Роберт Блох

РАССКАЗЫ

Часть 1

Составители: igor14, mikle_69

Спасибо за помощь saint-sinner

Автор обложки: mikle_69

Автобиографическое эссе, которое представляет собой послесловие к книге «Mysteries of the Worm»

Robert Bloch. «Afterword», 1981.

В июле 1934 года мне повезло.

Именно тогда я впервые продал свой рассказ журналу «Weird Tales». Для 17-ти летнего юноши, совсем недавно окончившего среднюю школу в стране, которая переживала Великую депрессию[1], данное обстоятельство казалось настоящим чудом. И в некотором смысле это действительно являлось таковым, ведь «Секрет в гробнице» лишь с большой натяжкой можно было назвать рассказом. По-видимому, в тот день, когда принималось решение о судьбе моего творения, редактор Фарнсворт Райт[2] взял выходной.

Воодушевлённый вышеозначенным великим событием, я сразу же сочинил и отправил в редакцию журнала ещё одну историю — «Пир в аббатстве». Мне снова повезло, и рассказ приняли.

В соответствии с каким-то загадочным редакторским решением именно этот рассказ был напечатан первым в январском номере за 1935 год.

«Пир», разумеется, далеко не шедевр, но всё же он превосходил мои предыдущие работы в плане подачи материала и имел эффектное окончание, которые запомнилось читателям.

Мне больше нечего рассказать о «Секрете» и о других историях, придуманных и проданных в то время. «Самоубийство в кабинете», «Тёмный демон», «Кладбищенский ужас» и «Безликий бог» являлись всего-навсего экспериментальными работами, которые характеризовались плохо поставленной техникой письма и плохо продуманными сюжетами, нафантазированными подростком-дилетантом, что заслуживал, по справедливости говоря, хорошей порки. Частенько мои рассказы пересекались с «Мифами Ктулху»[3], и данный факт являл безошибочное доказательство влияния Г.Ф. Лавкрафта, которого я считал своим литературным наставником, хотя у некоторых не очень любезных читателей вполне могло бы зародиться подозрение о том, что я занимался сочинительством, находясь под воздействием тех или иных галлюциногенных наркотиков.

Однако это было не так. И время от времени у меня получались довольно забавные рассказы.

Например, я задумал реализовать на бумаге шуточную идею с убийством мистера Лавкрафта самым изощрённым способом — заручившись его согласием, конечно. С характерной щедростью, он не только дал мне своё разрешение, но и закрепил его документом, подписанным на четырёх различных языках. Так появился «Звёздный бродяга», посвящённый Г.Ф.Л… В свою очередь Г.Ф.Л. ответил «Скитальцем тьмы», сделав меня главным действующим лицом, принявшим мучительную смерть.

Другим экспериментальным проектом — сознательной попыткой отойти от литературного влияния Г.Ф.Л. — стал мой египетский цикл рассказов. Кроме того, иногда у меня появлялись необычные идеи, например, как в «Куколке» — хотя в ту пору я блаженно не знал, что Генри Уайтхед[4] использовал несколько похожую творческую концепцию в «Кассиусе».

Перечитывая свои ранние работы, часть которых по праву (к счастью) за прошедшие сорок с лишним лет[5] ни разу не была опубликована, я испытываю сожаление. Почему некоторые весьма интересные идеи не приходили мне в голову позднее, когда я, поднаторев в писательском деле, мог воздать им должное в полной мере?

По правде говоря, я научился владеть пером надлежащим образом лишь спустя десятилетие после продажи своего первого рассказа. Не могу сказать, что тогда произошёл какой-то невероятный подъём моего профессионализма, но, по крайней мере, я начал нарабатывать собственный художественный стиль и избавляться от некоторых приёмов письма, сильно раздражавших автора этих строк.

«Тень с колокольни» я сочинил в продолжение «Скитальца» Г.Ф.Л., сознательно используя манеру повествования и технику исполнения предшествующих историй, стараясь сохранить ту самую неизгладимую обстановку. В отличие от «Бродяги», сюжетные ходы здесь намного лучше просчитаны и продуманы, хотя повествованию явно не хватало прежнего юношеского задора. И рассказ «Тетрадь, найденная в заброшенном доме» являлся возвратом к историям, созданным под влиянием Г.Ф.Л., но стилистического сходства с моими ранними работами практически нет, кроме того, слог не загромождён претенциозной многосложностью и псевдонаучными суждениями.

Эти и другие рассказы собраны впервые под одну обложку, имея общую точку соприкосновения. Дело в том, что все они связаны с мифами Г.Ф.Л..

Спешу вас заверить, что данные истории не входят в число тех, которые исправлял или дополнял Г.Ф.Л… На самом деле он видел лишь около полудюжины моих ранних рассказов, хотя именно Г.Ф.Л. посоветовал мне заняться писательским трудом в области фантастики и предложил покритиковать мои работы.

Некоторые из них никогда не появлялись в печати.

Те, что я ему отправлял, он хвалил, а не критиковал. Его замечания и предложения ограничивались лишь внесением небольших изменений и корректировок. Он осторожно исправлял орфографические ошибки или неверные обороты речи, всячески стараясь убедить меня в том, что я истинный писатель, а не вопиющий бездарь. Короче говоря, он лгал мне, как и полагалось истинному джентльмену.

Когда я придумал воображаемую магическую книгу, чтобы она заняла место рядом с его знаменитым «Некрономиконом», он дал моей «Мистерии червя» латинское название и поделился некоторыми фразами на латыни, вполне пригодными для использования в моей дальнейшей работе.

Меня как-то спросили: не связано ли имя Людвига Принна, данное мной автору «Мистерии червя», с Эстер Принн, героиней романа Натаниеля Готорна[6] «Алая буква»? Если кому-то это видится так, то данное совпадение бессознательно, ведь в то время я ещё не читал роман Готорна и не видел немую версию кинофильма, которую посмотрел лишь два года назад. Даже если бы я знал о существовании данного литературного персонажа, то сомневаюсь, что установил бы какую-нибудь ассоциативную связь между прелюбодейкой в колониальной Новой Англии[7] и европейским приверженцем чёрной магии.

Как ни странно, но самый большой вклад Г.Ф.Л. в мою работу состоял из некоторых переписанных заново и перефразированных строках для «Слуг Сатаны». Эта история не имеет отношения к мифологии Г.Ф.Л… Вышло так, что я отложил откорректированную рукопись в сторону и закончил рассказ лишь после того, как умер Лавкрафт.

Лавкрафт умер.

Я не собирался писать эту фразу, ведь даже сегодня, спустя сорок с лишним лет после той скорбной даты, от неё веет трагедией. Но лишь до тех пор, пока не задумываюсь о том, что Г.Ф.Л., как и сотворённый им Ктулху, никогда по-настоящему не умирал. Он сам и его литературные традиции живут в работах многих из нас, и мы остаёмся его друзьями и помощниками. На сей день у нас имеется основание радоваться повсеместному возрождению своего собственного канона.

И существование книги, которую вы держите в руках, объясняется широким читательским интересом к историям, отражающим взгляды Г.Ф.Л. на фантастическую литературу.

Имея в виду вышесказанное, не вижу необходимости в дальнейших оправданиях. Мои рассказы, какими бы примитивными они не казались, представляют собой пожизненное уважение к Г.Ф.Л., кульминацией которого стала публикация моего романа «Странные эоны». Надеюсь, что вы примете их тем, чем они были и остаются — трудом приверженности.

Перевод: Б. Савицкий

2019

Черный лотос

Robert Bloch. «Black Lotus», 1935.

Это история о сновидце Генгире и о странной судьбе, которая настигла его в его снах; история, которую старики шепотом рассказывают на базарах Исфахана, как другие старики некогда шептали о легендарном Теразе, исчезнувшем тысячу лет назад. Какая часть в ней — правда, а какая — только фантазия, я оставляю решать вам. В запрещенных книгах есть странные высказывания, и у Альхазреда были причины для его безумия; но, как я уже сказал, решение остается за вами. Вот эта история.

Знайте, что Генгир был повелителем далекого королевства во времена грифонов и крылатых единорогов. Богатым и могущественным было его королевство, а также мирным и процветающим, так что его владыка проводил все свое время в удовольствиях.

Красавцем был Генгир, но рос он в тех условиях, в каких растут женщины, потому что не интересовался ни охотой, ни тяжелыми походами. Его дни проходили в покое и учебе, а ночи в веселье среди женщин. Функции правления легли на плечи визиря Хассима эль-Вадира, в то время как истинный султан предавался наслаждению.

Достойной сожаления была жизнь под его управлением, и вскоре земля была разорвана разногласиями и продажностью. Но услышал Генгир об этом и приказал содрать кожу с Хассима за злоупотребление служебным положением. И была революция, и убийства совершались по всей стране, а затем пришла страшная чума; но все это не тревожило Генгира, хотя две трети его людей умерли в муках. Потому что его мысли были чужды и далеки от этого мира, а вес своего правления он чувствовал как легкое перышко. Его глаза видели только затхлые страницы колдовских книг и мягкую белую плоть женщин. Колдовство слов, вина и распутных девок подчинило себе его чувства. Темная магия была описана в книгах с черными переплетами, которые его отец принес из древних завоеванных царств, и было очарование в старых винах и молодых женских телах, которые знали его желания; поэтому он жил в стране воображений и грез. Конечно, он бы умер, если бы не те, кто остался на земле после чумы и не сбежал в другие королевства, оставив его в пустом городе. Сообщение об их уходе никогда не доходило до его ушей, так как все его придворные знали, что те, кто приносят неприятные новости, будут обезглавлены. Но один за другим некоторые все же убегали, забирая с собой золото и драгоценные камни, пока дворец не опустел под солнцем, сияющим над бесплодной землей.

Женщины больше не отдыхали в его гареме и не носились как нимфы рядом с янтарными бассейнами. Султан обратился к другим удовольствиям, доставленным из царства Катая, и в бархатных черных одеждах он лежал и развлекался с соками мака. Тогда его жизнь действительно стала всего лишь сном, а опиумные кошмары приобрели вид событий и мест, упомянутых в толстых томах, которые он читал днем. Время стало лишь продолжением жуткого сна. Генгир больше не выходил в свои сады и все реже и реже ел пищу или пил вино. Даже свои книги он забыл и все время лежал в одурманенном сне, не обращая внимания на приход и уход тех немногих последователей, которые остались еще в его свите. И тишина опустошения пала на его землю.

Вскоре оказалось, что опиума и других наркотиков было недостаточно, так что Генгир был вынужден искать спасение в других и более мощных препаратах. И в одной из странных темных книг он прочел о некоем зелье, сваренном из соков Черного Лотоса, растущего под убывающей луной. Страшными и ужасными были предупреждения писца относительно использования этого запрещенного препарата, поскольку его происхождение считалось нечестивым, а опасности, связанные с использованием его новичком, были сформулированы в жестких выражениях. Но Генгир жаждал зловещей магии этих снов и обещанного ими восторга, и он не сможет найти покой, пока не почувствует вкус запретного экстаза.

Его дворец оставался темным и пустынным, поскольку в последние дни остатки его подхалимов и прекрасных как гурии девушек покинули наполненные сумраком залы, чье великолепие давно было обменено на истинные прелести, которые можно найти только в стране наркотических снов. Сейчас остались здесь только трое верных слуг, которые охраняли Генгира, когда он лежал на кушетке, погрузившись в свои видения. И вот он призвал их к себе и приказал отправиться в путь и найти ядовитую красоту Черного Лотоса посреди скрытых болот, о которых поведала ему таинственная Книга. И они очень испугались — и за него, и за себя, — потому что слышали удивительные седые легенды; и они умоляли его отозвать свой приказ. Но он разозлился, и его глаза, казалось, запылали, как опалы, когда они уходили.

Прошло целых две недели, прежде чем один из них вернулся, — две недели, в течение которых сновидец тщетно пытался обмануть свои пресыщенные чувства запахом белого цветка. Он был очень рад, когда раб вернулся со своим драгоценным грузом и сварил из него блаженные соки напитка, дарующего забвение, следуя указаниям, изложенным в древней книге. Но он не говорил о своем путешествии или о судьбе своих спутников; и даже находясь в полубессознательном состоянии, сновидец задавался вопросом, почему он скрывал черты своего лица. В своем рвении он не спрашивал, но был доволен, увидев, что зелье было тщательно приготовлено и ликер жемчужного цвета добавлен в кальян. Сразу же после выполнения этой задачи слуга ушел, и никто не знает ничего о нем с тех пор, кроме того, что он направил своего верблюда далеко в пустыню, мчась так, словно был одержим демонами. Генгир не замечал ничего вокруг, потому что он уже был в восторге от мысли о том, что должно было произойти. На самом деле он не вставал со своего дивана в дворцовых покоях, и в его мозгу не было ничего, кроме сводящей с ума жажды познания нового острого ощущения, предсказанного в древних преданиях. Странные сны были обещаны тому, кто вдохнет эти наркотические пары, сны, на которые старая книга не смела даже намекнуть, — «сны, которые превосходят реальность, или смешиваются с ней новыми и необузданными способами». Так говорили писцы, но Генгир не боялся и прислушивался только к обещанию наслаждений, о которых говорилось в книге.

В тот же вечер он лежал на диване и курил кальян в одиночестве в глубокой темноте, король снов в стране, где все, кроме снов, было мертво. С его дивана открывался вид на балкон, расположенный высоко над пустым городом, и когда взошла луна, лучи полумесяца заблестели на радужных пузырьках белой жидкости в большой чаше, через которую пропускался дым. Сладким был вкус этого зелья, более сладким, чем соты Кашмира или поцелуи избранных невест Рая. Постепенно над правителем возобладало чувство новой и восхитительной слабости — это было, как будто он был свободнорожденным существом, сущностью безграничного воздуха. Он лениво смотрел на пузырьки, и внезапно они начали подниматься вверх, вверх и вверх, пока не завесили комнату вуалью мерцающей красоты, и он почувствовал, как реальность исчезает в их кристаллических глубинах.

И вот наступил период глубокой и мистической тоски. Ему казалось, что он лежит внутри холодных стен гробницы на плите из бледно-белого мрамора. Пронзительные погребальные звуки доносились словно эхо издалека, а его ноздри щекотали медленно плывущие ароматы могильной лилии. Он знал, что он мертв, и все же еще сохранил сознание, которое было его собственным в жизни. Вневременность общих снов не была его уделом; века проходили медленно перед ним, и он знал каждую секунду их продолжительности, когда лежал в гробнице своих отцов на каменной плите, на которой были вырезаны демонические василиски.

После того, как запахи и музыка исчезли из тьмы, в которой он лежал, наступил период разложения. Он почувствовал, как его тело начало раздуваться, переполненное гноем; он почувствовал, как черты его лица расплываются, а его конечности расползаются по плите, источая вонючую слизь. И даже это было лишь мгновением в утомительных, вяло ползущих часах его вечности. Так долго он лежал лишенный тела, что потерял всякое сознательное воспоминание о том, что когда-либо обладал им, и даже пыль, которая была его костями, потеряла для него любое значение. Прошлое, настоящее и будущее были ничтожны; и, таким образом, бессознательно Генгир открыл основу тайной жизни.

Годы спустя крошащиеся стены с грохотом обрушились, а куски камня скрыли покрытую гнилью плиту, на которой не было сейчас ничего, кроме бессмертного сознания. И даже они рассыпались в пыль, пока не осталось ни единого знака, который мог бы указать на местоположение гордой гробницы, где когда-то лежали владыки дома Генгира. И душа Генгира превратилась в ничто среди небытия.

Такова была сущность первого сна. Когда мерцание его души прервалось в вечном мраке внутри земли, Генгир проснулся, и обильный пот покрывал его тело, содрогающееся от страха, он был бледен, как смерть, которой так боялся. Но вскоре он перевернул страницы своей книги туда, где она говорила о Лотосе и его пророчествах, и вот что он прочитал:

«Первый сон должен предсказать то, что грядет».

Генгир сильно испугался и закрыл книгу в серебряном свете луны, затем лег на спину и попытался уснуть и все забыть. Но затем его чувств коснулся едва уловимый сладкий запах экстракта, и его магия околдовывала и поглощала его, пока он не пришел в бешенство от коварной тяги к его зловещему успокоению. Был забыт страх и пророческие предупреждения; все растворилось в желании. Его неуклюжие пальцы нашли кальян, его лихорадочно дрожащие губы сомкнулись на мундштуке, а его сущность познала покой.

Но длилось это не долго. Снова непрозрачные розовые туманы сладострастия разошлись и растворились, и очарование восторженного, невыразимого блаженства исчезло, когда появилось новое видение.

Он увидел себя проснувшимся и поднявшимся с дивана в свете рассвета, с изумлением взирающим на новый день. Он увидел жалкую агонию своей сущности, когда наркотик потерял свою силу и покинул его тело, пронизанное спазмами изящной боли. Его голова пульсировала и распухала, и казалось вот-вот лопнет; его гниющий, несчастный мозг словно увеличивался внутри черепа и грозил расколоть голову. Он видел свои безумные хождения наощупь в пустынной комнате, безумные скачки гротескной агонии, которые заставляли его рвать на себе волосы, истекать пеной и бредить, когда он царапал дрожащими пальцами свои виски. Раскаленный добела туман мучительной боли заставил его рухнуть на пол, а затем в его сознании возникло ужасное желание избавиться от мучений любой ценой и сбежать из живого ада в ад мертвый. В своем безумии он проклял книгу и ее предупреждения, проклял страшный цветок лотоса и его сущность, проклял себя и свою боль. И когда острые зубы терзающей его пытки начали проникать все ближе к корням его здравомыслия, он увидел, как тянет свое негнущееся, словно парализованное тело к внешнему балкону своего заброшенного дворца, и с гримасой муки, большей, чем может вытерпеть здравый ум, медленно подтягивает себя к перилам. Тем временем, когда он стоял там, его голова распухала и раздувалась до чудовищных, невероятных размеров, а затем разлетелась на куски в водопаде ужасных сгустков серого и алого цвета, от которых появился ошеломляющий запах черных лотосов. Затем, с единственным невнятным криком ужаса и отчаяния, он перегнулся через перила и рухнул с балкона, чтобы разлететься в красном безумии на камнях нижнего двора.

В этот момент он проснулся, и его зубы дрожали во рту, когда он стиснул челюсти и испытал приступ отвратительной рвоты. Он чувствовал себя старым и дряхлым, и волны жизни угасали в его венах. Он упал бы в обморок, если бы не медленно поднимающийся дым из кальяна, который все еще тлел рядом с ним. Затем он дал себе клятву навсегда покинуть пути сновидца, поднялся на ноги, взял книгу и перевернул страницы к отрывку предупреждения, в котором он прочитал следующее:

«Второй сон покажет, что может быть».

Затем на него обрушились смирение и черное отчаяние. Вся его жизнь снова развернулась перед ним, и он осознал себя тем, кем он был, — обманутым дураком. И он знал также, что, если он не вернется к наркотическому сну, то сбудется ужас его второго сна, как и было предсказано. Таким образом, устало и со странным удивлением в своем сердце, он сунул книгу за пазуху и снова опустился на диван в лунном свете. Его бледные дрожащие пальцы снова поднесли мундштук кальяна к пепельным губам, и он еще раз почувствовал блаженство Нирваны. Он действовал словно околдованный раб.

…О, черный как ночь цветок лотоса, растущий у реки Нил! О, наполненный ароматами всей тьмы, качающийся и трепещущий в заклинаниях лунного света! О, загадочная магия, которая работает только во зло!..

Генгир-сновидец погрузился в сон. Но были туманным экстазом и мистическими чудесами полны его грезы, и он познал красоту, лежащую в сумеречных гротах на темной стороне луны, его лоб расслабился, а его сны были убаюканы бледными ветрами тех маленьких богов, что танцуют в раю. И он стоял один в море бескрайней бесконечности перед чудовищным цветком, который манил большими гипнотическими лепестками, раскинувшимися перед его ошеломленными глазами, и шептал ему свое повеление. В своем видении он посмотрел вниз, туда, где на боку висел кинжал в украшенных драгоценными камнями ножнах.

И к нему пришел внезапный проблеск понимания. Перед ним был Черный Лотос, символ зла, что поджидает людей во сне. Он наложил на него чары, которые манили его к смерти. Теперь он знал путь искупления прошлого и освобождения от этих чар — он должен ударить!

Но едва он двинулся, огромный цветок опустил один бархатистый лепесток, источающий аромат, что разносится ветром от небесных врат: и этот черный лепесток обвился вокруг его шеи, как отвратительный и прекрасный змей, и его суккубоподобные объятия стремились утопить его чувства в море ароматного блаженства.

Но Генгир не испытал разочарования. Притягательная сила наслаждения словно околдовала его, но онемевший мозг продолжал руководить его действиями. Он вынул серебряный кинжал из ножен и одним ударом срезал лепесток со своей шеи…

Тогда Генгир увидел, что цветы и лепестки исчезли, и он остался один во вселенной насмешливого смеха, в тусклом мире, в котором царило злобное веселье идиотских богов. На мгновение он проснулся, чтобы увидеть рубиновое ожерелье, окружающее его обнаженное горло; с невероятным ужасом он осознал, что во сне сам перерезал себе горло. Затем, освещенный лунным светом, он умер, и в пустынной комнате наступила тишина, в то время как из мертвого горла Генгира-сновидца маленькие капли крови стекали на открытую страницу таинственной книги, где была написана странная фраза удивительным образом подчеркнутыми буквами:

«Третий сон приносит реальность».

И больше ничего не осталось, кроме всепроникающего аромата цветов лотоса, заполнивших ночную комнату.

Перевод: Р. Дремичев

2019

Пришелец со звезд[8]

Robert Bloch. «The Shambler from the Stars», 1935.

Г. Ф. Лавкрафту посвящается

I

Я — тот, кем себя называю: писатель-фантаст, автор страшных рассказов. С самого раннего детства меня таинственным образом завораживало все неведомое и неразгадываемое. Безымянные страхи, гротескные сны, странные, подсознательные фантазии, что осаждают наш разум, всегда вызывали у меня сильнейший необъяснимый восторг.

В литературе я бродил ночными тропами вместе с По, крался среди теней вместе с Мейченом, прочесывал сферы ужасающих звезд вместе с Бодлером либо упивался древними преданиями, насквозь пропитанными исконным безумием земли. Некоторые способности к рисунку карандашом и пастелью подтолкнули меня к неловким попыткам запечатлеть диковинных обитателей моих ночных раздумий. Тот же мрачновато-угрюмый склад ума, что направлял меня в изобразительном искусстве, пробудил во мне интерес к эзотерическим областям музыкального сочинительства; моими любимыми произведениями стали симфонические мелодии из сюиты «Планеты»[9] и такого рода вещи. Моя духовная жизнь вскорости превратилась в адское пиршество дразнящих сверхъестественных ужасов.

Мое внешнее существование текло довольно бессобытийно. С ходом лет я все больше тяготел к жизни неимущего отшельника, к безмятежному философскому существованию в мире книг и грез.

Но жить-то на что-то надо. От природы не приспособленный к труду физическому, как физически, так и духовно, поначалу я пребывал в недоумении, не зная, какой род занятий мне избрать. Депрессия усложнила положение дел еще больше — до состояния почти невыносимого, и какое-то время я пребывал на грани полного финансового краха. Тогда-то я и решил взяться за перо.

Я разжился раздолбанной пишущей машинкой, пачкой дешевой бумаги и несколькими листами копирки. Где брать сюжеты, меня не смущало. Есть ли тема богаче, чем бескрайние пределы красочного воображения? Я стану писать об ужасе, страхе и загадке по имени Смерть. По крайней мере, так я полагал в своей простодушной неопытности.

Первые же мои попытки вскорости убедили меня, что затея моя с треском провалилась. О позор, о горе — я не достиг желаемой цели! Мои яркие грезы, будучи перенесены на бумагу, превращались всего-навсего в бессмысленный набор громоздких прилагательных, а обычных слов для описания благоговейного ужаса перед неведомым я не находил. Первые мои писания — эти жалкие, беспомощные попытки — никуда не годились, и те несколько журналов, что публикуют такого рода вещи, единодушно их отвергли.

Но хочешь не хочешь, а жить надо. Медленно, но уверенно я приводил свой стиль в соответствие с идеями. Прилежно экспериментировал со словами, фразами, синтаксисом. Сочинительство — это труд, тяжкий труд! Со временем я научился работать не покладая рук. И вот наконец один из моих рассказов встретил благосклонный прием, затем второй, и третий, и четвертый. Я понемногу овладевал наиболее расхожими приемами профессии, будущее уже не казалось столь беспросветным. Со спокойной душой вернулся я к своим грезам и к обожаемым книгам. Рассказы снабжали меня скудными средствами к существованию, и до поры этого хватало. Но — недолго. Погубила меня несбыточная мечта по имени честолюбие.

Мне захотелось написать настоящий рассказ — не шаблонную однодневку вроде тех, что я поставлял в журналы, но подлинное произведение искусства. Создать такой шедевр — вот что стало моим идеалом. Писателем я был довольно посредственным, но не только из-за погрешностей техники. Мне казалось, проблема заключается в самом содержании. Вампиры, упыри, волки-оборотни, мифологические чудовища — такого рода материал особой ценности не представляет. Избитые образы, затертые эпитеты, банально антропоцентрический взгляд на вещи — вот что препятствует созданию по-настоящему хорошего страшного рассказа.

Так нужно измыслить новую тематику, действительно необычный сюжет! Ах, если бы только удалось придумать что-то тератологически невероятное![10]

Я мечтал узнать, о чем поют демоны, перелетая между звездами, услышать голоса древнейших богов, когда они нашептывают свои тайны гулкой бездне. Я стремился изведать ужасы могилы, поцелуй могильного червя на языке, холодные ласки гниющего савана на теле. Я алкал знания, что таится в глазницах мумий, жаждал мудрости, ведомой только змею. Вот тогда я и впрямь стану писателем и надежды мои сбудутся в полной мере.

Я искал выход. Ненавязчиво начал переписку с отдельными мыслителями и визионерами со всех концов страны — с отшельником из западных холмов, с ученым из северной глуши, с визионером-мистиком из Новой Англии. От него-то я и узнал о древних книгах, сосудах тайного знания. Он опасливо цитировал легендарный «Некрономикон» и робко упоминал о некоей «Книге Эйбона», что, по слухам, превосходила разнузданной кощунственностью даже последний. Сам он некогда изучал эти тома первобытного ужаса, но вовсе не хотел допускать, чтобы я зашел слишком далеко. Еще мальчишкой он много чего наслушался в кишащем ведьмами Аркхеме, где и по сей день злобно скалятся и рыщут древние тени, а с тех пор мудро избегал запретных знаний наиболее черного толка.

Наконец, после долгих уговоров с моей стороны, он неохотно согласился снабдить меня именами тех, кто, по его мнению, мог посодействовать мне в моих поисках. Сам он был блестящим писателем и пользовался широкой известностью среди истинных ценителей, и я знал, что исход дела весьма ему любопытен.

Как только в руках у меня оказался бесценный список, я начал масштабную почтовую кампанию с целью получить доступ к заветным томам. Мои письма летели в университеты, в частные библиотеки, к признанным провидцам и главам тщательно засекреченных культов не вполне ясного предназначения. Разочарование было моим уделом.

Если ответы и приходили, то явно недружелюбные, чтобы не сказать враждебные. По-видимому, предполагаемые хранители запретного знания вознегодовали, что назойливый любопытный чужак посягнул на их секреты. Вскоре я получил по почте несколько анонимных угроз; был еще один телефонный звонок крайне пугающего характера. Но это все меня не особо беспокоило; куда досаднее было сознавать, что попытки мои не увенчались успехом. Отказы, отрицания, отговорки, угрозы — они ничем не могли мне помочь. Нужно было искать в других местах.

Книжные лавки! Возможно, на какой-нибудь заплесневелой, позабытой полке я отыщу то, что мне нужно?

Так начался мой нескончаемый поход за книгами — поход, сопоставимый с крестовым! Я научился с непоколебимым спокойствием сносить бесконечные разочарования. В обычных магазинах никто, похоже, слыхом не слыхивал ни о зловещем «Некрономиконе», ни о пагубной «Книге Эйбона», ни о пугающих «Культах вампиров».

Но упорство рано или поздно окупается. В обшарпанной книжной лавчонке на Саут-Дирборн-стрит, среди пыльных полок, явно позабытых во времени, поиски мои завершились. Там, надежно втиснут между двумя изданиями Шекспира прошлого века, стоял массивный черный фолиант с железными украшениями на обложке. По железу вилась ручная гравировка: «De Vermis Mysteriis», или «Тайные обряды Червя».

Владелец не смог внятно объяснить, как к нему попала эта книга. Возможно, что много лет назад, в партии купленных по дешевке подержанных книг. Он явно не подозревал о ее истинной природе: я приобрел драгоценный том всего за доллар. Продавец завернул мне увесистый фолиант, очень довольный, что нежданно-негаданно сбыл его с рук, и благодушно со мной распрощался.

Я поспешил прочь, с драгоценным трофеем под мышкой. Что за находка! Мне уже доводилось слышать об этой книге. Автор ее, Людвиг Принн, был сожжен инквизиторами на костре в Брюсселе в самый разгар охоты на ведьм. Странный персонаж — алхимик, некромант, слыл чародеем, якобы дожил до немыслимого возраста, когда наконец был предан огню руками светских властей. Утверждал, что единственным пережил злополучный Девятый крестовый поход и предъявлял в качестве доказательств тронутые плесенью официальные документы. Действительно, в старинных хрониках в составе гарнизона Монсеррата упоминался некий Людвиг Принн, но скептики заклеймили Людвига помешанным самозванцем, не отрицая, впрочем, его возможного происхождения от воина-тезки.

Людвиг объяснял свои познания в колдовстве тем, что провел несколько лет в плену среди чародеев и чудотворцев Сирии, и правдоподобно, как само собою разумеющееся, рассказывал о своих встречах с джиннами и ифритами древних восточных мифов. Известно, что он какое-то время жил в Египте; среди ливийских дервишей до сих пор рассказывают легенды о деяниях старого провидца в Александрии.

Как бы то ни было, свои последние годы он провел на родине, в низинах Фламандии, где вполне предсказуемо обосновался среди руин дороманской гробницы в лесу под Брюсселем. По слухам, Людвиг окружил себя там целым сонмом фамильяров и фантомов, вызванных жуткими заклинаниями. В сохранившихся рукописях о нем сдержанно сообщается, что ему-де прислуживали «незримые домочадцы» и «присланные со звезд помощники». Крестьяне ночью в лес не заходили: им куда как не нравились летевшие к луне звуки и они ничуть не стремились увидеть своими глазами, чему поклоняются на древних полуразвалившихся языческих алтарях в мрачных, темных лощинах.

Как бы то ни было, после того как Принна схватили приспешники инквизиции, волшебных созданий из его окружения никто и никогда больше не видел. Солдаты обыскали склеп и никого не обнаружили; гробницу обшарили и перевернули вверх дном, прежде чем уничтожить. Сверхъестественные существа, необычные инструменты и смеси — все исчезло бесследно. Чудо да и только! Поиски в мрачной лесной чаще и боязливый осмотр странных алтарей ничего не дали. На алтарях обнаружились свежие пятна крови — равно как и на дыбе, еще до того, как допрос Принна подошел к концу. Самые зверские пытки так и не смогли вырвать у безмолвствующего мага какие бы то ни было признания, и наконец уставшие инквизиторы прекратили дознание и бросили престарелого колдуна в тюрьму.

Там, в камере, в ожидании суда, Людвиг Принн и написал зловещие, наводящие ужас страницы «De Vermis Mysteriis», сегодня известные под названием «Тайные обряды Червя». Как удалось незаметно вынести рукопись мимо бдительной стражи, само по себе тайна за семью печатями, но год спустя после смерти мага книга была напечатана в Кёльне. Тираж немедленно запретили, но несколько экземпляров уже разошлись по рукам частным образом. Их, в свою очередь, переписали, и, хотя впоследствии было еще одно, подвергнутое цензуре и «подчищенное» издание, подлинным считается один только латинский оригинал. На протяжении веков немногие избранные читали его и размышляли над мистическим содержанием. Тайны старого архимага ныне известны только посвященным, а те отнюдь не склонны поощрять попыток к их распространению — в силу вполне веских причин.

Вот, вкратце, то, что я знал об истории пресловутого тома на тот момент, как он попал ко мне в руки. Уже как коллекционное издание книга представляла собою потрясающую находку, но вот о ее содержании я судить никак не мог. Она была на латыни. А поскольку я из этого высокоученого языка знаю от силы несколько слов, передо мной воздвиглось неодолимое препятствие, стоило мне открыть заплесневелые страницы. С ума можно сойти: получить в свое распоряжение настоящую сокровищницу темного знания — и не иметь к ней ключа!

В первую секунду я впал в отчаяние — мне вовсе не улыбалось обращаться к кому-либо из местных латинистов или античников по поводу настолько ужасного и кощунственного текста. И тут меня осенило. Отчего бы не съездить на восток и не попросить о помощи друга? Он как раз изучал классическую филологию, и кошмары Принновых зловещих откровений вряд ли его шокировали бы. Сказано — сделано; я тут же написал ему — и очень скоро получил ответ. Друг уверял, что охотно мне поможет, и велел приезжать не мешкая.

II

Провиденс — чудесный городок. Мой друг жил в старинном георгианском особняке. Его первый этаж очаровывал истинно колониальным колоритом. Второй, под старомодными фронтонами, затенявшими гигантское окно, служил хозяину мастерской.

Здесь-то, под открытым окном, выходившим на лазурное море, и обосновались мы той мрачной и событийной ночью в апреле прошлого года. Ночь выдалась безлунная; тусклый серый туман наводнил темноту похожими на нетопырей призраками. Вижу все как сейчас: тесная, освещенная лампой комнатушка, громадный стол, кресла с высокими спинками, вдоль стен выстроились книжные шкафы, рукописи аккуратно разложены по папкам.

Мы с другом сидели за столом, перед нами лежал таинственный фолиант. Тонкий профиль хозяина отбрасывал на стену пугающую тень, восковая бледность лица терялась в бледном свете. В воздухе нависало необъяснимое предчувствие зловещих откровений, пугающее своей осязаемостью; я всей кожей ощущал присутствие близких к разгадке тайн.

Мой товарищ чувствовал то же самое. Долгие годы, посвященные оккультным исследованиям, обострили его интуицию до сверхъестественной чуткости. Вздрагивал он не от холода; и не лихорадка тому причиной, что глаза его полыхали, как пламя в драгоценном камне. Еще не успев открыть проклятую книгу, он уже знал: в ней заключено неизъяснимое зло. От древних страниц тянуло затхлостью, к которой примешивался могильный смрад. Выцветшие листы по краям были источены червями, кожаный переплет изгрызли крысы — крысы, что, вероятно, привыкли к пище куда более страшной.

Тем вечером я поведал другу историю фолианта и развернул книгу в его присутствии. Тогда ему не терпелось приступить к переводу немедленно, не откладывая. А сейчас он словно бы засомневался.

Неразумно это, убеждал он меня. Знание сие — пагубное: как знать, что за демонически-страшные заклинания содержат в себе эти листы, что за несчастья постигнут невежд, дерзнувших покуситься на их содержание? Знать слишком много — не к добру; сколько людей погибло, пытаясь воспользоваться тлетворной мудростью, запечатленной на страницах книги! И друг принялся умолять меня отказаться от опасного предприятия, пока том еще не открыт, и поискать вдохновения в материях более здравых.

Каким я был глупцом! Я поспешно опроверг его возражения с помощью надуманных, пустых доводов. Какой такой страх? Давай хотя бы заглянем в содержание нашего трофея. И я принялся переворачивать листы.

Результат меня разочаровал. С виду то была самая что ни на есть обыкновенная книга — пожелтевшие, осыпающиеся страницы, снизу доверху испещренные тяжеловесными черными буквами латинских текстов. Ни тебе иллюстраций, ни пугающих схем.

Мой друг уже не мог противиться искушению столь редкостной утехой библиофила. В следующее мгновение он уже жадно заглядывал ко мне через плечо, бормоча про себя обрывки латинских фраз. Наконец энтузиазм подчинил его себе. Вцепившись в драгоценный том обеими руками, он уселся под окном и принялся выборочно читать отрывок за отрывком, иногда переводя их и на английский.

В глазах его горел исступленный свет, мертвенно-бледный профиль дышал сосредоточенностью — с каким самозабвением вчитывался он в истлевающие руны! Фразы то грохотали в грозной литании, то затихали до еле слышного шепота, а голос его звучал не громче гадючьего шипения. Теперь я улавливал лишь отдельные предложения: уйдя в себя, друг мой словно бы напрочь обо мне позабыл. Он читал заклинания и заговоры. Помню, в них упоминались такие боги прорицания, как Отец Йиг, темный Хан и змееглавый Биатис. Я содрогнулся, ибо знал эти древние имена, но, верно, задрожал бы всем телом, если бы только знал, что ждет меня впереди.

