусть помучается, я ему еще подкину всяких вводных, в больничку лягу, пусть побегает, с родителями его и сыном познакомлюсь. Я так просто его той бабе не отдам!

– Жанна, остановись! – не выдержала и прикрикнула на нее Галя. – Что ты несешь? Пользовался он ей! А ты им что, не пользовалась в свое удовольствие? За все всегда Ярославцев платил при ваших встречах, и подарки тебе дарил не дешевку какую, и всегда с уважением к тебе относился. У тебя сколько мужиков было, и кто-то из них, кроме Жоры твоего, так себя вел с тобой, а? В лучшем случае вы платили пополам за рестораны и поездки, а в худшем сама знаешь.

– Да какая разница! – недовольно отмахнулась Жанна, но без былого напора.

– Вот что я тебе скажу, – тягостно вздохнув, принялась объяснять Галя. – Отпусти мужика, не морочь ему голову и извинись.

– Извиняться не собираюсь, а отпущу попозже, – мстительно улыбнулась Жанна, – пусть все же помучается. Женщине своей расскажет о случившимся нежданчике. Может, та передумает за него выходить.

– Да? – саркастически усмехнулась Галя. – А ты точно знаешь, как он отреагирует, когда правда откроется? Ты ему сейчас жизнь пытаешься ломать, думаешь, он тебя простит и с миром отпустит? Доиграешься. Он мужик не простой, обеспеченный, со связями и, наверняка, высокими знакомствами. Вот осерчает не на шутку и Жоре твоему выложит все про вас или еще чего придумает. – И напомнила житейскую мудрость: – Мужики очень не любят, когда их прижимают к стенке и жестко берут за причиндалы. Можешь на такую раздачу нарваться и так тебе прилетит, что костей не соберешь, и твой Соломатин тебе тогда ангелом покажется.

– Да-а-а? – протянула, крепко задумавшись, Жанна. – А я что-то о такой возможности не подумала.

– А ты подумай, голову включи, – посоветовала подруга.

У Аси выдался тяжелый день.

Сегодня она таки застала высшее руководство канала и заявила о своем решительном желании уйти из профессии.

– С ума сошла? – добродушно, почти по-родственному поинтересовалось начальство.

Ася уверила, что нет, не сошла, и выложила свои аргументы. На что начальство вызвало срочным порядком в кабинет шеф-редактора новостного отдела, заместителя и главного продюсера. Пытались пригласить и Галантова, но тот находился в «высоких сферах» в Кремле и приехать не мог.

И началось.

Она им про профессиональную деформацию и выгорание, про то, что перестала сопереживать ситуациям, людям и чувствовать материал, про накопившуюся и давящую усталость и невозможность и нежелание больше работать.

А они ей про феноменальность репортажей, которые она умудряется делать, о том, что они бомба, о репортерском фарте, о ее уникальном даре, о любящей ее камере и необыкновенном голосе и умении разговорить кого угодно. Напомнили про известность и про то, что она в топе ведущих репортеров страны, давили на совестливость и сулили повышение заработка.

На этом месте разговор потерял всякую конструктивную составляющую – каждая сторона пыталась донести до оппонента свою точку зрения, не слыша при этом аргументов другой стороны.

Поняв это, прервались, выпили чаю и начали разговор по новой…

– До чего-то хоть договорились в результате? – заинтересованно спросил Василий.

Они созвонились и решили встретиться в городе и поужинать в хорошем ресторане, лень было придумывать что-то, заезжать в магазин и готовить. За эти три дня, что они прожили вместе в квартире Аси, они совершенно непонятным образом как-то сразу совместились в быту и пообвыклись, словно прожили вместе годы, но надолго расстались и теперь надо было просто вспомнить привычки каждого и пристрастия. Вот, например, днем созвонились и тут же договорились, что лень готовить, пойдем в ресторан.

Там и встретились и так почему-то оба обрадовались, будто не виделись не меньше недели, и поспешили обменяться новостями.

– Предварительно договорились, что дадут мне длительный отпуск прямо сейчас, пока на месяц-полтора, а там будем смотреть, как сложатся обстоятельства. Только отработаю обязательную программу: через три дня проходит съезд промышленников Севера, по плану у нас там два дня съемок на самом съезде, премьер с командой будет, иностранные гости приглашены, всякие инновации будут, одним словом, официальная протокольная программа. Но на один день мы с группой и несколькими представителями местных властей и бизнеса полетим в два больших стойбища, будем снимать что-то там про внедрение новых методов в оленеводстве и земледелии в условиях Крайнего Севера. Обычная плановая работа. А после нее меня обещали отпустить.

– Здорово, – искренне порадовался Василий. – Придумала, чем займешься на отдыхе?

– Отдыхом, – рассмеялась Ася. – Перееду в твои Снегири, буду ждать тебя с работы, встречать и потчевать ужином, а днем стану развлекать Веру Павловну байками из нашей телевизионной кухни и рассказами о всяких знаменитостях.

– Прямо дворянское гнездо, – заулыбался довольный нарисованной перспективой Ярославцев, но вынужден был напомнить: – Только, боюсь, ты быстро заскучаешь в нашей сельской глуши и начнешь искать себе интерес.

– Может быть, – легко согласилась Ася, – но мы что-нибудь придумаем, а потом и само придет. Ну, а у тебя что сегодня?

– Да по бизнесу делами рутинными занимался, теми, что нужно решать именно в Москве. Вот и пользуюсь случаем. – Тут он многозначительно посмотрел на нее: – Родители предлагают срочно знакомиться. Ты как?

– Давай знакомиться, – согласилась Ася.

– Тогда сегодня в ночь поехали в Снегири, а родители с Савелием приедут завтра. Устроим обед, какие-нибудь зимние развлечения на воздухе, а потом и ужин. Как тебе такая программа?

– Поддерживаю полностью, – покивала Ася и призналась: – И нервничаю, все-таки знакомство с родителями мужчины очень волнительное и ответственное дело.

– Прорвемся, – пообещал Ярославцев, хотел пошутить по этому поводу, но его прервал звонок смартфона. – Извини, – достав телефон, сказал он, посмотрел на определитель и посуровел.

Звонила Жанна. Хорошего ждать от ее звонка как-то не приходилось.

Но она, поздоровавшись, попросила встретиться для разговора прямо сейчас, если у него есть такая возможность.

Он уже два дня пытался до нее дозвониться, но она упорно не отвечала на его звонки, прислала коротенькое СМС: «Извини, занята», – и все. А теперь у нее горит: прямо сейчас! Но, с другой стороны, уж лучше быстрей все расставить по местам, разрулить, договориться о главном и как-то налаживать жизнь с учетом новых реальностей.

– Езжай, – посоветовала Ася, – вам на самом деле надо все четко обговорить.

Да, надо. И он поехал.

– М-м-да, замутила ты, подруга… – протянул Ярославцев, выслушав чистосердечное признание Жанны в ее обмане.

– Ну, прости, прости, – повинилась та и принялась торопливо оправдываться: – Так, понимаешь, обидно стало: мы ведь уже давно вместе, у меня к тебе большая привязанность, а тут получается, что кого-то ты полюбил, а я твоей любви недостойна, меня, значит, любить невозможно.

– Возможно, возможно, – усмехнулся Василий, – но, как выясняется, небезопасно.

– Ну, ладно, тебе – примирительно махнула на него рукой Жанна, – я же уже извинилась. Прости. Давай останемся добрыми друзьями. Жизнь долгая, земля круглая, может, еще пригодимся когда друг другу.

– Все может быть, – философски заметил Ярославцев, поднялся из-за стола и протянул ей ювелирную коробочку с браслетом и фирменный пакет с ликером, которые так и болтались у него в машине с той самой их встречи в ресторане, и он, чтобы не забыть отдать, переложил их на переднее сиденье, когда садился в машину.

На сей раз не забыл.

Жанна приняла подарки, но разворачивать, любопытствовать и смотреть, что там, не стала, а, вздохнув грустно, спросила:

– Значит, женишься?

– Не ревнуй, Жанна, – улыбнулся он ей дружелюбно. И вдруг выражение его темно-синих глаз сделалось на какое-то мгновение острым, холодным, а лицо жестким, твердым. – Я же тебя к твоим мужчинам не ревную.

Взял ее руку, поднес к губам, легонько поцеловал ладонь, опустил и, развернувшись, пошел к выходу.

А у Жанны пробежали холодные, пугливые мурашки по спине.

Права Галка! Права. Она этого мужика совсем не знает, не знает ни его способностей, ни его возможностей, ни на что он может пойти, если его сильно задеть.

А он способен запоздало поняла она, припомнив некоторые моменты их общения, особенно если задеть кого-то на самом деле ему дорогого и близкого.

Она передернула плечами, только сейчас осознав, что легко отделалась, а могла и…

– Фух! – выдохнула от испуга Жанна.

Подозвала официанта и заказала себе полтинник коньяка.

Ярославцев ехал к Асе и думал о разговоре с Жанной: вот умная же тетка, и руководитель неплохой, судя по тому, как идет ее карьера, и женщина в общем-то добрая, сердечная, и жалость в ней есть, сочувствие настоящее, не раз с этими ее чертами характера сталкивался. Но при этом переклинило что-то в голове от обиды, и такая поперла из нее глупая бабская злоба и зависть, вопреки здравому смыслу, вопреки и в ущерб даже себе самой.

Ну, вот отчего так-то.

Он же не херувим, чтобы прощать все зло на свете и подставлять щеку. И совершал в жизни поступки, за которые было стыдно, как любой нормальный человек, и ошибался, и случались и с ним такие моменты, когда сделаешь что-то и потом поражаешься самому себе, почему это сделал, ведь такой поступок совершенно не в твоем характере. А вот получилось так, и не изменишь уже ничего, на всю жизнь это с тобой остается.

Но что-то по-настоящему мерзкое и противное человеческой натуре, самому себе противное, вопреки своим глубинным внутренним нравственным маркерам, не совершал никогда, себя не предавал…

Он отпустил Жанну с миром, но пока не простил, пока было много возмущения и недоумения, но перегорит все, утихнет, станет житейским анекдотом, и он простит непременно и довольно скоро. Но если бы она затянула эту историю, настаивала и продолжала обманывать, если бы втянула в этот обман родителей, Савку и Асю, тогда вряд ли бы она отделалась простым «извини» и милой улыбочкой, он бы – нет, не мстил, не хватало еще, но проучил бы всерьез за такие шутки. Она бы запомнила точно.

А уж потом и простил, куда денешься, действительно два года длилась их связь, почти родные. Да и ерунда все же пустая, бабская упертая глупость.

Для многих людей чужое счастье бывает невыносимо, даже при наличии своего.

– Я так и знала! – заявила Ася, когда Василий с порога сообщил ей новость. – Чувствовала, что что-то в этой истории не так.

– Ну вот обиделась она, что я собрался жениться на другой, а она, получается…

– Ой, – прервала его Ася нетерпеливо, – не надо мне объяснять, а то я еще пойму! Ну ее со всеми ее заморочками, пусть мирно живет себе! Главное, что мы свободны, и никакая глупость между нами больше не стоит!

И она прыгнула к нему на шею, а он подхватил ее и оторвал от пола. Обняла, прижалась, чмокнула куда-то за ухо, отклонилась и посмотрела на него, счастливо улыбаясь.

– Васенька, понимаешь, мы свободны! От любых других отношений, от глупостей и сложностей! – И радостно предложила: – Давай поцелуемся!

И они поцеловались, и целовались долго, затяжно и никак не могли остановиться, и так, в поцелуях, добрались до кровати и как-то разделись, и так, целуясь, и соединились, а когда он вошел в нее, замерли на мгновение от потрясших фантастических ощущений и понеслись к своей вершине.

А после заснули, оба и сразу, как выключил их кто.

– Устала. Надоело все, – жаловалась Ася Ярославцеву по телефону.

– Ты там держись, – жалел он ее и предлагал радикальное решение: – А может, на фиг этот ваш съезд и промышленников этих туда же, а? Отработает Юля интервью, ты же говорила, что у нее неплохо получается. А ты домой.

– Получается у нее очень даже хорошо, – ворчала Аська от накопившейся усталости и недовольства. – Только вот на выезде в стойбища интервью у инвесторов и бизнесменов должна брать я, так в плане стоит, а то они, нежные, осерчают – непременно хотят с Волховской беседовать.

– И на хрена вам эти стойбища? – в который раз недоумевал Ярославцев. – Что там показывать? Бывал я там. Тундра и тундра, олени бегают стадами, снега до хрена, пара юрт, и все. Белое безмолвие.

– А мы на их фоне богатых умничающих дядек снимать будем, – вторила ему ворчанием Ася и тут же принималась уговаривать себя и его: – Ну ладно, слетаем завтра туда-обратно, а послезавтра я уже в Москве буду.

– Тогда крепись, – пытался придать ей бодрости Василий.

– Как гвоздь закрученный, – продолжила она устало.

– Необязательно настолько, – усмехнулся он.

Они еще поболтали – никак не могли расстаться, хотя у Аси там уже была ночь, а в Москве только поздний вечер. Василий подбадривал ее как мог, рассказал новую хохму, которую ему в свою очередь сообщил Савка. Она посмеялась, поканючила немного еще и попрощалась, чтобы идти спать, потому что завтра рано утром у них предстоял вылет в стойбища на съемку.

После того вечера, когда Жанна призналась в своем обмане, два с половиной дня до отъезда Аси в командировку пролетели настолько стремительно, переполненные волнующими событиями и делами, что они не успели и дух перевести.

В Снегири поехали на следующий день – Василий с Асей первыми, а за ними, часа через три, родители с Савелием.

Невозможно передать словами, как встретили Асю домочадцы Ярославцева. Вера Павловна махала руками от переполнявших ее чувств, складывала ладошки, ахала, охала, а потом и вовсе расплакалась от счастья, и Ася успокаивала ее, обнимая и что-то тихо нашептывая на ушко.

Петр Романович от жены не отставал, пустил слезу, хоть и старался держаться с достоинством, а Миша – тот улыбался блаженно и повторял одно и то же:

– Вот и радость наша случилась! Вот и радость!

Пока всех угомонили, пока ответили на многочисленные вопросы, пока стол накрыли в комнате у камина, тут и остальные Ярославцевы пожаловали.

Как ни смешно и ни странно, но Ася на самом деле ужасно нервничала в ожидании этой встречи и почему-то тушевалась и побаивалась: а вдруг не заладится у нее с родителями Василия или с сыном? Ярославцев успокаивал ее как мог, несколько топорно, потому что понятия не имел, как в такой ситуации успокаивать женщину, еще и потому что откровенно недоумевал, чего она накрутила себе каких-то сложностей в голове.

Но все напряжение предчувствия знакомства, Асины страхи и общая атмосфера некого неудобства, скованности мгновенно исчезли, как только Валентина Николаевна переступила порог усадьбы, шагнула вперед, обняла Асю и расплакалась.

– Девочка, спасибо тебе, до земли поклон, материнская моя бесконечная благодарность, что спасла сына, выходила, вытащила с того света! По гроб жизни благодарна тебе буду за Васеньку. Ведь умирал, доктора сказали. – Валентина Николаевна отклонилась, не размыкая объятий, посмотрела в лицо девушки. – Если бы не ты… Никто бы не остановился! Никто: пурга, буран, а ты не проехала мимо, не оставила, не бросила. Великий ты человек, девочка. Великий.

– Да что вы! – заскромничала Ася, теряясь от таких похвал, и усмехнулась: – Спасла же для себя, получается.

Тут уж слезы ручьями полились, хоть беги!

Вера Павловна уже не просто шмыгала носом, а рыдала, уткнувшись в носовой платочек, сотрясаясь всем телом, Валентина Николаевна плакала на плече у Аси, та тоже не удержалась и прослезилась, Петр Романович уткнулся в плечо жены и разводил там мокроту, Миша так и вовсе ушел из дома к себе во флигель, Степан Юрьевич утирал скупую слезу, а Василий смотрел совершенно обескураженно на это безобразие, переводя недоуменный взгляд то на одного, то на другого…

– Нет, ну вы даете, – поддержал отца в его недоумении Савва. – Что за массовый плач Ярославны? Хороним, что ли, кого-то? Все живы, все здоровы, даже жениться собрались, вот знакомиться приехали! Ба! – воззвал он к бабушке, – ты там поосторожней, а то не понравится невесте-то, что ты слезами ее обливаешь, и передумает за отца выходить.

– Да ну на тебя! – махнула на него, рассмеявшись, Валентина Николаевна. – Это же пока тайной считается! Мы же вроде просто знакомиться собрались.

– А я про что, – хохотнул внук. – Вроде знакомиться, а ты тут рыдания массовые спровоцировала.

– Ой, а действительно, что мы! – спохватилась тут Вера Павловна. – Гусь же в духовке поспел! Ой, сгорит!

И под общий громкий хохот ломанулась в кухню – спасать гуся.

И все. Хохотали за столом, шутили, даже плакали, только теперь от смеха, и ощущение у всех было такое, что они знакомы уже давно, только не виделись долго, а теперь вот счастливо встретились.

Уж как там дальше будет, посмотрим, а в эти выходные им всем было хорошо и весело. Морозец стоял небольшой, зато снега за зиму насыпало много, и они почти весь день провели на улице, даже самовар затеяли в летней беседке.

И разговаривали, разговаривали, разговаривали…

В общем, друг друга приняли и друг другу приглянулись, и Савелию Ася очень понравилась, о чем он в простоте и сообщил всем, прощаясь, когда на следующий день они разъезжались каждый по своим делам.