Все случилось очень быстро. Внезапно друг мой в смятении обернулся ко мне, его взволнованный голос срывался едва ли не на визг. Он спросил, помню ли я легенды о Принновом колдовстве и россказни о незримых служителях, которых Принн якобы призывал со звезд. Я отвечал утвердительно, даже не догадываясь о причине его внезапного неистовства.

И тут он объяснил, в чем дело. Здесь, в главе о фамильярах, обнаружилось моление или заговор, возможно, тот самый, которым пользовался сам Принн, вызывая своих бесплотных приспешников из звездных пределов! Нет, ты только послушай!

Я сидел и тупо кивал — точно чурбан неосмысленный! Отчего я не закричал, не попытался бежать, не выхватил чудовищную книгу у него из рук? Нет, я просто сидел — сидел и смотрел, пока мой друг надтреснутым от нечеловеческого волнения голосом зачитывал на латыни длинное и звучное зловещее заклинание:

— «Tibi, Magnum Innominandum, signa stellarum nigrarus et bufoniformis Sadoquae sigillum…»

Хриплый ритуал все звучал — возносясь ввысь на крыльях темного как ночь, отвратительного ужаса. Слова словно бы извивались и корчились, точно языки пламени, и насквозь прожигали мой мозг. Громоподобные звуки эхом отзывались в бесконечности, за пределами самой далекой звезды. Они словно бы утекали в первозданные врата вне величины и измерений, искали того, кто их услышит, дабы призвать его на землю. Или все это только иллюзия? Я предпочел не задумываться.

Ибо опрометчивый призыв не остался без ответа. Едва голос моего друга умолк, как начался сущий кошмар. В комнате разом похолодало. В открытое окно с воем ворвался порыв ветра — ветра нездешней земли. Он принес издалека зловещее блеяние, и при этом звуке бледное лицо моего друга превратилось в меловую маску пробудившегося страха. Затем послышался хруст — будто кто-то подгрызал стены, и на моих глазах подоконник выгнулся дугой. Из небытия за пределами провала донесся взрыв плотоядного смеха — истерический гогот, порождение полной невменяемости. Хохот нарастал, превращаясь в оскаленную квинтэссенцию ужаса, вот только не было уст, из которых бы он исходил.

Дальнейшее произошло с головокружительной быстротой. Мой друг, стоявший у окна, вдруг пронзительно закричал — закричал и принялся панически хватать руками воздух. В свете лампы я видел: черты его исказились, лицо превратилось в гримасу безумной агонии. Мгновение спустя тело его само по себе приподнялось над полом и выгнулось наружу под немыслимым углом. Секундой позже послышался тошнотворный хруст ломающихся костей. Теперь его фигура повисала в воздухе, глаза остекленели, пальцы судорожно цеплялись словно бы за что-то невидимое. И снова послышалось маньячное хихиканье, но на сей раз — уже внутри комнаты!

Звезды заходили ходуном в алом тумане боли; ледяной ветер невнятно бормотал мне в ухо. Я скорчился в кресле, не отрывая взгляда от душераздирающей сцены в углу.

Друг мой пронзительно завизжал; вопли его сливались с ликующим отвратительным хохотом из пустоты. Его обвисшее тело, раскачивающееся в пространстве, снова выгнулось назад — из порванной шеи рубиново-алым фонтаном брызнула кровь.

Но ни одна капля не упала на пол. Кровавая струя оборвалась на полпути, смех стих, сменился мерзким всасывающим хлюпаньем. С новым, нарастающим ужасом я осознал, что кровь эта утоляет жажду какого-то незримого существа из внешних пределов! Что же за космическую тварь мы призвали столь опрометчиво и нежданно-негаданно? Что за чудовищного кровососа я не в силах разглядеть?

А между тем на моих глазах происходила чудовищная метаморфоза. Безжизненное тело моего друга сморщилось, съежилось, иссохло. И наконец рухнуло на пол и застыло отвратительной неподвижной грудой. А в воздухе между полом и потолком происходила иная, еще более страшная перемена.

Угол у окна заполнило красноватое — нет, кроваво-алое — свечение. Медленно и неумолимо проступал смутный силуэт Существа: напоенные кровью очертания невидимого пришельца со звезд. Красная, сочащаяся масса, пульсирующая, подвижная желеобразная громада, алый сгусток с мириадами шевелящихся щупальцеобразных хоботков. Каждый из отростков был снабжен на конце присоской, присоски по-вампирьи алчно причмокивали… Мерзостная, разбухшая туша — безголовая, безликая, безглазая, с прожорливой утробой и исполинскими когтями звездного монстра. Чудище напилось человечьей крови — и прежде незримые контуры прожоры открылись взгляду. И зрелище это было не для человека в здравом уме.

К счастью для моего рассудка, задерживаться тварь не стала. Отшвырнув мертвую и дряблую оболочку-труп на пол, она целенаправленно устремилась к отверстию в стене — и исчезла в нем. Издалека до меня донесся издевательский смех — он прилетел на крыльях ветра, в то время как чудище сокрылось в бездне, откуда и пришло.

На этом все кончилось. Я был в комнате один, обмякшее, безжизненное тело покоилось у моих ног. Книга исчезла, однако на стенах остались кровавые отпечатки, и на полу — кровавые полосы, а лицо моего бедного друга превратилось в окровавленную эмблему смерти, обращенную вверх, к звездам.

Долго просидел я там в одиночестве, не говоря ни слова. А потом поджег комнату со всем ее содержимым. И ушел восвояси, смеясь, ибо знал, что огонь уничтожит все следы случившегося. Приехал я вечером того же дня, никто обо мне не знал, никто не видел, как я покинул дом, — я поспешил скрыться еще до того, как заметили языки пламени. Много часов подряд я бродил, спотыкаясь, по извилистым улочкам и сотрясался от приступов идиотского смеха, поднимая взгляд к злорадным пылающим звездам, что украдкой следили за мной сквозь завихрения колдовского тумана.

Очень не скоро я успокоился настолько, чтобы сесть в поезд. Я сохранял спокойствие на протяжении долгого пути домой, спокойно и невозмутимо записал эту многословную исповедь. Спокойно и невозмутимо прочел о случайной гибели моего друга в пожаре, уничтожившем особняк.

Только ночами, когда зажигаются звезды, возвращаются видения — и ввергают меня в гигантский лабиринт панических страхов. Тогда я прибегаю к определенного сорта снадобьям, в тщетной попытке изгнать из снов эти недобрые воспоминания. Но на самом-то деле мне все равно: я здесь долго не пробуду.

Есть у меня странное подозрение, что мне суждено снова увидеть этого пришельца со звезд. Думается, он скоро вернется — его и призывать не понадобится; и я знаю — когда он вернется, он отыщет меня и утащит в ту же тьму, где пребывает ныне мой друг. Порою мне даже хочется, чтобы день этот наступил поскорее. Ибо тогда-то я раз и навсегда постигну «Загадочных червей».

Перевод: С. Лихачёва

2010

Секрет в гробнице

Robert Bloch. «The Secret in the Tomb», 1935.

Ветер жутко завывал над полуночным склепом. Луна висела, как золотая летучая мышь, над древними могилами, проглядывая сквозь бледный туман своим блестящим подслеповатым глазом. Бесплотные ужасы могли таиться среди окруженных кедрами гробниц или ползать невидимые глазу среди затененных кенотафий, потому что это была не освященная земля. Но гробницы хранят свои жуткие секреты, и есть тайны, более черные, чем ночь, и более прокаженные, чем бледная луна.

Именно в поисках таких тайн я и пришел, один и таясь от всех, в мой родовой склеп в полночь. Мои предки были чародеями и колдунами в прежние времена, поэтому лежали отдельно от мест упокоения других людей, вот здесь, в этом крошащемся мавзолее в забытом людьми месте, окруженном только могилами своих слуг. Но не все слуги лежали здесь, потому что были и те, кто не умер. Сквозь туман я шел туда, где рухнувший могильник вырисовывался среди нависающих деревьев. Ветер усилился, когда я прошел по еле видной тропинке к сводчатому входу, погасив с яростью мой фонарь. Только луна продолжала освещать мой путь своим жутким светом. Таким образом я добрался до азотистого, поросшего плесневыми грибами портала семейного склепа. Здесь свет луны заблестел на двери, которая не была похожа на другие двери — огромной массивной плите из железа, вмурованной в крепкие гранитные стены. На ее внешней поверхности не было ни ручки, ни замка, ни замочной скважины, но вся она была покрыта резными зловещими рисунками — загадочными символами, аллегорическое значение которых наполняло мою душу более глубоким отвращением, чем могут передать простые слова. Есть вещи, на которые не следует смотреть, и я не хотел слишком задумываться о возможном генезисе ума, чье знание могло создать такие ужасы в такой конкретной форме. Поэтому в слепой и тревожной поспешности я пробубнил неясную литанию и выполнил все поклоны, что необходимы в ритуале, который я узнал, и по их завершению открылся циклопический портал.

Внутри была темнота — глубокая, мрачная, древняя; но, какая-то, необычно живая. Она содержала пульсирующее предзнаменование, намек на приглушенный, но целеустремленный ритм, и омрачала все, создавая черное, гулкое откровение. Симультанное[11] воздействие на мое сознание было одной из тех реакций, которые неверно называют интуитивными. Я чувствовал, что тени знакомы с некоторыми секретами, и есть черепа, что скалятся там во мраке.

Но я должен войти в гробницу моих предков — сегодня вечером последний из всего нашего рода встретится с первым. Потому что я был последним. Джереми Стрэндж был первым — тот, кто бежал с Востока, чтобы найти убежище в древнем Эльдертауне, принеся с собой добычу, украденную из многих гробниц, и некую безымянную тайну. Именно он построил свой склеп в тени деревьев, где зажигаются ведьмины огни, и здесь похоронены его останки, которых избегают в смерти так же, как его самого при жизни. Но с ним была погребена и тайна, именно в поисках ее я и пришел сюда. Но я не был первым в этих поисках, потому что мой отец и его отец перед ним, а на самом деле — старший из каждого поколения от дней самого Джереми Стрэнджа также искал то, что так безумно описывалось в дневнике колдуна — секрет вечной жизни после смерти. Затхлый пожелтевший том передавался старшему сыну каждого последующего поколения, а также, как оказалось, страшная атавистическая тяга к черным и проклятым знаниям, жажда которых в сочетании с явными намеками, изложенными в рукописи колдуна, посылала каждого из моих предков по отцу на последнее свидание в ночи, чтобы отыскать свое наследие в древней могиле. Нашли ли они что-нибудь, никто не мог сказать, потому что никто никогда не возвращался.

Это все было, конечно, семейной тайной. Гробница нигде не упоминалась — о ней забыли с течением лет, которые также уничтожили многие старые легенды и фантастические обвинения, предъявленные первому Стрэнджу, который когда-то имел собственность в деревне. Семья же милостиво сохранила все знания о проклятом конце, к которому пришли многие из их людей. Их секретные познания в черных искусствах; скрытую библиотеку античных знаний и демонологическую формулу, привезенную Джереми с Востока; дневник и секрет — все было, что удивительно, сохранено для старших сыновей. Остальная часть рода процветала. Среди них были капитаны, солдаты, торговцы, государственные деятели. Они выигрывали состояния. Многие покинули старый особняк на мысе, потому что во время моего отца он жил там один со слугами и со мной. Моя мама умерла при моем рождении, и я был одиноким юношей, который жил в огромном коричневом доме с отцом, сошедшем с ума от трагической кончины моей матери и мрачного секрета нашего рода. Именно он посвятил меня в тайны и загадки, которые можно было найти среди леденящих кровь предположений в таких богохульствах, как «Некрономикон», «Книга Эйбона», «Кабала Сабот» и эта вершина литературного безумия — «Мистерии Червя» Людвига Принна. Здесь были мрачные трактаты об антропомантии[12], некрологии, ликантропических и вампиристических заклинаниях и чарах, колдовстве, а так же длинные бессвязные цитаты на арабском, санскрите и доисторические идеограммы, на которых лежала пыль веков.

Все это он дал мне и многое другое. Бывали времена, когда он шепотом рассказывал мне странные истории о путешествиях, которые совершал в юности, — об островах в море, и странных пережитках древних грез под арктическим льдом. И однажды ночью он рассказал мне о легенде и могиле в лесу; и вместе мы листали поеденные червями страницы дневника, обитого железом, который был скрыт в панели над дымоходом. Я был слишком юн, но не настолько, чтобы не знать определенные вещи, и, когда я поклялся хранить секрет, как многие клялись передо мной, у меня появилось странное чувство, что пришло время для Джереми потребовать своего. Ибо в мрачных глазах моего отца уже горел тот же свет страшной жажды неизвестного, любопытства и внутреннего желания, который был в глазах всех, кто был перед ним, до того момента, когда они объявляли о своем намерении «отправиться в путешествие» или «присоединиться» или «заняться делами». Большинство из них ждало, пока их дети вырастут, или их жены умрут; но всякий раз, когда они уходили, и какими бы не были их оправдания, они никогда не возвращались.

Через два дня мой отец исчез, оставив слово слугам, что он проведет неделю в Бостоне. Около месяца шло обычное расследование, и итогом был обычный провал. Было обнаружено завещание среди документов моего отца, оставившего меня единственным наследником, но книги и дневник были в безопасности в секретных комнатах и панелях, известных теперь лишь мне одному.

Жизнь продолжалась. Я занимался обычными вещами — отучился в университете, много путешествовал и вернулся, наконец, в дом на холме в одиночестве. Но я принял серьезное решение — я один мог оборвать это проклятие; только я могу понять секрет, который стоил жизни семи поколений, — и я один должен это сделать. Мир ничего не мог предложить тому, кто провел свою юность в изучении насмешливых истин, что лежат вне внешних красот бесцельного существования, и я не боялся. Я уволил слуг, прекратил общение с дальними родственниками и несколькими близкими друзьями и проводил свои дни в тайных комнатах среди древних знаний, ища решение или заклинания такой силы, которые могли бы развеять навсегда тайну гробницы. Сто раз я читал и перечитывал эту древнюю рукопись — дневник, чье содержание привело к гибели стольких людей. Я изучал сатанинские заклинания и каббалистические чары тысячи забытых некромантов, копался в страницах древнего пророчества, рылся в тайных легендарных знаниях, чьи написанные мысли пронзали меня, словно змеи из ямы. Но все было напрасно. Все, что я смог узнать, это церемонию, с помощью которой можно получить доступ к могиле в лесу. Три месяца учебы превратили меня почти в призрака и наполнили мой мозг дьявольскими тенями порожденного склепами знания, но это все. И вот, как будто насмехаясь над безумием, пришел зов в ту же ночь.

Я сидел в кабинете, размышляя над поеденным личинками томом Хейриархуса «Оккультизм», когда совершенно неожиданно я почувствовал сильный импульс, просочившийся через мой усталый мозг. Он манил и завлекал с невыразимым обещанием, как плач старой ламии; но в то же время он обладал неумолимой силой, чье могущество не могло быть просто отброшено в сторону или проигнорировано. Неизбежное наступило. Меня призывали в гробницу. Я должен следовать за соблазнительным голосом внутреннего сознания, который был приглашением и обещанием, который звучал в моей душе, как ультра-ритмические звуки транс-космической музыки. Поэтому я отправился, один и без оружия, в одинокий лес и к тому месту, где должен встретить свою судьбу.

Луна поднялась над поместьем, когда я уходил, но я не оглядывался назад. Я видел ее отражение в водах ручья, который проложил путь между деревьями, и в ее свете вода была похожа на кровь. Затем туман поднялся тихо от болота, и желтый призрачный свет разлился по небу, заманивая меня за стену черных и жирных деревьев, ветви которых, раскачиваемые унылым ветром, тихо касались отдаленной гробницы. Корни и лианы лезли мне под ноги, виноградные лозы и кустарники хватали мое тело, но в моих ушах громом отдавался призыв, который нельзя описать и который нельзя «отменить» природой или человеком.

В тот миг, когда я нерешительно замер в дверном проеме, миллионы идиотских голосов забормотали приглашение войти, чему смертный разум не мог противостоять. Через мой мозг гремел ужас моего наследия — ненасытное стремление познать запретное, смешаться и стать единым с ним. Ритмы рожденной в аду музыки звучали в моих ушах, и земля дрожала от безумного импульса, охватившего все мое существо.

Я дольше не оставался на пороге. Я вошел туда, где запах смерти заполнил тьму, похожую на солнце над Югготом. Дверь качнулась, и потом началось… Что? Я не знаю, я только понял, что внезапно обрел способность видеть, чувствовать и слышать, несмотря на темноту, сырость и тишину.

Я был в гробнице. Ее колоссальные стены и высокий потолок были черными и голыми, покрытыми лишайниками за долгие века. В центре мавзолея находилась единственная плита из черного мрамора. На ней покоился позолоченный гроб со странными символами, покрытый пылью веков. Я инстинктивно знал, что он должен содержать, и это знание не давало мне успокоиться. Я взглянул на пол, а потом пожалел, что не умер. На усыпанном обломками основании под плитой находилась жуткая, раздробленная группа похоронных останков — полусгнившие трупы и высушенные скелеты. Когда я подумал о моем отце и других, я вздрогнул от нахлынувшего отвращения. Они тоже искали и потерпели неудачу. И теперь я пришел, один, чтобы найти то, что привело их к концу — ужасному и безвестному. Секрет! Секрет в гробнице!

Безумное рвение наполнило мою душу. Я тоже узнаю — я должен! Как во сне я шагнул к позолоченному гробу. Через мгновение я навис над ним; затем с силой, рожденной в горячке, я сорвал обшивку и поднял позолоченную крышку, а затем понял, что это не сон, потому что сны не могут приблизиться к конечному ужасу, которым было существо, лежащее в гробу, — это существо с глазами, как у полуночного демона, и лицом из видений безумца, похожим на дьявольскую маску смерти. Оно улыбалось, когда лежало там, и моя душа вскрикнула от мучительного осознания того, что оно живо! Тогда я познал все; тайну и плату с тех, кто искал ее, и я был готов к смерти, но ужасы не прекратились, ибо пока я смотрел на него, зазвучал голос, как шипение черного слизняка.

И там, в ночном мраке он прошептал секрет, глядя на меня безжизненными, бессмертными глазами, так чтобы я не сошел с ума, пока не услышу все это. Все было раскрыто — тайные крипты самого черного кошмара, в котором обитают отродья гробниц, и цена, благодаря которой человек может стать одним из упырей, живущим после смерти как пожиратель во мраке. Так все и происходило, из этой избегаемой проклятой гробницы приходил призыв к нисходящим поколениям, что, когда они придут, они попадут на мрачный праздник, благодаря которому он сможет продолжать свою жуткую, вечную жизнь. Я (он вздохнул) был бы следующим, чтобы умереть, и в своем сердце я знал, что это так.

Я не мог отвести глаз от проклятого мертвеца, не мог освободить свою душу от его гипнотического рабства. Тварь на похоронном одре кудахтала, издавая нечестивый смех. Моя кровь застыла, потому что я увидел две длинные, тощие руки, как гнилые конечности трупа, медленно устремившиеся к моему сжавшемуся от страха горлу. Монстр сел, и даже в когтях ужаса я различил смутное и ужасное сходство между существом в гробу и каким-то древним портретом в зале особняка. Это была преображенная реальность — Джереми-человек стал Джереми-гулем; и я знал, что не стоит сопротивляться. Две когтистые лапы, холодные, как пламя ледяного ада, сомкнулись вокруг моего горла, два глаза проникли, словно личинки, через мою обезумевшую сущность, смех, порожденный безумием, одиноко звучал в моих ушах, словно гром судьбы. Костяные пальцы вонзились в мои глаза и ноздри, делая меня совершенно беспомощным, в то время как желтые клыки щелкали все ближе и ближе у моего горла. Мир свернулся, обернутый туманом огненной смерти.

Внезапно чары разрушились. Я оторвал взгляд от этого слюнявого, злого лица, и мгновенно, как катастрофическая вспышка света, пришло понимание. Сила этого существа была чисто ментальной — в одиночестве мои несчастные родственники приходили сюда, и только в одиночестве могли противостоять и пытаться освободиться от силы ужасных глаз монстра — Великий боже! Был ли я жертвой гниющей мумии?

Моя правая рука опустилась, нанеся удар ужасу между глаз. Раздался отвратительный хруст; затем мертвая плоть уступила под моей рукой, когда я схватил теперь безликого лича за руки и бросил его на заваленный костями пол. Весь в поту, что-то бессвязно бормоча в истерике и страшном отвращении, я видел, как покрытые плесенью фрагменты двигались даже во время второй смерти — оторванная рука ползла по полу на вонючих смятых пальцах; нога начала катиться с азартом нелепой нечестивой жизни. С громким воплем я кинул зажженную спичку на этот отвратительный труп и продолжал вопить, когда распахнул ворота и выбежал из гробницы в мир здравомыслия, оставив позади тлеющий огонь, из обугленного сердца которого страшный голос все еще слабо стонал, словно тоскливый реквием по тому, кто когда-то был Джереми Стрэнджем.

Теперь гробница разрушена, а вместе с ней — лесные захоронения и все скрытые камеры, а так же уничтожены рукописи, которые служат напоминанием о жутком кровожадном гуле, что невозможно забыть. Ибо земля скрывает безумие и видения отвратительной реальности, а чудовищные твари пребывают в тени смерти, скрываясь и ожидая, чтобы схватить души тех, кто ввяжется в запретные дела.

Перевод: Р. Дремичев

2018

Самоубийство в кабинете

Robert Bloch. «The Suicide in the Study», 1935.

— 1 —

Увидев его, работающим за столом в тускло освещённом кабинете, никто бы даже не заподозрил то, кем он являлся на самом деле. В отличие от колдунов прошлого, он не облачался в кабалистические одежды серебряных и чёрных цветов; на нём был домашний фиолетовый халат.

От него не требовалось хмурить брови так, чтобы они сходились у переносицы, отращивать ногти так, чтобы они напоминали когти хищника, а в его глазах не отражалось сияние изумрудных грёз. Он не был хитроумным сгорбленным старцем. Это не про него; он был молод, строен и прямолинеен — почти величественен.

Он сидел под лампой в просторной комнате, обитой дубовыми панелями; смуглый, симпатичный мужчина лет тридцати пяти. На его проницательном лице не лежала зловещая печать жестокости, а его ясный взгляд не омрачала тень безумия; однако он был колдуном, точно таким же, как и тот, который совершает человеческие жертвоприношения во мраке усыпанных черепами запретных гробниц.

Достаточно лишь взглянуть на стены кабинета, чтобы найти подтверждение этому. Только колдун мог обладать теми дряхлыми томами, что заключали в себе чудовищные и фантастические истины; только колдун осмелился бы проникнуть в тёмные тайны «Некрономикона», «Мистерии червя» Людвига Принна, «Чёрных обрядов» безумного Луве-Керафа — жреца Баст[13], или ужасных «Культов гулей» графа д’Эрлетта. Никто кроме колдуна не смог бы получить доступ к знаниям, хранившимся в древних рукописных томах с переплётами из человеческой кожи, вроде бы эфиопской, или совершать таинственные ритуалы, сжигая насыщенный сладковатым запахом ладан в бережно хранимом старом черепе. Кто ещё наполнил бы комнату, милосердно укрытую темнотой, таинственными реликвиями, погребальными подарками из разорённых могил и попорченными червями свитками первобытного ужаса?

Кто-то скажет, что ничего, мол, тут странного нет — комната как комната, а её хозяин — обычный человек. Тогда, в целях доказательства присущей ему необычности, не будем далее рассматривать старый череп, книжные шкафы и мрачные, окутанные тенями останки, а заглянем в тайный дневник колдуна. Этим вечером Джеймс Аллингтон сделал очередную запись, и его рассуждения были далеки от мыслей обычного человека.

«Сегодня я готов пройти этот тест. Я полностью убеждён, что расщепление личности может быть осуществлено с помощью терапевтического гипноза, при условии достижения такого психического состояния, которое поспособствует данному разделению.

Увлекательная тема. Двойная личность — предмет мечтаний человека с начала времён! Две души в одном теле… вся философия основана на сравнительной логике: добро и зло. Почему же тогда подобная двойственность не может существовать в человеческой душе? Стивенсон был прав лишь отчасти, когда излагал историю о докторе Джекиле и мистере Хайде[14]. Он представлял метаморфозу, вызванную химической реакцией, которая варьировала от одной крайности к другой. Я считаю, что обе личности могут сосуществовать; как только они будут разделены аутогипнотической мыслью, человек сможет одновременно наслаждаться сразу двумя существованиями — своим хорошим „я“ и своим плохим „я“.

В клубе долго смеялись над моей теорией. Фостер — напыщенный старый дурень! — обозвал меня мечтателем.

Мечтатель? Что он, заурядный учёный-химик, знает о таинствах жизни и смерти? Один лишь взгляд на мою лабораторию повергнет его самодовольную душу в пучину безумия. Другие тоже; эти бумагомаратели, педантичные ископаемые, которые называют себя профессорами, эти чопорные биологи, которые впадают в шок от одного упоминания о моих экспериментах по синтетическому творению жизни — что они вообще понимают? Они содрогаются даже при упоминании о „Некрономиконе“; они бы сожгли его, если это было бы в их власти; бросили бы в костёр, как это делали их благочестивые предки триста лет назад. Все они шарлатаны, скептики, материалисты! Я устал от всей их глупой своры. Судьба гения — одиночество. Хорошо, я остался один, но скоро они придут к моим дверям и будут молить о прощении!

Если только моя сегодняшняя работа увенчается успехом! Если мне удастся, посредствам самогипноза, осуществить физическое проявление двойственности личности! Даже современная психология утверждает, что подобное возможно. Спиритизм не исключает такой вероятности. Древние стали для меня ключом к решению данной задачи, ведь они проделывали это раньше… Альхазред обладал великими знаниями, хотя этот неподъёмный груз стал губительным для его рассудка.

Два тела! Как только я буду способен достигать этого состояния по своей воле, я завладею ключом к силам, которые веками были неподвластны людям. Возможно, что это первый шаг к бессмертию. После этого не будет нужды скрывать мои исследования и выдавать их за безобидное хобби. Мечтатель, да? Я им покажу!

Интересно, как будет выглядеть моё второе „я“? Будет ли это человек? Иначе и быть не может — но лучше мне не думать об этом. Вполне вероятно, что это будет какой-нибудь уродец. Я не льщу себе. Я знаю, что злая сторона моей натуры, хоть и подавлена силой воли, несомненно, является доминирующей. В этом существует определённая доля опасности, ведь зло — это неконтролируемая мощь в самом чистом виде. Оно так же будет черпать силу из моего тела — энергию, которая необходима для физического воплощения. Но это не должно меня останавливать. Я должен пройти этот тест. Если он удастся, у меня будет сила, о которой я даже не мечтал, — сила убивать, терзать, разрушать! Я пополню трофеями свою небольшую коллекцию и сведу старые счёты с моими скептически настроенными дружками. После чего я займусь более приятными делами.

Довольно раздумий. Пора приступать. Я запер двери кабинета изнутри на засов; я заранее отпустил слуг до утра, чтобы никто не смог ненароком помешать эксперименту, нарушив моё уединение. Я не смею рисковать и использовать электрический аппарат для своих целей, опасаясь некоторых неблагоприятных последствий при выходе из гипноза. Я попытаюсь достичь гипнотического транса, сосредоточившись на этом тяжёлом, отполированном лезвии ножа для бумаги, что лежит на моём столе.

Я сфокусирую всю свою волю на решении поставленной задачи, используя священные молитвы, возносимые в стародавние времена Себе́ку[15], для усиления эффекта.

Я поставил будильник на двенадцать часов, он прозвонит ровно через час. Его звонок разрушит чары. Полагаю, это всё, что мне нужно. В качестве дополнительной меры предосторожности, я сожгу листы с этими записями.

Если что-то пойдёт не так, я бы не хотел, чтобы мои планы стали известны кому-либо в этом мире.

Однако ничего плохого не должно случиться. У меня богатый практический опыт в использовании самогипноза, и я буду очень осторожен. Это будет чудесным ощущением — одновременно контролировать сразу две сущности. Я с трудом сдерживаю себя — тело дрожит от нетерпения и предчувствия предстоящей метаморфозы. Власть!

Отлично. После того, как эти записи превратятся в пепел, я буду готов провести величайший эксперимент из всех, что когда-либо проделывал человек».

— 2 —

Джеймс Аллингтон сидел в полутьме, окутанный сумеречным светом лампы. Перед ним на столе лежал нож с отполированным до мерцающего блеска лезвием. Лишь мерное тиканье часов нарушало тишину запертой комнаты.

Глаза колдуна остекленели; казалось, будто они светились в полумраке, неподвижные, как у василиска. Отблеск света пробежал по лезвию и резанул сетчатку, подобно огненному лучу раскалённого солнца, но его сосредоточенный взгляд даже не дрогнул.

Кто знает, что за странные процессы происходили в затуманенном мозгу сновидца, что за тонкая трансмутация зарождалась в процессе достижения поставленной им цели? Он погрузился в транс с незыблемой решимостью разорвать свою душу, раздвоить свою личность, разделить своё эго. Кто знает? Порой гипноз способен творить странные вещи.

Какие тайные силы призвал колдун, чтобы помочь в борьбе с самим собой? Какие чёрные порождения нечестивой жизни скрывались в тени его подсознания, какие лукавые демоны даровали ему эти тёмные желания?

Всё шло так, как было запланировано. Внезапно он проснулся и почувствовал, что больше не одинок в этой комнате. Он ощутил присутствие кого-то другого, затаившегося в тёмном углу по другую сторону стола.

Или это было что-то другое? Разве не он сам? Он взглянул на своё тело и не смог сдержать возглас изумления. Похоже, что он уменьшился и теперь его рост составлял менее чем четверть от своего обычного размера!

Его тело было лёгким, хрупким, крохотным. На мгновение он потерял способность думать и умение двигаться. Его испуганный взгляд устремился в угол комнаты, тщетно пытаясь узреть во мраке движения того, кто там скрывался.

Затем всё и случилось. Из тьмы явился кошмар; совершеннейший кошмар — чудовищная, волосатая фигура; огромная, гротескная, обезьяноподобная, отвратительная пародия на всё человеческое. Это было чёрное безумие; истекающее слюной, насмехающееся безумие с маленьки6 ми красными глазками, наполненными древней и злой мудростью; злобная морда с жёлтыми клыками, будто застывшая в гримасе смерти. Это было похоже на гниющий живой череп на теле чёрной обезьяны. Это являло собой саму скверну и злобу, дикость и мудрость.

Чудовищная мысль поразила Аллингтона. Неужели это его второе «я» — это порождение гулей, этот внушающий ужас проклятый труп?

Слишком поздно колдун понял, что с ним произошло. Его эксперимент удался, но последствия ужасны. Он не осознавал того, насколько, в его человеческой природе, зло преобладало над добром. Это чудовище — это мерзкое исчадие тьмы — было сильнее, чем он, и, будучи исключительным злом, оно не поддавалось мысленному контролю его другим «я». Теперь Аллингтон смотрел на это с ещё большим страхом в глазах. Казалось, что это существо явилось прямиком из преисподней. Всё, что являлось грязным, непристойным и противным человеческой природе, скрывалось за этой ухмыляющейся пародией на лицо. Звероподобное тело намекало на тени, которые ползут по могильным плитам или таятся в самых укромных тайниках здравых умов. Однако Аллингтон признал в этом существе безумную, атавистическую карикатуру на самого себя — всю похоть, жадность, безумные амбиции, жестокость, невежество; зловещие тайны его души в теле огромной обезьяны!

Словно в ответ на его мысленное признание существо рассмеялось, и щупальца ужаса сжали сердце колдуна.

Тварь шагнула к нему — она хотела уничтожить его, как заложено в природе абсолютного зла. Аллингтон, чьё крошечное тело нелепо пыталось двигаться как можно быстрее, несмотря на одежду, смехотворно большую для миниатюрной фигуры, сполз со стула и прижался к стене кабинета. Его голос, неестественно высокий, пронзительно звучал в неистовой мольбе и бесполезных командах приближающейся Немези́де[16]. Его молитвы и проклятия превратились в хриплый безумный бред, когда огромный зверь бросился через стол. Его эксперимент удался с лихвой в отношении мести… месть! Его сверкающие глаза зачарованно смотрели, как большая лапа схватила нож для бумаги, и жуткий смех пронзил ночь. Он смеялся… смеялся! Где-то рядом зазвенел будильник, но колдун уже не мог его услышать…

Взломав двери, они обнаружили Джеймса Аллингтона мёртвым, он лежал на полу кабинета с ножом в груди.

Они назвали это самоубийством, так как никто не мог войти в запертую изнутри на засов комнату без окон.

Но это не объяснило отпечатки пальцев на рукояти ножа для бумаги — ужасные отпечатки, оставленные лапой огромной обезьяны.

Перевод: Б. Савицкий

2019

Художник: Richard Svensson

Безликий бог

Robert Bloch. «The Faceless God», 1936.

1

Существо на дыбе застонало. Рычаг, скрежеща и скрипя, растянул железное ложе еще на одно деление. Стоны перешли в пронзительный вопль нестерпимой агонии.

— Ну вот, — сказал доктор Стугач. — Наконец-то.

Он склонился над жертвой пытки и нежно улыбнулся прямо в страдальческое лицо человека на железной решетке. Взгляд, окрашенный утонченным весельем, вбирал каждую черту распростертого тела — раздутые ноги с ободранной кожей, красные от объятий огненных сапог; иссеченные плечи и спину, багровые от поцелуев плети; кровавые и бесформенные ошметки груди, раздавленной ласками Железной Девы. С бережной заботливостью он стал рассматривать завершающие штрихи, привнесенные дыбой — вывернутые плечи, изломанный торс, раздавленные и сломанные пальцы, болтающиеся жилы нижних конечностей. Затем он снова поглядел на измученное лицо старика. Он негромко рассмеялся, и смех его походил на звон колокольчика. После он заговорил.

— Что ж, Хассан. Не думаю, что ты еще долго сможешь упорствовать ввиду таких… хм… красноречивых аргументов. Довольно уже; скажи-ка, где найти того идола, о котором ты упоминал?

Изуродованный страдалец зарыдал, и доктору пришлось опуститься на колени у ложа боли в попытке разобрать бессвязное бормотание. Существо бредило минут двадцать и наконец умолкло.

Доктор Стугач поднялся на ноги с довольной искоркой в добродушных глазах. Он махнул рукой одному из негров, возившихся с механизмом дыбы. Тот ответил кивком и направился к живому ужасу на пыточном инструменте. Несчастный плакал — плакал кровавыми слезами. Чернокожий вытащил меч. Лезвие свистнуло, взлетая вверх, и вновь рассекло воздух, опускаясь. Послышался глухой звук удара, брызнул крошечный фонтан, на стене за дыбой расплылось багряное пятно.

Доктор Стугач вышел из подвальной комнаты, запер за собой дверь и стал подниматься по лестнице к дому. Открыв тяжелую крышку люка, он увидел яркое солнце и радостно засвистел. Он был очень доволен.

2

У него были на то хорошие причины. Уже несколько лет доктор вел, как сказали бы некоторые, жизнь «авантюриста». Он занимался контрабандой древностей, безжалостно эксплуатировал труд туземцев на Верхнем Ниле и иногда опускался даже до запретной торговли «черным товаром», процветавшей в кое-каких портах Красного моря. В Египет он прибыл много лет назад в качестве атташе археологической экспедиции, откуда его без долгих церемоний изгнали. Причина изгнания так и осталась неизвестной, но ходили упорные слухи, что доктор решил присвоить лучшие экспедиционные трофеи. Разоблаченный и опозоренный, он исчез, а через несколько лет вернулся в Каир и открыл заведение в туземном квартале. Неразборчивость в средствах помогла ему завоевать здесь сомнительную репутацию и обеспечила доктора приличным доходом. И то, и другое его, похоже, вполне устраивало.

В описываемое время он представлял собой низкорослого и плотного человека лет сорока пяти, с головой в форме пули, возвышавшейся над широкими обезьяньими плечами. Толстое туловище и выпирающий живот поддерживались парой хилых ног, составлявших странный контраст с верхней, мясистой частью тела. Быть может, доктор и напоминал Фальстафа, но человеком он был жестким и жестоким. В его свинячьих глазках светилась алчность; пухлые губы выдавали похоть; непритворно улыбался он лишь от жадности.

Именно страсть к наживе привела его к нынешнему приключению. Стугача нельзя было назвать человеком легковерным. Обычные россказни о затерянных пирамидах, зарытых в пустыне сокровищах и похищенных мумиях оставляли его равнодушным. Он предпочитал нечто более весомое. Контрабандный груз ковров; немного тайком перевезенного через границу опиума; известное количество противозаконного человеческого товара — такие вещи он хорошо понимал и ценил.

Но эта история была совсем иной. Она казалась невероятной и все-таки попахивала большими деньгами. Стугач был достаточно умен. Он знал, что многими величайшими открытиями египтология была обязана как раз подобным диким слухам. Он был также способен отличить невероятную правду от досужего вымысла. В этой истории таилось зерно истины.

В кратком пересказе, звучала она так. Некий отряд кочевников, находясь в тайном путешествии с грузом незаконно приобретенных товаров, пересекал пустыню по собственному, заранее намеченному маршруту. Обыкновенные караванные пути виделись контрабандистам не слишком безопасными. В одном месте они случайно заметили торчащий из песка любопытный предмет — не то обломок скалы, не то камень. Очевидно, он был когда-то похоронен под толщей песка, но за долгие века песчаные дюны, пересыпаясь и меняя очертания, сдвинулись и открыли часть предмета. Контрабандисты остановились, приблизились — и совершили поразительное открытие. Из песка выдавалась голова статуи, древнеегипетской статуи с тройной короной бога! Черное тело по-прежнему покоилось в песке, однако голова прекрасно сохранилась. Она была весьма странной, эта голова, и ни один из туземцев не мог или не желал распознать божество, хотя караванщики придирчиво их допросили. Все это казалось непостижимой тайной. Превосходно сохранившаяся статуя неведомого бога, похороненная в одиночестве в южной пустыне, вдалеке от какого-либо оазиса и в двухстах милях от самого ничтожного из окрестных селений!

Караванщики, судя по всему, осознали уникальность находки; обнаружив неподалеку два валуна, они велели поместить их на макушку идола в виде опознавательного знака. Проводники-туземцы с явной неохотой подчинились, продолжая тихо бормотать молитвы. Они, похоже, очень боялись погребенного идола, хотя в ответ на расспросы твердили, что ничего не ведают.

Так или иначе, валуны очутились на месте и каравану пришлось тронуться в путь: время не позволяло раскопать необычайную статую или увезти ее с собой. Вернувшись на север, они рассказали о статуе; как и большинство прочих историй пустыни, рассказ их дошел до доктора Стугача. Он сразу сообразил, что к чему. Караванщики, вполне очевидно, не придали находке должного значения. Необходимо лишь разведать, где именно находится статуя; тогда он сможет добраться туда и выкопать ее без особых хлопот.

Стугач счел, что игра стоила свеч. Будь это еще одна байка о сокровищах, он бы только фыркнул и тотчас забыл о ней, как об очередной небылице. Но каменный идол — нечто совсем иное. Кучка невежественных арабов-контрабандистов, конечно, вполне могла оставить без внимания такое открытие; но для доктора оно могло оказаться ценнее любых выдумок о потаенных сокровищах Египта. Ему было нетрудно припомнить все те смутные повествования, туманные намеки, что привели к цели первых исследователей. Они проникали в пирамиды и прочесывали руины храмов, и немало подсказок заводили их в тупик. Все они были в душе грабителями могил, но что с того: они стали богачами и прославились. Так почему же не он, Стугач? Если история караванщиков правдива, и этот отлично сохранившийся идол не просто погребен в забытом уголке пустыни, но и изображает совершенно неизвестное божество… находка произведет настоящий фурор! Он сделается знаменитым ученым! Кто знает, какие новые области археологии он откроет миру? В общем, попытаться стоило.

Нельзя было вызвать ни малейших подозрений. Он не осмелился расспрашивать арабов о местоположении статуи. Сразу пойдут разговоры. Нет, нужно получить точные указания от кого-либо из туземных проводников отряда. Двое слуг доктора задержали Хассана, старого погонщика верблюдов, и доставили его в дом Стугача. Однако при допросе Хассан только трясся от страха. Он отказался говорить. Тогда Стугач, как мы уже видели, предложил ему проследовать в небольшую подвальную гостиную, где доктору уже доводилось принимать некоторых строптивых гостей. Там доктор, чьи познания в анатомии еще раз сослужили хорошую службу, сумел заставить пациента разговориться — с помощью методов, свидетелями которых мы только что стали.

Вот почему доктор Стугач вынырнул из подвала в весьма приятном расположении духа. Разглядывая карту и сверяя с нею полученные сведения, он потирал руки, а к обеду вышел с широкой улыбкой на лице.

Два дня спустя он был полностью готов. Доктор нанял всего нескольких туземцев, дабы не вызывать подозрений у властей. Знакомым дельцам он сообщил, что уезжает по особой надобности. Драгомана доктор нашел на стороне и принял все меры к тому, чтобы тот держал рот на замке. Караван состоял из быстроногих верблюдов и запряженных в большую пустую повозку ослов. Доктор запасся пищей и водой на шесть дней, так как вернуться собирался на речном пароходе. Наконец все приготовления были завершены, отряд собрался утром в укромном месте, подальше от официальных глаз, и экспедиция началась.

3

На утро четвертого дня они добрались до места. Стугач заметил камни со своего шаткого насеста на спине головного верблюда. Он восторженно выругался и, несмотря на палящий зной, соскочил и побежал к валунам. Через минуту доктор поспешно велел отряду остановиться и распорядился немедленно ставить палатки и готовиться к стоянке. Совершенно игнорируя невыносимую жару, он самолично удостоверился, что обливающиеся потом туземцы сделали все как надо; а затем, не дав людям и секунды отдыха, приказал им убрать массивные валуны. В конце концов, напрягая все силы, туземцам удалось откатить валуны и расчистить песок под ними.

Еще несколько мгновений — и среди рабочих раздались громкие возгласы. Показалась черная и зловещая голова. То было увенчанное тройной короной воплощение кощунства. Длинные острые конусы украшали верхушку черной диадемы, а под ними прятались филигранно выполненные изображения. Доктор наклонился и осмотрел их. И стиль, и темы изображений были чудовищны. Он увидел извивающиеся, червеобразные тела первобытных монстров и безголовых, сочащихся слизью существ с далеких звезд. Здесь были гигантские животные в человеческих одеждах и древнеегипетские боги, сплетенные в жестокой схватке с корчащимися демонами, вышедшими из бездны. Одни изображения были неописуемо непристойны, другие намекали на неясные ужасы, что были древними еще тогда, когда мир был молод. Но все они источали зло, и даже Стугач, хладнокровный и огрубевший, не мог глядеть на них без содрогания, а разум его сотрясался от страха.

Туземцы, в отличие от него, не скрывали паники. Как только верхняя часть идола показалась из песка, они начали что-то истерически визжать, после сбились в кучку рядом с раскопом и принялись лепетать и спорить, указывая время от времени то на статую, то на коленопреклоненную фигуру доктора. Поглощенный осмотром, доктор едва слышал их слова, не замечал грозного выражения на угрюмом лице драгомана. Несколько раз него донеслось имя «Ньяр-латхотеп»; упоминался и какой-то «посланец демонов».

Завершив осмотр, доктор поднялся и приказал людям продолжать раскопки. Никто не двинулся с места. Он нетерпеливо повторил приказание. Туземцы стояли, опустив головы, но их лица оставались бесстрастны. Наконец драгоман выступил вперед и обратился к эффенди с горячей речью.

Он и его люди никогда не пошли бы с господином, если бы знали заранее, что их ожидает. К статуе бога они не прикоснутся, да и доктору лучше держаться от нее подальше. Нельзя навлекать на себя гнев Древнего Бога — Тайного Бога. Возможно, господин никогда не слыхал о Ньярлатхотепе.

Он был древнейшим богом Египта и всего мира. То был Бог Воскрешения и Черный Посланец Карнетера. Предание гласит, что однажды он восстанет и вернет к жизни древних мертвецов. Проклятия его следует избегать во что бы то ни стало.

Стугач слушал и мало-помалу терял терпение. Он со злостью прервал драгомана и велел людям прекратить таращить глаза и вернуться к работе. Приказ он подкрепил двумя револьверами Кольта 32-го калибра. Он прокричал, что берет на себя всю ответственность за это святотатство и не боится ни одного треклятого каменного идола на свете.

Туземцев достаточно впечатлили как револьверы, так и поток ругательств. Они снова начали копать, робко отворачиваясь от статуи.

Нескольких часов работы хватило, чтобы извлечь идола на поверхность. Если корона на каменной голове лишь намекала на ужас, голова и туловище открыто его провозглашали. Облик божества был срамным и до жути зловещим. В нем чудилось что-то несказанно чужеродное — нестареющее, неизменное, вечное. Ни единая царапина не бороздила черную, грубо обработанную поверхность; тысячелетнее погребение никак не сказалось на дьявольских каменных чертах. Стугач увидел божество таким, каким оно было похоронено, и вид его навевал страх.

Оно напоминало миниатюрного сфинкса — в натуральную величину, с крыльями грифа и телом гиены. На цепких лапах топорщились когти, а над приземистым телом животного высилась массивная антропоморфная голова с ужасной тройной короной, украшенной жуткими изображениями, недавно так испугавшими туземцев. Но худшим и безусловно самым чудовищным являлось то, что у отвратительного идола отсутствовало какое-либо подобие лица. То был безликий бог; крылатый, безликий бог древних мифов — Ньярлатхотеп, Державный Посланец, Звездный Странник, Властелин Пустыни.

Стугач оглядел статую и ощутил прилив чуть ли не истерического счастья. Он торжествующе улыбнулся прямо в пустую и презренную физиономию идола — улыбнулся в этот безликий провал, зияющий пустотой, как черное пространство меж солнцами. В порыве восторга он не заметил, что туземцы и проводники начали тайком перешептываться, не обратил внимания на испуганные взгляды, что они бросали на нечестивый образ. Ему было бы лучше заметить и услышать, ибо эти люди знали, как знает весь Египет, что Ньярлатхотеп был Господином Зла.

Недаром в давние дни его храмы были разрушены, статуи повержены, а жрецы распяты. По темным и ужасным причинам поклонение ему было запрещено. Имя бога было выброшено из «Книги мертвых»; всякие упоминания о нем давно исключили из Священных Манускриптов; были также приложены все старания к тому, чтобы стереть память о некоторых его божественных атрибутах либо перенести их на какое-нибудь второстепенное божество. У Тота, Сета, Бубастис и Себека сохранились следы кое-каких наводящих ужас свойств Господина. Именно он, согласно наиболее архаичным хроникам, правил царством мертвых. Он был покровителем колдовства и черной магии. Некогда царствовал он один, и люди знали его во всех землях и под многими именами. Но это время ушло. Люди отвернулись от поклонения злу и стали боготворить добро. Их больше не занимали ни мерзкие жертвоприношения, которых требовал Темный Бог, ни власть его жрецов. И наконец культ его был объявлен вне закона; по общему согласию, на любые упоминания о нем был навсегда наложен запрет. Все памятники и записи были уничтожены. Однако Ньярлатхотеп, как утверждает предание, пришел из пустыни — и возвратился в пустыню. В потаенных местах среди песков были установлены идолы; редеющие фанатичные ряды истинных приверженцев, как и прежде, пресмыкались и извивались в обнаженных плясках, преклоняясь перед жестоким богом, а нечеловеческие крики жертв слышала одна только ночь.

Так сохранилась эта легенда и так передавалась она тайными путями земли. Время шло. На севере отступили ледники и пала Атлантида. Новые народы хлынули в южные края, но люди пустыни остались. Насмешливыми и циничными взорами следили они за строительством пирамид. Погодите, говорили они. Когда настанет День, Ньярлатхотеп покинет пустыню, и горе падет на Египет! Ибо пирамиды рассыпятся в прах и храмы обратятся в развалины. Затонувшие города поднимутся с морского дна, а на земле воцарятся глад и чума. Звезды изменятся до неузнаваемости, что позволит Великим, пульсируя, проникнуть в мир из внешней бездны. И тогда звери обретут речь и в человекоподобии своем предскажут конец человечества. По этим знамениям и другим апокалиптическим предвестиям мир поймет, что Ньярлатхотеп вернулся. Вскоре уз-реют и его самого — смуглого, безликого человека в черном, с посохом в руке; он пройдет по пустыне, не оставляя следов, за исключением следа смерти. Ибо там, куда направит он стопы свои, люди будут умирать, пока не останутся лишь истинно верующие, дабы приветствовать и поклоняться ему и Предвечным из бездны.

Такова была суть предания о Ньярлатхотепе. Оно было старше тайного Египта, древнее поглощенной морем Атлантиды и забытого во времени континента Му. Но оно никогда не забывалось. В средневековье эту историю и пророчество разнесли по Европе возвратившиеся из походов крестоносцы. И Державный Посланец превратился в Черного Человека шабашей ведьм; в эмиссара Асмодея и темных богов. В «Некрономиконе» неявно упоминается его имя — Альхазред слышал, как его шепотом передавали в легендах сокрытого мраком Ирема. Смутные и разноречивые намеки на этот миф содержатся и в легендарной «Книге Эйбона», написанной в те далекие времена, когда еще считалось небезопасным повествовать о созданиях, попиравших землю в пору ее молодости. Людвиг Принн, путешествовавший по градам и весям сарацинов и проникший в тайны странных колдовских обрядов, пугающим образом использовал свои знания о культе Ньярлатхотепа в отвратном сочинении «Тайны червя».

Однако культ Ньярлатхотепа, судя по всему, в более поздние времена исчез. В «Золотой ветви» сэра Джона Фрезера нет никаких сведений о нем, и самые известные этнологи и антропологи ничего не знают об истории Безликого. Но еще сохранились неповрежденные идолы, и некоторые шепотом рассказывают о кое-каких кавернах под Нилом и о тайных ходах и помещениях под Девятой пирамидой. Секретные знаки и символы культа ныне не найти; правда, в государственных сейфах содержатся под надежной охраной определенные иероглифические надписи, не поддающиеся расшифровке. Знание не ушло. Легенда веками передавалась из уст в уста, и кто-то до сих пор ждет пришествия Дня. По молчаливому уговору, караваны тщательно огибают известные места в пустыне, и хранящие память избегают посещать горстку уединенных святилищ. Ибо Ньярлатхотеп — Бог Пустыни, и лучше не осквернять его пути.

Это-то знание и вызвало беспокойство туземцев, раскапывавших похороненного в песке идола. Вид короны испугал их, лишенное черт лицо наполнило их сердца бесконечным ужасом. Судьба доктора Стугача их не заботила. Они думали лишь о себе, и их выбор был ясен. Они должны бежать — и как можно скорее.

Доктор Стугач, в свою очередь, не думал о туземцах. Он был занят планированием завтрашнего дня. Погрузить идола на повозку, запрячь ослов… Когда отряд достигнет реки, статую перегрузят на пароход. Какая потрясающая находка! Перед доктором встали приятные видения будущей славы и богатства. Так это он — падальщик? Искатель сомнительных приключений, а? Шарлатан, обманщик, мошенник — вот как его называли. Глаза этих самодовольных чинуш полезут на лоб, когда они увидят его находку! И одним небесам известно, какие она открывает перспективы. Могут быть и другие алтари, другие статуи; гробницы и храмы, не исключено. Он смутно припомнил какую-то абсурдную легенду о культе этого божества; если только удастся заполучить еще нескольких туземцев, располагающих нужными сведениями. Он задумчиво улыбнулся. Как смешны эти суеверные мифы! Но люди, вполне очевидно, боятся статуи. И тут еще драгоман с его глупыми цитатами. Как там? «Ньярлатхотеп — Черный Посланец Карнетера. Он является из пустыни, пересекая раскаленные пески, и преследует свою добычу по всему миру, каковой есть земля его царствия». Чушь! Все египетские мифы непроходимо глупы. Внезапно оживающие статуи со звериными головами; реинкарнация людей и богов — и тупоголовые цари, строящие пирамиды для мумий. Что ж, в это верят многие глупцы, и не одни лишь туземцы. Он знавал некоторых болванов, веривших в проклятие фараона и магию жрецов прошлого. Ходило множество несуразных историй о древних гробницах и людях, проникших туда и после умерших. Нужно ли удивляться, если и его простодушные туземные землекопы разделяют веру в подобную чепуху! Но верят они или нет, им придется перевезти статую, черт побери, даже если для этого понадобится их пристрелить.

Довольный собой, доктор пошел к палатке. Бой накрыл на стол, и Стугач сытно поужинал, ни в чем себе не отказывая. Затем он решил пораньше лечь спать: завтрашним утром его ждало много дел. Люди могут сами позаботиться о лагере, решил он. Стугач тут же растянулся на походной койке и вскоре погрузился в спокойный, мирный сон.

4

Он проснулся, вероятно, через несколько часов. Было очень темно, и ночь была совершенно недвижна. Он услышал далекий вой охотившегося шакала, но вскоре и этот вой утонул в мрачной тишине. Удивленный внезапным пробуждением, Стугач встал, подошел к выходу, откинул полог и уставился в ночь. Мгновение спустя он в безумной ярости разразился руганью.

Лагерь был пуст! Костер погас, люди и верблюды исчезли. Следы туземцев, уже полускрытые песком, говорили о безмолвном и поспешном бегстве. Эти суеверные трусы бросили его здесь в одиночестве!

Затерянный в пустыне… Его сердце судорожно сжалось от страха. Один! Ни людей, ни припасов, верблюды и ослы исчезли. Нет ни оружия, ни воды, и он остался совсем один.

Он стоял у входа в палатку и в ужасе смотрел на громадную необитаемую пустыню. Луна сияла на непроглядно-черном небе, как серебряный череп. Резкий порыв теплого ветра нарушил спокойствие бесконечного океана песка, бросил маленькие песчаные волны к его ногам. Затем наступила тишина, нескончаемая тишина, подобная тишине могилы, вечному молчанию пирамид, где в рассыпающихся саркофагах лежат мумии, вглядываясь мертвыми глазами в неизменную, вековечную темноту. Он ощутил себя совсем маленьким, одиноким и затерянным в ночи; он чувствовал, что неведомые и мрачные силы свивают нити его судьбы в последний трагический узор. Ньярлатхотеп! Жестокий бог знал, и непреложная месть его настигла доктора…

Но ведь это полная чепуха. Не стоит беспокоиться из-за такой фантастической ерунды. Всего-навсего еще один мираж пустыни, достаточно распространенная иллюзия, учитывая обстоятельства. Нельзя падать духом. Нужно трезво оценить факты. Люди бежали с припасами и верблюдами из-за какого-то безумного туземного суеверия. Это факт. Что же касается самого суеверия, то о нем и думать нечего. Сумасшедшие и болезненные фантазии, которые быстро растворятся в лучах утреннего солнца.

Утреннее солнце! Его пронзила ужасающая мысль — мысль о страшной яви полуденной пустыни. Если он хочет найти оазис, придется идти и днем, и ночью, пока голод и жажда не свалят его с ног. Но стоит покинуть палатку, и спасения не будет; негде будет укрыться от этого безжалостного солнечного глаза, чьи сверкающие лучи выжгут мозг и швырнут доктора в пучину безумия. Смерть в раскаленной пустыне — непредставимая агония. И все же необходимо вернуться домой. Работа еще не закончена. Следует организовать новую экспедицию и привезти статую. Он должен вернуться! А кроме всего прочего, умирать Стугач вовсе не собирался. Его толстые губы задрожали от страха при мысли о боли, о пытке. Он отнюдь не желал испытать страдания того старика на дыбе. Бедолага выглядел не слишком счастливым. Нужно торопиться. Вот только куда?

Он лихорадочно огляделся, пытаясь определить, где находится. Однообразный и загадочный простор пустыни словно издевался над ним. На миг его сознание рухнуло в черноту отчаяния, но тотчас пришло вдохновение. Нужно двигаться на север, конечно же. Он вдруг вспомнил вчерашнее случайное замечание драгомана. Статуя Ньярлатхотепа глядит на север. Он принялся радостно обыскивать палатку в поисках воды и провизии. Ничего. Спички и табак лежали в кармане, а в сумке он нашел охотничий нож. Покидая палатку, он был почти уверен в успехе. Путешествие будет чуть ли не детской забавой. Он будет идти всю ночь и как можно быстрее. Свернутое сейчас в скатку одеяло, надо думать, укроет его завтра от полуденного зноя, а к вечеру, когда жара немного спадет, он вновь тронется в путь. Быстрый ночной марш — и к утру он, вероятно, окажется неподалеку от оазиса Вади-Хассур. Нужно только проверить по статуе направление и наметить маршрут, поскольку пересыпающийся песок успел скрыть следы бежавших людей.

С торжествующим видом Стугач пересек площадку бывшего лагеря и подошел к раскопу. И здесь его ждало самое горькое разочарование.

Идол был закопан! Рабочие не только бережно вернули статую на место, но и забросали весь раскоп песком, а сверху поместили два валуна. Стугач никак не смог бы сдвинуть их в одиночку. Осознав грандиозность беды, он впал в отчаяние и ужас. Он проиграл. Проклятия не помогут. В глубине души он даже не надеялся, что сможет молиться. Ньярлатхотеп — Властелин Пустыни!

В смертельном страхе он начал свое путешествие, наугад выбрав направление и отчаянно надеясь, что неожиданно закрывшие небо облака рассеются и откроют спасительные звезды. Но облака и не думали расходиться — и лишь размытое пятно луны мрачно глядело вниз, на спотыкающегося путника, бредущего по песку.

Безумные мысли кружились в сознании Стугача. Как ни пытался он их отбросить, предание о боге пустыни всплывало все навязчивей, наполняя его чувством неотвратимости финала. Напрасно пытался он заставить одурманенный мозг забыть о мучительных подозрениях. Ничего не получалось. Он снова и снова ловил себя на том, что дрожит от страха, думая о гневе божества, что будет преследовать его до рокового конца. Он осквернил святилище, а Древние злопамятны… «лучше не осквернять его пути». «Бог Пустыни». и это пустое лицо. Стугач ядовито выругался и потащился вперед — крошечный муравей среди струящихся гор песка.

5

Внезапно стало светло. Песок из пурпурного сделался фиолетовым, затем вдруг налился светло-лиловым сиянием. Но Стугач этого не видел. Он спал. Задолго до намеченного часа его опухшее тело уступило неимоверному напряжению. Рассвет застал доктора совершенно обессиленным и истощенным. Усталые ноги подкосились и он упал на песок, провалившись в сон и едва успев накрыться одеялом.

Солнце ползло по медному небу, как огненный шар лавы, отбрасывая свои расплавленные лучи на пламенеющий песок. Стугач спал, но и сон его был далек от безмятежности. Жара принесла странные и тревожные сновидения.

Он видел кошмарное бегство по пустыне огня и преследующую его личину Ньярлатхотепа. Он бежал по пылающей равнине, не в силах остановиться; жгучая боль обжигала его обугленные и почерневшие ноги. За ним шагал Безликий Бог, понукая его посохом, увитым змеями. Он бежал и бежал, но повсюду ощущал за собой это ужасное присутствие. Ноги горели в обжигающей агонии песка. Вскоре он уже ковылял на жутких искореженных культях, но и в этой пытке не осмеливался остановиться. Существо позади хохотало в своей дьявольской радости, и гигантский смех возносился к пылающим небесам.

Стугач полз теперь на коленях — изуродованные ноги превратились в дымящиеся едким дымом культи из пепла. Пустыня вдруг стала живым огнем, и он погрузился в него с головой; обожженное тело растворилось в вихре невыносимой багровой муки. Он чувствовал, как языки огненного песка безжалостно лижут его руки, туловище, даже горло — но умирающие чувства по-прежнему наполнял чудовищный ужас перед Безликим преследователем, и ужас тот превосходил всякую боль. Погружаясь в раскаленный добела ад, он еще пытался бороться. Его не настигнет мстительный бог! Но жар лишал его сил, огонь лизал потрескавшиеся и кровоточащие губы, превращая обожженное тело в жуткую головешку кипящей боли.

В последний раз, прежде чем раскаленный огнем мозг уступил агонии, он приподнял голову. Перед ним высился Темный — и Стугач увидел, как худые когтистые руки протянулись к его горящему лицу, как приблизилась голова, увенчанная ужасающей тройной короной. На один страшный миг он заглянул в пустое лицо. Ему показалось, будто он что-то увидел в этом черном провале ужаса — что-то, ответившее ему взглядом из далеких бездонных бездн, нечто с громадными пылающими глазами, впившимися в его существо с яростью, затмившей бушующий огонь. Он и без слов понял, что судьба его решена. После был взрыв добела раскаленного забвения, кровь закипела в его жилах, и он погрузился в кипящий песок, но и тогда его продолжал преследовать неописуемый страх, порожденный этим взором, и последним, что он вспомнил, было жуткое пустое лицо и безымянный ужас, таящийся в его глубинах. И тогда он проснулся.

Он испытал такое облегчение, что не сразу ощутил жар полуденного солнца. Затем, обливаясь потом, он с трудом поднялся на ноги и почувствовал, как палящие лучи впиваются в спину. Он попробовал было заслонить глаза рукой и оглядеться, но повсюду огненной чашей нависало небо. В отчаянии он выронил из рук одеяло и бросился бежать. Песок прилипал к ногам, обжигал пятки, затруднял бег и заставлял его спотыкаться. Он чувствовал невыносимую жажду. Демоны горячки уже танцевали в голове бешеный танец. Он бежал и бежал без конца, и сновидение становилось пугающей явью. Неужели все исполнится?

Его ноги действительно обожжены, тело горит. Он обернулся. Слава Богу, его никто не преследует — пока что! Если он возьмет себя в руки, то сможет, вероятно, добраться до цели, несмотря на упущенное время. Он побежал быстрее. Быть может, проходящий караван… но нет, местность лежит вдалеке от караванных путей. Сегодня вечером закат подскажет ему точное направление. Вечером.

Будь проклята эта жара! Песок, повсюду вокруг песок. Холмы, горы песка. Похожие друг на друга, как искрошенные циклопические руины титанических городов. И все они горят, дымятся от невыносимого жара.

День тянулся без конца. Время, вечная иллюзия, утратило всякое значение. Усталое тело Стугача дрожало от боли, и каждый миг становился новой нескончаемой пыткой. Горизонт был все так же далек. Ни единый мираж не оживлял жестокое, вечное пространство. Ни единый клочок тени не спасал от ослепляющего жара.

Но что это? Не тень ли там, позади? Нечто темное и бесформенное злорадно рассмеялось в дальнем уголке его сознания. Ужасная мысль внезапно пронзила его. Ньярлатхотеп, Бог Пустыни! Тень, следующая за ним, гонящая его к гибели. Эти легенды — его ведь предупреждали туземцы, и сновидения, и даже это умирающее на дыбе создание. Державный Посланец всегда требует свою дань… смуглый человек с посохом, увитым змеями. «Он является из пустыни, пересекая горящие пески, и преследует добычу по землям царствия своего».

Галлюцинация? Отважится ли он оглянуться? Он повернул охваченную обручем горячки голову. Да! На сей раз это правда! Позади что-то движется, там, на склоне, нечто черное, туманное и словно крадущееся на мягких лапах. Выругавшись себе под нос, Стугач пустился наутек. Зачем он только прикоснулся к статуе? Если он выберется из этой передряги — никогда больше не вернется к проклятому идолу. Легенды говорили правду. Бог Пустыни!

Он все бежал, хотя солнце покрывало его лоб кровавыми поцелуями. Он начинал слепнуть. Перед глазами головокружительно вращались сияющие созвездия, сердце отстукивало в груди пронзительный ритм. В сознании оставалась лишь одна мысль — спастись.

Воображение играло с ним странные шутки. Он словно видел в песке статуи, подобные той, что он осквернил. Они вздымались, сбрасывая покров песка, высились повсюду, с жуткой угрозой преграждали путь. Некоторые простирали крылья, другие, похожие на змей, тянулись к нему щупальцами, но все они были безлики и увенчаны тройными коронами. Ему казалось, что он сходит с ума. Он оглянулся и увидел в полумиле от себя медленно надвигающуюся фигуру. Спотыкаясь, он побежал вперед, осыпая неразборчивыми проклятиями уродливых идолов, стоявших на пути. Пустыня, мнилось, обрела злобную душу, и вся природа будто сговорилась погубить его. Извилистые очертания дюн источали зловещую волю, само солнце дышало злом. Стугач лихорадочно застонал. Настанет ли когда-нибудь ночь?

И ночь наконец настала, но Стугачу было уже все равно. В бреду, дрожа, он брел по песчаным волнам, и восходящая луна глядела вниз на существо, которое разражалось то хохотом, то воем. Вот оно выпрямилось и оглянулось на подобравшуюся ближе тень. Существо вновь бросилось бежать, снова и снова выкрикивая одно и то же имя: «Ньярлатхотеп». Тень не отставала от него ни на шаг.

Казалось, она была наделена неведомым и дьявольским разумом — бесформенная сущность гнала жертву в определенную сторону, словно бы намеренно направляя ее к заранее избранной цели. Звезды глядели теперь на порождение горячечного бреда — по песчаным волнам бежал человек, преследуемый черной тенью. Вот беглец взбежал на вершину холма и с воплем застыл, как вкопанный. Тень остановилась в воздухе, точно чего-то ожидая.

Стугач увидел внизу свой разоренный лагерь, покинутый минувшей ночью. Внезапно наступило ужасное прозрение: он понял, что все это время блуждал по кругу и вернулся туда, откуда вышел. Вместе с прозрением пришло милосердное безумие. Он метнулся вперед в последней попытке спастись от тени и побежал прямо к валунам и захороненной в песке статуе.

И тогда случилось то, чего он так страшился. Еще на бегу он ощутил, как земля под ногами сотрясается в спазмах гигантской судороги. Огромные вздымающиеся волны песка откатились от валунов — и на открытом месте восстал идол, грозно поблескивая в темноте. Песчаные волны захлестнули бегущего Стугача, засасывая его ноги, как трясина, поднимаясь к груди. В тот же миг странная тень прыгнула вперед и будто соединилась в воздухе со статуей, окутав ее туманной живой дымкой. И Стугач, трепеща в объятиях песка, от ужаса утратил последние остатки разума.

Бесформенная статуя отсвечивала живой плотью в мертвенном свете, и обреченный человек глядел в ее страшное лицо. Его сновидение стало явью: за этой каменной маской он видел лик с глазами желтого безумия и блистающими смертью глазами. Черная фигура распростерла крыла на фоне холмов и с громоподобным ударом канула в песок.

И больше над землей не осталось ничего, помимо живой головы; голова дергалась, плененное тело безуспешно пыталось высвободиться из железной хватки песка. Голова изрыгала проклятия, которые перешли в исступленные просьбы о помощи, после в рыдания, в которых звучало лишь одно имя: «Ньярлатхотеп».

Когда наступило утро, Стугач был еще жив. Солнечный жар превратил его мозг в комок багровой боли. Но это продолжалось недолго. Стервятники, поднявшись над пустыней, ринулись на него, словно их направила невидимая рука.

Где-то рядом, похороненный в песке, покоился древний идол, и на его лишенном черт лице блуждала еле заметной тенью чудовищная, затаенная улыбка. Ибо и в смерти изуродованные губы ни во что не верившего Стугача шепотом воздавали хвалу Ньярлатхотепу, Богу Пустыни.

Перевод: Е. Лаврецкая

2016

Открывающий пути

Robert Bloch. «The Opener of the Way», 1936.

Статуя Анубиса тонула во тьме. Слепые глаза неисчислимые века купались в черноте, и прах столетий оседал на каменной голове. Влажный воздух подземелья заставил ее частично осыпаться, но каменные губы статуи по-прежнему изгибались в издевательской ухмылке загадочного ликования. Могло показаться, что идол жив и жил все то время, пока мимо текли смутные столетия, унося славу Египта и древних богов. В этом случае у него, бесспорно, была бы причина ухмыляться, размышляя о древнем величии, о тщете исчезнувшего великолепия. Но статуя Анубиса, Открывающего Пути, шакальеголового бога Карнетера, не была жива, а те, что некогда благоговейно склонялись перед нею, давно были мертвы. Смерть была повсюду: она витала в темном туннеле, где стоял идол, пряталась в саркофагах среди мумий, смешивалась даже с пылью на каменном полу. Смерть и тьма — тьма, куда за три тысячи лет не проник ни единый луч света.

Но сегодня пришел свет. Пришествие его возвестил лязгающий скрежет: дверь в дальнем конце коридора повернулась на проржавевших петлях, открылась впервые за тридцать веков. На порог упал незнакомый отсвет фонаря, внезапно послышались голоса.

Во всем этом чувствовалось нечто неописуемо странное. Три тысячи лет в эти черные подземные склепы не проникал никакой свет, ничья поступь три тысячи лет не тревожила ковер из пыли на каменных полах, три тысячи лет ни один голос не отдавался эхом в древнем воздухе. Последним освещал эти стены священный факел в руке жреца Баст; последними прошли здесь ноги, обутые в египетские сандалии; последним раздался здесь голос, читавший молитвы на языке Верхнего Нила.

И вот теперь электрический фонарь залил подземелье внезапным светом, ботинки громко застучали по полу и голос с британским акцентом выругался от всего сердца.

В свете фонаря показался носитель света. То был высокий и худой человек с лицом таким же сморщенным, как папирус, который он нервно сжимал в левой руке. Седые волосы, запавшие глаза и пожелтевшая кожа придавали ему вид старика, но в улыбке тонких губ читалось торжество юности. Позади него стоял другой, более молодая копия первого. Именно он произнес ругательство.

— Боже мой, отец — мы добрались!

— Да, мой мальчик.

— Смотри! Вот и статуя, как раз там, где отмечено на карте!

Они прошли по пыльному туннелю и остановились перед идолом. Носитель света, сэр Рональд Бартон, поднял фонарь повыше, чтобы лучше рассмотреть каменную фигуру бога. Питер Бартон стоял рядом, следя глазами за взглядом отца.

Пришельцы долго рассматривали хранителя оскверненной ими гробницы. Странная то была минута здесь, в подземном коридоре — миг, впитавший в себя вечность, миг, когда старое встретилось с новым.

Сэр Рональд и его сын глядели на образ бога с восхищением и почтением. Колоссальная фигура бога-шакала высилась в скудно освещенном туннеле, и ее потрепанные временем очертания все еще хранили следы горделивого величия и необъяснимой угрозы. Воздушный поток, что внезапно ворвался снаружи, через открытую дверь, смел с тела идола пыль. Пришельцы с каким-то смутным беспокойством смотрели на поблескивавшую фигуру. Анубис достигал двенадцати футов в высоту — фигура человека с собачьей головой шакала на массивных плечах. Руки статуи были предупреждающе протянуты вперед, словно Анубис хотел преградить путь чужакам. Это было довольно странно, ведь за статуей хранителя не было ничего, помимо узкой ниши в стене.

В статуе бога ощущался, однако, некий зловещий намек, нотка звериного разума, а в теле, казалось, таилась сокрытая, наделенная сознанием жизнь. Циничной и живой казалась всезнающая ухмылка на резных губах; в каменных глазах светилась странная и тревожащая осознанность. Да, статуя казалась живой — или, скорее, каменным покровом, скрывающим жизнь.

Двое исследователей ощутили это, не обменявшись ни словом, и долго в недоумении смотрели на Открывающего Пути. Затем старший вдруг пошевелился и тут же, как обычно, заговорил быстро и резко:

— Ладно, сынок, не станем же мы весь день пялиться на эту штуку! Нам еще многое предстоит сделать — и главное впереди. Ты сверился с картой?

— Да, отец.

Голос молодого человека прозвучал далеко не так громко и твердо, как голос сэра Рональда. Его отталкивал спертый воздух каменного прохода; зловоние, будто скопившееся в затененных углах, казалось ему отвратительным. Он остро сознавал, что они с отцом находятся в подземной гробнице, простоявшей закрытой тридцать бесконечных веков; вдобавок, он невольно вспоминал о проклятии.

Ибо это место было проклято; собственно говоря, благодаря проклятию оно и было обнаружено.

Вначале была находка, сделанная сэром Рональдом во время раскопок Девятой пирамиды — полусгнивший свиток папируса, содержавший ключ к тайне. Никто не знает, как ему удалось скрыть находку от руководителей экспедиции, но каким-то образом сэр Рональд сумел это сделать.

В конце концов, то не была единственно его вина, хотя хищение трофеев экспедиции является тяжким преступлением. На протяжении двадцати лет сэр Рональд Бартон прочесывал пустыни, находил священные реликвии, расшифровывал иероглифы и извлекал на свет божий мумии, статуи, древние предметы мебели и драгоценные камни. Он выкопал из земли для своего правительства несметные богатства и манускрипты невероятной ценности, но так и оставался бедняком, не заслужившим даже такой награды, как собственная экспедиция. Кто может винить его в том, что однажды он оступился и присвоил папирус, который должен был наконец принести ему славу и состояние?

Кроме того, он начинал стареть, а после десятка лет в Египте все археологи становятся немного сумасшедшими. Что-то в зловещем солнце над головой парализует разум ученых, просеивающих песок или раскапывающих священные руины; что-то во влажной и темной неподвижности храмовых подземелий заставляет кровь леденеть в жилах. Страшно столкнуться с древними богами там, где они по-прежнему властвуют; ибо Бубастис с кошачьей головой, змееподобный Сет и преисполненный злобы Амон-Ра доселе стоят мрачными стражами на пурпурных постаментах у пирамид. Над Египтом веет дух запретных, давно умерших вещей, растравляющий самую душу. В свое время сэр Рональд немного увлекался магией, и все это, возможно, сказалось на нем заметней, чем на других. Как бы то ни было, он украл свиток.