Теперь Ярославцев смотрел телевизор – все прямые эфиры Аси с начала этого самого съезда промышленников. Да не один, а целой компанией. Вера Павловна накрывала круглый стол в кухне к чаю, рассаживались вчетвером, а то и впятером с приходящей уборщицей и смотрели Асины репортажи, после которых начинали просмотр ее прошлых работ, в том числе и той, что снял Игорь на Байкале, когда они с Василием спасали девочку.

И отчего-то Ярославцеву было так классно на душе и так приятно смотреть ее репортажи и документальные фильмы – вот так, в кругу домашних, за накрытым к чаю столом, а потом слушать обсуждения Веры Павловны с мужем и домработницей всего того, что сказала Ася и как она это сказала, и знать, что она теперь здесь, с ним, что они вместе, что она составила его счастье и уже совсем скоро, всего через пару дней будет сидеть рядом за этим столом и смотреть репортажи своих коллег и обсуждать с домочадцами их работу.

Хорошо.

Под утро ему приснился совершенно дурной, тревожный сон. Мельтешили и перемещались какие-то тени перед глазами, и постоянно звучал непонятный, монотонный и однообразный гул.

Внезапно что-то изменилось в ритме и звучании этого монотонного гула, и он чувствовал во сне, точно знал, что это очень нехорошо.

И вдруг среди мельтешения теней, среди мечущихся размытых человеческих фигур прямо перед ним появилось бледное, испуганное лицо Аси. И он схватил ее за руку и проорал:

– Сюда!

И, прыгнув назад спиной во что-то мягкое, увлек ее за собой. Ася ойкнула, падая на него, и тогда он откатился в сторону, не отпуская ее руки, другой рукой как бы продлевая и усиливая инерцию движения ее тела в падении, с силой протолкнув дальше, в глубину той непонятной, но спасительной мягкой субстанции.

И все. Тьма.

Василий проснулся в одно мгновение, резко сел на кровати, очнувшись из дурного сна, чувствуя, как напряжены все мышцы и тело готово к действию, только непонятно к какому – прыгать, драться или убегать.

Он потряс головой, с силой потер лицо и, выбравшись из кровати, пошел в душ смывать с себя мутный, беспокойный, тяжелый сон.

Долго стоял под струями воды, усилием сознания переключив мысли с растревожившего сна на рабочие моменты и дела, обдумывая, что собирался делать, а потом и вовсе принял контрастный душ, после которого почувствовал, что отпустило, улеглось непонятное беспокойство.

Ярославцев спускался по лестнице со второго этажа, когда раздался страшный, какой-то бедовый и дикий крик Веры Павловны из кухни.

– А-а-а-а! – выла она. – Нет! Нет-нет! – и снова этот ужасный, утробный вой: – А-а-а-а!!!

Василий рванул вперед, перескакивая через три ступеньки, пролетел за секунды весь первый этаж и ворвался в кухню.

– Что?! – заорал он, схватив пребывающую в шоке Веру Павловну за предплечья, и тряхнул ее, пытаясь вывести из ступора.

– А-а-а-а! – выла она с перекошенным лицом и тыкала указательным пальцем трясущейся руки в экран телевизора.

Уже зная, что сейчас увидит и услышит, уже все поняв и почувствовав, он отпустил женщину и резко развернулся к экрану. Диктор заканчивал экстренное сообщение:

– …в том числе и съемочная группа нашего канала. Силами спасателей и отделений МЧС ведутся работы по поиску упавшего вертолета. Мы следим за ситуацией и будем сообщать все поступающие новости и подробности с места происшествия…

Ярославцев, распахнув двери на крыльцо и проорав во всю глотку Петру Романовичу, чтобы тот помог жене, ринулся по лестнице наверх, в кабинет, перепрыгивая через ступени, рухнул на стул за компьютер и стремительно защелкал клавиатурой, выискивая в Интернете любую информацию об упавшем вертолете, и набирал, набирал номер Аси, упорно сообщавший, что абонент находится вне его зоны доступа.

Через сорок минут он знал все, что только возможно было извлечь из Интернета, а заодно и прогноз погоды на ближайшие часы в том районе, где пропал вертолет. Вбежал в свою комнату, без суеты, но очень оперативно достал сумку, собрал самые необходимые вещи и ринулся вниз.

– Вера Павловна! – прокричал он, скатываясь по ступенькам лестницы.

– Да-да! – выскочила из кухни совершенно раздавленная горем женщина, выглядевшая ужасно, постаревшая сразу лет на десять.

– Несите мой рюкзак и экстренный набор! – распорядился он.

– Вы к ней полетите? – смотрела она на него как на спасителя с детской надеждой в глазах.

– Вера Павловна! – гаркнул Ярославцев. – Не тормозите! Давайте мне рюкзак, а Петр Романович пусть несет экстренный набор.

– Да-да! – спохватилась она, загораясь призрачной надеждой.

А Василий уже шел к своему джипу, набирая самый важный в данную минуту в его жизни номер телефона.

– Да, – ответили ему после нескольких гудков.

– Тёмыч, мне нужна твоя помощь, – не поздоровавшись, сразу обратился с просьбой Ярославцев.

– И тебе здравствовать, друг мой Василий, – усмехнулся тот.

– Вот ты знаешь, – со всей серьезностью сообщил ему Ярославцев, – что сейчас от тебя реально зависит мое здоровье.

– Что случилось? – сразу же переключился на деловой тон Артем.

Артем Золотников был с самого раннего детства близким другом Василия – настоящим другом, из разряда тех, кто часть тебя и на всю жизнь, а еще у него было высокое звание и высокий чин в Центральном штабе МЧС.

– У вас сегодня вертолет на Севере упал.

– Упал, – подтвердил тот.

– Мне надо туда.

– На кой? – очень спокойно и ровно поинтересовался Золотников. – С чего вдруг такой горячий интерес?

– Очень надо, – не стал объяснять на ходу Василий.

– Его пока не нашли. Ищут, – напомнил друг, – это раз. А два, ты прекрасно знаешь, что там работают специалисты высшей квалификации и они сделают все самым наилучшим из возможных способов. Не понимаю твоей странной заинтересованности.

– Там летели журналисты.

– Ну да, – подтвердил Артем.

– Ася Волховская, – выезжая за ворота участка, объяснял Василий, – моя жена.

– Не понял? – обалдел тот от столь неожиданного заявления.

– Официально мы еще не оформили отношения, иначе ты бы знал, но живем вместе, правда, недавно, а то ты бы тоже знал, – пояснил Василий и особым тоном повторил просьбу: – Отправь меня туда и выведи на тех, кто может переправить меня к ней.

– Зачем к ней? – обдумав услышанное, достаточно жестко спросил друг. – Ты не мальчик, Василий, ты прекрасно понимаешь, что бывает с людьми, когда падает вертолет, не мне тебе рассказывать.

– Знаю, – жестко подтвердил Ярославцев и повторил: – Отправь меня.

– Отправить не трудно, но на точку тебя все равно никто не пустит, тем более что ты – муж. Ты сам все понимаешь, – каким-то внезапно усталым голосом объяснил Артем.

– Сделай так, чтобы пустили, – настаивал Ярославцев и, помолчав, произнес очень спокойным голосом: – Она жива, я знаю.

– Откуда ты знаешь? – тяжело вздохнул Золотников.

– Знаю.

Артем помолчал, что-то, видимо, решая про себя, и постановил:

– Езжай прямо сейчас на наш аэродром, полетишь нашим бортом, я организую, отзвонюсь и скажу, к кому там тебе подойти по прилете. Убеждать будешь сам, что смогу – сделаю, но приказывать полковнику не стану, пусть сам решает, – и снова вздохнул тяжело. – Я бы на его месте тебя не пустил. Вот ни за что. Не хрен тебе на это смотреть. Зачем? Чтобы с ума сойти? – И повторил: – Ты все прекрасно понимаешь, Василий.

– Спасибо, Тём, – поблагодарил Ярославцев.

Борт МЧС – это вам не рейсовый самолет, и долетел он до первой точки на несколько часов быстрей пассажирского транспорта. Там Ярославцева уже встречали, бегом провели через поле и посадили в другой самолет малой авиации, доставивший его на небольшой местный аэродром, с которого непосредственно велись поиски пропавшего вертолета.

Он сказал себе сразу: она жива, и все его дальнейшие решения, действия и устремления базировались на этой четкой установке. И он не допускал в этом ни малейшего сомнения. Понимал, что она могла очень сильно пострадать, – но, главное, жива! Жива! И это все! Жива!

Первое, что он спросил у служащего аэропорта, встречавшего его, было:

– Нашли?

– Нет пока, – покачал тот головой. – Но квадрат поиска сузился, к утру точно найдут.

– Найдут, – согласился Ярославцев, сказав это скорее самому себе.