Рукопись была написана древнеегипетским священником, но отнюдь не святым. Нельзя было писать так, не нарушив все мыслимые обеты. Он был нечестив, этот манускрипт, пропитанный колдовством и пугающими намеками на смутные ужасы.

Чародей, написавший его, упоминал о богах, что были много древнее тех, которым он поклонялся. В манускрипте говорилось о «Посланце Демонов» и «Черном Храме» и излагались тайные мифы и циклы легенд доадамовых дней. Подобно тому, как в христианской религии бытует черная месса, а в любой секте скрытно поклоняются дьяволу, египтяне знали собственных темных богов.

Ниже приводились имена этих проклятых богов вместе с необходимыми для их инвокации молитвословиями. Текст изобиловал шокирующими и богохульственными утверждениями; жрец осыпал угрозами господствующую религию и ужасными проклятиями — ее приверженцев. Возможно, по этой причине сэр Рональд нашел манускрипт захороненным вместе с мумией жреца: обнаружившие его первыми не осмелились уничтожить рукопись, страшась навлечь на себя погибель. Они отомстили иначе: у мумии жреца не было ни рук, ни ног, ни глаз, и повинно в том было не разложение.

Хотя вышеперечисленные отрывки из манускрипта, безусловно, заинтересовали сэра Рональда, его намного больше впечатлила последняя часть. Здесь богоотступник повествовал о гробнице своего господина, заправлявшего темным культом тех времен. Присутствовала карта, чертеж и определенные путеводные указания. Они были написаны не на египетском, а клинообразным письмом Халдеи. Несомненно, поэтому-то мстительные жрецы древности и не уничтожили манускрипт прямо на месте. Они не владели языком Халдеи или боялись проклятия.

Питер Бартон живо вспомнил тот вечер в Каире, когда они с отцом впервые прочли перевод рукописи. Он припомнил алчный блеск в сверкающих глазах сэра Рональда, глубокую дрожь его звучного голоса:

«И, в согласии с картою, найдешь там усыпальницу Господина, где покоится он с сокровищами своими в кругу верных».

Голос сэра Рональда едва не сорвался от волнения при слове «сокровища».

«И, входя в усыпальницу в ночь восхода Песьей Звезды, долженствуешь ты принести жертву трем шакалам на алтаре, и кровию окропить песок у входа. И тогда слетятся крылатые мыши, и станут пировать, и понесут радостную весть крови Отцу Сету в Загробном Царствии».

— Суеверные бредни! — воскликнул Питер.

— Не глумись, сынок, — посоветовал сэр Рональд. — Я могу объяснить тебе смысл сказанного, и ты все поймешь. Но боюсь, что истина обеспокоит тебя без нужды.

Питер замолчал, а его отец продолжал:

«Спустившись во внешнюю галерею, найдешь ты дверь и на ней знак Господина, ждущего внутри. Возьми знак за седьмой язык седьмой головы и удали его посредством ножа. Тогда падет преграда, и распахнутся пред тобою врата усыпальницы. Тридцать и три ступени ведут во внутренний проход, и стоит там статуя Анубиса, Открывающего Пути».

— Анубис! Да это же обыкновенное, всем известное египетское божество, разве не так? — вмешался Питер.

Вместо ответа сэр Рональд зачитал:

«Ибо хранит Бог Анубис ключи Жизни и Смерти; охраняет он загадочный Карнетер, и никто не преступит Завесу без согласия его. Иные думают, что божественный Шакал покровительствует власть имущим, но не есть то истина. Ану-бис пребывает во мраке, ибо он — Хранитель Таинств. Сказано, что в стародавние дни, лета коих неведомы, Бог Анубис открылся людям, и тот, кто был в те года Господином, создал первый образ бога в подлинном его обличии. Таков образ, что найдешь ты в конце внутреннего прохода: там стоит первый истинный образ Открывающего Пути».

— Поразительно! — заметил Питер. — Только представь, что это правда и мы найдем самую первую статую бога!

Его отец лишь улыбнулся — не без оттенка тщеславия, отметил про себя Питер.

«Нечто отличает первый образ от всех прочих» — говорилось далее в манускрипте. — «Не к добру было знать то людям; и потому хранители веками прятали тот образ и поклонялись ему по слову его. Но ныне, когда враги наши — да расточатся их души и жизни! — дерзнули осквернить обряды, решил Господин спрятать образ и похоронить вместе с собою по смерти».

Голос сэра Рональда дрожал, когда он зачитывал следующие строки:

«Но не по одной сей причине стоит Анубис во внутреннем проходе. Воистину именуется он Открывающим Пути, и ни один не ступит в гробницу без помощи его».

Сэр Рональд надолго замолчал.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил Питер. — Полагаю, еще один глупый ритуал, связанный со статуей бога?

Его отец не ответил и молча погрузился в чтение. Питер заметил, что рука сэра Рональда, держащая свиток, снова задрожала; и когда археолог поднял голову, лицо его было бледнее мела.

— Да, мой мальчик, — хрипло ответил он. — Именно так — еще один глупый ритуал. Но нам не стоит думать о нем, пока мы не окажемся на месте.

— Так ты собираешься отправиться туда — найти гробницу? — встрепенулся молодой человек.

— Я должен, — напряженным голосом отвечал сэр Рональд. Он вновь обратился к манускрипту и прочитал вслух последние фразы:

«Берегись же, ибо неверящие умрут. Минуют они Бога Анубиса, но ведает он все и не позволит им возвратиться в мир людей. Ибо необычаен образ Анубиса, и живет в нем тайная душа».

Старый археолог поспешно проговорил эти слова и тотчас свернул свиток. Затем он подчеркнуто перевел беседу на практические темы, словно пытаясь забыть прочитанное.

Следующие несколько недель прошли в приготовлениях к путешествию на юг. Сэр Рональд, казалось, избегал сына и обращался к нему лишь тогда, когда этого требовали вопросы, непосредственно связанные с экспедицией.

Но Питер ничего не забыл. Что прочитал в манускрипте отец, о чем умолчал? В чем заключался тайный ритуал, позволявший миновать Открывающего Пути? Почему отец побледнел и задрожал, а после спешно сменил тему и заговорил о повседневных делах? Почему он так тщательно прятал свиток? И какова, наконец, природа упомянутого в рукописи «проклятия»?

Питер долго бился над этими тайнами, но технические детали подготовки экспедиции со временем отвлекли его и рассеяли худшие страхи. Стоило, однако, им с отцом очутиться в пустыне, как опасения охватили его с новой силой.

В пустыне витает дух тысячелетий, аура древности, заставляющая путешественника почувствовать, что все заурядные достижения человека столь же недолговечны и преходящи, как и следы его на изменчивом песке. В подобных местах душа, словно сфинкс, предается думам и мрачные мысли беспрепятственно всплывают из ее глубин, подчиняя себе разум.

Чары молчаливых песков заворожили Питера. Он вспоминал рассказы отца о египетском колдовстве и чудотворной магии верховных жрецов. Легенды о гробницах и подземных ужасах обретали новую реальность здесь, в местах, где они родились. Питер Бартон был лично знаком со многими людьми, верившими в силу проклятий, и некоторые из них умерли странной смертью. Был ведь случай с Тут-Анкх-Аменом, и скандал с храмом Паут, и ужасные слухи о гибели этого малоприятного авантюриста, доктора Карноти. Ночью, под взором любопытных звезд, он вспоминал эти и похожие истории и вновь содрогался при мысли о том, что может скрываться за ними.

Сэр Рональд разбил лагерь на месте, указанном на карте, и тогда пришли новые и более осязаемые ужасы.

В первую же ночь сэр Рональд ушел один в холмы за палатками. Он взял с собой белого козленка и острый нож. Сын тайком последовал за стариком и увидел его уже после того, как дело было сделано и песок напился вдоволь. Кровь козленка жутковато поблескивала в лунном свете, и в глазах убийцы стоял такой же красный туман насилия. Питер ничем не выдал себя: менее всего ему хотелось прерывать отца, который возносил потусторонние египетские заклятия к издевательски глядящей луне.

По правде говоря, Питер порядочно побаивался сэра Рональда, иначе попытался бы отговорить его от продолжения экспедиции.

Однако что-то в поведении сэра Рональда намекало на безумную, беспрекословную целеустремленность. Именно поэтому Питер держал свои опасения при себе и не отваживался открыто расспрашивать отца об истинных свойствах упомянутого в свитке таинственного «проклятия».

На следующий день после странного полуночного действа в холмах сэр Рональд, проверив свои вычисления по некоторым зодиакальным схемам, объявил о начале раскопок. Держа в руке карту, он отмерил шагами расстояние до определенной точки в песках и велел людям копать. На закате в почве зияла, подобно громадной ране, десятифутовая шахта; возбужденные рабочие сообщили, что обнаружили внизу дверь.

К тому времени Питер, чьи нервы были натянуты до предела, проникся таким страхом перед отцом, что не пос-смел возражать, когда тот приказал ему спуститься на дно раскопа. Несомненно, Бартоном-старшим двигало острое помрачение ума, но Питер, искренне любивший отца, счел за лучшее не раздражать его отказом. Его пугала мысль о спуске в эту щель, откуда исходило отвратительное и тошнотворное зловоние. Но зловоние, внизу только усилившееся, было в тысячу раз приятней вида темной двери, сквозь которую оно просачивалось.

Скорее всего, это и была дверь внешней галереи, описанная в манускрипте. С первого взгляда Питер понял, что означала фраза о «седьмом языке седьмой головы» — и взмолился о том, чтобы значение ее навсегда стерлось из его памяти. Дверь была украшена серебряным знаком, отражавшим знакомую идеографию египетских преданий. Этот центральный символ объединял в себе головы семи основных египетских богов — Озириса, Изиды, Ра, Баст, Тота, Сета и Анубиса. Но ужас состоял в том, что все семь голов выдавались из общего тела, и тело это не принадлежало какому-либо известному в мифологии божеству. Фигура была не антропоморфной, и ничто в ней не походило на человеческое тело. Питер не мог вспомнить ни единого примера из всей египетской космологии или пантеона, который хотя бы отдаленно напоминал этот совершенно чужеродный ужас.

Образ вызывал несказанное отвращение; отвращение это трудно было приписать чему-то, что можно выразить словами. При виде его в глаза Питера словно проникли маленькие щупальца ужаса, крошечные щупальца, укоренившиеся в мозгу и высосавшие из него все, кроме чувства страха. Частью оно, вероятно, объяснялось тем, что тело словно бы постоянно менялось, перетекало из одной неподдающейся описанию формы в другую. Под определенным углом оно казалось медузообразным скопищем змей, новому взгляду представал светящийся строй вампирических цветов с льдисто-прозрачными, сотканными из протоплазмы лепестками, которые точно шевелились в неутолимой жажде крови. Под иным углом оно становилось бесформенной массой, не более чем хаотическим нагромождением серебряных черепов. Порой в нем виделась некая космическая формация — звезды и планеты, спрессованные воедино, всего лишь намек на грандиозность лежащих за ними пространств вселенной.

Чье дьявольское искусство могло создать такую непостижимую и кошмарную композицию? Питер терялся в догадках; ему не хотелось думать, что то была работа художника из числа людей. Он решил, что дверь представляла собой некое зловещее выражение аллегорического смысла и что головы на фоне этого поразительного тела каким-то образом символизировали тайный ужас, что правит миром за спинами человеческих богов. Но чем дольше он смотрел, тем глубже его разум погружался в замысловатый серебряный лабиринт резьбы. Он втягивал в себя, гипнотизировал, и созерцание его было подобно размышлениям о смысле Жизни — тем жутким размышлениям, что сводят философов с ума.

Питера грубо вывел из задумчивости голос отца. Все утро сэр Рональд был весьма немногословен и резок, но теперь его речь дышала бодростью и рвением.

— Верно, то самое место — дверь, о которой говорится в манускрипте! Теперь мне понятно, что имел в виду Принн в главе о сарацинских ритуалах, где он пишет о «символах на вратах». Мы должны сфотографировать все это после того, как закончим. Надеюсь, позднее мы сможем извлечь дверь на поверхность, если туземцы не станут возражать.

В его словах прозвучала нотка удовольствия, которая оттолкнула и едва ли не устрашила Питера. Внезапно он понял, как плохо, в сущности, знал отца и его тайные исследования последних лет; невольно вспомнил случайно замеченные старинные книги, которые отец держал под замком в своей библиотеке в Каире. А прошлой ночью отец читал заклинания в компании летучих мышей, будто какой-то полоумный жрец. Неужели он и впрямь верил в подобную ерунду? Либо знал, что все это — правда?

— Час настал! — торжествующе проговорил старик. — Нож у меня. Отойди.

Питер глядел с ужасом, завороженными глазами. Отец поддел острием ножа седьмую голову — голову Анубиса. Сталь заскрежетала о серебро — и последнее уступило. Собачья голова медленно повернулась, словно под действием скрытой пружины, и дверь распахнулась с медным звоном, который отозвался замирающим эхом в затхлых глубинах подземелья.

Они действительно были затхлыми, эти глубины. Едкий удушливый запах, поток гробового зловония вырвался из долгого заточения. То был не натрий или пряные миазмы, характерные для большинства могил, но концентрированная сущность самой смерти — заплесневелые кости, разложившаяся плоть и пыльное крошево.

Как только первый порыв газообразных испарений чуть ослабел, сэр Рональд ступил внутрь. По пятам за ним, хотя и заметно медленней, следовал сын. В резко уходящем вниз коридоре они насчитали тридцать и три ступени, как и было предсказано в рукописи. Затем старик поднял фонарь — и перед ними предстал загадочный образ Анубиса.

Пугающий облик статуи потянул нить тревожных воспоминаний, но вскоре их прервал голос сэра Рональда. Он что-то шептал, стоя перед гигантской статуей бога, который, казалось, взирал свысока на ничтожность людей разумными и злобными глазами. Благодаря какой-то игре света черты каменной головы будто изменились в лучах фонаря и резная усмешка превратилась в злорадную гримасу мрачной угрозы. В Питере проснулись недобрые предчувствия, тотчас сменившиеся острым страхом, когда он расслышал слова отца:

— Послушай, мой мальчик. Я не поведал тебе всего, что открыл мне в тот вечер свиток. Как ты помнишь, один из фрагментов я прочитал про себя. У меня имелись причины не открывать тебе тогда остальное; ты бы не понял и, возможно, отказался меня сопровождать. Но я слишком нуждался в тебе и не был готов рисковать.

Тебе не ведомо, сынок, что означает для меня эта минута. Много лет я работал и тайно изучал науки, которые другие презирают как суеверные фантазии. Однако я верил и множил познания. В каждой забытой религии всегда скрыты истины, и эти искаженные временем понятия могут помочь сформулировать новое видение реальности. Я долго охотился за чем-то подобным — ведь я знал, что если найду такого рода усыпальницу, в ней наверняка обнаружатся доказательства, что наконец убедят мир. Внутри, вероятно, покоятся мумии, тела тайных предводителей этого культа. Но не их я ищу. Мне нужны знания, похороненные вместе с ними, манускрипты, папирусы, содержащие запретные тайны — мудрость, какую мир еще не знал! Мудрость — и власть!

Голос сэра Рональда зазвенел от неестественного волнения.

— Власть! Я читал о внутренней общине Черного Храма, о культе, который возглавлял «Господин» нашего свитка и ему подобные. Они не были обычными жрецами магии; они поддерживали связь с существами, обитавшими вне человеческих сфер. Их проклятий страшились, их пожелания исполняли. Почему? Потому что они обладали знаниями. Говорю тебе, в этой гробнице мы можем столкнуться с секретами, что даруют нам власть над половиной мира! Лучи смерти, коварные яды, старинные книги и могучие заклинания, применение которых способно привести к новому расцвету первичных богов. Только подумай! Эти знания позволят диктовать свою волю правительствам, властвовать над царствами, уничтожать врагов! И невиданные драгоценности, бесценные камни, богатства, сокровища тысячи царств!

Он окончательно выжил из ума, подумал Питер. На миг его охватило дикое желание бежать, ринуться назад по коридору, вновь очутиться в нормальном мире — увидеть над головой солнце, почувствовать на лице ветерок, не отравленный пылью мертвых веков. Но старик вцепился ему в плечи, продолжая бормотать, и Питер не двинулся с места.

— Ты не понимаешь, я вижу. Может, оно и к лучшему. Я-то знаю, о чем говорю. Ты тоже поймешь, когда я выполню все необходимое. А теперь я должен рассказать тебе, о чем говорилось в манускрипте, в той его части, что я скрыл от тебя.

Внутренний голос безмолвно кричал, предупреждая Питера: нужно бежать — спасаться сейчас же! Однако отец крепко держал его, хотя голос старика дрожал.

— В этих строках говорилось о том, как миновать статую и попасть в гробницу. Можно сколько угодно рассматривать статую, но ты ничего не увидишь; за ней нет никакого тайного прохода; в теле бога не спрятаны никакие секретные рычаги. О, Господин и его последователи были гораздо умнее! Механические средства ни к чему. Есть только один способ проникнуть в гробницу — сквозь само тело бога!

Питер бросил пристальный взгляд на подобный маске лик Анубиса. Шакалье лицо исказила хитрая усмешка понимания — быть может, лишь игра света? Сэр Рональд торопливо продолжал.

— Звучит странно, согласен, но это — совершеннейшая правда. Ты ведь помнишь, что в свитке данная статуя описывалась как самая первая, отличающаяся от всех остальных? И как там подчеркивалось, что Анубис является Открывающим Пути? Вспомни намеки на тайную душу! Следующий фрагмент все объяснял. Похоже, статуя может повернуться на оси и открыть путь к гробнице, но только тогда, когда идола оживляет человеческое сознание!

Все это было сплошным безумием, понял Питер. Он сам, его отец, древние жрецы, статуя — безумные сущности в мире хаоса.

— И это означает одно, — произнес старик. — Я должен загипнотизировать себя, взирая на бога; загипнотизировать себя и достичь такого состояния, когда моя душа войдет в его тело и откроет путь.

Идея не столь уж исключительная. Йоги верят, что в своих трансах обретают единение с божеством; состояние самогипноза является религиозной манифестацией, знакомой всем народам. Месмеризм — научная истина; истина, известная и практиковавшаяся за тысячи лет до появления психологии как упорядоченной науки. Наши жрецы, очевидно, воспользовались этим принципом. Итак, я должен загипнотизировать себя и перенести свою душу или сознание в статую. И тогда я смогу открыть путь к гробнице!

— Но что с проклятием?! — выдохнул Питер, обретя наконец дар речи. — Там говорилось о проклятии, которое настигнет неверящих — и о том, что бог Анубис не только открывает, но и охраняет пути. Что ты скажешь об этом?

— Чистейший вздор! — с убежденностью фанатика отрезал сэр Рональд. — Это было вставлено с целью отпугнуть грабителей могил. В любом случае, я обязан рискнуть. Ты должен просто ждать. Когда я войду в транс, статуя сдвинется и откроется проход к усыпальнице. Немедленно входи. После хорошенько потрясешь меня, чтобы вывести из комы, и все будет в порядке.

Слова отца прозвучали так властно, что противиться было немыслимо. Питер послушно поднял фонарь и застыл в молчании, направляя лучи на лик Анубиса. Его отец вперил взгляд в шакальи глаза — глаза, чей каменный взор так смутил их намеком на тайную жизнь.

То была ужасная картина: два человека и двенадцатифутовый бог стояли друг против друга в черном склепе глубоко под землей.

Губы сэра Рональда тихо шептали обрывки древнеегипетских молитв.

Он не сводил глаз со светового нимба, окружившего собачий лоб. Постепенно его взгляд остекленел, веки больше не смыкались, зрачки загорелись странным сумрачным огнем. Все тело расслабилось и осело прямо на глазах, словно некий вампир высосал из него последние капли жизни.

Затем, к ужасу Питера, по лицу отца разлилась бледность, и он беззвучно опустился на каменный пол; взгляд сэра Рональда, однако, был все так же прикован к глазам идола. Левую руку Питера, державшую фонарь, сжал спазм безграничного страха. Минута за минутой мчались в тишине. Время не имело никакого значения в царстве смерти.

Все мысли покинули Питера. Он часто видел, как отец занимался самогипнозом с помощью светильников и зеркал, и знал, что для искусного адепта эта практика была совершенно безопасна. Но на сей раз все было иначе. Удастся ли отцу проникнуть в тело египетского бога? И если так — чем может грозить проклятие? Эти два вопроса тоненькими голосками звенели где-то в его сознании, но их затмевал непреодолимый страх.

Страх взметнулся безумным крещендо, едва Питер заметил превращение. Глаза отца вдруг замерцали, как умирающие огни, и сознание покинуло их. Но глаза бога — глаза Анубиса больше не были каменными!

Циклопическая статуя ожила!

Сэр Рональд был прав. Ему удалось это сделать — посредством гипноза он перенес свое сознание в тело идола. Внезапное подозрение молнией пронеслось в голове Питера, и он ахнул. Теория отца оказалась верна, он это видел, но что дальше? Ведь сэр Рональд уверял, что его душа, проникнув в каменное тело, велит статуе открыть проход. Но ничего не происходило. Что пошло не так?

Питер в панике наклонился и ощупал тело отца. Оно было обмякшим, старым, безжизненным. Сэр Рональд был мертв!

Питер невольно вспомнил загадочное предостережение свитка:

«Берегись же, ибо неверящие умрут. Минуют они Бога Анубиса, но ведает он все и не позволит им возвратиться в мир людей. Ибо необычаен образ Анубиса, и живет в нем тайная душа».

Тайная душа! Ужас стучал в висках Питера. Он поднял фонарь и вновь заглянул в лицо бога. И снова увидел на каменной, оскаленной маске Анубиса живые глаза!

Они блестели животной злобой, хитроумием и пороком. И Питер, увидав это, впал в бешенство. Он ни о чем не думал — не мог думать — и помнил лишь одно: отец был мертв, а эта статуя каким-то образом убила его и ожила.

И Питер Бартон с хриплым воплем ринулся вперед и принялся в тщетной ярости молотить статую кулаками. Пальцы с кровоточащими, ободранными костяшками цеплялись за холодные ноги, но Анубис не шевелился, и только в глазах его по-прежнему теплилась ужасная жизнь.

В бреду, то изрыгая проклятия, то бессвязно бормоча страдальческим голосом, Питер стал карабкаться наверх, к издевательскому лику. Он должен был узнать, что скрывается за этим взглядом, увидеть эту сущность и уничтожить ее противоестественную жизнь. Взбираясь вверх, он рыдал и в муках твердил имя отца.

Он не знал, сколько времени отнял подъем; последние минуты слились в красное пятно кошмара. Он пришел в себя и понял, что сжимает руками шею статуи, упираясь ногами в каменный живот. Он висел на статуе и смотрел в ее ужасные живые глаза.

И в этот миг лик идола обрел внезапную жуткую жизнь; пасть оскалилась глумливой темной пещерой, и Анубис обнажил клыки, напоенные ужасающей неутолимой жаждой.

Руки бога сокрушили Питера в каменном объятии; когтистые пальцы сомкнулись на его дрожащем, напряженном горле; зачернела зияющая пасть, и каменные зубы впились шакальей хваткой в его шею. И Питер встретил свой конец — но в этот миг последнего откровения гибель была для него желанной.

Местные жители нашли обескровленное и раздавленное тело Питера у ног идола; он лежал перед статуей, как лежали жертвы в былые эпохи. Рядом лежал его отец. Он был мертв, как и сын.

Нашедшие их не задержались надолго в запретной, забытой твердыне древнего склепа; не пытались они и проникнуть в гробницу. Вместо этого они вновь завалили песком дверь и возвратились домой. Там они сообщили, что старый и молодой эффенди покончили с собой — что и неудивительно, поскольку ни к какому иному заключению они прийти не могли. Статуя Анубиса вновь мирно стояла во мраке, охраняя темные секреты и таинственные подземелья усыпальницы, и в ее глазах не было ни признака жизни.

И потому ни единая душа не ведает то, что узнал Питер перед смертью, и никто не знает, что он, уходя в смерть, поднял глаза и узрел истину, сделавшую эту смерть желанным избавлением.

Ибо Питер узнал, что оживило тело бога; понял, что жило в статуе искаженной и жуткой жизнью и поневоле стало его убийцей. Умирая, он наконец заглянул в живое каменное лицо Анубиса — живой каменный лик с исполненными мукой глазами отца.

Перевод: Е. Лаврецкая

2016

Темный демон

Robert Bloch. «The Dark Demon», 1936.

Это никогда не было изложено на бумаге — истинная история смерти Эдгара Гордона. На самом деле никто, кроме меня, не знает, что он мертв; люди постепенно забывают о странном темном гении, чьи жуткие рассказы когда-то были очень популярны среди любителей фантастических историй. Возможно, это были его более поздние работы, которые так оттолкнули публику — кошмарные намеки и диковинные фантазии его последних книг. Многие заклеймили экстравагантно сформулированные тома как работу сумасшедшего, и даже обозреватели отказались комментировать некоторые из его неопубликованных материалов, которые он им прислал. Именно тогда его таинственная и эксцентричная личная жизнь не была достойно оценена теми, кто знал его в дни его раннего успеха. Какая бы ни была причина, он и его творения были обречены на забвение миром, который всегда игнорирует то, что не может понять. Теперь все, кто помнит его, думают, что Гордон просто исчез. Это хорошо, учитывая странный способ, которым он умер. Но я решил рассказать правду. Понимаете, я достаточно хорошо знал Гордона. Я был, сказать по правде, последним из его друзей, и видел его конец. Я в долгу перед ним за все, что он сделал для меня, и могу ли я более достойно вернуть ему этот долг, чем поведать миру истинные факты о его печальной психической метаморфозе и трагической смерти?

Если у меня получится внести ясность в эти вещи и очистить имя Гордона от несправедливого пятна безумия, значит я жил не напрасно. Поэтому я решил все записать.

Я прекрасно понимаю, что в эту историю трудно поверить. Есть определенные, — скажем так, «сенсационные аспекты»? — которые заставили меня сделать этот шаг и раскрыть его дело перед публикой. Но у меня есть возможность погасить долг, а скорее отдать дань гению, которым однажды был Эдгар Хенквист Гордон. Итак, вот эта история.

Это произошло около шести лет назад, когда я впервые встретил его. Я даже не знал, что мы оба проживали в одном городе, пока наш общий обозреватель случайно не упомянул об этом в письме.

Я, конечно же, слышал о нем раньше. Я был подающим надежды (а временами и безнадежным) писателем-любителем, и на меня оказали большое влияние и впечатлили его работы, опубликованные в различных журналах, посвященных фантастической литературе, которую я очень любил. В то время он был известен в некоторой степени практически всем читателям таких журналов, как исключительно эрудированный писатель ужасных историй. Его стиль принес ему известность в этой области, хотя даже тогда были те, кто насмехался над гротескностью его тем.

Но я горячо восхищался им. В результате я нанес дружеский визит вежливости мистеру Гордону в его доме. Мы стали друзьями.

Как ни удивительно, этот затворнический мечтатель, похоже, наслаждался моей компанией. Он жил один, не заводил никаких знакомств и не имел контактов со своими друзьями, кроме как благодаря переписке. Однако список его адресатов был огромен. Он обменивался письма с авторами и редакторами по всей стране, потенциальными писателями, честолюбивыми журналистами, мыслителями и студентами во всем мире. Как только я проник в его окружение, он, похоже, был доволен дружбой со мной. Излишне говорить, что я был в восторге.

То, что Эдгар Гордон сделал для меня в течение следующих трех лет не возможно должным образом рассказать. Его умелая помощь, дружеская критика и доброжелательная поддержка, наконец, преуспели в том, чтобы сделать из меня писателя, а после всего этого наши взаимные интересы создали дополнительную связь между нами.

То, что он рассказывал о своих великолепных историях, поражало меня. Нечто подобное я подозревал с самого начала.

Гордон был высоким, худым, угловатым человеком с бледным лицом и глубокими глазами, которые выдавали в нем мечтателя. Его язык был поэтическим и глубоким; его движения были почти сомнамбулистичны в их выработанной неторопливости, как будто разум, который руководил его механическими движениями, был чужим и далеким. По этим знакам, естественно, я мог бы догадаться о его тайне. Но я этого не сделал и был очень удивлен, когда он первый заговорил об этом.

Эдгар Гордон написал все свои истории из снов! Сюжет, постановка и персонажи были продуктом его собственных красочных грез — все, что ему было нужно, это перенести свои фантазии на бумагу.

Позже я узнал, что это не совсем уникальное явление. Покойный Эдвард Лукас Уайт[17] утверждал, что написал несколько книг, основанных исключительно на ночных фантазиях. Г. Ф. Лавкрафт произвел на свет целый ряд великолепных рассказов, вдохновленный аналогичным источником. И, конечно же, Кольридж[18] увидел своего Кубла-хана во снах. Психология полна примеров, свидетельствующих о возможности ночного вдохновения. Но тем, что делало признание Гордона настолько странным, были некоторые личные особенности, связанные с его собственными стадиями сна. Он совершенно серьезно утверждал, что может закрыть глаза в любое время, позволить себе расслабиться в сонной позе и продолжить грезить. Не имело значения, было ли это сделано днем или ночью, спал ли он пятнадцать часов или пятнадцать минут. Он казался особенно восприимчивым к подсознательным впечатлениям.

Мои небольшие исследования в области психологии заставили меня поверить, что это была форма самогипноза, и что его быстрые погружения в сон были действительно определенной стадией месмерического просачивания, во время которого субъект был открыт для любого внушения.

Побуждаемый интересом, я очень внимательно расспрашивал его о содержании этих снов. Сначала он отвечал охотно, как только я рассказал ему о своих собственных идеях по этому вопросу. Он поведал несколько из них мне, их я записал в блокнот для будущего анализа.

Фантазии Гордона были далеки от обычных фрейдовских сублимаций или типов репрессий. Не было заметных скрытых шаблонов желаний или символических фаз. Они были чем-то чуждым. Он рассказал мне, как ему приснился сон, легший в основу его знаменитой истории о Горгулье; о черных городах, которые он посетил на сказочных внешних краях пространства, о странных обитателях, которые говорили с ним с бесформенных престолов, что существовали вне всякой материи. Его яркие описания ужасающей странной геометрии и ультра-земных форм жизни убедили меня в том, что он обладал не обычным разумом, способным породить такие жуткие и тревожные тени.

Легкость, с которой он помнил яркие детали своих снов, также была необычной. Казалось, что он вообще не видел размытых ментальных концепций; он вспоминал каждую деталь из снов, которые видел, возможно, несколько лет назад. Время от времени он замалчивал часть своих описаний, говоря в оправдание то, что «невозможно вразумительно описать эти вещи человеческой речью». Он утверждал, что все видел и многое понимал из того, что невозможно изобразить в трехмерном виде, и что во сне он мог чувствовать цвета и слышать ощущения.

Естественно, это была захватывающая область исследований для меня. Отвечая на мои вопросы, Гордон однажды сказал мне, что он помнит все свои сны, начиная с самого раннего в детстве и до наших дней и что единственное различие между первым и последним было в увеличении интенсивности. Теперь он утверждал, что чувствует свои впечатления гораздо сильнее.

Место действия снов было необычайно постоянно. Почти все они происходили среди пейзажей, которые, как он каким-то образом узнал, находились вне нашего собственного пространства. Горы черных сталагмитов; пики и конусы среди кратерных долин мертвых солнц; каменные города в звездах; все это было обычным явлением. Иногда он ходил или летал, еле тащился или двигался неопределенным способом рядом с неописуемыми расами с других планет. Монстры, которых он описывал, обладали определенным интеллектом, и существовали только в газообразном, туманном состоянии, а так же были другие, которые представляли собой воплощения немыслимой силы.

Гордон всегда сознавал, что сам присутствует во сне. Несмотря на удивительные и часто нервные приключения, которые он описывал, он утверждал, что ни одно из этих изображений сна не может быть классифицировано как кошмары. Он никогда не боялся. Действительно, временами он испытывал любопытное изменение личности, так что он считал свои сны реальными, а его бодрствующую жизнь нереальной.

Я расспрашивал его об этом как можно глубже, но у него не было никаких объяснений. Его семейная история была обычной в этом и в любом другом отношении, хотя один из его предков был «колдуном» в Уэльсе. Сам он не был суеверным человеком, но он был вынужден признать, что некоторые его сны с любопытством совпадали с определенными отрывками из таких книг, как «Некрономикон», «Тайны червя» и «Книга Эйбона». Но он видел подобные сны задолго до того, как его разум побудил его прочитать древние тома, упомянутые выше. Он был уверен, что видел «Азозат» и «Юггот» еще до того, как узнал об их полумифическом существовании в легендарных знаниях древних времен. Он мог описать «Ньярлатотепа» и «Йог-Сотота», утверждая, что имел реальный контакт во снах с этими аллегорическими сущностями.

Я был глубоко впечатлен этими заявлениями и, наконец, был вынужден признать, что у меня не было логического объяснения. Он сам настолько серьезно относился ко всему этому, что я никогда не пытался шутить или высмеивать его мнение.

Действительно, каждый раз, когда он писал новую историю, я очень серьезно расспрашивал его о сне, который вдохновил его, и в течение нескольких лет он рассказывал мне о таких вещах на наших еженедельных встречах.

Но именно в это время он перешел к новой фазе написания текстов, из-за которой приобрел всеобщую немилость. Журналы, которые печатали его работы, стали отказываться от некоторых рукописей аргументируя, что они слишком ужасны и отвратительны для популярных вкусов. Его первая опубликованная книга «Ночные призраки» была неудачей из-за болезненности ее темы.

Я ощущал тонкие изменения в его стиле и сюжетах. Он больше не придерживался традиционной сюжетной мотивации. Он начал рассказывать свои истории от первого лица, но рассказчик в них не был человеком. Его выбор слов четко указывал на гиперестезию[19].

В ответ на мои возражения по поводу введения нечеловеческих идей он утверждал, что настоящую жуткую историю следует рассказывать с точки зрения самого монстра или подобной сущности. Для меня это была не новая теория, но я действительно возражал против ужасно болезненной ноты, которую сейчас подчеркивали его рассказы. Кроме того, его нечеловеческие персонажи не были обычными упырями, оборотнями или вампирами. Вместо них он представлял странных демонов, звездных существ и даже написал рассказ о лишенном телесной оболочки интеллекте, который назвал «Принцип Зла».

Этот материал был не только метафизическим и неясным, но так же безумным в отношении любой нормальной концепции мысли. Идеи и теории, которые он излагал, становились абсолютно кощунственными. Взгляните на его вступительное заявление в «Душе Хаоса»:

Этот мир — всего лишь крошечный остров в темном море Бесконечности, и здесь ужасы кружатся вокруг нас. Вокруг нас? Лучше сказать среди нас. Я знаю, потому что я видел их в своих снах, и существуют в этом мире вещи, которые скрыты от разума.

«Душа Хаоса», между прочим, была первой из его четырех частных печатных книг. К этому времени он потерял все контакты с регулярными издателями и журналами. Он также оставил большинство своих обозревателей и сосредоточился на нескольких эксцентричных мыслителях на Востоке. Его отношение ко мне тоже изменилось. Он больше не рассказывал мне о своих снах и не излагал теории сюжета и стиля. Я не посещал его теперь столь часто, как прежде, и он отверг мои попытки примирения с явной резкостью.

Думаю, это все было к лучшему, учитывая последние несколько встреч, которые мы провели вместе. Во-первых, мне не нравились некоторые из новых книг в его библиотеке. Оккультизм можно изучать, но кошмарные арканы «Cultes des Goules» и «Daemonolorum» не благоприятствуют здоровому состоянию души. К тому же его последние рукописи были чересчур дикими. Я не был рад той серьезности, с которой он относился к неким загадочным знаниям; некоторые из его идей были слишком сильны. В другое столетие его преследовали бы за колдовство, если бы он осмелился высказать хотя бы половину убеждений, содержащихся в этих работах.

Были и другие факторы, которые почему-то заставляли меня частично радоваться тому, что он стал сторониться меня. Всегда тихий отшельник по своему выбору, но теперь его затворнические тенденции были явно усилены. Он больше не выходит, сказал он мне, даже не спускается во двор. Пищу и другие предметы первой необходимости ему еженедельно оставляют у двери. Вечером он не зажигает свет, кроме маленькой лампы в кабинете. Все, что он говорил об этой жесткой рутине, было уклончивым. Он сказал, что все свое время проводил во снах и писал.