Закинул на плечо рюкзак и потрусил через летное поле к небольшому зданию аэропорта – искать того, на кого его вывел Артем.

– Ты охренел, что ли? – возмутился полковник, сразу переходя на «ты». – Есть устав и определенный регламент действий, и гражданские лица категорически ни в каком виде не допускаются к работе спасателей. – И признался со всей прямотой: – Если бы не Артем Глебович, я не то что разговаривать с тобой не стал, я б тебя дальше Красноярского аэродрома не пустил, а то и погнал бы обратно. Прилетел, ладно, что уж сделаешь, уважим: сиди, жди результатов спасательной операции. Будешь допущен в центр поступления всей информации. Сюда же и пострадавших доставят. Сиди. Жди. На этом все.

– Ты погоди, Андрей Иванович, – проигнорировал все его возмущения Ярославцев. – Тебе Артем Глебович наверняка доложил, что я не новичок в таежном деле: десять сезонов геологоразведки, в том числе в качестве начальника партии. Кроме того, целый год жил в тайге, я обузой и помехой не буду, а как раз наоборот.

– Тем более, – не сдавался и шумел полковник. – Раз был руководителем, то хорошо знаешь, что дурак с инициативой хуже врага. И как может навредить дилетант. На точке будут работать специалисты высшей категории, которые отлично знают свое дело, и мешать им – только вредить, в том числе и спасению твоей жены.

– Согласен полностью, – развел руками Ярославцев, будто сдаваясь перед аргументами полковника, и тут же настойчиво добавил: – Только смотри, ситуация такая: сейчас ночь, поиски вы прекратили и продолжите с рассветом. А что у нас на рассвете? Правильно: резкое ухудшение погоды, надвигается снегопад с сильными порывами ветра в районе аварии, с усилением ко второй половине дня, и полный запрет на полеты. При таком прогнозе что вы при самом идеальном раскладе успеете сделать? Найти и поднять на борт тяжелораненых. Сколько их там будет? А вот сколько успеете, столько и поднимите. А сколько людей останется? Быстрого улучшения погодных условий метеорологи не обещают, и получается, что у вас останутся там на неопределенный срок легко раненные – это в лучшем случае, если всех тяжелых вывезти успеете. И что дальше? Десантируете вы к ним специалистов в помощь, скинете груз, и будут они все сидеть и ждать подходящей погоды. Вот и меня со своими ребятами сбросьте. Лишним не буду, а уж как выжить в тайге в любых условиях и не заболеть – получше твоих специалистов знаю.

– Все ты правильно говоришь, Василий Степанович, – тяжело вздохнул полковник. – Только ты рассматриваешь самый хороший расклад – если люди живы. – И спросил жестко: – Ты вообще нормальный человек? Куда ты рвешься? Ты понимаешь, что ты там увидишь?

– Понимаю, – также жестко ответил Василий и объяснил: – Она жива. И я ей там нужен.

С самого начала полета Ася была ужасно недовольна его организацией и этими местными князьками, быстренько переигравшими все планы. Они внесли новые договоренности, которые устраивали их и были наиболее выгодны только им. Ну, а как же! Премьер премьером, но он уже улетел в Москву, а мы, местные, остались, и у нас тут своя поляна, свои интересы и правила.

Причем, что характерно, те из бизнесменов, кто реально, что называется, что-то делает: производит, меняет жизнь региона – они в большинстве своем остались на съезде решать реальные насущные вопросы, а те, что от власти, чиновники всякого ранга да продажники, что сидят на перекупках и транзитах, этим лишь бы порисоваться.

А то! Прилюдная благотворительность на местах, так сказать, забота о простых оленеводах и их семьях, улучшение их нелегкого труда – это мы завсегда, мы тут первые появимся на экране. Еще бы: федеральный канал и сама Ася Волховская будет брать у них интервью и демонстрировать стране их гражданскую сознательность и чиновничье рвение к улучшению жизни простого народа.

Достала вся эта мутота ее за много лет! Вот по горло!

Одно и то же, одно и то же! Кто-то дело делает, а кто-то за их счет грамотно пиарится.

Первоначально заявленный состав представителей бизнеса и власти (с некоторыми из них Асе уже приходилось встречаться), по большей части люди интересные, современные, реальная опора бизнеса страны, в последний момент был изменен: кое-кого убрали, кое-кого добавили.

И те, кого добавили, вызывали у Аси глухое раздражение и тяжелое недовольство. В результате вмешательства этих самых местных вершителей в делегацию вошло двадцать человек, включая их съемочную группу – ее, Игоря, разумеется, режиссера Юлечку и техника-оператора Олега.

Из представителей местной элиты собрались три вполне адекватных бизнесмена из числа истинных промышленников и тех самых настоящих инвесторов.

Трое крутых чиновников из областной администрации, при них двое мужчин, по повадкам больше похожих на охранников, и трое личных помощников: одна миловидная девушка и двое парней.

Молодой, интересный, очень толковый и весьма креативный руководитель района Александр Олегович Борисов был почему-то без помощников и сопровождающих. Трое представителей так называемых независимых инвесторов, неясных личностей с большими понтами, и один руководитель объединения оленеводов. Очень правильный и конкретный мужик Виталий Талдынов.

В общем и целом, прикидывая, с кем получится интересная и на самом деле содержательная беседа, Ася мрачнела. Получалось, что только с двумя – Талдыновым и Борисовым. Еще три бизнесмена были совершенно деловыми людьми, занятыми реальными решениями проблем, без пафоса и рисовки, разглагольствовать не особо привыкли. А все остальные поболтать были горазды, да толку от них…

Вот и думай, как строить работу. Сплошная головная боль!

Что и подтвердилось со всей очевидностью, когда они добрались до первого стойбища.

Ася с Игорем, обменявшись мнениями, решили, что и как будут снимать, но тут влезли областные красавцы в чинах, настаивая на своем варианте, пока Ася, не сдержавшись, не высказалась достаточно жестко:

– Значит так, господа, – оборвала она их начальственный тон. – Если хотите предстать на федеральном канале в выгодном свете, вы мне тут не будете рассказывать, как вас снимать и что делать, и вмешиваться в мою работу тоже. Рулите своими делами, а мне дайте делать мое дело. Иначе вы же сами себе все в кадре и испортите.

Но ругаться с этим контингентом не стоило, иначе вони не оберешься, это она по своему опыту хорошо знала, уже приходилось сталкиваться с такими местными, и не раз. Поэтому сняла, ублажила чиновничью гордыню, а дома, в Москве, посмотрим, что оставить в кадре, а что на помойку отправить, пусть потешатся – вон как языками чешут, расписывая свой тяжелый труд в кресле на благо народа.

И ведь что ее всегда поражало – сидят среди тех же чиновников совершенно адекватные люди, и вкалывают всерьез, и на самом деле без шумихи и помпы делают много конкретных дел, и решают проблемы и меняют жизнь, улучшают, а с выступлениями лезут совсем другие, вот эти…

Она одернула себя – что раздражаться, только накрутит себя и расстроится, а еще работы впереди до фига. Надо отснять все, что нужно, а уж дома и на самом деле разберемся.

Ладно. Вон вертолетчики шустрят, помогают трем оленеводам что-то грузить и поторапливают – световой день короткий, а им еще перелет в другое стойбище предстоит.

И на самом деле пора.

– А что за тюки вы загрузили? – полюбопытствовала Ася у одного из летчиков.

– А, это? – махнул он рукой в салон. – Народное творчество, можно сказать. Это одежда, обувь, головные уборы, сумки из оленьих выделанных шкур, расшитые и украшенные традиционным способом. Это на ярмарку и на продажу в специальные магазины народных промыслов. Женщины на стойбище за зиму делают. Расшивают и продают.

– И что, на этом зарабатывают? – заинтересовалась Ася.

– Ну да, как дополнительный доход. Иногда даже очень неплохо зарабатывают, – пояснил пилот и успокоил: – Да вы не беспокойтесь, мы груз закрепили, он не помешает.

– А я не беспокоюсь, – уверила Ася. – Жаль, раньше не узнала о нем, порасспрашивала бы местных, посмотрела бы. Интересно же.

– Да успеете еще, в следующем стойбище такой же заберем, – пообещал пилот.

Вроде бы все загрузились. Полетели.

Игорь снимал в иллюминатор тайгу. И на самом деле было что-то завораживающее в открывающейся сверху панораме, невозможно взгляд оторвать от этого бесконечного таежного моря, с редкими проплешинами болот, с причудливо петляющими, поблескивающими на солнце змеиными телами рек – потрясающее, масштабное зрелище.

Игорь с Юлей и Олегом оказались в передней части салона, Ася же, отделившись от своей группы, села сзади – поговорить с Талдыновым, обсудить его предстоящее интервью, чтобы никто им не мешал.

Вертолет неожиданно дернулся всем своим железным телом, и что-то изменилось в однообразном гуле его лопастей.

– Это что? – перепуганно спросил кто-то из высоких чиновников.

– Все нормально! – прокричал один из пилотов. – Во встречный поток попали!

В какой они там встречный поток попали – непонятно, но вскоре с вертолетом явно стало твориться что-то странное и нехорошее – его начало сильно трясти и кидать из стороны в сторону, что-то надсадно завыло, гудело и пищало одновременно, и оба пилота, вцепившись в штурвалы, пытались исправить положение и что-то кричали в свои микрофоны, торопливо переключая какие-то тумблеры на панели.

И командир, повернувшись к пассажирам в салоне, проорал:

– Держитесь все, мы падаем! Постараемся посадить машину! Пристегнитесь, держитесь крепче за все, что возможно!

Кто-то закричал истерично и тут же перешел на визг, кто-то громко что-то требовал, кто-то паниковал, орал, кидался к другим пассажирам, хватая их за руки, пытаясь что-то сказать, кто-то отдавал приказы, матерился, кто-то плакал надрывно…

Крик, плач, паника…

Нет! Нет! Этого не может быть! Не укладывалось у Аси в сознании. Так невозможно!

– Держись!!! – орал Асе Игорь через салон, найдя ее глазами, трясущимися от спешки руками заталкивая камеру в специальный кофр.

– Брось ее на хрен, пристегнись и держись, Игорь! – ругалась на него Аська, пытаясь перекричать панические вопли в салоне.

– Пристегнитесь! – прокричал Талдынов, потянулся и сам застегнул на ней ремень безопасности.

У Аси от испуга быстро и сильно заколотилось сердце, кровь отхлынула к ногам, коленки сразу же ослабели, она вертела головой, оглядываясь по сторонам, в судорожной истеричной попытке понять, что делать, за что схватиться, как спасаться…

«Боже, боже, боже! Это какая-то несправедливость! – метались мысли у нее в голове. – А как же Васенька, как же Василий?»

Она наткнулась взглядом на закрепленные в задней части салона, совсем рядом с местом, где она сидела, большие матерчатые тюки с тем самым «народным творчеством», что погрузили в стойбище.

И вдруг Асю, как какой-то вспышкой в сознании, озарило понимание, что надо делать. Это не было от ума, это сработал какой-то совершенно непонятный, глубинный инстинкт самосохранения или нечто иное, на каком-то недоступном пониманию уровне…

И, отстегнув казавшийся ей совершенно ненадежным и не спасающим уже ничего ремень безопасности, не слушая призывные крики Виталия, не успев еще ничего сообразить, в два шага она скакнула туда, в эту кучу, попав между тремя брезентовыми тюками, словно ее кто втащил туда за руку, и успела еще дернуться всем телом, протолкнуться вперед, когда вертолет, издавая ужасные звуки, начало кидать, швырять и бить обо что-то.

Она успела зажмуриться и взвыть про себя:

«Не хочу! Не хочу, я только нашла Василия! Только нашла! Ему без меня плохо будет, совсем! Нет!»

И тяжело, громко и сильно огромная летающая машина стукнулась о землю, крутанулась на месте и застыла, дрогнув в последней смертельной судороге всем своим железным телом. И стало вдруг резко тихо, только что-то негромко пищало и скреблось металлическое. И Асю накрыло спасительной темнотой.

– Ася! – слышалось ей откуда-то издалека. – Аська! – звал и звал ее чей-то знакомый голос.

«Если я отсюда выберусь, – подумалось ей тягучей замедленной мыслью, – то больше никогда никакого репортерства. Обещаю тебе, – говорила она Василию, смотревшему на нее таким строгим, суровым взглядом, и повторила: – Обещаю».

– Ася! – послышался совсем рядом, но как-то глухо, как через вату, все тот же знакомый, зовущий голос: – Аська!

– Я здесь, – сказала она сипло скорее самой себе, обозначив, что все еще жива.

И зашевелилась. Только тогда сознание в полной мере вернулось к ней, и она с ужасающей точностью вспомнила все, что случилось.

– Больше никогда! – сказала она громко и полезла выбираться, ориентируясь на свет.

Барахталась в этих перевернутых скособочившихся тюках, не понимая, где верх, где низ, но все же продралась вперед, сфокусировала взгляд и увидела перед собой бледное, перепуганное лицо Игоря.

– Аська! – обрадовался тот, аж задохнувшись от эмоций. – Жива?

– Все, Игорь, все! – оповестила она его очень серьезным тоном.

– Что все?! – проорал он, и глаза его наполнились ужасом.

– Все! – пояснила она, вылезая из брезентовых объятий и пытаясь встать на ноги. – Это последняя моя командировка! Больше никаких репортажей. Хватит! Я давно хотела тебе сказать, но никак не решалась.

– Тьфу на тебя, малахольная! – выругался он от облегчения и прижал ее к себе, обнимая. – Напугала! – и тут же отпустил и осмотрел, озабоченно спросив, хватая за руки: – Ты как? Что-нибудь повредила?

– Не знаю, – честно призналась Ася и постаралась быстро проверить, как она на самом деле, покрутив головой и руками.

С ногами оказалось сложней, и только теперь она поняла почему – вертолет завалился на правый бок и как бы немного назад, на хвост, поэтому стоять ровно никак не получалось, пол был задран под углом, градусов под сорок вбок. Кое-как поднявшись на ноги, она их первым делом осмотрела, осторожно присела-встала, покрутила корпусом, прислушиваясь к своим ощущениям. Покрутила головой.

– Все в порядке, – заверила она Игоря. – А ты как?

– Не знаю, – засмеялся тот несколько истеричным смехом. – Грудь болит, я на ремне повис, – и похвалился: – А камеру свою не выпустил. – И вздохнув, посмотрел вокруг и усмехнулся как-то совсем безрадостно: – Ну что, Ася Константиновна, подруга моя боевая, похоже, кончилась наша с тобой везуха. Надоели мы ей. И на сей раз попали мы конкретно.

– Главное, мы живы, а там посмотрим, – не согласилась с его пессимизмом она.

И только сказав это, осознала в полной мере, что на самом деле она жива – жива! И даже вроде вполне цела и, кажется, невредима! А следом за осознанием этого фантастического факта у Аси с запозданием включились все органы чувств и рецепторы одновременно и на нее прямо-таки шквалом обрушились металлический запах, смешанный с каким-то кислым химическим компонентом, и отчетливо запахло свежей кровью, и послышались стоны, чьи-то крики и какие-то механические щелчки.

– Как ребята?

– Не знаю, – пожал плечами Игорь, – я только до тебя успел добраться. Видел, как ты в последний момент сорвалась с места и рыбкой нырнула в эти тюки, пришел в себя и пополз за тобой. – И обернувшись назад, обвел рукой салон вертолета. – Видишь, что творится.

– Надо добраться до пилотов и узнать, как они.

– Правильно, – согласился Игорь. – Только они знают, где мы находимся и когда придет помощь.

И они поползли, пробираясь через салон, через какие-то вещи, разбитые коробки и предметы, через неподвижные тела и пострадавших, находившихся в сознании, через лужи крови, стоны и крики, через хватающие руки и мольбы о помощи…

– Сейчас, сейчас, – обещала успокаивающим материнским тоном Ася. – Только аптечку надо взять, и я вернусь к вам, помогу.

И, сцепив зубы, отдирала от себя удерживающие руки и двигалась дальше за Игорем, прокладывавшим ей путь в пилотскую кабину, раздвигавшим препятствия и упорно ползущим вперед. Ася понимала, что от состояния пилотов во многом зависит спасение всех выживших.

А что выжили не все, она уже знала.

В пилотской кабине что-то негромко трещало и щелкало на панели управления, сама же кабина, сильно деформированная с правой стороны, зияла пустыми глазницами окон. Второй пилот, сидевший в правом кресле, был мертв, для того чтобы понять это, не требовалось быть специалистом – его голова в шлеме была вывернута под неестественным углом, а из сломанной шеи выпирали раздробленные позвонки.

Ася пробралась к командиру, так и сидевшему пристегнутым в левом пилотском кресле.

Он дышал, пульс хоть и слабый, но был. Ася, как смогла, бегло осмотрела его, обнаружив одну из очевидных причин ранения.

– Помоги мне, – попросила она Игоря, – надо его отстегнуть и вытащить из кресла.

– Ася! – вдруг услышала она чей-то голос сзади, с левой стороны салона, на которой пассажиров вроде бы не должно было остаться – всех при падении швырнуло на правый борт. – Отстегните меня, я помогу, я, похоже, в порядке, только ремень заклинило.

– Игорь, иди помоги ему, а я попробую тут сама.

На удивление, крепление пилотской системы безопасности сработало сразу же, и, отщелкнув зажим, Ася, перевернув пилота на бок, смогла вытащить его из кресла. Не самым, конечно, удобным образом он лег, но снять шлем и очень осторожно расстегнуть на нем куртку она смогла.