Он стал тоньше, бледнее и двигался с еще более мистической медлительностью, чем когда-либо прежде. Я подумал о наркотиках; он стал похож на обычного наркомана. Но его глаза не были лихорадочными пылающими сферами, что прекрасно характеризует пожирателя гашиша, и он не потерял своей физической формы, как если бы употреблял опиум. Тогда я стал подозревать, что это безумие; его отрешенная манера речи и его подозрительный отказ от глубокого разбора любого предмет разговора могли быть вызваны каким-то нервным расстройством. Он был по природе восприимчив к определенным шизоидным характеристикам. Возможно, он был сумасшедшим.

И то, что он рассказывал в последнее время о своих снах, как правило, подтверждало мою теорию. Я никогда не забуду финальное обсуждение его снов, пока я живу — по причинам, которые скоро станут очевидными.

Он рассказывал мне о своих последних историях с некоторой неохотой. Да, они были вдохновлены снами, как и все остальные. Он не писал их для публичного распространения, и редакторы и издатели могли бы ужаснуться от всего, что вызывало теперь его интерес. Он написал их, потому что ему сказали написать их. Да, сказали. Разумеется некое существо в его снах. Он не хотел говорить об этом, но так как я был другом…

Я убедил его. Сейчас я очень жалею, что сделал это; возможно, тогда я мог бы уберечь себя от тех знаний, которые узнал впоследствии…

Эдгар Хенквист Гордон сидел в бледных лучах луны, сидел у широкого окна с глазами, которые были равны прокаженному лунному свету жуткой интенсивностью их мертвенно-бледного свечения…

— Теперь я знаю о своих снах. Я был избран с самого начала, чтобы быть Мессией, посланником Его слова. Нет, это не связано с религией. Я не говорю о Боге в обычном понимании этого слова, которое используют люди, чтобы обозначить любую силу, которую они не в состоянии понять. Я говорю о Темном. Ты читал о Нем в тех книгах, что я тебе показал; Посланник Демонов, так они называют Его. Но это все аллегорично. Он не Зло, потому что не существует такой вещи, как Зло. Он просто чужой. И я должен быть Его посланником на земле.

Не волнуйся так! Я не злюсь. Ты слышал об этом раньше — как старшие люди поклонялись силам, которые когда-то проявлялись физически на Земле, как Темный, который выбрал меня. Легенды глупы, конечно же. Он не разрушитель — просто высший интеллект, который хочет обрести умственную связь с человеческими разумами, чтобы дать возможность — ах — обмена между человечеством и Теми, кто находится за пределами.

Он говорит со мной во снах. Он велел мне писать мои книги и раздавать тем, кто знает. Когда наступит подходящее время, мы объединимся и раскроем некоторые из секретов космоса, о которых люди только догадываются или лишь ощущают во сне.

Вот почему я всегда грезил. Я был выбран, чтобы учиться. Вот почему мои сны явили мне такие вещи как «Юггот» и все остальные. Теперь я готовлюсь к моему — ах — апостольству. Я не могу рассказать тебе больше. Сегодня я должен много писать и спать, чтобы учиться еще быстрее.

Кто этот Темный? Я не могу тебе рассказать о нем больше. Полагаю, ты уже думаешь, что я сумасшедший. Сейчас много сторонников этой теории. Но не я. Это правда!

Ты помнишь все, что я рассказал тебе о своих снах, — как они становились все более интенсивными? Достаточно хорошо. Несколько месяцев назад у меня были различные эпизоды снов. Я был в темноте — не обычной темноте, которую ты знаешь, но абсолютной темноте вне пространства. Ее невозможно описать в трехмерных концепциях или мысленных образцах: темнота имеет звук и ритм, сродни дыханию, потому что она живая. Я был просто бестелесным разумом, когда увидел Его.

Он вышел из темноты — ах — и общался со мной. Не словами. Я благодарен, что мои предыдущие сны были устроены так, чтобы подготовить меня к визуальному ужасу. В противном случае я никогда не смог бы взглянуть на Него. Понимаешь, он не похож на людей, и форма, которую он выбрал, очень страшна. Но, как только ты поймешь, то сможешь принять, что форма столь же аллегорична, как легенды невежественных людей повествующие о Нем и других.

Он похож на средневековую концепцию демона Асмодея. Весь черный и пушистый, с мордой, как у свиньи, зелеными глазами, когтями и клыками дикого зверя.

Я не испугался после того, как Он обратился ко мне. Видишь ли, он носит эту форму только потому, что глупые люди в прежние времена считали, что Он выглядит именно так. Массовое верование оказывает любопытное влияние на неосязаемые силы, понимаешь. И люди, думая, что это силы зла, заставили их принять сторону зла. Но он не несет вред.

Хотел бы я рассказать о некоторых из тех вещей, что Он поведал мне.

Да, я видел Его каждую ночь с тех пор. Но я обещал ничего не раскрывать, пока не настанет нужный день. Теперь, когда я понимаю, мне больше не интересно писать о стаде. Я боюсь, что человечество ничто не значит для меня, так как я узнал о местах, которые лежат за пределами, — и о том, как их достичь.

Ты можешь уйти и смеяться надо мной, если хочешь. Все, что я могу сказать, это то, что ничто в моих книгах не было преувеличено ни малейшим образом, и что они содержат только бесконечно малые проблески высших откровений, которые скрываются за пределами человеческого сознания. Но когда придет день, который Он назначил, тогда весь мир узнает правду.

До тех пор тебе лучше держаться подальше от меня. Я не должен отвлекаться, каждый вечер впечатления становятся все сильнее и сильнее. Я сплю восемнадцать часов в день, потому что есть так много, что Он хочет сказать мне, так много, чему нужно научиться в процессе подготовки. Но когда наступит день, я стану божеством — Он обещал мне, что каким-то образом я буду воплощен вместе с Ним!

Такова была суть его монолога. Я вскоре ушел. Я ничего не мог сказать или сделать. Но позже я много думал о том, что он сказал. Он совсем пропал, бедный парень, было очевидно, что еще месяц или около того и он приведет к краху. Я искренне сожалел и был глубоко обеспокоен этой трагедией. В конце концов, он много лет был моим другом и наставником, и он был гением. Это было слишком плохо.

Тем не менее, это была странная и тревожно-последовательная история. Это, безусловно, соответствовало его предыдущим рассказам о жизни в снах, и легендарный фон был подлинным, если верить «Некрономикону». Я задавался вопросом, был ли его Темный связан с историями о Ньярлатотепе или «Темном Демоне» из ритуалов ведьм.

Но вся эта глупость о «дне» и о том, что он «Мессия» на Земле была слишком абсурдной. Что он имел в виду под обещанием Темного воплощения в себе Гордона? Демоническая одержимость — это старая вера, пользующаяся доверием только у суеверных детей.

Да, я много думал обо всем этом. В течение нескольких недель я провел небольшое расследование. Я перечитывал его последние книги, переписывался с бывшими редакторами и издательствами Гордона, отправил записки своим старым друзьям. И я даже изучил некоторые из старых колдовских томов. Я ничего не ощутил во всем этом, кроме растущего осознания того, что что-то нужно делать, чтобы спасти Гордона от самого себя. Я ужасно боялся за ум этого человека, и я знал, что должен действовать быстро. Итак, однажды ночью, примерно через три недели после нашей последней встречи, я вышел из дома и направился к нему. Я собирался умолять его, если будет нужно, уехать вместе со мной; или, по крайней мере, настаивать на том, чтобы он согласился на медицинское обследование. Почему я положил в карман револьвер, я не могу сказать, — какой-то внутренний инстинкт предупредил меня, что я могу встретить сильный отпор.

Во всяком случае, у меня был пистолет в моем пальто, и я крепко сжимал его рукоять одной рукой, когда двигался по нескольким темным улицам, которые вели к его старому жилищу на Кедровой улице.

Была безлунная ночь, омраченная зловещими намеками на грозу. Набирающий силу ветер, который предупреждал о приближающемся дожде, уже раскачивал темные ветви деревьев над головой, а на западе периодически вспыхивали молнии.

Мой разум был хаотичным беспорядком из опасений, беспокойства, решимости и скрытого недоумения. Я даже не мог объяснить, что собираюсь сделать или сказать, как только увижу Гордона. Я продолжал задаваться вопросом, что с ним случилось за эти последние несколько недель, — наконец, приближался ли тот самый «день», о котором он говорил.

Сегодня была майская ночь…

В доме было темно. Я звонил и звонил, но ответа не последовало. Дверь открылась под ударом моего плеча. Шум треснувшего дерева был заглушен первым рокотом грома над головой.

Я прошел по коридору к кабинету. Вокруг было темно. Я открыл дверь кабинета. Здесь находился человек, спящий на диване у окна. Это был, несомненно, Эдгар Гордон.

Какие сны он видит? Встретил ли Темного в своих грезах? Темного, «похожего на Асмодея, — черного, пушистого, с зелеными глазами, свиной мордой и когтями и клыками какого-то дикого зверя»; Темного, который рассказал ему о «дне», когда Гордон должен был воплотиться вместе с Ним? Какие видит сны он в эту майскую ночь? Эдгар Хенквист Гордон, погруженный в странные сны на диване у окна…

Я потянулся к выключателю света, но внезапная вспышка молнии опередила меня. Это продолжалось всего секунду, но она была достаточно яркой, чтобы осветить всю комнату. Я увидел стены, мебель, ужасные небрежно написанные рукописи на столе.

Затем я сделал три выстрела из револьвера, прежде чем мерцание исчезло. Раздался один жуткий крик, который был милостиво утоплен в новом раскате грома, это кричал я сам. Я так и не включил свет, лишь собрал бумаги на столе и выбежал под дождь.

По дороге домой струи дождя смешивались со слезами на моем лице, и я вторил каждому новому грохоту грома с рыданиями от смертельного страха.

Однако я не мог вынести свет молний и закрывал глаза, когда слепо бежал к безопасности своих комнат. Там я сжег бумаги, которые принес, не читая их. Я не нуждался в этом, потому что больше нечего было знать. Это было несколько недель назад. Когда, наконец, я снова вошел в дом Гордона, то не обнаружил его тела — только пустой костюм, который выглядел так, будто был брошен небрежно на диване. Ничто другое не было нарушено, но полиция указала на отсутствие документов Гордона как признак того, что он взял их с собой, когда исчез.

Я очень рад, что ничего больше не было найдено, и был бы удовлетворен хранить молчание, если бы не тот факт, что Гордона считали безумным. Я тоже считал его ненормальным, таким образом, вы видите, что я должен говорить. После этого я уеду отсюда, потому что хочу забыть столько сколько смогу. При этом мне повезло, что я не вижу снов. Нет, Эдгар Гордон не был сумасшедшим. Он был гением и прекрасным человеком. Но он рассказал правду в своих книгах — о тех ужасах, что находятся вокруг нас и среди нас. Я не смею сказать, что теперь верю в его сны, и были ли его последние истории истинными. Возможно, это была просто оптическая иллюзия, которую я увидел. Надеюсь, что это так. Но все-таки его одежда была там…

Эти последние сны — о Темном, который ждал подходящего дня и кто воплотился бы с Гордоном… Я знаю теперь, что означает это воплощение, и содрогаюсь, когда думаю о том, что могло бы произойти, если бы я не пришел туда вовремя. Если бы это был миг пробуждения.

Я благодарю Бога, что я был там вовремя, хотя память — это преследующий меня ужас, который я не могу долго терпеть. Мне очень повезло, что у меня был с собой револьвер.

Потому что, когда свет молнии осветил комнату, я увидел то, что лежало, погрузившись в сон на диване у окна. То во что я выстрелил, что заставило меня кричать в шторм, и именно поэтому я уверен, что Гордон не был сумасшедшим, но говорил правду.

Ибо воплощение произошло. Там на диване, одетый в одежду Эдгара Хенквиста Гордона, лежал демон, похожий на Асмодея — черное, пушистое существо с мордой свиньи, зелеными глазами и ужасными клыками и когтями какого-то дикого зверя. Это был Темный из снов Эдгара Гордона!

Перевод: Р. Дремичев

2018

Кладбищенский ужас

Robert Bloch. «The Grinning Ghoul», 1936.

Судьба играет с человеком в странные игры, не правда ли?

Ещё полгода назад я был известным и довольно преуспевающим психиатром; сегодня я обитатель санатория для умственно больных. В качестве врача-психиатра я частенько вверял своих пациентов тому же учреждению, куда сейчас заточен сам, а сегодня — о, ирония из ироний! — оказался их собратом по несчастью.

И все-таки я не совсем сумасшедший. Они упекли меня сюда, потому что я предпочел говорить правду, которая не была той правдой, которую любят открывать или признавать люди. Я подтверждаю, что действительно перенес тяжелое нервное потрясение из-за моего участия в происшедшем, но оно не свело меня с ума. Мой рассказ правдив (о, клянусь в этом!), однако они не верят.

Конечно, у меня нет вещественных доказательств; после той августовской ночи я ни разу не видел профессора Чопина, и мои последующие расследования не подтвердили, что он работал в Ньюберри-колледж. Однако это только говорит о том, что утверждения, которые обрекли меня на постыдное заточение, на ненавистное, подобное смерти, прозябание — достоверны!

Существует одна «железная» улика, которую я мог бы представить (если бы осмелился), но она слишком ужасна. Я не должен показывать точного места на том безымянном кладбище, где под могильным камнем чернеет заветный проход. Лучше я буду мучиться в одиночестве, скрыв от всего мира тайну, от которой мутится рассудок. Тяжко жить, как я живу, когда однообразие дней и ночные видения сплетаются в один бесконечный кошмар. Вот почему я решил начать это повествование; быть может, высказавшись, я облегчу болезненный груз моей памяти.

Все началось прошлым августом в моем городском кабинете. После скучного утра наступил длинный жаркий полдень. Он уже подходил к концу, когда медсестра ввела первого пациента.

Этот джентльмен раньше никогда у меня не бывал. Он назвался Александром Чопином, профессором из Ньюберри-колледжа.

Профессор говорил свистящим голосом с особенной интонацией, из чего я заключил, что он родился в какой-то другой стране.

Я попросил его присесть и попытался мысленно оценить его, пока он следовал моему приглашению.

Профессор был высок и худ. У него были белые, почти платиновые волосы, но, судя по внешности и общему телосложению, ему было лет сорок. Его зеленые, неподвижные глаза были глубоко посажены под бледным, выпуклым лбом и венчались длинными, угольно-черными бровями. Нос был большим, с чувственными ноздрями, а губы — тонкими (это несоответствие я заметил сразу). Узкая рука была чрезвычайно мала, с долгими, коническими пальцами, оканчивающимися длинными ногтями — очевидно, полезными при чтении или справочной работе, подумал я. Его гибкая поза была сродни позе отдыхающей пантеры; он обладал свойственной иностранцам раскрепощенностью и изящными манерами.

В солнечном свете я смог рассмотреть его лицо и увидел, что все оно покрыто сетью мелких морщин. Я заметил также характерную бледность лица, что указывало на наличие некоторых проблем с кожей. Но самым странным в нем был стиль его одежды.

Одежда профессора, несомненно новая, была нелепа в двух отношениях: это было торжественное облачение, надетое днем, и, к тому же, оно совершенно на нем не смотрелось. Костюм был удивительно велик, серые полосатые брюки болтались, пальто странно пузырилось. Профессор был без шляпы, на его лакированных туфлях виднелась грязь. Очевидно, он был эксцентриком, может быть, шизофреником со склонностью к ипохондрии.

Только я приготовился задать ему обычные вопросы, как профессор перебил меня. По его словам, он был занятым человеком и собирался немедленно рассказать мне о своих затруднениях, обходя обычные в этих случаях предисловия и вступления. Он уселся на стуле так, чтобы на него падала тень, нервно прокашлялся и начал рассказ.

Его преследуют, сказал профессор, определенные, слышанные или прочитанные, вещи; из-за них у него бывают странные сны, которые вызывают периоды неконтролируемой меланхолии. Это мешает работе, и все-таки он ничего не может поделать, потому что наваждение основывается на реальности. В конце концов он решил обратиться ко мне, чтобы я проанализировал эту ситуацию.

Я попросил его описать эти сны и фантазии, ожидая услышать обычный рассказ человека, находящегося в состоянии легкой депрессии. Мои ожидания, однако, абсолютно не оправдались.

Чаще всего сон был связан с Мизерикордским кладбищем (я дал ему это вымышленное название по причинам, которые скоро прояснятся).

К нему вела большая полузаброшенная дорога в старой части города, процветавшей в конце прошлого века. Ночные видения профессора были связаны с одним уединенным склепом, расположенным в самой ветхой и заброшенной части кладбища.

События снов всегда происходили в сумерках, при бледном свете молодого месяца. Фантастические образы застывали над полночным пейзажем; профессор упоминал о слабых голосах, которые, казалось, манили его вперед, когда он оказывался на кладбищенской тропинке, ведущей к дверям склепа.

Обычно такие сны случались, когда он засыпал особенно крепко. Вдруг ему чудилось, что он идет ночью по тенистой тропе и входит в склеп, распутав ржавые цепи, преграждавшие вход. Оказавшись внутри в полной темноте, он никогда не затруднялся с выбором пути и с абсолютной беспечностью шел прямо к определенной нише среди гробов. Там он, пригнувшись, нажимал на тайную пружинку или рычажок, запрятанные в растрескавшемся каменном полу. В основании ниши как будто поворачивался жернов, открывая небольшое отверстие, ведущее вниз в разрушенную пещеру. Профессор упомянул о сырости, которой тянуло из отверстия, и удивительно тошнотворном запахе, источаемым густым мраком.

Тем не менее это его не отталкивало, и он смело вступал в бездну. Потом он спускался по бесконечным ступеням, выбитым в камне и земле, и внезапно оказывался на самом дне.

Начиналось другое длинное путешествие через непрерывный лабиринт тоннелей и пещер. Он шел и шел мимо склепов и впадин в недрах земли; все тонуло в кромешном мраке.

Тут профессор перевел дух, и голос его упал до дрожащего, возбужденного шепота.

Потом наступал кошмар. Неожиданно перед ним возникало несколько слабо освещенных залов и, скрытый тенями, он видел ИХ.

Они были жильцами подземелья, ужасными отродьями, питавшимися трупами. Эти обитатели сумрачных пещер, усыпанных человеческими костями, поклонялись первобытным богам перед своими алтарями из черепов.

Тоннели вели к могилам и захоронениям еще ниже под пещеру, где их хозяева содержали свою еще живую добычу. Это были отвратительные рабы тьмы — вурдалаки.

Профессор, должно быть, заметил выражение моего лица, однако не остановился. Его голос стал еще напряженнее.

Он не пытался описать этих существ, заметив только, что в их внешности есть что-то ужасно непристойное. Он легко определил их род занятий по соответствующим обрядам, которые они исполняли. Больше всего профессора напугали именно эти обряды. Существуют вещи, о которых не следует даже намекать нормальному человеку, а то, что преследовало профессора по ночам, относилось именно к разряду подобных вещей. В его видениях существа к нему не приставали, и, кажется, даже не замечали его присутствия; они продолжали предаваться кровавым пиршествам в пещерах или совокуплялись в оргиях, которым нет названия.

Больше профессор не сказал ничего.

Его ночные путешествия всегда завершались огромной процессией этих чудовищ, шествующей мимо него дальше вниз, в пещеру. Он наблюдал их с выступа на скале, на котором обыкновенно располагался.

Дрожащие огни, уходящие в подземное царство, напоминали профессору рассказы об аде, и он кричал во сне. Наблюдая за парадом демонов, он неожиданно поскальзывался и стремительно падал вниз, в толпу. На этом месте его сон всегда обрывался (слава Богу!), и профессор просыпался в холодном поту.

Каждую ночь сон повторялся, но не это было самым страшным. Настоящий, сковывающий волю страх был порожден мыслью, что ночные видения происходят в реальности!

Тут я нетерпеливо перебил профессора, но он настоял на продолжении рассказа. Когда сновидения стали повторяться, он пошел на кладбище и легко нашел тот самый склеп, который так часто видел во сне.

А книги? Ему пришлось начать обширное исследование с помощью закрытых изданий в антропологической библиотеке колледжа.

Конечно, он, как просвещенный и образованный человек, должен был согласиться с теми завуалированными утверждениями, которыми дышат такие произведения, как «Тайны червя» Людвига Принна или гротескные «Черные образы» мистика Луве-Керафа, жреца загадочного Баста. Ему пришлось познакомиться с сумасшедшим и легендарным «Некрономиконом» Абдула Аль-Хазреда.

Нельзя отказать в очаровании и таким запрещенным и малоизвестным книгам, как «Басни Наярлатотепа» или «Легенды Старшего Сабота».

Здесь профессор разразился бессвязной тирадой о непонятных, тайных мифах, часто упоминая о забытых светилах античных наук: легендарном Ленге, нежном Нкене и преследуемом демонами Нисе. Профессор много говорил о богохульной Луне Йиггурата и тайном предсказании Бьягуны Безликого Первого.

Несомненно, эти бессвязные бредни содержали ключ к решению его проблемы, и после небольшой дискуссии мне удалось успокоить моего пациента и высказать свои предположения.

Интенсивные исследования и чтение вызвали у него припадок. Ему не следует забивать себе голову подобными размышлениями, такие мысли опасны для нормального человека.

Я много читал и изучал эту проблему и пришел к выводу, что эти идеи недоступны пониманию. Кроме того, ему не стоит принимать все слишком серьезно, поскольку, в конце концов, все эти легенды весьма аллегоричны. Вурдалаков и демонов не существует, профессор, должно быть, и сам заметил, что его сны надо толковать символически.

Он помолчал с минуту после того, как я закончил. Потом вздохнул и медленно заговорил. С моей стороны было очень мило сказать ему все это, но он знает другое. Он узнал то место, которое видел во сне.

Я вставил замечание о роли подсознательного «Я», но он не обратил внимания на мои слова.

— Теперь, — произнес профессор дрожащим от почти истерического возбуждения голосом, — я поведаю вам о самом страшном.

Он еще не рассказал обо всем случившемся после того, как ему удалось найти кладбище. Он не удовлетворился этим единственным подтверждением достоверности своих снов и несколько дней назад пошел дальше. Он проник в усыпальницу и нашел нишу в стене, спустился по лестнице и увидел ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ. Как ему удалось вернуться, он не знает, но после всех трех путешествий в склеп он приходил обратно, ложился спать и на следующее утро всегда просыпался в собственной постели. Это и была та правда, что он хотел мне сказать, — он видел ИХ! И теперь я должен скорее помочь ему, пока он не совершил опрометчивого шага.

Я с трудом успокоил профессора, стараясь применить эффективные логические приемы лечения. Очевидно, он находился на грани серьезного помешательства. Не имело смысла убеждать его в том, что все рассказанное ему приснилось, что на галлюцинации профессора спровоцировала собственная нервная система. Я не надеялся внушить моему пациенту в его теперешнем состоянии, что книги, захватившие его воображение, были всего лишь бреднями сумасшедших умов. Видимо, существовал только один путь — потакать ему во всем, а потом твердо указать на абсолютную вздорность его убеждений.

Поэтому, отвечая на многократные просьбы, я заключил с профессором сделку. Он поручился проводить меня к тому склепу, куда, по его утверждению, он путешествовал во сне и наяву, и тем самым доказать свою правоту.

Короче, в десять часов вечера следующего дня я согласился встретиться с ним у кладбища. Профессор был почти трогателен, радуясь моему согласию, он улыбался мне, как ребенок новой игрушке. Кажется, ему пришлось по душе мое решение.

Я прописал легкое успокаивающее, чтобы он принял его вечером, обговорил небольшие детали предстоящего путешествия, и мы расстались с ним до вечера.

Он ушел, оставив меня в состоянии сильного возбуждения. Наконец-то представился случай, достойный изучения: хорошо образованный и, по-видимому, интеллигентный профессор колледжа, страдающий людоедскими кошмарами трехлетнего ребенка!

Я тотчас решил вести дневник о всех последующих событиях. Я был уверен, что в течение предстоящего вечера смогу убедительно продемонстрировать профессору его заблуждение и тем самым практически вылечу его. Я провел ночь в мучительных поисках и размышлениях; утро — в торопливом чтении облегченного варианта издания «Cultes des Goules» Конта Дерлетта. К вечеру я был в полной готовности. В десять часов, одетый в охотничьи сапоги, жакет грубой шерсти и шахтерскую каску, я стоял у кладбищенских ворот. Признаюсь, что, несмотря на всю подготовку, я ощущал необъяснимое, гнетущее состояние нюктофобии[20]. Не ожидая удовольствия от предстоящего приключения, тем не менее нетерпеливо поджидал моего пациента, хотя бы ради его компании.

Наконец он явился, одетый, как обычно, и в лучшем настроении, чем я. Мы прошли вдоль невысокой стены, окружавшей кладбище, и пробрались среди освещенных луной могил к тенистой рощице в самом центре этого места. Лунный свет сюда почти не проникал и, казалось, надгробные камни бросали на нас злобные взгляды.

Какой-то животный страх заставил меня подавить непроизвольную дрожь. Мои мысли непрошенными гостями вторгались в царство могильных червей под нами, но я не позволял им задерживаться ни на кладбищенской земле, ни на окружавших меня дьявольских тенях. Я почувствовал облегчение, когда нисколько не смущенный Чопин повлек меня по длинной аллее высоких деревьев к воротам в оскверненную им усыпальницу.

Я не могу детально передать все случившееся потом и не буду рассказывать, как мы распутали цепи, преграждавшие путь в усыпальницу, или описывать угрюмый интерьер мавзолея.

Достаточно сказать, что Чопин выполнил свое обещание, найдя нишу при свете шахтерских фонариков на наших касках, и с помощью секретного рычага открыл передо мной тоннель в подземелье.

Я стоял, пораженный ужасом, при этом неожиданном открытии. Внезапный приступ страха превратил мои нервы в тугие струны. Я простоял несколько минут, глядя в темное отверстие. Никто из нас не проронил ни слова.

В первый раз у меня не возникло сомнения в достоверности профессорских утверждений. Но это по-прежнему не означало, что он был абсолютно здоров; ведь его правота не лечила от наваждений. Я понял, испытывая необъяснимое (тогда) отвращение, что мое путешествие еще далеко не окончено и что мне придется спуститься с ним в адские глубины, чтобы разом ответить на все оставшиеся вопросы. Я еще не мог поверить в бессвязную болтовню Чопина о воображаемых вурдалаках; существование подземного кладбищенского хода еще не доказывало достоверность других его заявлений.

Вероятно, если я пройду с ним до конца той норы, его рассудок сможет освободиться хотя бы от части фантазий. Ну, а если — я боялся даже подумать об этом — предположить, что существует доля весьма зловещей и болезненной правды в его рассказе? Банда изгоев, бежавших от закона, которые, может быть, поселились в этой пещере? Очевидно, он случайно наткнулся на это необычное убежище. А если так, то что дальше?

Однако и в этом случае, что-то подсказывало мне, нам придется продолжить путь и самим во всем разобраться. Мои внутренние побуждения подкрепил и Чопин своими громкими мольбами.

Он просил позволить ему открыть мне правду; я обрету веру и только так смогу помочь ему. Он упрашивал меня продолжить путь, но если я все же откажусь, ему придется вызвать полицию.

Этот последний аргумент решил все дело. Я не мог позволить себе быть замешанным в готовящейся заварушке, обещавшей превратиться в скандал. Если этот человек ненормален, то я при случае вполне смогу о себе позаботиться. Если же нет… тогда скоро увидим. Весьма неохотно я согласился с ним, а потом отступил в сторону, приглашая профессора указывать дорогу.

Проход открылся, словно пасть мифического чудовища. Мы стали спускаться все ниже и ниже по винтовой лестнице в сыром каменном переходе, который был высечен в сплошном камне.

Тоннель был влажен, душен и заполнен запахом гнили. Наш путь напоминал фантастическое путешествие из кошмарного сна.

Этот путь вел к неведомым подземным склепам — обиталищем трупов. Здесь творились дела, свидетелями которых были только могильные черви, и пока мы продвигались дальше, я все больше желал, чтобы они продолжали хранить эти тайны в одиночестве. По правде говоря, я уже начал паниковать, хотя Чопин оставался зловеще невозмутимым.

Несколько наблюдений подхлестнули мое все нараставшее напряжение. Мне не нравились крысы, попискивание которых доносилось из бесчисленных нор, усыпавших весь второй виток тоннеля. Они буквально кишели на ступенях, все, как одна, толстые и лоснящиеся от жира. Я начинал понимать причину этого ожирения и возможные источники их ночных пиршеств.

Затем я заметил, что Чопин, кажется, очень хорошо знает дорогу; а если он и вправду бывал здесь раньше, то как тогда мне относиться к остальной части его рассказа?

Когда я разглядел лестницу, то был потрясен. На ступенях не было пыли! Они выглядели так, словно ими ПОЛЬЗОВАЛИСЬ ПОСТОЯННО!

На секунду мой мозг отказался понимать значение этого открытия, но потом оно буквально взорвало мой рассудок. Я не посмел снова взглянуть под ноги, чтобы не провоцировать угодливую фантазию, которая могла вызвать образы существ, взбиравшихся по этим ступеням на поверхность.

Поспешно скрыв почти детский страх, я последовал за моим молчаливым проводником, чья лампа отбрасывала странные тени на щербатые стены тоннеля. Я почувствовал, что начинаю нервничать по-настоящему и напрасно пытаюсь избавиться от своих страхов, стараясь сконцентрировать внимание на каком-нибудь предмете.

Естественно, по мере продвижения вперед окружающая обстановка не становилась спокойнее. Испещренные норами темные стены тоннеля казались особенно устрашающими в свете фонариков. Я вдруг понял, что этот старинный проход не мог быть построен разумным существом. Я старался не думать об открытиях, которые ждали меня впереди. Долгое время мы с профессором крались по ступеням в полной тишине.

Ниже, ниже, ниже… Наша дорога постепенно погружалась во все более глубокую и влажную темноту. Потом лестница неожиданно закончилась пещерой. Здесь мерцал голубоватый, фосфоресцирующий свет и непонятно было, откуда он исходил. В этом освещении можно было разглядеть небольшую открытую площадку с гладким полом, окруженную огромными сталактитами и многочисленными массивными пилонами. Вдалеке, в еще более густой темноте, виднелись входы в другие пещеры, что вели, надо думать, к бесконечным лабиринтам полного забвения. Чувство приближающегося кошмара сковало мое сердце. Казалось, мы своим вторжением потревожили тайны, которых лучше бы и не знать. Меня начала бить дрожь, но Чопин грубо схватил меня, вонзив свои тонкие пальцы в мое плечо, и приказал не шевелиться.

Пока мы тесно жались друг к другу в этой угрюмой подземной пещере, профессор возбуждено шептал о том, что, по его словам, притаилось в темноте впереди нас. Он мне докажет прямо сейчас, что говорил правду, только я должен подождать его, пока он рискнет сходить туда, в темноту. А возвратившись, он принесет мне доказательства. Сказав это, профессор поднялся и скользнул вперед, почти мгновенно растворившись в одном из тоннелей прямо передо мной. Он так неожиданно покинул меня, что я даже не успел ему возразить.

Я сидел в темноте и ждал, не осмеливаясь признаться себе, чего именно ждал. Вернется ли Чопин? Было ли это только дьявольской ловушкой? Сумасшедший ли профессор или это все правда? Если правда, то что может случиться с ним в том лабиринте? И что может произойти со мной? Я был идиотом, когда согласился прийти сюда. Это предприятие с самого начала было какой-то авантюрой. Наверное, те книги не так уж абсурдны, как я о них думал: земля может вскормить своей бессмертной грудью самые отвратительные создания.

Голубоватое свечение казалось особенно плотным около тусклого кольца света от моего маленького фонарика, отбрасывающего резкие тени на сталактитовые стены. Мне эти тени не нравились — они были искаженные, ненормальные, беспокоили своей глубиной. Тишина таила в себе еще больше опасности; она как будто предупреждала о грядущих событиях, открыто издевалась над моим все возрастающим страхом и одиночеством.

Минуты ползли, как неспешные гусеницы, и ничто не нарушало мертвой тишины.

Потом раздался крик. Неожиданное крещендо неописуемого безумия ударило по сводам гробниц, разбивая мое сердце, потому что я знал, что означал этот вопль. Теперь я понял — теперь, когда было слишком поздно, — что слова Чопина были правдой.

Но я не мог медлить и раздумывать, потому что из далекой темноты раздался мягкий топот — шуршащий отзвук бешеного движения. Я повернулся и помчался вверх по подземной лестнице с отчаянной быстротой. Мне не приходилось оборачиваться назад; мой слух ясно улавливал топот бегущих ног. Я ничего не слышал, кроме стука этих подошв или лап до тех пор, пока мое громкое дыхание не заглушило все остальные звуки, когда я обогнул первый виток бесконечной лестницы. Я побежал дальше, спотыкаясь, задыхаясь и жадно глотая воздух.

Сознание отключило все чувства, кроме одного — чувства смертельного страха и безумного ужаса. Бедный Чопин!

Мне показалось, что шум нарастает, потом на лестнице прямо за мной раздался хриплый лай; животное рычание с его получеловеческими тонами вызвало у меня приступ слабости.

Все это сопровождалось до смерти отвратительным хохотом. Они приближались!

Я побежал в такт с громовым топотом за моей спиной. Я не решался взглянуть назад, но знал, что они догоняли меня. Мои волосы вставали дыбом, когда я видел нескончаемые витки извивавшейся змеей лестницы. Я мчался из последних сил и громко орал, но преследовавшие меня чудовища буквально дышали мне в спину. Вперед, вперед, вперед, вперед; ближе, ближе, ближе! Мое тело горело от боли и судорог.

Вот и конец лестницы. Я с бешеной силой протиснулся в узкий проход, так как погоня отстала от меня всего на каких-то десять ярдов. Не успел вылезти, как мой фонарик погас. Потом я судорожно толкнул камень обратно на место, прямо в морды бежавших чудовищ. Но когда я делал это, мой почти погасший фонарик на мгновение вспыхнул, и в его дрожащем свете смог разглядеть первого из своих преследователей. Потом фонарь погас совсем, я закрыл ворота склепа и, не помню как, вернулся в человеческий мир.

Я никогда не забуду той ночи, как бы ни старался стереть из памяти эти отвратительные воспоминания. И никогда не найти мне покоя, которого я так жажду. Я даже не могу убить себя, опасаясь, что меня, вместо кремации, похоронят.

Смерть всегда желанна таким людям, каким я стал сейчас.

Я ничего не забуду, потому что знаю всю правду. Но есть одно воспоминание. Чтобы забыть его, я отдал бы душу. Это воспоминание о той секунде, когда я увидел в свете фонаря монстров — хохочущих, слюнявых чудовищ подземелья.

Потому что первым среди них был улыбавшийся, ликующий вурдалак, известный людям под именем профессора Чопина.

Перевод: Н. Демченко

1998

Зловещий поцелуй[21]

Robert Bloch, Henry Kuttner. «The Black Kiss», 1937.

Зелёные встают из едкой зелени морской,

Где в потонувших небесах безглазых гадов рой…

— Честертон, «Лепанто»[22]

Предисловие Роберта М. Прайса

Этот рассказ, второй в неудавшейся серии с участием оккультного исследователя Майкла Ли, является сотрудничеством между Генри Каттнером и Робертом Блохом. Блох вспоминает, что «Чёрный поцелуй» был, в основном, его (Каттнера) идеей, в отличие от других усилий команды, которые были «разработаны изначально вместе или в ходе наших последовательных проектов». «Каттнер, как и в случае всех наших совместных работ, написал первый черновик, который я затем полностью переписал» (письмо Блоха к Роберту М. Прайсу, 25 января 1994).

Возникает вопрос касательно роли Майкла Ли в этом рассказе. В большей части рассказа он остаётся за кулисами, и представляется только доверенным лицом в форме непостижимого коллеги с Востока. Возможно, это было сделано с целью замаскировать тот факт, что Ли сыграл здесь почти такую же роль, что и в «Ужасе Салема», говоря почти то же самое в обоих рассказах, которые, в конце концов, были изданы последовательно в короткий промежуток времени. Как Блох использовал псевдоним «Тарлетон Фиске», а Каттнер — «Кейт Хаммонд», когда у них было два рассказа, намеченные для одного и того же номера журнала «Strange Stories», также, возможно, что и Майкл Ли фактически задумывался как псевдоним!

Первая публикация: «Weird Tales», Июнь 1937.

1. Тварь в воде

Грэм Дин нервно раздавил свою сигарету под удивлённым взглядом доктора Хедвига.

— Я никогда не беспокоился об этом раньше, — сказал Дин. — Эти сны так странно настойчивы. Они не являются обычными, случайными кошмарами. Они кажутся… знаю, что прозвучит смешно… запланированными.

— Запланированные сны? Вздор. — Доктор Хедвиг насмешливо посмотрел на пациента. — Вы, мистер Дин, художник, и естественно обладаете впечатлительным темпераментом. Этот дом в Сан-Педро является новым для вас, и вы говорите, что слышали дикие истории о нём. Такие сны бывают из-за воображения и переутомления.