Так, что мы имеем?

Имеем проникающее ранение металлическим предметом, скорее всего частью разлетевшейся на куски лопасти, а может, и чего другого – не поймешь, в область верхней доли грудины. Хреновое ранение. Что еще? Навскидку: что-то с ногами точно и, видимо, ушиб внутренних органов.

Ну, картина в целом понятна.

Так, где у них тут аптечка? И вообще, что есть на этом судне для экстренных ситуаций?

И тут пилот схватил ее за руку. Ася дернулась от неожиданности и посмотрела на него.

– Вовка как? – спросил тот с хриплой натугой.

– Нет его, – скорбно покачала она головой.

Пилот прикрыл глаза, справляясь с этой новостью.

– Скажите, – поспешила спросить Ася, пока он был в сознании. – У нас работает какой-нибудь маяк? Я не знаю, рация, какая-то связь, по которой нас могут быстро найти и оказать помощь?

– А х… его знает, – просто ответил пилот. – Надо смотреть.

– Так, вопрос номер два: где у вас аптечка и что есть в наличии из средств спасения для подобного рода ситуаций?

Ему было тяжело говорить, ему и дышать-то тяжело было, но если вытащить кусок железки, застрявшей в его груди, он за считаные минуты изойдет кровью, она и не трогала.

Вернулся Игорь и привел с собой Александра Борисова – того самого толкового руководителя района. Втроем, по указаниям пилота, они отыскали и проверили аптечку, оказавшуюся на удивление очень серьезно упакованной с большим количеством перевязочного материала, с обезболивающими и кровооста- навливающими препаратами, одноразовыми шприцами, жгутами для внутривенного и еще со множеством очень своевременных лекарств.

Нашли кое-какие спасательные средства, правда, непонятно было, возможно ли их будет применить в сложившейся ситуации.

Ася оставила Игоря разбираться с системой связи, опять-таки под руководством пилота, пока тот был в сознании, а сама направилась в салон.

– Ну что, Ася, – обратился к ней Александр, – похоже, нам с вами придется действовать вдвоем.

– Сомневаюсь, – с сожалением указала она на его правую ногу, – у вас по всем признакам сломана нога, и еще неизвестно, что с внутренними органами.

– Это я пока потерплю, – усмехнулся он.

– На адреналине, – напомнила она.

– Да хоть и на нем, – отмахнулся он. – Давайте подумаем, что у нас в первую очередь.

– Много чего, – вздохнула Ася, – и желательно сразу. Надо осмотреть всех, выяснить, кто и насколько тяжело ранен, кто погиб, оказать возможную помощь.

– И одновременно готовиться к ночевке, – подхватил Александр и посмотрел ей прямо в глаза твердым взглядом. – Часа через два начнет темнеть, спасатели нас до темноты не найдут, и нам придется ночевать здесь и, по всей видимости, провести еще какую-то часть следующего дня, пока нас не обнаружат. И хотелось бы не замерзнуть и выжить.

– Желательно, – согласилась она. – Тогда надо начать с осмотра людей.

– Идемте, говорите, что делать, вы в этом специалист.

– Я все хотела спросить, Александр Олегович, – вдруг сказал Ася, – почему вы один, без свиты? Вы же глава администрации все-таки, где ваши замы, референты, помощники или хотя бы охрана?

– Работают, – усмехнулся Александр. – Если я постоянно буду мотаться по району с толпой сопровождающих, то кто работать будет? Рядом со мной единомышленники и люди, реально делающие свое дело. А моего помощника наши господа из областной администрации вычеркнули из списков пассажиров, заменив на свою охрану и своих помощников. Ладно, Ася, давайте смотреть и разбираться, что мы имеем.

А имели они картину скорбную – вместе со вторым пилотом погибло восемь человек. Два тех самых крутых областных чиновника, два их охранника, один помощник и один мутный инвестор, которые так раздражали Асю, и еще один молодой бизнесмен из числа как раз таки толковых мужиков – все они сидели у правого борта, ближе к пилотской кабине, именно в том месте, на которое пришелся первый, самый сильный удар.

Ранены в той или иной степени тяжести были все, кроме Аси – на ней единственной ни царапинки, ни синяка.

Тяжелых много – у Юли черепно-мозговая и множественные небольшие переломы, она находилась без сознания, у Олега раздроблены обе ноги в районе голеней, у двух бизнесменов ранения кусками металла и сильное кровотечение, с ними Ася провозилась дольше всех, но кровь смогла остановить.

У еще одного инвестора сильное внутреннее кровотечение – без операции не остановить – и тяжелое сотрясение мозга. Женщина – помощница областных чиновников – с черепно-мозговой травмой, сложным переломом ключицы и руки и внутренними повреждениями.

Итого, с командиром, семь очень тяжело раненных. У остальных шестерых ушибы внутренних органов, закрытые переломы рук, ног, сотрясения разной тяжести, рваные раны и гематомы.

У Игоря ушиб грудины и легких, подозрение на трещину или перелом четырех ребер и перелом левой руки. У Виталия Талдынова почти то же самое, только еще и ушиб брюшины и приличное сотрясение.

Пока Ася помогала раненым, Борисов, организовав мужиков, более-менее державшихся на ногах, расчистил и обустроил место, где можно будет как-то разместиться.

– Зачем нам что-то тут устраивать? – возмутился областной чиновник, единственный оставшийся в живых из компании троих крутых дядек. – Сейчас спасатели прилетят и эвакуируют нас.

– Не прилетят, – возразил ему Александр. – Уже темнеет, ночью искать место аварии бесполезно, значит, продолжать поиски станут только утром. А до него дожить надо, а то спасать будет уже некого.

– Этого не может быть! – не хотел верить чиновник. – Нас ищут. Наверняка пилоты успели сообщить по рации, что мы падаем и где находимся. Нас найдут в ближайшее время.

– Не надо об этом думать, – подсев к нему, сказала Ася особым теплым тоном и положила ладошку ему на руку. – Нам надо позаботиться друг о друге и о себе, чтобы выжить, и это наша основная задача. Понимаете? Надо думать только об этом и делать все возможное. – И, придвинувшись к нему поближе, особым доверительным голосом поделилась: – Один очень мудрый старец сказал мне однажды: «У Бога нет иных рук, кроме твоих». Вот и у нас с вами нет других рук, только наши.

– Но что мы можем?! – встрял в их разговор инвестор, тяжелый, грузный дядька, потерявшийся и запаниковавший. – Мы в разбитом вертолете, все ранены, люди погибли, связи нет! Мы можем только ждать спасателей! У нас нет никакого выхода!

– Выход всегда есть, – неожиданно панибратски похлопал его по плечу Виталий Талдынов. – Просто он нам не всегда нравится. – И уверил почти весело: – Ничего, мы справимся. Ты вот мне помоги, а то мне одной рукой несподручно. – Он протянул нервному инвестору какую-то веревку.

Тот посмотрел на него дикими глазами, взгляд понемногу приобрел осмысленное выражение, и мужик медленно, как бы размышляя, взял один конец протянутой веревки.

– Ну, вот и молодец! – похвалил его Виталий и снова хлопнул по плечу.

Все перевели дыхание – похоже, больше истерик, тупых требований, паники и споров не будет, по крайней мере в ближайшее время, а там и дальше, и Борисов продолжил руководить устройством людей на ночевку. Все, кто смог передвигаться, осознав положение, в котором оказались, готовились к неизбежной ночевке.

В разбитом и покореженном вертолете, когда за бортом мороз за двадцать градусов… За двадцать!

В какой-то момент Ася вспомнила о том самом народном творчестве, спасшем ее, сообразив, что это же реально настоящая одежда оленеводов! Мужики распотрошили тюки, одели всех выживших в расшитые кухлянки и парки поверх верхней одежды, в сапоги из оленьей кожи и варежки.

Оставшейся одеждой и брезентовыми мешками выровняли пол в конце салона, перенесли туда всех тяжелых, расположились и кое-как обустроили что-то вроде «лежки» для всех. И ими же, кухлянками и парками, как смогли, позакрывали разбитые окна.

Но все эти меры не могли спасти от мороза, и разбитая машина очень быстро остывала и начинала вымерзать.

Законы выживания всегда отличались простотой и жестокостью.

Поэтому мертвых перенесли в пилотскую кабину и положили на окна, закрыв таким образом их телами пробоины, чтобы хоть как-то удерживать тепло. Собрали и распотрошили багаж пассажиров, достав из него теплые вещи, и собрали все съестное. Вскипятили воду, которая обнаружилась в нескольких пластмассовых бутылках.

И собрались пережить грядущую ночь.