Дин глянул в окно, нахмурив своё неестественно бледное лицо.

— Надеюсь, что вы правы, — сказал он спокойно. — Но я не стал бы выглядеть так из-за снов. Или стал бы?

Художник жестом указал на огромные синие круги под своими молодыми глазами. На фоне рук его измождённые щёки выглядели бескровными и бледными.

— Это из-за переутомления, мистер Дин. Я знаю, что случилось с вами даже лучше, чем вы сами.

Седоволосый доктор взял листок, покрытый неразборчивыми заметками, и внимательно изучил его.

— Вы унаследовали этот дом в Сан-Педро несколько месяцев назад, верно? И вы в одиночку переехали в него, чтобы сделать некоторую работу?

— Да. Здесь на побережье есть некоторые замечательные места. — На мгновение лицо Дина снова стало выглядеть как у юноши, словно энтузиазм разжёг огонь из пепла. Затем он продолжил рассказывать, беспокойно хмурясь. — Но в последнее время я не способен рисовать, во всяком случае, не морские пейзажи, что очень странно. Мои эскизы больше не кажутся мне правильными. В них есть некое качество, которое я не вкладывал…

— Качество, говорите?

— Да, качество пагубности, если его можно так назвать. Оно неопределимо. Нечто за картиной, отнимает всю красоту. И я не перерабатывал в эти последние недели, доктор Хедвиг.

Доктор снова глянул на бумагу в своей руке.

— Ну, здесь я не согласен с вами. Вы можете не осознавать, куда тратите свои силы. Эти сны о море, которые, кажется, беспокоят вас, бессмысленны, за исключением того, что они могут указывать на нервное истощение.

— Неправда. — Дин внезапно поднялся с кресла. Его голос стал резким. — Вот, что самое ужасное в этом деле. Сны не бессмысленны. Они кажутся совокупными; совокупными и запланированными. Каждую ночь они становятся всё более яркими, и я вижу всё больше этого зелёного, сияющего пространства под водой. Я становлюсь все ближе и ближе к тем чёрным теням, что плавают там, к тем теням, о которых я знаю, что они — не тени, а нечто похуже. Каждую ночь я вижу всё больше деталей. Это похоже на эскиз, который я бы набросал, постепенно добавляя всё новые и новые штрихи, до тех пор, пока…

Хедвиг пронзительно посмотрел на пациента. Он намекнул: — До тех пор, пока…

Но напряжённое лицо Дина уже расслабилось. Он спохватился как раз вовремя. — Нет, доктор Хедвиг. Должно быть, вы правы. Это переутомление и нервозность, как вы говорите. Если бы я поверил в то, что мексиканцы рассказали мне о Морелии Годольфо… ну, я стал бы сумасшедшим и дураком.

— Кто такая Морелия Годольфо? Какая-то женщина, запугавшая вас глупыми историями?

Дин улыбнулся. — Не нужно беспокоиться о Морелии. Она была моей пра-пра-пра-тётей. Она когда-то жила в доме в Сан-Педро, и думаю, что от неё и пошли эти легенды.

Хедвиг записал всё это на листке. — Что ж, понятно, молодой человек! Вы услышали эти легенды; ваше воображение разбушевалось; вы стали видеть сны. Этот рецепт всё исправит.

— Спасибо.

Дин взял листок, поднял шляпу со стола и направился к двери. В дверном проёме он остановился, криво улыбаясь.

— Но вы не совсем правы, думая, что мои сны вызваны услышанными легендами, доктор. Я начал видеть их ещё до того, как узнал историю этого дома.

И с этими словами он вышел из кабинета.

Возвращаясь в Сан-Педро, Дин пытался понять, что с ним случилось. Но он постоянно наталкивался на глухую стену невозможности. Любое логическое объяснение переходило в клубок фантазий. Единственное, чего он не мог объяснить — и даже доктор Хедвиг не мог — были сны.

Сны начались сразу после того, как Дин вступил во владение наследством: этим древним домом, который так долго стоял заброшенным, к северу от Сан-Педро. Место было живописно старым, и это было первым, что привлекло Дина. Дом был построен одним из его предков, когда испанцы ещё правили Калифорнией. Один из Динов по имени Дена затем уехал в Испанию и вернулся с невестой. Её звали Морелия Годольфо, и это была та самая давно исчезнувшая женщина, вокруг которой возникали все последующие легенды.

Ещё в Сан-Педро жили сморщенные, беззубые мексиканцы, которые шептали невероятные рассказы о Морелии Годольфо — той, что никогда не старела, и у которой была жуткая, злая власть над морем. Годольфо входили в число самых горделивых семей Гренады, но вопиющие легенды гласили об их общении с ужасными мавританскими колдунами и некромантами. Морелия, согласно тем же намёкам на ужасы, обучалась сверхъестественным тайнам в чёрных башнях Мавританской Испании, и когда Дена привёз её из-за океана в качестве своей невесты, она уже заключила договор с Тёмными Силами и претерпела изменения.

Такие ходили разговоры, и они ещё рассказывали о жизни Морелии в старом доме в Сан-Педро. Её муж прожил десять или более лет после брака, но по слухам он больше не обладал душой.

Несомненно, его смерть очень загадочно замалчивалась Морелией Годольфо, которая продолжала жить одна в большом доме возле океана.

Шёпоты подёнщиков, рассказывающих продолжение легенды, чудовищно усиливались. Они были связаны с изменением личности Морелии Годольфо. Это колдовское изменение было причиной того, что она уплывала далеко в океан лунными ночами, так что наблюдатели видели, как её белое тело мерцает среди всплесков воды. Мужчины, достаточно смелые, чтобы наблюдать с утёсов, могли мельком заметить её в то время, когда она резвилась в чёрной воде вместе с причудливыми морскими существами, которые прижимались к Морелии своими ужасающе деформированными головами. Свидетели говорили, что эти существа не были тюленями или какой-либо другой известной формой океанской жизни, хотя иногда от них доносились всплески хихикающего, журчащего смеха. Говорят, однажды ночью Морелия Годольфо уплыла, и больше не возвращалась. Но после этого смех вдали стал ещё громче, и существа продолжали резвиться среди чёрных скал; так что истории первых свидетелей подпитывались до наших дней.

Таковы были легенды, известные Дину. Факты были скудными и неубедительными. Старый дом совсем обветшал за многие годы и лишь изредка сдавался в аренду. Жильцы нечасто селились в этом доме, да и те быстро съезжали. Не было ничего определённо плохого в доме между мысом Уайт и мысом Фермин, но те, кто жил там, говорили, что грохот прибоя звучал слегка по-другому, когда он доносился через окна, обращённые к океану, и жильцы тоже видели неприятные сны. Иногда случайные арендаторы упоминали своеобразный ужас лунных ночей, когда океан становился совершенно ясно видимым. Во всяком случае, жильцы часто в спешке покидали дом.

Дин сразу же переехал в этот дом, как только получил его в наследство. Он считал, что место идеально подходит для рисования морских пейзажей. Он узнал о местной легенде и фактах, стоящих за ней, позже, и к тому времени его сны уже начались.

Сначала сны были достаточно условными, хотя, как ни странно, все они были сосредоточены вокруг океана, который он любил. Но океан, который ему снился, было совсем не таким.

Горгоны жили в его снах. Сцилла ужасно корчилась в тёмных и бушующих водах, где гарпии летали и кричали. Странные существа лениво выползали из чёрных, чернильных глубин, где жили безглазые, раздувшиеся морские звери. Гигантские и страшные левиафаны выпрыгивали из воды и вновь погружались в неё, в то время как чудовищные змеи извивались в странном поклоне насмешливой луне. Грязные и скрытые ужасы океанских глубин поглощали Дина во сне.

Это было достаточно плохо, но являлось лишь прелюдией. Сны начали изменяться. Было похоже на то, что первые несколько снов сформировали определённую обстановку для будущих, более ужасных картин. Из мифических образов старых морских богов возникло другое видение. Сначала оно было зачаточно, принимая определённую форму и смысл очень медленно, в течение нескольких недель. И это был этот сон, которого теперь боялся Дин.

Это происходило обычно перед тем, как он просыпался — видение зелёного, прозрачного света, в котором медленно плавали тёмные тени. Ночь за ночью прозрачное изумрудное свечение становилось всё ярче, а тени скручивались в более зримый ужас. Тени никогда не были чётко видны, хотя их аморфные головы вызывали у Дина странное ощущение чего-то знакомого и отвратительного.

К настоящему времени в его снах существа-тени отплывали в сторону, словно уступая путь кому-то другому. Плавание в зелёной дымке приводило к свернувшейся кольцом форме — похожей ли на остальные или нет, Дин не мог сказать, потому что его сон всегда заканчивался на этом месте. Приближение этой последней формы всегда заставляло его проснуться в кошмарном пароксизме ужаса.

Ему снилось, что он находится где-то на дне океана, среди плавающих теней с деформированными головами; и каждую ночь одна особая тень становилась всё ближе и ближе к нему.

* * *

Каждый день теперь, пробуждаясь на исходе ночи от холодного морского ветра, дующего в окно, Дин лежал в ленивом, вялом настроении до самого рассвета. Когда он вставал из постели в эти дни, то чувствовал необъяснимую усталость и не мог рисовать. В это утро вид своего измождённого лица в зеркале заставил Дина посетить доктора. Но доктор Хедвиг ничем не помог.

Тем не менее Дин воспользовался выписанным рецептом по дороге домой. Глоток горького коричневатого тоника несколько укрепил его дух, но, когда Дин припарковал машину, чувство депрессии снова вернулось к нему. Он подошёл к дому, всё ещё озадаченный и странно испуганный.

Под дверью лежала телеграмма. Дин, озадаченно нахмурившись, прочитал её.

ТОЛЬКО ЧТО УЗНАЛ ЧТО ТЫ ЖИВЁШЬ В ДОМЕ В САН-ПЕДРО ТЧК ЖИЗНЕННО ВАЖНО ТЕБЕ НЕМЕДЛЕННО УЕХАТЬ ТЧК ПОКАЖИ ЭТУ ТЕЛЕГРАММУ ДОКТОРУ МАКОТО ЯМАДА 17 БУЭНА СТРИТ САН-ПЕДРО ТЧК Я ВОЗВРАЩАЮСЬ НА САМОЛЁТЕ ТЧК ВСТРЕТЬСЯ С ЯМАДОЙ СЕГОДНЯ

МАЙКЛ ЛИ

Дин повторно прочитал телеграмму, и одно воспоминание вспыхнуло в его уме. Майкл Ли был его дядей, но он не видел этого человека много лет. Ли являлся загадкой для семьи; он был оккультистом и большую часть своего времени проводил в дальних уголках земли. Иногда он пропадал из поля зрения на длительные периоды времени. Телеграмма Дину была отправлена из Калькутты, и он предположил, что Ли недавно вынырнул из какого-то места в Индии, чтобы узнать о наследстве Дина.

Дин порылся в памяти. Теперь он вспомнил, что была какая-то семейная ссора вокруг этого самого дома много лет назад. Подробности уже стёрлись из памяти, но он вспомнил, что Ли потребовал разрушить дом в Сан-Педро. Ли не предоставил никаких разумных оснований для этого, и когда в его просьбе было отказано, он на некоторое время пропал из виду. И вот появилась эта необъяснимая телеграмма.

Дин устал от долгой поездки, и неудовлетворительная беседа с доктором раздражала его даже больше, чем он осознавал. У него также не было настроения следовать указанию дяди в телеграмме, что требовало долгой поездки на Буэна-стрит, которая находилась в нескольких милях отсюда. Однако сонливость, которую он чувствовал, была обычным истощением, в отличие от истомы последних недель. Тоник, который он принял, в какой-то степени был полезен.

Дин опустился на своё любимое кресло у окна с видом на океан, побуждая себя наблюдать пылающие цвета заката. В настоящее время солнце опустилось ниже горизонта, и подкрадывались серые сумерки. Появились звёзды, и далеко на севере Дин мог видеть тусклые огни прогулочных кораблей возле Вениса. Горы закрывали ему вид на Сан-Педро, но рассеянный бледный свет в том направлении указывал на то, что Нью Барбери пробуждается, чтобы шуметь и скандалить. Поверхность Тихого океана потихоньку оживилась. Над холмами Сан-Педро поднималась полная луна.

Долгое время Дин тихо сидел у окна, забыв про потухшую трубку в руке, уставившись на медленные волны океана, которые, казалось, пульсировали могучей и чуждой жизнью. Постепенно сонливость подкралась и захлестнула его. Как раз перед тем, как Дин упал в бездну сна, в его голове мелькнули слова да Винчи: «Две самые чудесные вещи в мире — это улыбка женщины и движение могучего моря».

Дин спал, и на этот раз он увидел другой сон. Сначала только чернота, громы и молнии как в разгневанных морях, и странно смешавшейся с этим была туманная мысль об улыбке женщины — и губы женщины — пухлые губы, нежно манящие — но странным образом губы не были красными — нет! Они были очень бледны, бескровны, как губы того, кто долгое время лежал под водой…

Туманное видение изменилось, и в мгновение ока Дин словно увидел зелёное и тихое место из своих прежних видений. Чёрные формы-тени двигались более быстро за завесой, но эта картина была всего лишь второй. Она вспыхнула и исчезла, и Дин оказался одиноко стоящим на пляже, на пляже, который он узнал во сне — это была песчаная бухта ниже его дома.

Соляной бриз дунул холодом в его лицо, и океан сверкнул, как серебро в лунном свете. Слабый всплеск сообщил о морской твари, которая взломала поверхность воды. На севере океан омывал шероховатую поверхность скалы, испещрённую чёрными тенями. Дин почувствовал внезапный и необъяснимый импульс двигаться в том направлении. Он позволил импульсу вести себя.

Когда Дин карабкался по скалам, у него внезапно появилось странное ощущение, что чьи-то зоркие глаза направлены на него — глаза, которые смотрели и предупреждали! Смутно в голове Дина возникло худое лицо дяди, Майкла Ли, его глубоко-посаженные глаза сияли. Но это видение быстро исчезло, и Дин оказался перед более глубокой и тёмной нишей в скале. Он понял, что должен войти туда.

Дин протиснулся между двумя выступающими краями скалы и оказался в сплошной, мрачной темноте. Но почему-то он сознавал, что находится в пещере, и слышал, как рядом с ним льётся вода. Всё, что было вокруг — затхлый солёный запах морского гниения, зловонный запах бесполезных океанских пещер и трюмов древних кораблей. Дин шагнул вперёд и, когда дно под его ногами резко оборвалось, он споткнулся и упал в ледяное мелководье. Он скорее почувствовал, чем увидел мерцание стремительного движения, а затем горячие губы прижались к нему.

Человеческие губы, подумал Дин вначале.

Он лежал на боку в холодной воде, прижав свои губы к этим отзывчивым губам. Он ничего не видел, потому что всё потерялось в черноте пещеры. Неземной соблазн этих невидимых губ взволновал его.

Он откликнулся на их поцелуй, яростно прижимался к ним, давая им то, чего они жадно искали. Невидимые воды ползли по скалам, прошептав предупреждение.

И в странности этого поцелуя Дина затопило. Он почувствовал шок и покалывание во всём теле, а затем острое ощущение внезапного экстаза, а за ним по пятам быстро пришёл ужас. Чёрная отвратительная гадость словно промывала его мозг, неописуемая, но ужасно реальная, заставляя Дина задрожать от тошноты. Казалось, что в его тело, разум, саму его душу через этот кощунственный поцелуй в губы изливалось зло. Дин ощущал себя отвратительным, заражённым. Он отпрянул назад. Вскочил на ноги.

И впервые увидел ужасную тварь, которую поцеловал, когда тонущая луна дотянулась своим бледным сиянием до входа в пещеру. Ибо что-то поднялось перед ним, змеевидная и тюленеподобная масса, которая извивалась, скручивалась и двигалась к нему, сверкая грязной слизью; Дин закричал и повернулся, чтобы убежать от кошмара, разрывающего его мозг. За спиной он услышал тихий брызг, как будто какое-то громоздкое существо вернулось в обратно в воду…

2. Доктор Ямада наносит визит

Дин проснулся. Он всё ещё сидел в своём кресле у окна, и луна на фоне серого рассвета была бледной. Он чувствовал себя больным до тошноты и содрогался от шокирующего реализма своего сна. Вся его одежда промокла от пота, и сердце яростно стучало. Безмерная вялость, казалось, переполняла его. Дину пришлось приложить усилия, чтобы подняться с кресла и доковылять до дивана, на который он и бросился, чтобы подремать ещё несколько часов.

Резкий сигнал дверного звонка встряхнул его. Дин всё ещё чувствовал слабость и головокружение, но пугающая летаргия несколько уменьшилась. Когда Дин открыл дверь, японец, стоявший на крыльце, начал было раскланиваться, но внезапно замер, когда острый взгляд его чёрных глаз сосредоточился на лице Дина. Посетитель даже глубоко вдохнул с лёгким шипением.

Дин раздраженно спросил: — Ну? Вы хотели видеть меня?

Невысокий, худой японец с желтоватым лицом, покрытом тонкой сетью морщин и жёсткой соломой седых волос, всё еще пялился на Дина. После паузы он сказал: — Я доктор Ямада.

Дин озадаченно нахмурился. Внезапно он вспомнил вчерашнюю телеграмму своего дяди. В нём неожиданно вспыхнуло необоснованное раздражение, и он сказал более грубо, чем намеревался: — Надеюсь, это не профессиональный вызов. Я уже…

— Ваш дядя… Вы ведь мистер Дин?… прислал мне телеграмму. Он был очень обеспокоен. — Доктор Ямада почти украдкой огляделся по сторонам.

Дин почувствовал неприязнь к нему, и его раздражение усилилось.

— Боюсь, мой дядя довольно эксцентричный. Ему не о чем беспокоиться. Мне жаль, что вы впустую проделали такой путь.

Доктор Ямада, похоже, не обижался на такое отношение к своей персоне. Скорее странное выражение сочувствия на мгновение проявилось на его маленьком лице.

— Не возражаете, если я войду? — спросил он и уверенно двинулся вперёд.

Дин не имел возможности остановить японца и не решился преградить ему путь, поэтому нелюбезно повёл своего гостя в комнату, где провёл ночь, указав ему на кресло, в то время как сам занялся кофейником.

Ямада сидел неподвижно, молча наблюдая за Дином. Затем безо всяких предисловий он сказал: — Ваш дядя — великий человек, мистер Дин.

Дин сделал уклончивый жест: — Я видел его только один раз.

— Он один из величайших оккультистов нашего времени. Я тоже изучал экстрасенсорные науки, но рядом с вашим дядей я — новичок.

Дин прокомментировал: — Он чудак. Оккультизм, как вы это называете, никогда меня не интересовал.

Маленький японец бесстрастно наблюдал за ним.

— Вы делаете распространённую ошибку, мистер Дин. Вы считаете, что оккультизм — это хобби для чудаков. Нет, — он поднял тонкую руку, — ваше недоверие написано на вашем лице. Ну, оно и понятно. Это анахронизм, отношение, принятое с самых ранних времён, когда ученых называли алхимиками и колдунами, и сжигали на кострах за договор с дьяволом. Но на самом деле нет волшебников, нет ведьм. Не в том смысле, в каком люди понимают эти термины. Есть мужчины и женщины, которые овладели некоторыми науками, которые не полностью подчиняются мирским физическим законам.

На лице Дина появилась небольшая улыбка недоверия. Ямада продолжал тихо. — Вы не верите, потому что не понимаете. Не так много найдётся людей, которые могут постигнуть или желают постичь эту великую науку, которая не связана земными законами. Но вот проблема для вас, мистер Дин. — В чёрных глазах Ямады мелькнула искра иронии. — Насколько я знаю, вы с недавних пор страдаете от кошмарных снов. Можете ли вы рассказать мне о них?

Дин дёрнулся и застыл на месте, уставившись на японца. Затем он улыбнулся.

— Догадываюсь, как вы это узнали, доктор Ямада. У вас, докторов, есть какой-то способ обмена информацией, и я, должно быть, вчера сболтнул чего-то лишнего доктору Хедвигу.

Его тон был оскорбительным, но Ямада лишь слегка пожал плечами.

— Вы читали Гомера? — спросил он, по-видимому, наугад, и на удивлённый кивок Дина продолжил, — А Протея? Помните Старика из Моря, обладавшего способностью изменять свою форму? Я не хочу злоупотреблять вашей доверчивостью, мистер Дин, но последователи чёрной магии давно знают, что за этой легендой стоит очень пугающая истина. Все рассказы об одержимости духами, о реинкарнации, даже сравнительно безобидные эксперименты по передаче мыслей, указывают на истину. Как вы думаете, почему фольклор изобилует рассказами о людях, которые могли превращаться в зверей — оборотней, гиен, тигров, а в мифах эскимосов — даже в тюленей? Потому что эти легенды основаны на истине!

Я не имею в виду, — продолжал Ямада, — что возможно реальное, физическое изменение тела, насколько мы знаем. Но давно известно, что интеллект — разум — адепта может быть перенесён в мозг и тело подходящего субъекта. Мозги животных слабы, не обладают силой сопротивления. Но люди разные, за исключением определённых обстоятельств…

Думая над ответом, Дин предложил японцу чашку кофе, (в наши дни кофе обычно заваривали в кофейнике), и Ямада принял его с лёгким поклоном благодарности. Дин выпил свою чашку в три поспешных глотка и налил ещё. Ямада, после вежливого глотка, отставил чашку в сторону и искренне наклонился к собеседнику.

— Я должен попросить вас сделать свой разум восприимчивым, мистер Дин. Не позволяйте своим обычным представлениям о жизни влиять на вас в этом вопросе. Для вас очень важно, чтобы вы внимательно слушали меня и понимали. Тогда… возможно…

Ямада замялся и снова странно покосился на окно.

— Жизнь в море развивалась в ином направлении, нежели жизнь на суше. Эволюция пошла другим курсом. В глубинах океана была обнаружена жизнь, совершенно чужая для нас, — светящиеся существа, которые лопались из-за более слабого давления, оказавшись на воздухе. И в тех огромных глубинах развились совершенно нечеловеческие формы жизни, существа, которые непосвящённым умам могут показаться невозможными. В Японии, островной стране, многие поколения жителей знают об этих морских обитателях. Ваш английский писатель Артур Мейчен высказал однажды глубокую истину о том, что человек, боящийся этих странных существ, приписывал им красивые, приятные или гротескные формы, которыми они на самом деле не обладают. Таким образом, у нас есть нереиды и океаниды, но тем не менее человек не мог полностью скрыть истинную гнусность этих существ. Поэтому существуют легенды и о Горгонах, Сцилле и гарпиях и, что немаловажно, о русалках и их бездушии. Несомненно, вы знаете истории о русалках — как они постепенно захватывают душу человека и вытаскивают её поцелуем.

Дин теперь встал у окна, спиной к японцу. Когда Ямада сделал паузу, он сказал невыразительно: — Продолжайте.

— У меня есть основания полагать, — продолжал Ямада тихим голосом, — что Морелия Годольфо, женщина из Альхамбры, была не полностью… человеком. Она не оставила никакого потомства. Эти существа никогда не рожают детей — они не могут.

— Что вы имеете в виду? — Дин повернулся, оказавшись лицом к лицу с японцем. Лицо Дина стало мертвенно-бледным, тени под его глазами отвратительно посинели. Он резко повторил вопрос: — Что вы имеете в виду? Вы не можете напугать меня своими рассказами, если именно это вы пытаетесь сделать. Вы… мой дядя по какой-то причине хочет, чтобы я уехал из этого дома. Вы своими россказнями пытаетесь меня вытащить отсюда, не так ли? Да?

— Вы должны покинуть этот дом, — объявил Ямада. — Ваш дядя уже едет сюда, но он может не успеть. Послушайте меня. Эти существа — обитатели моря — завидуют человеку. Солнечный свет, тепло огня, а также земные луга — это вещи, которых обитатели моря обычно не имеют. Эти вещи… и любовь. Вы помните, что я сказал о переносе сознания. Это единственный способ для этих существ добиться того, чего они желают, познать любовь мужчины или женщины. Иногда, не очень часто, одному из этих существ удается завладеть самим человеческим телом. Они всегда наблюдают. Когда происходит кораблекрушение, они спешат туда, как стервятники на пир. Они могут феноменально быстро плавать. Когда человек тонет, защита его ума падает, и иногда обитатели моря могут таким образом обрести человеческое тело. Были рассказы о людях, спасённых с затонувших кораблей, которые после этого странно изменились.

Морелия Годольфо была одним из этих существ! Род Годольфо обладал многими тёмными знаниями, но использовал их для злых целей — для так называемой чёрной магии. И я думаю, что благодаря этому морской обитатель получил власть над мозгом и телом этой женщины. Перенос произошёл. Ум морского чудовища завладел телом Морелии Годольфо, а разум первоначальной Морелии был втянут в ужасную форму этого существа бездны. Со временем человеческое тело женщины умерло, и владевший им разум вернулся в свою первоначальную оболочку. Разум Морелии Годольфо был изгнан из временной тюрьмы и оставлен бездомным. Это настоящая смерть.

Дин медленно покачал головой, словно в отрицании, но ничего не сказал. И Ямада неумолимо продолжал.

— В течение многих лет, поколений после смерти Морелии это существо обитало в море, ожидая. Её власть наиболее сильна здесь, где она когда-то жила. Но, как я уже говорил, это может произойти только при необычных обстоятельствах. Жильцов этого дома могут беспокоить сны, но это и всё. У злого существа не было сил украсть у них тела. Твой дядя знал это, или он бы настоял, чтобы это место было немедленно уничтожено. Он не мог предвидеть, что вы когда-нибудь поселитесь здесь.

Маленький японец наклонился вперёд, и его глаза превратились в двойные точки чёрного света.

— Вам не нужно рассказывать мне, что вы претерпели в прошлом месяце. Я знаю. У обитателя моря есть власть над вами. Во-первых, есть узы крови, хотя вы не прямой её потомок. И ваша любовь к океану — об этом говорил ваш дядя. Вы живете здесь наедине с вашими картинами, воображением и фантазиями; вы больше никого не видите. Вы — идеальная жертва, и для этого морского ужаса установить с вами связь было лёгким делом. Даже сейчас на вас видно его клеймо.

* * *

Дин молчал, его лицо было бледной тенью среди других теней в углах комнаты. Что этот человек пытался сказать ему? К чему вели эти намёки?

— Запомните, что я сказал. — Голос доктора Ямады был фанатично серьёзным. — Это существо хочет вас из-за вашей молодости — вашей души. Она заманила вас во сне картинами Посейдониса, сумеречными гротами в глубине. Сначала она направила в ваш разум соблазнительные видения, чтобы скрыть то, что она собиралась сделать. Она истощила ваши жизненные силы, ослабила ваше сопротивление, ожидая, когда станет достаточно сильной, чтобы завладеть вашим мозгом.

Я сказал вам, чего она хочет, в поисках чего рыщут эти гибридные ужасы. Она откроется вам в нужное время, и когда её воля в ваших снах будет сильней вашей, вы будете исполнять её приказы. Она унесет вас вглубь и покажет вам нечестивые пропасти, где эти твари обитают. Вы охотно последуете за ней, и это станет вашей гибелью. Она может заманить вас на свои пиршества, которые они устраивают, когда находят еду на месте кораблекрушений. И вы будете жить с таким безумием во сне, потому что она будет править вами. А затем, когда вы станете достаточно слабым, у неё будет своё желание. Морская тварь захватит ваше тело и ещё раз выйдет на землю. А вы спуститесь во тьму, где однажды пребывали во сне, навсегда. Если я не ошибаюсь, вы уже видели достаточно, чтобы понять, что я говорю правду. Я думаю, что этот ужасный момент не так уж далёк, и я предупреждаю вас, что в одиночку вы не можете даже надеяться противостоять злу. Только с помощью вашего дяди и меня…

Доктор Ямада встал. Он двинулся вперёд и столкнулся с ошеломлённым молодым человеком лицом к лицу. Понизив голос, доктор спросил: — В ваших снах… тварь уже целовала вас?

На мгновение в комнате воцарилась полная тишина. Дин открыл рот, чтобы ответить, а затем в его мозгу словно прозвучало странное, краткое предупреждение. Оно прозвучало как тихий шум моря в ракушке, и Дина охватило смутное чувство тошноты.

Почти безвольно он услышал, как сам сказал: «Нет».

Смутно, как будто на невероятно большом расстоянии, он увидел, как Ямада сделал глубокий вдох, словно удивляясь. Затем японец сказал: — Это хорошо. Очень хорошо. Теперь послушайте. Ваш дядя скоро будет здесь. Он арендовал специальный самолет. Вы побудете моим гостем, пока он не приедет?

Кажется, комната потемнела перед глазами Дина. Форма японца отступала вдаль и уменьшалась. Через окно донёсся звук прибоя, и он прокатился волнами через мозг Дина. В плеск волн проник тонкий, настойчивый шёпот.

— Прими, — пробормотал он. — Прими!

И Дин услышал, как его голос принял приглашение Ямады.

Казалось, что Дин был неспособен к последовательному мышлению. Этот последний сон преследовал его, а тут ещё и тревожные истории доктора Ямады… он был болен… вот и всё! — очень болен. Теперь он очень хотел спать. Поток тьмы, казалось, омыл и поглотил Дина. Он с благодарностью позволил ему проскользнуть через уставшую голову. Ничего не было, кроме темноты, и неустанного плеска неспокойных волн.

И все же Дин, казалось, странным образом знал, что он все ещё был какой-то внешней частью себя — сознанием. Он каким-то образом осознал, что вместе с доктором Ямадой вышел из дома, сел в машину и долго ехал. Дин был с этим странным, внешним, другим я — небрежно разговаривал с доктором; входил в его дом в Сан-Педро; пил; ел. И всё это время его душа, его истинное существо, было похоронено в волнах черноты.

Наконец-то кровать. Прибой снизу, казалось, влился в черноту, охватившую его мозг. Теперь прибой говорил с Дином, когда тот незаметно встал и вылез из окна. Падение сильно потрясло его внешнюю сущность, но он оказался на земле снаружи дома без травм. Он держался в тени, пока полз на пляж. Чёрные, голодные тени, похожие на темноту, бушевали в его душе.

3. Три ужасных часа

С потрясением он снова стал ещё раз сам собой — полностью. Холодная вода сделала это; вода, в которой он обнаружил себя плавающим. Он был в океане, носился на серебристых волнах, как молния, которая иногда мелькала над головой. Он слышал гром, чувствовал уколы дождевых капель. Не задумываясь о внезапном переходе, он плавал, как бы полностью осознавая какое-то незапланированное место назначения. Впервые за весь месяц он чувствовал себя полностью живым, по-настоящему самим собой. Дин испытывал дикий восторг, игнорирующий все факты; он больше не заботился о своей недавней болезни, о странных предостережениях своего дяди и доктора Ямады, и не беспокоился о неестественной темноте, которая ранее затмевала его разум. На самом деле ему больше не приходилось думать — это было так, словно все его движения кем-то направлялись.

Теперь он плыл параллельно пляжу, и с необычной отрешённостью заметил, что буря утихла. Бледное, похожее на туман свечение висело над бегущими волнами, и, казалось, манило Дина к себе.

Воздух был холодным, как вода, и волны были высокими, но Дин не испытывал ни холода, ни усталости. И когда он увидел тварей, ожидающих его на скалистом пляже прямо впереди, он потерял всякое восприятие себя в крещендо нарастающей радости.

Это было необъяснимо, ибо они были творениями его последних и самых диких кошмаров. Даже сейчас он не видел их явно, словно они занимались серфингом, но их смутные очертания мрачно напоминали о прошлом ужасе. Существа были похожи на тюленей: большие, в форме рыб, раздутые монстры с мясистыми, бесформенными головами. Эти головы опирались на столбчатые шеи, которые извивались так же легко, как змеи, и Дин без каких-либо ощущений, кроме странного чувства узнавания, заметил, что головы и тела существ были выбелены морем.

Вскоре он стал плавать среди них — с особой и тревожной лёгкостью. Внутренне он удивлялся, с оттенком своего прежнего чувства, что сейчас, по крайней мере, он нисколько не ужасается этим морским зверям. Вместо этого он чувствовал нечто вроде родства, он слушал их странные низкоголосые ворчания и кудахтанье — слушал и понимал.

Он знал, что они говорили, и не удивлялся этому. Он не испугался того, что услышал, хотя эти слова могли бы вызвать ужас в его душе в предыдущих снах.

Он знал, куда они идут, и что они собираются делать, когда вся группа снова направилась в океан, но Дин не боялся. Вместо этого он почувствовал странный голод при мысли о том, что должно было произойти, о голоде, который побуждал его взять на себя инициативу, поскольку твари с буйной стремительностью скользили по чернильным водам к северу. Они плыли с невероятной скоростью, но это было за несколько часов до того, как океанское побережье замаячило во мгле, осветившись ослепительной вспышкой с берега.

Сумерки сгустились в настоящую темноту над водой, но свет на побережье ярко горел. Казалось, это произошло из-за грандиозного крушения в волнах недалеко от берега. Огромный каркас плыл по воде, как скомканный зверь. Вокруг него были лодки и плавающие вспышки света, которые показывали берег.

Как бы инстинктивно, Дин с группой существ позади него направились к тому месту. Они скользили быстро и тихо, их слизистые головы сливались с тенями, к которым они жались, кружа вокруг лодок и направляясь к большой смятой форме. Теперь она вырисовывалась над ними, и Дин видел, как отчаянно дрогнули руки человека, когда он оказался под водой. Колоссальная масса, из которой они прыгали, была развалиной из скрученных балок, в которых Дин мог проследить искажённые контуры смутно знакомой формы.

И теперь, с любопытной незаинтересованностью, он лениво плавал, избегая огней, подпрыгивающих над водой, наблюдая за действиями своих спутников. Они охотились на свою добычу. Плотоядные морды глазели на утопающих, а сухопарые когти выхватывали тела из темноты. Всякий раз, когда человек мелькал в тени, докуда ещё не добрались спасательные лодки, одна из морских тварей хитро подманивала жертву.

Через некоторое время они повернулись и медленно уплыли. Но теперь многие из существ сжимали ужасный трофей на своей плоской груди. Бледные белые конечности тонущих людей волочились в воде, когда похитители несли их в темноту. Под аккомпанемент низкого, отвратительного смеха твари плыли прочь, отступая от берега.

Дин плыл вместе с остальными. Его сознание снова оказалось в тумане замешательства. Он знал, кем являются эти водные существа, и всё же он не мог назвать их. Он наблюдал, как эти ненавистные ужасы ловят обречённых людей и тянут их вглубь, но не вмешивался. Что случилось? Даже сейчас, когда он плавал с пугающей ловкостью, он чувствовал зов, что не мог полностью понять — зов, на который отвечало его тело.

Гибридные твари постепенно расходились. С жуткими всплесками они исчезали под поверхностью студёных черных вод, утягивая с собой ужасно вялые тела, волоча их вниз, в самую непроглядную темноту, выжидающую внизу.

Они были голодны. Дин знал это, не думая. Он плыл вдоль побережья, подталкиваемый своим странным позывом. Вот и всё: он был голоден.

И теперь он направлялся за едой.

* * *

Часы неуклонного движения на юг. Затем знакомый пляж, а над ним — освещённый дом, который Дин узнал — его собственный дом на утёсе. Теперь там какие-то фигуры спускались по склону; двое мужчин с фонарями спешили к пляжу. Он не должен позволять им видеть себя — почему, он не знал, но они не должны. Он пополз вдоль берега, держась близко к краю воды. Несмотря на это, он, казалось, двигался очень быстро.

Мужчины с фонарями оказались теперь на некотором расстоянии позади него. Впереди появился другой знакомый силуэт — пещера. Казалось, он раньше карабкался по этим камням. Он узнавал ямы теней, которые пестрели на скале, и узнал узкий каменный проход, через который он теперь протискивал своё обессиленное тело.

Кто-то там кричит вдалеке?

Тьма и плеск бассейна. Дин пополз вперёд, ощущая, как по его телу струится холодная вода. Настойчивый крик, приглушённый расстоянием, раздался извне пещеры.

— Грэм! Грэм Дин!

Затем сырой запах морского гниения достиг его ноздрей — знакомый, приятный запах. Теперь он знал, где находится. Это была пещера, где в сновидениях морская тварь целовала его. Это была пещера, в которой…

Теперь он вспомнил. Чёрное пятно вырвалось из его мозга, и он всё вспомнил. Его разум преодолел этот пробел, и он снова вспомнил, что пришёл сюда сегодня вечером, прежде чем оказался в воде.

Морелия Годольфо призвала его сюда; сюда её тёмные шёпоты велели ему прийти в сумерках, когда он сбежал с кровати в доме доктора Ямады. Это была песня сирены, морского существа, которая манила его во снах.