И только Ася была единственным человеком, который понимал, что очень скоро сойдет у всех адреналиновый шок, закончится действие обезболивающего, и она останется одна с четырнадцатью ранеными разной степени тяжести, но даже легкораненые уже не смогут больше двигаться и действовать, как сейчас…

А спасателей ждать еще ой как долго. По всей вероятности, до их приезда еще кто-то погибнет от ран и мороза…

И всего на пару мгновений она отошла ото всех в угол, закрыла глаза и позволила себе вспомнить лицо Василия и побыть чуточку с ним, набраться силы у его образа, мобилизоваться и собрать волю в кулак. Вздохнула резко, выдохнула и вернулась назад – лечить, спасать и выживать.

Получилось все именно так, как предсказывал Ярославцев, да, собственно, никто из спасателей другого сценария и не ожидал – погодные условия начали ощутимо портиться уже после девяти утра…

Ранним утром, когда в вертолеты загружались спасательные команды, полковник, пересиливая себя, скривившись, нехотя коротко махнул Василию рукой, указав на второй вертолет. Того приглашать дважды не понадобилось, и он тут же запрыгнул в салон.

Он редко что просил у Бога, стараясь лишний раз просьбами Господа не гневить, но, облетая в вертолете час за часом бескрайнюю тайгу, он непрестанно молил только об одном – спасти, сохранить и защитить Асю. Спасти и сохранить.

Упавший борт обнаружили ближе к двенадцати дня, когда уже прилично мело и задувало, и первое, что увидел Ярославцев, прижавшись к иллюминатору лицом, как внизу, возле чудом не развалившегося корпуса вертолета, возилась чья-то маленькая фигурка, что-то собирая на почерневшем от упавшей машины снегу.

И сердце бешено забилось, когда он смотрел на эту фигурку в странных одеждах, запрокинувшую голову и глядевшую на их вертолет…

К утру понтоватый инвестор умер от внутреннего кровотечения.

Ночь пережили тяжело – мало жидкости и скудное питание, которое разделили на несколько порций и сохранили на завтрашний день, отсутствие необходимых медикаментов и главное – холод. Беспощадный, пробирающий до костей мороз.

Мороз, губительный при таких тяжелых ранениях.

Как и предполагала Ася, к утру у всех резко ухудшилось самочувствие – пошел откат, закончилось действие болеутоляющих, и переохлаждение сильно осложнило положение.

С этим надо было срочно что-то делать. Подогрели остатки воды, напоили всех, кто был в сознании, кипятком и раздали малипусенькие порции еды – кусочки шоколадных батончиков и кусочки банана.

– Надо срочно обогреваться, – поделилась беспокойством Ася. – Когда мы падали, вертолет поломал много веток деревьев, мне надо выйти и собрать, что смогу. Лапник постелим на пол, накроем им тяжелораненых, а остальное будем жечь, соорудив подобие буржуйки.

– Как вы спуститесь и подниметесь назад? – возразил Александр. – Выходной люк находится на высоте метров трех над землей. Вниз вы еще можете спрыгнуть, а обратно?

– Я подумала над этим. Вон там коробки с какими-то шнурами и еще железный ящик. Если спустить трап, а их скинуть вниз и поставить один на другой, я спокойно смогу спуститься и подняться – снег там неглубокий, падая, мы его утрамбовали, когда вертолет развернулся на месте. И снега чистого наберу, растопим, в аптечке есть специальные препараты для обогащения талой воды, у нас будет много кипятка, сможем заварить сухой паек. Сделаем суп и накормим горячим людей.

Обсуждали предложенный ею план, продумывая, как это осуществить силами нескольких покалеченных людей, и приступили к его воплощению, не найдя иного выхода.

У них все получилось, и Ася, спустившись вниз, начала собирать покореженный лапник и закидывать его в салон вертолета, с тревогой посматривая по сторонам на падавший все гуще снег и понемногу усиливающийся ветер.

Их спасло мастерство пилотов, сумевших удержать машину от падения штопором на пузо, и еще то, что упали они не на таежный массив, а на небольшую проплешину возле болота – вот немного влево, и насадились бы прямо на пики деревьев, немного вправо – и попали бы в болото.

Вот она и топталась на этом небольшом пятачке, подбирая срезанные винтами ветки деревьев. И из-за все усиливающегося ветра, сносившего звуки в сторону, не сразу услышала звук подлетевшего вертолета, а когда услышала и запрокинула голову, выронив охапку хвороста, на какое-то мгновение ей показалось, что это не вертолет, а мираж, плод ее воображения.

Но когда из вертолета скинули вниз тросы и по ним стали очень быстро спускаться люди, Ася испытала такое невероятное чувство облегчения, что не могла двинуться с места – стояла и улыбалась, как деревенская дурочка.

– Живые?! – прокричал подбежавший к ней мужчина.

Ася не могла говорить от спазма, перехватившего горло, и только махнула рукой в сторону распахнутого люка на боку вертолета, ее что-то спрашивали, она не понимала и кивала, соглашаясь, а потом…

Она увидела то, чего вообще не могло быть, разве только в ее измученном воображении. Наверное, она просто сошла с ума…

Но, отщелкивая на ходу карабин от троса, по которому спустился, бежал в ее сторону Василий и что-то кричал на бегу…

И в тот момент, когда Ася поняла, что это не мираж и не бред ее воспаленной желанием фантазии, ее накрыло таким огромным чувством счастья, освобождения от беды и какого-то невероятного мощного, потрясающего чувства любви, что тело не выдержало силы всех этих эмоций и переживаний, ноги подкосились, и Ася начала опускаться на землю.

Но он успел. Он подхватил ее в последний момент, не дав упасть, поднял, притянул к себе со всей силой, одной рукой ухватив за талию, другой прижав ее голову к своему плечу, повторяя и повторяя, как молитву:

– Асенька! Асенька, жива! Жива! Асенька моя!

И вдруг стал истово, бессознательно целовать ее куда придется – в глаза, щеки, губы, лоб, виски целовать, а она все повторяла, как в сладком забытьи:

– Васенька! Васенька!

А он уткнулся лицом в ее волосы, задержал дыхание и зажмурился, не в силах совладать с накрывшим, потрясшим его облегчением!

Так и стояли. Обхватив друг друга, прижавшись, в обретенном единении.

– Ты как?! – с шумом втянув воздух, опомнился Ярославцев и отклонился, взяв в руки ее голову, напряженно всматриваясь в ее лицо. – Ранена?! – кричал он. – Где? Что болит? Ножки? Ты чуть не упала?

– Нет! Нет! – смеялась от облегчения и счастья Ася. – Я в порядке, в порядке! Это от радости! От радости ноги не держат!

И вдруг резко переменилась в лице, перестала смеяться и заговорила горячо, сумбурно, пытаясь донести важность своих слов:

– Я не отпустила твою руку! Не отпустила ни на секунду! Держала тебя за руку! Держала! – прокричала она.

И не выдержала, что-то прорвалось у нее внутри – уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась. Надрывно, из-за сдерживаемых, загнанных в глубину и подавляемых так долго страхов, отчаяния и безысходности, рыдала, сотрясаясь всем телом…

– Ты молодец, молодец! – шептал ей прямо в ухо Василий и гладил, гладил, успокаивая. – Ты такая большая молодец, девочка моя! И руку держала! Не отпустила, молодец! Теперь все. Я с тобой. С тобой.

И она услышала его, прижалась покрепче, постепенно затихая, успокаиваясь, а вскоре и вовсе слезы высохли, лишь вздохнула со всхлипом.

– Все, – заверила его. – Все прошло, – и усмехнулась сквозь слезы. – Поплакала вот.

– Вот и хорошо, – похвалил Василий, наклонился, заглянул ей в лицо и спросил: – Ну что, пойдем, дел много.

– Пойдем, – кивнула Ася, глубоко вздохнув и снова со всхлипом судорожно втянув воздух, и вдруг, сообразив наконец, что произошло, пораженно спросила: – А ты вообще как здесь?

– Подбросили, – усмехнулся Ярославцев, кивком головы указав на зависший над ними вертолет, и повторил: – Идем, еще ничего не кончилось.

Погода стремительно ухудшалась, и спасатели торопились эвакуировать самых тяжелых раненых. Медики осматривали людей, Ася работала вместе с ними, по каждому пострадавшему давая четкий отчет: что сделано, какие препараты введены, даже ампулы от инъекций она клала каждому больному в одежду, чтобы не перепутать.

Тяжелых раненых готовили к транспортировке, собираясь поднимать в специальной люльке на тросах, с сопровождением. А параллельно с этим двое спасателей и Ярославцев с ними принимали груз и спешно обустраивали салон разбившегося вертолета, чтобы пережить долгие часы ожидания спасения.

Олега поднимали последним, и железная люлька, в которой он лежал, и державший ее спасатель сильно раскачивались на усилившемся ветру, на грани серьезной опасности.

Нервничали все, понимая, что при такой обстановке люльку может перевернуть или ударить о дно вертолета, а на вторую попытку или заход уже не оставалось времени.