Он вспомнил, как она обвилась кольцами вокруг его ног, когда он вошёл в пещеру, как она стремительно подняла своё морское выбеленное тело, пока её нечеловеческая голова не появилась рядом с его собственной. И тогда горячие мясистые губы прижались к нему — отвратительные, слизкие губы вновь поцеловали его. Мокрый, влажный, ужасно жадный поцелуй! Чувства Дина утонули в зле этого поцелуя, потому что он знал, что этот второй поцелуй означает гибель.

«Обитатель моря захватит ваше тело», — говорил доктор Ямада, — а второй поцелуй означал обречённость.

Всё это случилось несколько часов назад!

Дин перебрался в каменную нишу, чтобы не мокнуть в бассейне. Пока он это делал, то впервые взглянул на своё тело в ту ночь — взглянул вниз с помощью извивающейся шеи на форму, в которой пребывал в течение трёх часов в море. Он увидел чешую, как у рыбы, шероховатую белизну слизистой кожи, увидел испещрённые венами жабры. Затем он посмотрел в воду бассейна так, чтобы увидеть отражение своего лица в тусклом лунном свете, который просачивался сквозь трещины в скалах.

Он увидел всё…

Его голова опиралась на длинную рептильную шею. Это была антропоидная голова с плоскими контурами, которые были чудовищно нечеловеческими. Глаза были белые и выпуклые; они были похожи на остекленевшие глаза утопленника. Не было носа, а центр лица был покрыт клубком червивых синих щупалец. Рот выглядел хуже всего. Дин увидел бледные, белые губы на мёртвом лице — человеческие губы. Губы, которые поцеловали его. А теперь они были его собственными!

Он был в теле злобной морской твари — морской твари, которая когда-то укрывала душу Морелии Годольфо!

В тот момент Дин с радостью встретил бы смерть, потому что абсолютный, богохульный ужас его открытия был слишком велик, чтобы его можно было вынести. Теперь он понял, о чём были его сны, понял легенды; он узнал истину и заплатил за неё чудовищную цену. Он живо вспомнил, как пришёл в сознание в воде и выплыл навстречу тем — другим. Он вспомнил большой чёрный каркас, с которого лодки подбирали тонущих людей — обломки от крушения на воде. Что говорил ему Ямада? «Когда происходит кораблекрушение, они спешат туда, как стервятники на пир». И теперь, наконец, Дин вспомнил, что ускользнуло от него той ночью — чем была эта знакомая форма на поверхности воды. Это был разбившийся дирижабль. Дин вместе с другими тварями приплыл к месту крушения, и они забрали людей… Три часа! Боже! Дин очень хотел умереть. Он оказался в морском теле Морелии Годольфо, и это было слишком большое зло, чтобы жить дальше.

Морелия Годольфо! Где она сейчас? И где его собственное тело, форма Грэма Дина?

* * *

Шуршание в тёмной пещере позади него провозгласило ответ. Грэм Дин увидел себя в лунном свете — увидел своё тело, линию за линией. Согнувшись, оно прокрадывалось мимо бассейна, пытаясь незаметно скрыться.

Длинные плавники Дина двигались быстро. Его родное тело обернулось.

Было ужасно для Дина видеть своё отражение там, где не было зеркала; ещё страшнее было видеть, что на родном лице больше не было его глаз. Хитрый, насмешливый взгляд морского существа всматривался в Дина из-под своей новой маски; это были древние, злые глаза. Псевдочеловек зарычал и попытался отскочить в темноту. Дин погнался за ним на четвереньках.

Он знал, что должен сделать. Это морская тварь — Морелия — она взяла его тело во время последнего зловещего поцелуя, точно так же, как она заставила Дина поцеловать её, но она ещё не восстановила свои силы, чтобы выйти в мир. Вот почему Дин обнаружил, что она ещё в пещере. Теперь, однако, ей придётся уйти, и его дядя Майкл никогда не узнает. Мир также никогда не узнает, какой ужас хотел выйти на поверхность — пока не стало слишком поздно. Дин, его собственная трагическая форма, ненавистная ему сейчас, знала, что он должен делать.

Целенаправленно двигая своим насмешливым телом Дин, загнал врага в скалистый угол. В ледяных глазах Морелии появился испуг…

Послышался какой-то звук, заставивший Дина повернуть свою рептильную шею. Своими стекловидными рыбьими глазами он увидел лица Майкла Ли и доктора Ямады. С фонарями в руках они вошли в пещеру.

Дин знал, что они будут делать, и больше не заботился о них. Он приблизился к человеческому телу, в котором находилась душа морского зверя; крепко сжал его своими ластами и впился зубами в его белую шею.

За своей спиной Дин услышал крики, но ему было всё равно. Он должен был совершить искупление. Краем глаза он увидел ствол револьвера, когда он сверкнул в руке Ямады.

Затем раздались два всплеска огненного пламени, и к Дину пришло забвение, которого он жаждал. Но он умер счастливым, потому что искупил чёрный поцелуй.

Даже умирая, Грэм Дин сжимал клыками своё человеческое горло, и его сердце наполнялось покоем, так как он видел, что и его родное тело умирает…

Его душа вернулась домой в третьем, зловещем поцелуе Смерти.

Перевод: А. Черепанов

Май-Июнь, 2018

Куколка

Robert Bloch. «The Mannikin», 1937.

Сразу должен оговориться: я не очень уверен, что история, которую собираюсь рассказать, произошла на самом деле. Может быть, весь этот кошмар мне просто приснился, а если это был сон наяву, то, очевидно, это было первым симптомом страшного психического расстройства. Сам же я, конечно, не вижу причин сомневаться в истинности собственных ощущений. Что знаем мы, в конце концов, о реальной картине жизни на Земле?

Чудовищные уродства, мерзкие извращения, в которые разум отказывается верить, — все это существует, живет рядом с нами. С каждым годом в копилке открытий — научных ли, географических или философских — накапливаются все новые и новые факты, подтверждающие так или иначе одну простую истину: мир наш, оказывается, совсем не таков, каким мы его, в наивной слепоте своей, вообразили. С некоторыми из нас время от времени происходят странные вещи, в результате чего каждый раз завеса перед неведомым чуточку приподнимается. И выясняется: дикий, невообразимый ужас — здесь, совсем рядом! Позвольте, а есть ли вообще у человека основания полагать, будто выдуманный им «окружающий мир» существует реально?

Впрочем, судьба посвящает в страшную тайну лишь одного из миллиона, оставляя гигантские массы людей в блаженном неведении. То и дело слышим мы о пропавших без вести путешественниках, об ученых, сгинувших вдруг бесследно, — и тут же, не моргнув глазом, объявляем безумцем смельчака, который, чудом вернувшись в нашу реальность, осмеливается рассказать миру о том, что он увидел за ее пределами. Многие в такой ситуации предпочитают помалкивать, и вряд ли стоит тому удивляться. Так и живет человечество, не подозревая о том, что поджидает его совсем рядом, за порогом привычного бытия.

Мрак этот понемногу просачивается в нашу жизнь: то и дело слышим мы разговоры о каких-то морских чудовищах и подземных тварях, вспоминаем легенды о карликах и гигантах, читаем научные сообщения о случаях противоестественного зачатия и рождения. Войны, эпидемии, голод — все это пробивает брешь в незримой стене: черная гидра кошмара выползает из-под фальшивого фасада человеческой сути, и тогда узнаем мы о людоедстве и некрофилии, о гуллях, пожирающих трупы, о гнусных ритуалах жертвоприношений, о маниакальных убийствах и преступлениях, оскверняющих само имя Бога.

Сейчас, размышляя о том, что довелось мне пережить самому, сравнивая свой собственный опыт с рассказами других таких же невольных очевидцев, я начинаю опасаться за собственный разум. Поэтому, если можно только придумать сколько-нибудь правдоподобное объяснение всей этой истории, я молю Господа: пусть же кто-то это сделает, и как можно скорее!

Доктор Пирс говорит, что я нуждаюсь в полном покое. Он-то, кстати, и предложил мне изложить свои воспоминания на бумаге, надеясь, очевидно, хотя бы таким образом остановить нарастающий поток ужаса, который вот-вот, кажется, настигнет меня и поглотит навсегда. Но нет покоя в душе моей и не будет его до тех пор, пока я не узнаю всей правды или пока не встретится на моем пути человек, который сумеет раз и навсегда убедить меня в том, что все эти страхи не имеют под собой абсолютно никаких оснований.

К тому моменту, когда я оказался в Бриджтауне, нервы мои, признаться, были уже порядком расшатаны. Последний год в колледже отнял у меня много сил, так что из тисков изнуряющей учебной рутины я вырвался с неописуемым облегчением. Убедившись в том, что успех нового лекционного курса по меньшей мере на год обеспечил мне достаточно прочное положение на факультете, я решил наконец взять долгожданный отпуск, а все мысли, так или иначе связанные с академической деятельностью, разом выбросить из головы.

Чем соблазнил меня Бриджтаун в первую очередь, так это озерцом — идеальным, судя по всему, местечком для ловли форели. В том ворохе рекламной макулатуры, которую я не преминул заранее проштудировать, этому тихому и скромному сельскому курорту не было посвящено ни строчки, а случайно попавшийся мне на глаза проспектик не сулил заезжему счастливцу ни площадок для гольфа, ни трасс для конной выездки, ни открытых плавательных бассейнов. О званых ужинах, грандиозных балах и духовых оркестрах «на восемнадцать персон» здесь также не было сказано ни слова. Окончательно обезоруженный отсутствием даже упоминания о «великолепии лесных и озерных пейзажей», украшающих этот «райский уголок, затерявшийся на Земле благодаря чудесной ошибке природы», или о «лазурных небесах и изумрудных чащах», предлагавших, как водится, зачарованному путешественнику «вкусить эликсир вечной юности», ни много ни мало — я собрал свою коллекцию курительных трубок, упаковал саквояж и, забронировав телеграммой номер в отеле, отправился в путь.

Первые впечатления о Бриджтауне в полной мере оправдали мои ожидания. До сих пор с умилением вспоминаю я эту невзрачную деревушку, расположившуюся на берегу озера Кейн — чудом уцелевший осколок минувшей эпохи, островок давно позабытой всеми чистой, здоровой жизни, — и ее жителей, тихих и скромных людей, ничуть не испорченных тлетворным духом цивилизации. Ни тракторов с автомобилями, ни вообще какой-нибудь техники я здесь не заметил; несколько телефонных будок да проходящее в стороны шоссе — вот, похоже, и все, что связывало Бриджтаун с внешним миром. Да и приезжих тут было немного — в основном охотники да рыбаки. Главное, не видно было ни живописцев, ни разного рода «эстетов» — дилетантствующих и профессиональных, — имеющих прескверное обыкновение наводнять в летние месяцы самые благодатные уголки природы. Впрочем, тут бы, наверное, такую публику и терпеть не стали: местные жители, при всей своей необразованности, обладают природной проницательностью и малейшую фальшь в человеке чувствуют за версту. Что ж, лучшего места для отдыха трудно было и пожелать.

В трехэтажной гостинице под названием «Гейнс-хаус», расположившейся на берегу почти у самой воды, всеми делами заправлял Абессалом Гейнс, седовласый джентльмен старой закалки, чей отец, как я слышал, поднимал здесь рыбный промысел еще в шестидесятых годах прошлого века. Нынешний владелец дома если и был знатоком этого дела, то явно лишь в потребительской его части. Светлые, просторные комнаты, обильная пища — плод кулинарных изысканий вдовствующей сестры Гейнса и верной его помощницы, — все это и многое другое давно уже превратило «Гейнс-хаус» в рыбацкую мекку.

Полностью удовлетворенный первыми впечатлениями, я приготовился в предвкушении исключительного времяпрепровождения расслабиться, как вдруг: во время первой же прогулки по деревенским улочкам лицом к лицу столкнулся с Саймоном Мальоре.

Впервые мы с ним встретились на втором семестре во время моего пребывания в колледже, и с первых же минут знакомства молодой человек этот произвел на меня неизгладимое впечатление, причем отнюдь не только своей внешностью. Впрочем, выглядел Саймон действительно более чем своеобразно: высокий рост и необыкновенная худоба, широченные плечи и безобразно искривленная, уродливая спина резко выделяли его из общей студенческой массы. Мальоре не был, по-видимому, горбуном в привычном смысле этого слова, но из-под левой лопатки его выпирал какой-то опухолевидный нарост, отчего туловище казалось переломленным пополам. Как ни пытался бедняга скрыть свой природный дефект, все было безрезультатно.

В остальном же Саймон Мальоре производил необычайно приятное впечатление. У него были черные волосы, серые глаза, нежная белая кожа и в целом благороднейший облик яркого представителя лучшей части мыслящего человечества.

Незаурядным умом своим прежде всего и поразил меня Саймон с первых же минут нашего знакомства. Литературные работы его были не просто блестящи — они поражали удивительной законченностью логических построений, поистине божественным полетом мысли. В поэтическом творчестве наш странный студент, правда, явно шел на поводу у собственного, несколько болезненного, воображения, но уж по крайней мере, сказочные образы, рожденные его мрачной фантазией, никого не могли оставить равнодушным. Одно из стихотворений Мальоре, «Ведьма повешена», удостоилось ежегодной премии фонда Эджуорта, несколько других осели в различных частных антологиях.

В общем, обладатель столь незаурядного таланта, разумеется, заинтриговал меня необычайно. Сам он, впрочем, все мои попытки к сближению встречал с прохладцей, явно давая понять, что любому обществу предпочитает уединение, и долгое время я никак не мог уразуметь, чем же вызвана такая замкнутость — своеобразием ли характера или, может быть, болезненным осознанием физической ущербности.

Саймон снимал квартиру в несколько комнат и, судя по всему, явно не был стеснен в средствах. Отношений с товарищами по учебе он почти не поддерживал, хотя в любой компании был бы, конечно, принят с радостью: всех восхищали в нем живой ум, изысканные манеры и не в последнюю очередь выдающиеся познания в различных областях литературы и искусства. Время шло, и барьер его природной застенчивости стал давать первые трещины. Постепенно мне удалось завоевать расположение своего талантливого студента, и очень скоро мы стали встречаться у него на квартире, коротая вечера в долгих беседах. Тут-то я впервые узнал о непоколебимой вере Саймона в оккультные науки, в магическую силу тайного знания. Кое-что рассказал он мне и о своих итальянских предках (один из них, если не ошибаюсь, был приближенным Медичи): все они перебрались в Америку в незапамятные времена, спасаясь от преследования инквизиции. Патологический интерес к черной магии, судя по всему, перешел к моему другу по наследству. Постепенно я стал узнавать и о собственных его изысканиях в тех областях знания, которые принято считать запретными. Оказалось, например, что сюжеты рисунков, которыми была буквально усеяна вся его квартира, были заимствованы им из сновидений; не менее удивительные образы нашли свое воплощение в глине. Что же касается книг — старых и в большинстве своем очень странных, — то они здесь занимали практически все полезное пространство. Из знакомых мне названий я отметил «Поедание мертвых в гробах» Рантфа издания 1734 года, бесценный греческий перевод «Субботней Каббалы», датированный 1686 годом, «Комментарий к чернокнижию» Майкрофта и скандально нашумевшую в свое время «Тайны червя» Людвига Принна.

Осенью 1933 года отношения наши были внезапно прерваны известием о смерти его отца. Даже не попрощавшись со мной, Саймон оставил колледж — как оказалось впоследствии, навсегда — и спешно отбыл на Восток. Неизгладимый след оставили в душе моей эти несколько лет нашей странной дружбы: за это время я успел не только проникнуться глубоким уважением к Саймону Мальоре, но и всерьез заинтересоваться его творческими планами, которые были, кстати сказать, весьма обширны: он собирался всерьез приступить к изучению истории колдовских культов Америки, а также продолжать работу над романом, художественными средствами вскрывающим суть такого явления, как суеверие, и исследующим механизм действия суеверия на человеческую психику. Увы, за все это время Саймон не написал мне ни строчки, и вплоть до этой случайной встречи на деревенской улочке Бриджтауна я не имел ни малейшего представления о том, как сложилась дальнейшая судьба моего друга.

Мальоре окликнул меня первым, иначе мы бы, наверное, разминулись. Он изменился неузнаваемо: постарел, весь как-то сник, я бы сказал, опустился. Лицо осунулось и побледнело; тень от черных кругов, что пролегли под глазами, запала, казалось, глубоко внутрь, в самый взгляд. Саймон протянул руку, и я с ужасом увидел, как дрожит его ладонь, как напряглось искаженное нервной гримасой лицо. В привычной своей великосветской манере он осведомился о моем здоровье, но голос его прозвучал неожиданно глухо и слабо.

Объяснив в двух словах причину своего появления в Бриджтауне, я с нетерпением стал его расспрашивать. Выяснилось, что после смерти отца он живет здесь, в фамильном особняке, напряженно работает над новой книгой и очень надеется на то, что усилия его будут в конечном итоге вознаграждены. Впрочем, уже через несколько минут, сославшись на усталость, Саймон извинился за свой неряшливый вид и недвусмысленно подвел под нашим разговором черту: хотелось бы, мол, побеседовать пообстоятельней, но в ближайшие дни он будет занят; на следующей неделе, может быть, он сам заглянет ко мне в гостиницу, а пока должен бежать: нужно успеть еще в лавку, купить бумагу…

Распрощавшись с какой-то странной поспешностью, Саймон повернулся, чтобы уйти. В этот момент я случайно взглянул на его спину и замер, будто пораженный током: горб вырос чуть ли не вдвое! Но что могло послужить причиной столь разительных перемен — неужели одна только изнурительная работа? При мысли о саркоме у меня мороз пошел по коже.

По дороге в отель я не переставая думал о странной встрече. Более всего поразила меня в Саймоне крайняя истощенность. То, что работа над новой книгой самым пагубным образом сказалась на его здоровье, сомнений не вызывало: должно быть, выбор темы также не способствовал сохранению душевного равновесия. Замкнутый образ жизни, постоянное нервное перенапряжение — похоже, все это привело моего друга на грань катастрофы. Я твердо решил взять над ним опекунство; для начала следовало навестить его, причем немедленно, не дожидаясь приглашения, а потом — потом что-то предпринимать. И чем скорее, тем лучше.

Вернувшись в гостиницу, я решил разузнать у старого Гейнса все, что тому известно о Саймоне Мальоре: о его работе и жизни здесь, может быть, даже о причинах внезапно происшедших с ним перемен. История, рассказанная хозяином гостиницы, признаться, застала меня врасплох. По его словам выходило, будто уже одно только имя Мальоре повергает жителей в трепет, а последнего из них, «мастера Саймона», здесь боятся особенно.

За этой семьей, одной из самых богатых в округе, закрепилась поистине зловещая репутация. Род Мальоре, если верить молве, сплошь состоял из колдунов и ведьм. Темные делишки свои они, конечно, изо всех сил скрывали от посторонних глаз, ну да разве в деревне что-нибудь утаишь…

Похоже, мир не знал еще такого Мальоре, которого природа не наградила каким-нибудь физическим недостатком. Одни из них появлялись на свет Божий с ужасными кожными наростами на лице, другие — с вроденной косолапостью. Никталопов, то есть тех, кто видит ночью не хуже, чем днем, среди них было великое множество, а уж о пресловутом «дурном глазе» вряд ли стоит и говорить. В роду Мальоре было двое карликов; впрочем, хватало и горбунов: до Саймона таким увечьем страдали по меньшей мере еще двое — его отец и прапрадед.

О скрытности Мальоре здесь слагались легенды, немало разговоров ходило и о кровосмесительных браках. Все это — по мнению местных жителей (которое Гейнс безоговорочно разделял) — свидетельствовало об одном: семейка явно знается с нечистой силой. Если нужны доказательства — пожалуйста. Почему, скажите на милость, Мальоре с первых дней своего пребывания здесь чурались односельчан и почти не выходили из своего дома? Чем объяснить тот факт, что никого из них ни разу не видели в церкви? И что за сила выгоняет их из дому по ночам, когда порядочному человеку полагается спать сном праведным?.. Нет, неспроста все это. Знать, скрывают они что-то в своем особняке, страшатся какой-то огласки. Говорят, все у них там сплошь завалено богопротивными книгами. А еще ходят слухи, будто не по своей воле уехали они из той заморской страны, а изгнали их оттуда за какие-то страшные злодеяния: И потом, больно вид у них подозрительный: не иначе, и здесь замышляют что-то недоброе: Ну да, так оно и есть, скорее всего!..

Разумеется, никаких конкретных претензий предъявить Мальоре никто не мог. История не занесла в эту глушь ни вируса «охоты на ведьм», ни повальных эпидемий бесовской одержимости. Тут не слыхали ни о «лесных алтарях», ни об «оживающих» время от времени персонажах индейских мифов — тех, что призрачными монстрами кое-где разгуливают еще по чащобам. В Бриджтауне не пропадал скот, не исчезали люди — одним словом, не происходило ничего такого, в чем можно было бы прямо обвинить ненавистных пришельцев. И тем не менее семья Мальоре была окружена стеной суеверного страха. Наследника вымирающего рода здесь почему-то боялись особенно.

Судьба невзлюбила Саймона с первых же минут его жизни. Мать мальчика умерла во время родов, причем акушеров к ней пришлось вызывать из города: местные эскулапы все как один отказались иметь дело с ужасной семьей. Каким-то чудом младенец выжил, но несколько лет его никто не видел: лишь много позже жители деревни узнали, что отец с братом сумели-таки выходить бедолагу.

Когда Саймону исполнилось семь лет, его отправили в частную школу, и в Бриджтауне он вновь появился пять лет спустя, сразу же после смерти дяди. Местные знатоки утверждали, будто тот скончался от внезапного помрачения ума: не намного более определенным был и официальный диагноз: смерть, согласно ему, наступила от кровоизлияния в мозг вследствие опять-таки какого-то необъяснимого приступа.

Саймон рос на редкость симпатичным мальчуганом; поначалу бугорок под лопаткой почти не был виден и, судя по всему, не беспокоил его. Через несколько недель после первого своего приезда мальчик опять уехал в школу и появился здесь вновь лишь два года назад, спустя несколько дней после смерти отца…

Долгие годы старик прожил в огромном пустом доме совершенно один. Тело его обнаружили случайно: проходивший мимо разносчик заглянул ненароком в раскрытую дверь и остолбенел: в огромном кресле сидел мертвец, с лицом, искаженным нечеловеческим ужасом, с остановившимся взглядом, вперившимся в пустоту. Перед покойником лежала книга в железном окладе, страницы которой были испещрены неведомыми письменами. Прибывший вскоре доктор объявил, не долго думая, что смерть наступила вследствие сердечного приступа. Но разносчик, видевший ужас в остекленевших глазах Джеффри Мальоре, успел взглянуть краем глаза на какие-то нехорошие, странно волнующие рисунки и потому имел на этот счет свое особое мнение. Ничего в комнате рассмотреть ему толком не удалось, поскольку очень скоро здесь объявился Мальоре-младший.

Сообщить Маймону о смерти отца к тому времени еще не успели, так что его приезд поверг присутствующих в состояние шока. В ответ на все расспросы юноша, ко всеобщему изумлению, извлек из кармана письмо двухдневной давности, в котором отец сообщал сыну о предчувствии скорой кончины и просил поторопиться с приездом. Судя по всему, форма послания была продумана заранее, и тщательно подобранные фразы заключали в себе помимо очевидного еще и какой-то скрытый смысл; этим только и можно было объяснить тот весьма странный факт, что молодой человек не затруднил себя никакими расспросами об обстоятельствах смерти Мальоре-отца.

Похороны прошли тихо. По семейной традиции тело было погребено в подвальном склепе. Зловещие события, предшествовавшие возвращению Саймона в родные пенаты, само необъяснимое его появление — все это встревожило местных жителей не на шутку. Тучи страха и подозрений сгустились над старым особняком. Увы, в дальнейшем не произошло ничего, что хоть как-то помогло бы их развеять.

Саймон остался жить в доме один, без прислуги, не предпринимая ни малейших попыток сблизиться с кем-либо из соседей. Если он и появлялся иногда в деревне, то лишь для того, чтобы купить продуктов (в основном рыбы и мяса, причем, как было замечено, в изрядных количествах), загрузить их в автомобиль и снова скрыться в своей цитадели. Время от времени Саймон останавливался у аптеки и покупал снотворное. В разговоры при этом он ни с кем не вступал, на вопросы отвечал кратко и неохотно.

По деревне прошел слух, будто бы юный Мальоре заперся в доме и пишет книгу (уровень образованности молодого человека, по-видимому, даже у недругов сомнений не вызывал). Между тем Саймон стал появляться на людях все реже. С внешностью его стало происходить нечто странное, и это немедленно сделалось предметом оживленнейших обсуждений в округе.

Во-первых, стал расти горб. Саймон носил теперь очень просторный плащ и передвигался с большим трудом, низко согнувшись, будто под тяжестью непосильной ноши. Сам он к врачам не обращался, а о чем-то спросить юношу или просто дать ему добрый совет никому, по-видимому, в голову не приходило. Во-вторых, Саймон стал буквально стареть на глазах, внешностью все более напоминая покойного дядюшку Ричарда. Все чаще в глазах его стало появляться характерное для никталопии фосфоресцентное свечение, что еще в большей степени подогрело любопытство местных обывателей. Вскоре невероятные слухи стали обрастать еще более невероятными фактами.

Саймон стал вдруг приходить на отдаленные фермы и приставать к хозяевам — людям в основном почтенного возраста — со странными расспросами. По его словам, он пишет книгу об истории фольклора и очень нуждается в местных легендах. Может быть, старожилам известно что-нибудь о здешних колдовских культах, о ритуалах у «лесных алтарей»? не затерялось ли в окрестностях избушки с привидением или просто местечка, пользующегося дурной славой? Не слыхал ли кто такого имени — Ниарлапотеп? А Шуб-Нигуррат? Или известен «Черный посланник»? Все интересовало Мальоре: и миф паскуантогских индейцев о человекозавре и любые упоминания о шабашах ведьм или появлении овечьих трупов со следами, которые свидетельствовали бы о ритуальном убийстве: От таких расспросов у фермеров волосы поднимались дыбом.

Вообще-то отдельные слухи о лесных чудищах сюда доходили — как с северного побережья, так и с восточных склонов; обитатели этих мест любили пошептаться в деревне о кошмарах. Но обсуждать такие вещи вслух, да еще с этим несчастным изгоем, никто, конечно же, не собирался. На вопросы свои Мальоре получал в лучшем случае уклончивые, а в худшем — просто грубые ответы. Впрочем, и старожилов можно было понять: загадочные визиты эти производили на них крайне неприятное впечателние.

Слухи о похождениях горбуна мигом облетели округу. Самую сногсшибательную историю поведал своим друзьям старый фермер по фамилии Тэтчертон, чей дом стоял на отшибе у западного берега, вдали от шоссе. Как-то вечером он услышал стук в дверь: на пороге стоял Мальоре. Вынудив не слишком обрадованного хозяина пригласить его в гостиную, молодой человек принялся расспрашивать его о каком-то старом кладбище, якобы затерявшемся поблизости. По словам старика, Мальоре был близок к истерике и нес нескончаемую слезливую ахинею о «тайнах могилы» и «тринадцатом соглашении», о «пиршествах Альдера», «песнопениях Доэля» и тому подобной мистической чепухе. Что-то такое говорил он о «ритуале Отца Йинга», да еще о неких «церемониях», якобы имевших место неподалеку от кладбища, упомянул несколько конкретных, но совершенно незнакомых имен. Саймон задавал вопрос за вопросом: не замечалось ли в этих местах пропажи овец, не слышны ли в зарослях «манящие голоса», — пока не получил от хозяина на все вопросы сразу резкий отрицательный ответ. Кончилось дело тем, что Тэтчертон запретил незваному гостю появляться здесь впредь, а тому очень хотелось, оказывается, еще и при свете дня осмотреть окрестности.

Горбун вспыхнул и готов был уже ответить резкостью, как вдруг с ним произошло нечто странное. Он побледнел, согнулся в три погибели, пробормотал что-то, похожее на извинения, и, пошатываясь побрел к двери. Со стороны могло показаться, будто у парня начались колики. Но то, что увидел в этот момент Тэтчертон, лишило его дара речи. Горб на спине у Мальоре шевелился — да, да, ерзал, бился в конвульсиях, будто спрятанный под плащом зверек! В ту же секунду гость резко повернулся и попятился к двери, как рак, надеясь, очевидно, хотя бы так скрыть от посторонних глаз необъяснимые движения под своей одеждой. Затем бросился за порог, по-обезьяньи припустил по дорожке и, доскакав до машины, каким-то невероятным манером плюхнулся на сиденье. Через секунду автомобиля и след простыл, а Тэтчертон так и остался стоять столбом, заранее предвкушая тот эффект, который произведет завтра его рассказ на приятелей.

С этого момента Мальоре вообще перестал появляться в деревне. Разговоры о нем здесь, впрочем, не прекращались, и все в конечном итоге сошлись на том, что, кто бы ни был на самом деле этот горбун, благоразумнее всего будет держаться от него подальше. Вот и все в общих чертах, о чем рассказал мне старый Гейнс. Выслушав его очень внимательно, я тут же поднялся к себе с тем, чтобы как следует поразмыслить над этой историей.

О том, чтобы безоговорочно принять сторону местных жителей, для меня, разумеется, не могло быть и речи. Наоборот, жизненный опыт подсказывал мне, что «факты» эти в большинстве своем попросту выдуманы. Такова психология любой сельской общины: тут все, сколько-нибудь отличное от общепринятого, воспринимается с подозрением.

Да. семья Мальоре издавна жила в своем доме уединенно и замкнуто — и что из этого? Любая группа иммигрантов на их месте повела бы точно так же. Дурная наследственность? Несомненно! Но кто сказал, что это — прямое следствие общения с нечистой силой? Сколько же таких «колдунов», чьим единственным «преступлением» перед обществом был какой-нибудь физический недостаток, стали жертвами человеческой темноты и невежества! Кровосмешение? Не исключено. Но кто бросит камень в этих несчастных, всюду вне стен своего дома встречавших только ненависть да еще страх? И какое все это имеет отношение к черной магии? Семьи отверженных — не редкость в сельской глубинке, и, уж конечно, участь эта выпадает отнюдь не только на долю приезжих.

Странные книги? Охотно верю. Никталопия? Почему бы нет: явление это прекрасно изучено, встречается у представителей различных народов. Пожалуй, даже вероятность умственного расстройства не следовало бы сбрасывать со счетов: человеческий разум под гнетом одиночества особенно беззащитен: да нет же! У Саймона светлая голова. Просто в своем увлечении оккультизмом он зашел слишком далеко.

О чем свидетельствует хотя бы тот факт, что в поисках материала для своей новой книги он вздумал обратиться за помощью к местным фермерам? Всего лишь о полном отсутствии жизненного опыта — и только. Откуда было знать бедняге, что эти темные люди с молоком матери впитывают в себя суеверный ужас перед неведомым, что любое отклонение от нормы воспринимается ими как дурной знак?

Впрочем, за всем этим нелепым нагромождением сплетен явственно проглядывала реальность, слишком безрадостная и тревожная, чтобы я мог позволить себе хоть малейшее промедление. Следовало завтра же отправиться к Саймону и поговорить с ним серьезно. Необходимо вырвать его наконец из этой трясины и препоручить толковому специалисту-психиатру. Ему пора кончать с этой треклятой работой, иначе она покончит с ним: она раздавит его — физически и духовно. Окончательно утвердившись в своих намерениях, я спустился к ужину, затем вышел к озеру, чтобы полюбоваться перед сном полной яркой луной и зеркальным великолепием водной глади, после чего вернулся в гостиницу. На следующий день мне предстояло взяться за осуществление намеченного плана.

Особняк Мальоре находился примерно в полумиле от Бриджтауна. Старый запущенный дом как бы зависал на самом краю острого утеса, хмуро уставившись в пустоту огромными дырами черных окон. От одной только мысли о том, как должны выглядеть эти зияющие глазницы в безлунную ночь, мне стало не по себе. Каменное чудовище чем-то очень напоминало летучую мышь: посередине этакой злобной головкой вздымался сдвоенный центральный фронтон; длинные боковые пристройки заостренными крыльями хищно распластались на краю обрыва. Не на шутку растревоженный собственными фантазиями, на всем своем пути по темной аллее, ведущей к дому, я был занят исключительно попытками направить ход мыслей в рациональное русло. Нажимая на кнопку звонка, я был уже совершенно спокоен. В конце концов, меня привело сюда серьезное дело.

Прозрачный звук колокольчика стеклянным эхом рассыпался по извилистым коридорам пустого дома. Откуда-то издалека донеслись шаркающие шаги, затем внутри что-то лязгнуло, дверь отворилась, и в проеме возник силуэт Саймона Мальоре, неясный и зыбкий в сумеречном полумраке.

Вздыбившийся за спиной бугор переломил несчастного надвое, руки повисли по бокам, как плети, но не это поразило меня в первый момент, а его лицо — безжизненно-серая восковая маска — и жуткое зеленоватое свечение глаз, впившихся в меня пустым и холодным кошачьим взглядом. Саймон не узнавал меня. Я стоял перед ним, словно загипнотизированный, не в силах совладать с поднимающейся откуда-то волной необъяснимого отвращения.

— Саймон, я пришел, чтобы…

Губы его раздвинулись и шевельнулись двумя белыми извивающимися червяками; затем медленно раскрылся рот, и оттуда, будто из мерзкой черной норы, полезли наружу слова-слизняки: Или вновь в этом сумрачном мареве подвело меня зрение? Определенно могу утверждать лишь одно: голос, слабым шорохом пронесшийся в тишине, не принадлежал Саймону Мальоре.

— Уходите! — взвизгнул он насмешливым шепотком. — Сегодня я не могу вас принять!

— Но я: я пришел, чтобы:

— Убирайся, глупец! Вон отсюда!

Дверь захлопнулась. Некоторое время я стоял перед ней в полном оцепенении. Ощущение спасительного одиночества: Много бы я дал за него в ту минуту. Но шаг за шагом, до самой деревни незримым образом следовал за мной скрюченный незнакомец: тот, кого еще недавно я считал своим добрым другом по имени Саймон Мальоре.

* * *

Я вернулся в деревню. Все еще не в силах до конца осознать происшедшее и, лишь забравшись под одеяло, стал понемногу приходить в себя. Ну конечно же, в который раз меня подвело мое собственное болезненное воображение. Мальоре серьезно болен. Он явно страдает каким-то нервным расстройством — достаточно вспомнить хотя бы эти его регулярные наезды к местному фармацевту. Как мог я, поддавшись минутной панике, истолковать его поведение столь превратно? Что за детская впечатлительность! Завтра же нужно вернуться, принести извинения и все-таки попытаться уговорить Саймона уехать отсюда; похоже, это его последний шанс: выглядит он отвратительно: ну а эта его дикая вспышка безумия — не более, чем случайный срыв. Нет, как же все-таки он изменился!..

Едва дождавшись рассвета, я снова стал собираться в путь. На этот раз все нездоровые мысли (источником которых наверняка мог стать сам по себе один только вид этого ужасного дома) мне удалось заблаговременно отогнать прочь. Я поднялся по ступенькам и позвонил, настроившись на сугубо деловой разговор.

Дверь мне открыл будто бы совершенно другой человек. Вид у Саймона был по-прежнему изможденный, но голос звучал нормально, от вчерашнего безумного блеска в глазах не осталось и следа. Как-то неуверенно, словно с трудом подбирая слова, он пригласил меня в гостиную и тут же принялся извиняться за тот безобразный приступ, которым так напугал меня накануне. В последнее время, заметил он, такое случается с ним нередко, ну ничего, рано или поздно он непременно уедет отсюда — отдохнет как следует, а там, глядишь, и в колледж вернется.

— Скорей бы только разделаться с книгой. Немного уже осталось…

На этой мысли он как-то странно осекся, спешно переменил тему и принялся вспоминать о разнообразных, никак не связанных друг с другом событиях: заговорил о нашей с ним институтской дружбе, стал вдруг живо интересоваться последними студенческими новостями. Саймон говорил около часа; в том, что он всего лишь тянет время, пытаясь избежать каких-то неприятных для себя расспросов, сомнений быть не могло. С другом моим явно творилось что-то неладное. Каждое слово давалось ему с огромным трудом, голос звенел, наполненный каким-то внутренним напряжением, — казалось, каждую секунду он отчаянно старается в чем-то себя перебороть.

Я поразился мертвенной бледности его лица; взглянул на горб: тело под ним, казалось, съежилось и усохло. Похоже, в недавних своих размышлениях о гигантской раковой опухоли я был не так уж далек от истины…

Пока Саймон, подгоняемый только ему одному понятным беспокойством, продолжал свой сбивчивый монолог, я понемногу огляделся. В гостиной царило запустение: все пространство здесь было заполнено книгами, покрытыми пылью; на столе возвышались груды каких-то бумаг и манускриптов; в углу потолка свил паутину паук.