С большим напрягом, на скрученных жгутом нервах и железной воле вертолетчиков и спасателей, но все же подвеска с пострадавшим поднялась наверх, и ее втянули в вертолет, который тут же, завалившись набок, развернулся и стал удаляться от места аварии.

А в покореженном остове вертолета остались легкораненые, Ася, трое спасателей: два специалиста по выживанию и один медик, и Ярославцев. Медик и Ася занялись более серьезным и качественным оказанием помощи раненым, а спасатели с Ярославцевым – обустройством места вынужденного проживания.

Натаскали того самого лапника, который собирала Ася, нарубили еще веток, с помощью них и каких-то хитрых приспособлений выровняли пол в задней части машины, натянули что-то наподобие большой палатки прямо внутри корпуса, отделив пологом вход в нее.

Заделали все разбитые окна, кроме одного на правом борту, через которое вырыли яму в снегу, соорудив туалет. Включили небольшой переносной генератор и тепловые пушки, уложили специальные надувные матрасы и поверх них спальники, а за пологом «жилой зоны» развели что-то наподобие печки, на которой уже поставили варить в большом котле горячее питание.

И все это споро, быстро, понимая друг друга с одного движения и полуслова. Так что к концу медицинского осмотра и оказания помощи все раненые лежали в теплом помещении без верхней одежды и ели из походных мисок горячий наваристый суп.

Когда суета немного улеглась, Игорь подошел к Асе, перекладывавшей перевязочный материал, и тихо спросил:

– Как думаешь, надолго мы здесь застряли?

– Василий сказал, что вероятней всего на сутки.

– И что нам делать? – Игорь почему-то именно сейчас растерялся.

Все время держался молодцом, помогал, стараясь не обращать внимания на боль, а тут вдруг поплыл от растерянности.

Ася обвела взглядом лежавших вокруг людей, что-то продолжавших прилаживать и делать, спасателей и Василия, доктора, обрабатывавшего рану неведомому инвестору, растерявшему всякую надменность, и спросила:

– Камера-то жива?

– А как же! – довольно заулыбался Игорь, сразу чувствуя себя в своей тарелке. – Я ж ее, родимую, и в кофр успел затолкать и к себе прижимал, как маму любимую.

– А люстра не разбилась?

Люстрой на операторском сленге они назвали накладной плоский фонарь на камеру.

– А что ей сделается, – подивился он, – ее даже из упаковки не доставали.

– Тогда ты знаешь, что надо делать – снимать, – ответила ему Ася.

Весь долгий вечер и следующий день Ася брала интервью. Своим неповторимым голосом, снизив его до доверительной откровенности, она ткала, сотворив в их жилище атмосферу какого-то братства, искренности и волшебства.

Она разговаривала с каждым, кто находился на борту погибшего вертолета, – и с потерпевшими, и со спасателями, и с доктором, и те рассказывали ей о своей работе, о том, как пришли к ней, истории своих жизней, делились, как с близким человеком, откровениями и своими переживаниями и трудностями, победами и радостями.

А Игорь снимал – интервью и их быт, и работу спасателей, и натуру, высунувшись в проем дверного люка, подстраховываемый Ярославцевым. И даже уговорил мужиков помочь ему спуститься и «поводить» его вокруг, чтобы снять место аварии.

И трупы снимал, которые спасатели с Василием перенесли на снег, чуть в стороне от остова вертолета.

Он снимал все, что мог, а Ася интервьюировала всех, кроме двух человек – самой Аси Волховской и Василия Ярославцева. Откровения о жизни этих двоих людей они оба, не сговариваясь, сохранили только для себя.

Лето

Незаметно и обидно быстро подобрался конец августа – терпкого и с грустинкой. С ноткой светлой печали, как бывает, когда подходит к концу громкий, веселый праздник, и все устали от множества активных игр и забав, насмеялись до беззаботных слез, когда все немного навеселе и наелись до отвала, а некоторые гости потихоньку тактично уходят, попрощавшись с хозяевами.

И вроде бы все еще продолжается, и еще не доели торжественный торт, не допили вино, но понимают и чувствуют, что такой чудесный праздник закончился и отшумел, а хозяева понемногу убирают посуду со стола за ушедшими гостями.

И все еще весело и задорно, и кто-то, наигрывая на гитаре, поет песню, и еще светятся улыбки, но уже немного печально от того, что все закончилось.

«Рыжий август», как у Цветаевой, предвестник осени…

– Ну, как тут наши дела? – спросил Ярославцев, пристраиваясь рядом с Асей на раскачивающейся лежанке.

Лежанка была шикарная и самая любимая в их дворе-саду-лесу, как называла их участок Ася. Качели эти привезли родители Ярославцевы специально в подарок сыну и невестке аж из какой-то арабской страны и сами же установили в самом красивом месте участка. На деревянном каркасе был сделан диванчик, который, раскладываясь, превращался в большую удобную лежанку под кисейным пологом, на которую накидали кучу подушек и валялись в свое удовольствие все лето.

– Занимались активным спортом, теперь угомонились и спят, – доложила Ася, поглаживая свой круглый беременный животик.

– Молодцы, – похвалил Василий и, наклонившись, поцеловал ее животик.

Ася забеременела сразу, чуть ли еще не на Байкале в ту их знаменитую поездку.

Ждали сына.

Они поженились через три недели после возвращения из Красноярска, после крушения вертолета, поразив всех родственников и знакомых такой стремительностью – ведь не прошло и двух месяцев, как они познакомились, и здрасте – сразу жениться.

А они посмеивались и никому ничего не объясняли. Только смотрели друг на друга, улыбаясь чему-то известному только им двоим.

Может, тому, что они та самая найденная любовь друг друга? Или даденая? Или даденая и найденная, или то, что они родные души? Но это было ведомо только им двоим и кому-то еще свыше, недоступному нашему пониманию.

В загсе только расписались, а после него поехали целым эскортом с родственниками и друзьями в Красногорское, где их венчали в местном храме, а после два дня гуляли в Снегирях, встречая все новых и новых гостей и провожая уже нагостившихся.

Документальный фильм, который сделали на основе снятого Игорем и Асей, с ее интервью в вертолете, стал культурным шоком мировой общественности. Последняя работа Аси Волховской в качестве корреспондента прогремела по всем экранам страны и зарубежья и была номинирована на несколько наград. Один приз они уже получили, ждали решения по второму, но, наверное, тоже его получат.

– Я тебе тут кое-что принес, – заинтриговал ее Василий, вытащил из-за спины руку, в которой держал книгу в твердом переплете, и торжественно вручил ее. – Вот.

– Да ты что?! – села на лежанке Ася. Схватив книгу, она принялась рассматривать ее со всех сторон, погладила ладошкой твердую обложку и пожурила: – А мне – ни слова. Ни ты, ни издательство, партизаны.

– Хотели сделать сюрприз, – умилялся ее светящимся радостью глазам Ярославцев.

– Какая красивая, – завороженно рассматривая книгу, сказала она. – Правда?

– Правда, – уверил Ярославцев.

И в самом деле красивая получилась книга: интересная дизайнерская обложка и надпись: «Ася Волховская. Жизнь вне репортажа».

Когда перевозили ее вещи из квартиры в усадьбу в Снегири, Василий взялся помогать и сильно удивился, отметив, что она привезла очень много коробок с какими-то бумагами, книгами и записями.

– Это что? – спросил он у жены.

– Это… – она с задумчивой улыбкой открыла крышку одной из коробок, – это мои материалы. Когда я готовилась к интервью с каким-нибудь очень интересным, масштабным человеком, то изучала все материалы о нем, которые добывали режиссеры, и сама находила книги, записи.

– Слушай, судя по тяжести и количеству, по этим материалам можно книги писать лет двадцать, – заметил Василий и для наглядности потряс одну из коробок.

– Какие книги? – удивилась Ася странному предположению.

– Да любые. Какие хочешь! – пожал он плечами – Хочешь – мемуары о великих людях, хочешь – о репортерской жизни и буднях. А хочешь – так и вовсе детектив. Или учебник для начинающего репортера.

– Не хочу, – подумав, отказалась Ася и закрыла коробку крышкой. – Но может, когда-нибудь… – посмотрела она с сомнением на коробку.

Захотела Ася попробовать месяца через три. Что-то вроде рассказа о работе корреспондента за кадром, о репортерской жизни, о страшных и веселых историях, случавшихся с ней и с ее коллегами.

Сама отнесла рукопись в издательство и ужасно переживала, что все плохо и никто такую дребедень печатать не станет, и пишет-то она плохо – какой из нее писатель!

Оказалась не дребедень, а ее редактор с жаром принялась уверять Асю, что эта книга станет бестселлером.

Ну, может и станет, улыбалась загадочно Ася, все рассматривая и крутя книгу в руках. Посмотрим. А пока можно и следующую написать, и она уже знает о чем.

Content

Татьяна Александровна Алюшина
Руки моей не отпускай

Зима

Лето