Улучив минуту, я спросил у Саймона, как продвигается его литературная работа. Ответ прозвучал несколько неопределенно: работает он непрерывно, свободного времени не остается совсем. Впрочем, открытия, сделанные в ходе исследования, сами по себе должны с лихвой оправдать затраченные усилия: одни только находки в области черной магии впишут новую страницу в историю антропологии и метафизики.

Особый интерес, насколько я понял, вызывало у Саймона все, так или иначе связанное с существованием так называемых «родственников» — крошечных «посланников Дьявола» (обычно в образе животного, к примеру, крысы или кошки), которые «состоят» при колдуне или ведьме, либо постоянно обитая на человеческом теле, либо используя его временно, в качестве источника пищи. Значительное место в книге Саймона уделялось исследованию феномена «дьяволова соска», посредством которого опекун и кормит «родственника» собственной кровью.

Исключительное внимание Саймон уделял в книге медицинскому аспекту проблемы; собственно говоря, все свое исследование он попытался провести на строго научной основе. Поэтому такие вещи, как. Скажем, причины гормональных расстройств при так называемой «бесовской одержимости», получат в ней самое полное освещение. Внезапно Саймон умолк, затем признался, что очень устал и хочет отдохнуть.

— Надеюсь, в самое ближайшее время все будет кончено, — добавил он напоследок. — Тогда-то и смогу я наконец уехать отсюда. Безвылазная жизнь в этом доме все же здорово сказывается на состоянии моего здоровья. Всякие видения, провалы памяти — начинаешь уже привыкать к подобным вещам: впрочем, ничего другого пока не остается: сама природа моих исследований требует строжайшего соблюдения тайны. Иногда приходится вторгаться в такие области знания, от которых человеку лучше держаться подальше. Отсюда и постоянное перенапряжение: не знаю, право, надолго ли меня еще хватит. Ну, ничего не поделаешь — это у нас в крови: история семьи Мальоре, как вам, должно быть, известно, с черной магией связана неразрывно: впрочем, хватит об этом.

Саймон сообщил, что даст о себе знать где-то в начале будущей недели. Мы поднялись, и вновь я заметил, как он дрожит — должно быть, от слабости и от необъяснимого возбуждения одновременно. Наконец, согнувшись под тяжестью своей ужасной ноши, Саймон медленно двинулся вперед по длинному холлу; на фоне яркого зарева заката фигура его тут же превратилась в неясную прыгающую тень. Я пригляделся: Саймон действительно шел, содрогаясь всем телом, а плечи его непрерывно дергались вверх-вниз в совершенно независимом от общего движения ритме. На секунду мне показалось, будто этот огромный горб пульсирует какой-то своей, внутренней жизнью. Я вспомнил случай с Тэтчертоном и от внезапного прилива дурноты едва не лишился чувств; затем взял себя в руки: закат за окном, бесчисленные отражения, блики — ну да, снова всего лишь оптический обман!

Лишь только мы подошли к двери, как Мальоре принялся с величайшей поспешностью выпроваживать меня за порог.

— Спокойной ночи! — буркнул он, не подавая руки и содрогаясь, будто от нетерпения.

Несколько секунд я стоял, молча вглядываясь в измученное лицо, смертельно бледное даже в рубиновом ореоле заката. Внезапно с лицом этим произошло нечто странное: черты его исказились мучительной гримасой, в глазах вспыхнул панический ужас. Не успел я пробормотать хоть что-то в ответ, как Мальоре, подобно сломавшейся кукле, резко согнулся; губы его при этом вытянулись в дьявольскую ухмылку. Я весь сжался, ожидая немедленного нападения, но он только рассмеялся — визгливо и злобно. Писклявый голосок этот вонзился мне в мозг острой, витиеватой трелью.

Не успел я раскрыть рот, чтобы что-то сказать, как Саймон вдруг неуклюже шарахнулся назад, и в ту же секунду дверь захлопнулась перед самым моим носом. Я застыл, остолбенев от изумления и ужаса, растерянности: Что же приключилось такое с Мальоре — уж не сумасшедший ли он, в самом деле? Могут ли с абсолютно нормальным человеком происходить подобные превращения?

Ошарашенный и напуганный. Спотыкаясь на каждом шагу от слепящих лучей заходящего солнца, я побрел прочь от этого страшного дома. В голове у меня царил хаос: мысли смешались, растворившись в гулком отзвуке какого-то отдаленного вороньего гвалта.

* * *

Эту ночь я провел в тяжких и беспокойных раздумьях, а наутро пришел к окончательному решению: какой бы срочной ни казалась Саймону его работа, уехать отсюда он должен немедленно, иначе беды не миновать. Не рассчитывая на силу собственных аргументов, я решил действовать наверняка: разыскал доктора Карстерса, практиковавшего в этом районе, и рассказал ему все, подробно остановившись на событиях минувшего вечера. После долгих и очень подробных расспросов он в конце концов полностью согласился с моими выводами; мы решили, что отправимся к Мальоре сейчас же и во что бы то ни стало попытаемся увезти его из старого дома. Я попросил доктора прихватить с собой все необходимое для срочного медицинского обследования на месте: мне почему-то казалось, что главное — уговорить Саймона пройти осмотр, а уж результаты сами по себе убедят его в необходимости немедленной госпитализации.

Солнце уже почти опустилось за горизонт, когда мы с Карстерсом выехали на его стареньком форде из Бриджтауна и, сопровождаемые криком ворон, медленно двинулись по дороге, ведущей на юг. Машина шла почти бесшумно; молчали и мы, занятые каждый своими мыслями. Может быть, поэтому так неожиданно и страшно прозвучал в тишине дикий, нечеловеческий вопль; в том, что он исходил из старого дома на утесе, сомнений быть не могло. Не говоря ни слова, я лишь схватил Карстерса за руку; автомобиль рванул с места, пулей пронесся по аллее и лихо въехал под мрачную каменную арку.

— Скорее! — Я выскочил из машины. Бросился к дому и взбежал по ступенькам на крыльцо.

С минуту мы молотили руками по запертой двери, затем кинулись за угол, к первому окну левого крыла. Солнце скрылось за горизонтом; последние лучи его угасли, растворившись в напряженно застывшем полумраке. Открыв окно, мы проникли внутрь и по очереди кубарем скатились на пол. В руке у доктора вспыхнул карманный фонарик.

Дом застыл в гробовом безмолвии, но сердце мое так грохотало в груди, что казалось, от ударов его содрогаются стены. Мы распахнули дверь и двинулись по темному холлу к рабочему кабинету. Все вокруг нас замерло в ожидании. Воздух был буквально пропитан чьим-то незримым присутствием; какая-то дьявольская сила, казалось, растворилась во мраке и следит за каждым нашим шагом, сотрясая пространство беззвучными взрывами злобного хохота.

Мы переступили порог кабинета, оба в ту же секунду споткнулись и вскрикнули. На полу у самой двери лежал Саймон Мальоре. Рубашка на его спине была разодрана в клочья, плечи, сведенные предсмертной судорогой, обнажены. Вглядевшись в то, что свисало с них, я едва не лишился рассудка. Стараясь не глядеть по мере возможности на распластавшийся в алой жиже кошмар, мы с доктором молча приступили к исполнению своего скорбного долга.

Не ждите от меня каких-либо подробностей: сейчас я не в силах даже думать об этом. Бывают в жизни моменты, когда чувства вдруг разом отключаются, погружая мозг в спасительный мрак. Надеюсь, память моя не сохранила деталей той страшной картины: во всяком случае, менее всего мне бы хотелось сейчас мысленно воскресить ее вновь.

Не стану утомлять вас описаниями странных книг, обнаруженных нами на столе, или пересказом ужасной рукописи — последнего шедевра Саймона Мальоре. Прежде чем позвонить в полицию, мы все это отправили в камин, и если бы Карстерс сумел настоять на своем, кошмарная тварь последовала бы туда же. Позже втроем, вместе с прибывшим из города инспектором, мы поклялись навсегда сохранить в тайне истинные обстоятельства гибели последнего из рода Мальоре. А перед тем как навсегда покинуть этот ужасный дом, я предал огню еще один документ — адресованное мне письмо, закончить которое Саймону помешала внезапная смерть. Как выяснилось впоследствии, мне он завещал и все свое имущество; что ж, недвижимостью я уже распорядился единственно верным способом: особняк на утесе уже сносится — в те самые минуты, когда я пишу эти строки.

Итак, кроме нас троих, никто не знает, что же произошло в тот роковой вечер. Но я больше молчать не могу — мне нужно хоть чем-то облегчить душу. Не решусь воспроизводить текст письма полностью: вот лишь часть этой гнусной истории.

* * *

«Итак, вам известно теперь, почему мне пришлось взяться за изучение черной магии. Она меня заставила! Боже, если б только вы могли представить себе, каково это — родиться с такой тварью на теле, быть обреченным на вечный союз с ней! В первые годы жизни куколка была совсем крошечной, и врачи приняли ее поначалу за остановившегося в развитии сиамского близнеца. Но она жила своей жизнью! У нее имелись своя головка, ручонки и даже ножки — ими-то она и врастала мне в туловище, образуя мясистый спинной нарост.

Три года врачи наблюдали меня. Все это время куколка лежала ничком, распластавшись на спине и вцепившись ручонками в плечи. Дышала она, как мне потом объяснили, самостоятельно, парой крошечных легких, но ни желудка, ни пищеварительного тракта не имела: питание поступало к ней, по-видимому, по канальцам губчатой ткани, соединявшей ее тело с моим. Но потом: куколка стала расти!

У нее раскрылись глазки, прорезались зубки! Как-то раз эта мерзость ухитрилась даже тяпнуть за руку кого-то из докторов! Когда стало ясно, что удалить ее из тела не удастся, меня решили отправить домой. Я уехал, пообещав врачам строго хранить свою тайну, и слово свое я сдержал: даже отец узнал о куколке лишь перед самой своей смертью.

Спину мне прочно стянули ремнями: это позволило приостановить рост куколки, но ненадолго. Здесь, в старом доме, с тварью этой произошли чудовищные перемены. Она вдруг заговорила со мною — да-да, заговорила! Какими словами описать вам эту сморщенную обезьянью мордочку, налившиеся кровью глазки, этот писклявый голосок: „Еще крови, Саймон, хочу еще!..“

Куколка росла. Теперь дважды в день я подкармливал ее искусственно; время от времени приходилось срезать ноготки на костлявых ручонках. И все же о главном я все еще не догадывался. Куколка управляла моими мыслями, но как же поздно я понял это! Если бы прозрение наступило чуточку раньше — клянусь, я бы покончил с собой!

В прошлом году куколка стала контролировать мой мозг уже по нескольку часов в день. Всякий раз, приходя в себя, я начинал бороться: попытался, например, узнать все, что можно, о „родственниках“, надеясь хотя бы случайно в поиске этом выйти на путь к спасению: Тщетно! Куколка не просто увеличивалась в размерах: с каждым днем она становилась сильнее, смелее и умнее. Теперь мне, представьте себе, приходилось выслушивать от этой твари даже насмешки!

Я знал: куколка хочет, чтобы я подчинился ей полностью и беспрекословно. Ах, если бы вы только слышали, что нашептывал мне на ухо этот поганый ротик! Требовалось от меня совсем немного: всего лишь препоручить свою душу Князю Тьмы да еще вступить в колдовской орден: Тогда бы мы с ней обрели власть над миром, отомкнули бы потайную дверь и впустили бы в лоно безмятежного человечества новое, доселе невиданное зло.

Видит Бог, я противился ей как только мог, но мозг мой стал ослабевать, да и жизненные силы были подорваны — слишком много крови пришлось ей отдать. Теперь куколка держала меня под контролем почти постоянно. Она внушала мне страх, и я перестал появляться в деревне. О, эта тварь знала, как отчаянно я пытаюсь спастись; окажись я случайно на воле, уж она-то нашла бы способ отпугнуть от меня людей.

Между тем работа над книгой не прекращалась. Каждый раз, когда куколка овладевала моим сознанием, я тут же садился за стол. Потом появились вы. Знаю, знаю, — вы надеетесь как-то выманить меня отсюда. Нет, это невозможно: нам с вами ее не перехитрить. Вот и сейчас я чувствую, как начинает она буравить мой мозг, приказывая остановиться… но я знаю: это мой последний шанс рассказать вам всю правду, потому что уже близок тот день, когда она окончательно подчинит себе мое слабое тело, погубит мою несчастную душу.

Итак, умоляю вас: если со мной что-то случится, найдите на столе рукопись моей книги и уничтожьте ее. Так же поступить и с этими гнусными книгами, которыми завалена библиотека. Но главное — убейте меня, убейте, не раздумывая, как только поймете, что куколка владеет мной безраздельно. Одному только Богу известно, что за участь уготована нашему миру этой мерзкой тварью! Но я должен еще рассказать вам, что станет с человечеством в том случае, если… я расскажу вам… Как трудно сосредоточиться… Нет, я буду писать, черт бы тебя побрал! Нет, только не это! Убери руки…»

И — все, конец! Рука Мальоре остановилась — мгновением позже наступила смерть. Куколка успела-таки расправиться со своей жертвой и унести страшную тайну за пределы нашего мира. Трудно даже представить себе этот адский кошмар, вскормленный человеческой плотью. Но другая мысль не дает мне покоя. Перед глазами моими все еще стоит картина, которую увидели мы с доктором, когда переступили порог кабинета. Мысленно вглядываясь в нее, я с ужасающей ясностью вижу, что за смерть принял этот несчастный.

Прямо передо мной лицом в луже крови лежит полуобнаженный Саймон Мальоре. На спине у него — тварь, точь-в-точь такая, какую описал он в предсмертном послании… Минуту назад, в ужасе перед человеком, посмевшим посягнуть на ее тайну, эта мерзость подтянулась наверх, ухватившись за плечи своими коготками, вцепилась в беззащитную шею, вонзила в нее острые зубы… и перегрызла горло!

Перевод: В. Поляков

1993

Шорохи в подвале

(Выползающий из склепа)

Robert Bloch. «The Creeper in the Crypt», 1937.

1

В Аркхеме, где древние фронтоны указывают словно пальцы колдунов в небеса, рассказывают странные истории. Но, по сути, странные истории всегда актуальны в Аркхеме. Есть истории о каждом гниющем здании, истории о каждом маленьком похожем на глаз мертвеца окошке, смотрящем в сторону моря, когда спускается туман.

Здесь невероятная фантазия, кажется, процветает, вскормленная сморщенными колдунами самого города, напитанная сухими кладбищенскими легендами и стекающимися в эти темные норы суевериями.

Когда-то Аркхем был довольно странным местом, обитель ведьм и колдунов, дерзких и дьявольских. В древние времена люди короля очистили город от колдовства. И снова в 1818 году новое правительство вмешалось, чтобы уничтожить некоторые особенно жестокие убежища в наиболее древних домах и, кстати, раскопать кладбище, которое лучше было оставить нетронутым. Затем в 1869 году наступила великая иммигрантская паника на улице Старого Города, когда развалившийся особняк Сайруса Хука был сожжен до основания вызывающими страх иностранцами.

С тех времен произошло еще множество пугающих событий. Дело о «ведьмином доме» и некоторые эпизоды, связанные с судьбой пропавших без вести детей в День Всех Святых, добавляли свою долю слухов.

Но не из-за этого в дело вмешались «агенты». Федеральное правительство обычно не интересуется сверхъестественными историями. То есть, так было до того времени, как я рассказал властям о смерти Джо Регетти. Вот причина, по которой они прибыли сюда — я призвал их.

Потому что я был с Джо Регетти незадолго до его смерти и вскоре после этого. Но я не видел, как он умер, и благодарен судьбе за это. Я не думаю, что смог бы стоять там, наблюдая за тем, что невольно подозревал.

Именно из-за своих подозрений я и обратился за помощью к правительству, они отправили сюда людей, чтобы провести расследование, и я надеюсь, что они найдут достаточно, чтобы убедиться в том, что то, что я им рассказал, является неоспоримым фактом. Если они не найдут туннели, или я ошибся насчет той двери, я могу показать им тело Джо Регетти. Это убедит кого угодно, я думаю.

Однако я не в праве обвинять их в том, что они настроены скептически. Я сам был настроен скептически когда-то, и, как я полагаю, сам Джо Регетти и его шайка. Но с тех пор я узнал, что разумнее не издеваться над теми, кто ничего не понимает. На Земле гораздо больше тварей, чем те, кто ходит по ее поверхности, — есть и другие, которые ползают и кишат глубоко под ней.

2

Я никогда не слышал о Джо Регетти, пока меня не похитили. Это не так сложно понять. Регетти был гангстером и незнакомцем в городе. Я же был потомком сэра Амброуза Эббота, одного из первых поселенцев.

В то время, о котором я говорю, я жил один в семейном доме на Баском Стрит. Жизнь художника требует одиночества. Все мои ближайшие родственники были мертвы, и, не смотря на мой социальный статус по праву рождения, у меня было мало друзей. Следовательно, довольно трудно понять, почему Регетти выбрал меня, чтобы похитить. Но тогда он был чужеземцем здесь.

Позже я узнал, что он пробыл в городе всего неделю, остановившись в гостинице с тремя другими мужчинами, ни один из которых впоследствии не был задержан.

Но Джо Регетти был совершенно неизвестен мне до той ночи, когда я покинул вечеринку Тарлтона, устроенную в его доме на Сьюэлл Стрит.

Это было одно из немногих приглашений, которые я принял в прошлом году. Тарлтон пригласил меня, и, поскольку был моим старым другом, я согласился. Был приятный вечер.

Брент, психиатр, был там, и полковник Уоррен, а также мои старые товарищи по колледжу — Харольд Гауэр и преподобный Уильямс. После довольно славного вечера я ушел, планируя направиться домой, как я обычно делал, не имея лучшей альтернативы.

Это был прекрасный вечер — с мертвой луной, завернутой в саван облаков, плывущей по фиолетовому небу. Старые дома выглядели как серебряные дворцы в мистическом лунном свете; пустынные дворцы в земле, где мертво все, кроме воспоминаний. Ибо улицы Аркхема пустынны в полночь и над ними висит вековое очарование прошедших дней.

Деревья устремляли свои верхушки в небеса и стояли, словно притихшие заговорщики, небольшими группами, а ветер что-то шептал, раскачивая их ветви. Это была ночь, навевающая невероятные мысли и творческие образы, которые я так люблю.

Я шел медленно, расслабленный, мои мысли были свободны и далеки. Я не видел машину, едущую за мной, или человека, скрывающегося впереди во мраке. Я шел мимо большого дерева перед домом Картера, а затем, совершенно неожиданно, в моей голове вспыхнули огненные брызги, и я погрузился во тьму, рухнув в поджидающие руки.

Когда я пришел в себя, то был уже в каком-то подвале и лежал на скамейке.

Это был большой подвал — старый подвал. Куда бы я ни глянул, везде были камень и паутина. Позади меня располагалась лестница, по которой меня опустили сюда. Слева была небольшая комната, похожая на помещение для хранения фруктов. У дальней стены справа я мог смутно различить очертания угольной кучи, хотя печи в подвале не было.

Прямо передо мной находился стол и два стула. На столе стояла масляная лампа и колода карт, разложенных в пасьянсе. Стулья были заняты двумя мужчинами. Моими похитителями.

Один из них, большой, краснолицый человек с толстой как у свиньи шеей, произнес:

— Да, Регетти. Мы легко взяли его. Мы следовали за ним, как ты сказал, от самого дома, и схватили его под деревом. Доставили прямо сюда, никто ничего не видел.

— Где Слим и Грек? — спросил человек, который раскладывал пасьянс, подняв глаза. Он был низкорослый, стройный и бледный. Его волосы были темными, его лицо смуглым. Итальянец, решил я. Наверное, лидер. Разумеется, я понял, что меня похитили. Где я оказался или кто были мои похитители, я не мог сказать. Моя пульсирующая голова немного очистилась, и у меня было достаточно здравого смысла, чтобы не угрожать и не создавать проблем. Это были не местные люди — не в такой одежде — и карман темного человека странно оттопыривался. Я решил подождать дальнейшего развития событий.

Человек с толстой шеей отвечал на вопрос другого.

— Слим и Грек вернулись в отель с машиной, — сказал он. — Точно так, как ты сказал, босс.

— Хорошая работа, Полак, — сказал тот, зажигая сигару.

— Я сделаю все для тебя, Джо Регетти, — сказал большой человек на ломаном диалекте.

— Да. Безусловно. Я знаю это, — ответил смуглый Регетти. — Продолжай в том же духе, и все будет хорошо, понимаешь? Как только я захвачу еще нескольких из этих пташек, мы уберемся. Местные полицейские — все болваны, и как только я соберу нужные сведения о некоторых из местных старых семей, мы будем получать бабки регулярно.

— Я прошу прощения, — подал голос я.

— О, пришел в себя, да? — Тонкий итальянец даже не двинулся из-за стола. — Рад это слышать. Извини, что парни так грубо обошлись с тобой, мистер. Просто сиди спокойно, и скоро все будет просто шикарно.

— Я рад это слышать, — саркастически ответил я. — Понимаете, я как-то не привык к похищению.

— Хорошо, позволь мне разобраться с этим, — сказал Джо Регетти. — Я расскажу, что к чему.

— Спасибо, — ответил я. — Я уже вижу.

И я указал на свои связанные ноги и руки.

— Чувство юмора, а? О`кей. Надеюсь, твои друзья принесут бабки после того, как получат письмо, которое я написал, или, возможно, все остальное не будет таким смешным.

— Что дальше? — спросил я, отчаянно надеясь обнаружить хоть что-нибудь полезное для меня.

— Скоро увидишь, — сказал мужчина. — Во-первых, я буду сидеть с тобой здесь всю ночь.

Лицо Пола побледнело.

— Нет, босс, — умолял он, — ты не останешься здесь.

— Почему нет? — резко спросил Регетти. — Что с тобой, Пол, ты аж пожелтел, а?

— Я нет, — прохныкал мужчина. — Но вы знаете, что здесь было раньше, босс, — как нашли ногу Тони Феллиппо на полу без тела.

— Оставь эти сказки на ночь, — усмехнулся Регетти. — Ты, деревенщина, не напугаешь меня этими баснями.

— Но все истина, босс. Никто никогда не видел больше старого Тони Феллиппо — только его ногу в подвале. Лучше побыстрее убраться отсюда, никто не хочет умирать.

— Что ты имеешь в виду, умирать? — раздраженно прорычал Регетти.

Лицо Пола побледнело, и его голос опустился до тихого шепота, который гармонировал с темнотой подвала; теневой голос в теневом мире.

— Об этом все говорят, босс. Это ведьмовской дом — наполнен призраками возможно. Никто не загонял сюда Тони Феллиппо, он был достаточно умный парень. Но однажды он сидел здесь один, а нечто из-под земли вырвалось и проглотило его, оставив лишь ногу.

— Ты заткнешься? — резко выдохнул Регетти. — Несешь полную чепуху. Какой-то ловкий парень уделал Фелиппо и избавился от тела. Оставил только его ногу, чтобы напугать оставшуюся часть его людей. Ты пытаешься сказать мне, что привидение убило его, олух?

— Да, так и есть, — настаивал Пол. — Никто не убивал Тони. По крайней мере, как ты говоришь. Нашли ногу, отлично, но весь пол был залит кровью, и вокруг валялись небольшие кусочки кожи. Никакой парень не смог бы так разделать человека — только дух. Вампир, может быть.

— Великолепно! — Регетти презрительно пыхнул своей сигарой.

— Может и так. Но посмотри — здесь кровь.

И Пол указал длинным пальцем на пол и стену подвала слева от себя. Регетти проследил за ним взглядом.

Здесь была кровь, правда, — большие темные капли крови, разбрызганные по всему полу и стене, как пигменты на палитре безумного живописца.

— Ни один человек не сможет так убить, — пробормотал Пол. — Даже топор не сотворит такой беспорядок. И ты знаешь о том, что говорят о ноге Феллиппо — на ней были видны следы зубов.

— Правда, — задумчиво протянул другой. — И остальная часть его банды действительно ушла отсюда довольно быстро после того, как все это произошло. Не пытались скрыть тело или что-то сделать. — Он нахмурился. — Но это никак не является доказательством твоей болтовни о призраках или вампирах. Ты читал слишком много дешевых журналов в последнее время, Полак.

Он засмеялся.

— А как насчет железной двери? — проворчал Пол обвинительно, его лицо покраснело. — Что насчет железной двери за той кучей угля, а? Ты знаешь, что парни Черного Джима говорят о доме с железной дверью в подвале.

— Да, — лицо Регетти помрачнело.

— Ты не видел железную дверь, босс, — продолжал мужчина. — Возможно, там что-то скрывается до сих пор, как говорят парни, — та тварь, которая добралась до Феллиппо когда он прятался здесь. Полиция тоже не обнаружила дверь, когда приходила сюда. Просто нашли ногу и кровь, а затем заперли дом. Но парни знают. Они рассказывали мне много о доме с железной дверью в подвале; говорили, что это плохое место с давних времен, когда колдуны жили здесь. А так же тот холм, что есть за домом, и кладбище. Возможно, именно поэтому никто здесь не живет уже давно, все боятся того, что прячется по ту сторону двери, того, что вышло и убило Тони Феллиппо. Я хорошо знаю о доме с железной дверью в подвале.

Я тоже знал об этом доме. Так вот где я был! В доме старика Чамберса на Прингл Стрит! Много историй слышал я от стариков, когда был мальчиком, о Иезекиле Чамберсе, чьи колдовские трюки завещали ему сомнительную репутацию в колониальные дни. Я знал о Джонатане Дарке, другом владельце, которого судили за контрабанду непосредственно перед ужасными днями 1818 года, и об отвратительной практике разорения могил, чем он, как говорили, занимался на древнем кладбище прямо за домом на холме.

Многочисленные слухи ходили вокруг этого трухлявого дома с железной дверью в подвале в то время, — о двери, в частности, которую, как говорили, использовали в качестве прохода для проноса похищенных трупов. Было даже заявлено, что дверь так и не смогли открыть, когда Дарка судили, из-за его поразительных и отвратительных утверждений, что ключ, который запирает ее, находится с другой стороны. Дарк умер во время суда в тюрьме, бормоча богохульства, в которые никто не осмеливался поверить, чудовищные намеки на то, что лежит под старым кладбищем на холме, о туннелях, норах и тайных хранилищах, используемых в колдовские дни для греховных обрядов. Он говорил об обитателях этих хранилищ и о том, что иногда приходило в дом снизу, когда колдун вызывал его с помощью надлежащих заклинаний и жертвоприношений. Было еще много всего, но затем Дарк словно утратил разум. По крайней мере, все думали, что лучше верить в это.

Старые истории умирают. В течение многих лет дом оставался пустым, пока большинство людей не забыло причину, по которой он был оставлен, списывая все на его возраст. Сегодняшняя публика совершенно не знала тех легенд. Только старики еще помнили — старики, которые шептали мне свои таинственные истории, когда я был ребенком.

Итак, я находился в старом доме Дарка! И это был тот самый подвал из старинных историй! Я понял из разговора между Регетти и суеверным Полом, что другая банда недавно использовала это место для укрытия от смерти своего лидера; действительно, я даже смутно припомнил некоторые газетные сообщения о таинственном убийстве Тони Феллиппо.

И теперь Регетти приехал из Нью-Йорка, чтобы использовать его в качестве своей базы.

Этот ловкий план придумал он сам, очевидно, — нагрянуть в старый городок в Новой Англии и похитить местного богатея ради выкупа, затем спрятать его в каком-нибудь старом, заброшенном доме, который так удобно защищен местными суевериями. Я полагал, что кроме меня будут еще жертвы; этот человек был умным и хитрым, чтобы выйти сухим из воды.

Эти мысли мелькнули у меня в голове во время спора между Полом и его вожаком. Но их препирательство резко остановилось.

— Я хочу, чтобы ты ушел отсюда, — говорил Пол. — Если ты останешься здесь всего на одну ночь, он придет. И случится все, что произошло с Тони Феллиппо.

— Заткнись, дурак. Разве мы не оставались здесь прошлой ночью перед работой? И ничего не случилось.

— Да, конечно. Я знаю, но мы находились наверху, не в подвале. Почему бы нам снова не подняться наверх?

— Потому что мы не можем рисковать быть обнаруженными, — устало сказал Регетти. — Теперь, прекрати болтать.

Он повернулся ко мне.

— Послушай, ты. Я отправлю этого парня с запиской о выкупе прямо сейчас к твоим друзьям обратно на вечеринку. Все, что тебе нужно сделать, это держать язык за зубами и сидеть смирно. Любые даже незначительные выкрутасы дорого тебе обойдутся, понял?

Я промолчал.

— Отведи его туда, Полак, и свяжи.

Регетти указал на склад для фруктов, примыкающий к лестнице.

Пол, продолжая ворчать, потащил меня по полу в другую комнату. Он зажег свечу, отбросившую странные тени на паутину и покрытые пылью полки на стенах. Банки с вареньем все еще стояли нетронутыми, сохраняя, возможно, урожай столетней давности. Разбитые банки были разбросаны по столу. Едва я огляделся, как Пол бросил меня на стул рядом с шатким столом и привязал меня к нему прочной веревкой. Он не использовал кляп и не завязал мне глаза, душная атмосфера вокруг служила для меня прекрасной заменой их обоих.

Он оставил меня, закрыв дверь. Я остался один в освещенной светом свечи тишине.

Я прислушался и был вознагражден, когда услышал, как Регетти проводил своего приспешника в ночь, очевидно, чтобы доставить записку о выкупе нужным людям. Он, Регетти, остался на страже.

— Не наткнись на призраков по пути, — сказал он своему спутнику, когда Пол поднимался по лестнице.

Единственным ответом ему был звук захлопывающейся наружной двери. Так как вновь опустилась тишина, я решил, что Регетти вернулся к своему пасьянсу.

Тем временем я осматривался вокруг, ища хоть что-то, что помогло бы мне освободиться. И нашел, наконец, на столе рядом со мной. Расколотые банки — острые стеклянные края могут помочь мне избавиться от пут!

Целеустремленно я начал двигать свой стул ближе к краю стола. Если бы я мог взять кусок этого стекла в свои руки…

Двигаясь изо всех сил, я напряженно прислушивался, чтобы убедиться, что любой шум, создаваемый передвигаемым стулом, не будет услышан Регетти, ожидающим снаружи. Ни один звук не потревожил его, когда я приблизился к столу; и с облегчением вздохнув, я начал маневрировать своими связанными руками, пока не схватил кусок стекла. Затем я начал перетирать острым краем веревки, которые связывали мои руки.

Это была медленная работа. Минуты отсчитывали часы, и ни одного звука не раздавалось снаружи, кроме приглушенного храпа. Регетти, судя по всему, заснул над своими картами. Хорошо! Теперь, если бы я смог освободить свои запястья и ноги, я смог бы попытаться выбраться отсюда.

Наконец, моя правая рука была свободна, хотя мое запястье было влажным, покрытым смесью пота и крови. Я не мог хорошо видеть свои руки и действовал наощупь. Я быстро разобрался с путами на левой руке, затем растер свои опухшие пальцы и наклонился, чтобы заняться веревками на ногах.

Тогда я услышал звук.

Это был скрип ржавых петель… Любой, кто прожил всю свою жизнь в архаичных домах, учится непроизвольно распознавать своеобразный, необычный лязг. Скрип ржавых петель из подвала… от железной двери? Звук раздавался из-за кучи угля… железная дверь, скрытая углем. Однажды ночью Феллиппо остался здесь. Все, что от него нашли, лишь ногу.

Джонатан Дарк болтал об этом на смертном одре. Дверь заперта с другой стороны. Туннели ведут на кладбище. Что скрывается на кладбищах, древних и таинственных, а затем выползает из склепов на праздник?

Крик поднялся у меня в горле, но я с трудом подавил его. Регетти все еще храпел. Что бы ни происходило в наружной комнате, я не должен разбудить его и потерять свой единственный шанс на побег. Вместо этого мне лучше всего поспешить и освободить ноги. Я работал лихорадочно, но напряженно прислушивался ко всему, что происходило в соседней комнате.

И услышал. Шум в угольной куче резко прекратился, и я с облегчением выдохнул. Возможно, это всего лишь крысы.

Через мгновение я бы отдал все что угодно, чтобы вновь услышать тот шорох в угольной куче, только бы не слышать новый звук.

Что-то ползло по полу подвала, что-то ползло, как будто на руках и коленях, что-то с длинными ногтями или когтями, которые скрипели и царапали пол. Слышались тихое бормотание и хихиканье, когда нечто двигалось по темному подвалу; тяжелое звериное дыхание, тошнотворный смех, похожий на смертельный треск в горле пораженного чумой трупа.

Ох, как ловко это кралось — как медленно, осторожно и зловеще! Я слышал, как оно скользит среди теней, и мои пальцы безумно продолжали свою работу, даже когда мой мозг словно оцепенел.

Есть путь между гробницами и домом колдунов — где ползают твари, которые как говорят старые женщины, никогда не могут умереть.

Регетти храпел.

Кто обитает там внизу, в пещерах, и может быть вызван надлежащим заклинанием — или видом добычи?

Ползет.

А потом…

Регетти проснулся. Я даже услышал, как он вскрикнул. У него не было времени встать или выхватить пистолет. Нечто демоническое скользнуло к нему по полу, словно гигантская крыса. Затем послышался слабый звук раздираемой плоти и поверх него внезапный омерзительный вой, который вызвал в моем разбитом мозге самые кошмарные ужасы.

Среди воя с трудом слышалась серия низких, почти животных стонов и мучительных фраз на итальянском языке, мольбы о пощаде, молитвы, проклятия.

Когти беззвучно погружались в плоть, а желтые клыки издавали звуки лишь сомкнувшись на кости…

Моя левая нога была свободна, затем я освободил правую. После я перетер веревку, обернутую вокруг моей талии. Предположим, он войдет сюда?

Вой прекратился, но тишина была еще более ужасна.

Небольшой пир без единого тоста…

Снова послышался стон. По моему позвоночнику пробежала дрожь. Тени вокруг меня казалось ухмылялись, потому что снаружи был пир, как в старые дни. Пирушка, и тварь что стонала, и стонала, и стонала.

Вскоре я был свободен. Когда стоны растворились в темноте, я разрезал последние веревки, которыми был привязан к стулу…

Я не сразу вышел, потому что в соседней комнате все еще раздавались звуки, которые мне не нравились; звуки, которые заставляли мою душу сжиматься, а мой ум трепетать перед безымянным ужасом.

Я слышал, как что-то ползало по полу, а после того, как вой прекратился, на его месте появился худший звук — странный журчащий шум — как будто кто-то или что-то высасывал костный мозг. И ужасный, щелкающий звук, громкий стук гигантских зубов…

Да, я ждал, ждал, пока хруст милостиво не прекратится, а затем еще ждал, пока шорох не отдалится обратно в погреб и не исчезнет. Когда я услышал, как вдалеке пронзительно скрипнули ржавые петли, я почувствовал себя в безопасности.

Именно тогда я наконец выбрался из застенков, прокрался через пустой подвал, затем вверх по лестнице, и через не охраняемые двери выбрался в серебряную полутьму лунной ночи. Было очень радостно снова увидеть уличные фонари и услышать, как трамваи грохочут вдалеке. Такси отвезло меня в участок, и после того, как я рассказал им все, полиция сделала все остальное.

Я рассказал им свою историю, но не упомянул железную дверь на склоне холма. Это я припас для ушей людей правительства. Теперь они могут делать все, что захотят, так как я уже далеко. Я не хотел, чтобы кто-то слишком внимательно присматривался к этой двери, пока я оставался в городе, потому что даже сейчас я не могу — не осмеливаюсь — сказать, что может скрываться за ней. Склон холма ведет на кладбище, а кладбище к местам далеко внизу. И в давние времена было любопытное сообщение между могилами, туннелем и домом колдунов; и здесь передвигались не только люди…

Я полностью уверен в этом. Не только из-за исчезновения банды Феллиппо или поведанных жутким шепотом историй о не местных людях — не только из-за этого, но из-за гораздо более конкретного и ужасного доказательства.

Это доказательство, о котором я не хочу говорить даже сегодня — доказательство, которое знает полиция, но которое, к счастью, удалено из газетных заметок о произошедшей трагедии.

Что люди могут найти за той железной дверью, я не рискну сказать, но я думаю, что знаю, почему раньше была найдена лишь нога Феллиппо. Я не смотрел на железную дверь, когда покидал дом, но я увидел кое-что в подвале, когда двигался к лестнице. Вот почему я стремительно взбежал вверх по ступенькам, вот почему я обратился к правительству, и именно поэтому я никогда больше не хочу возвращаться в наполненный призраками, проклятый в веках Аркхем. Я нашел доказательство.

Когда я уходил, я увидел, как Джо Регетти сидит в кресле за столом в подвале. Лампа все еще горела, но я совершенно уверен, что не видел никаких отпечатков ног на полу. И рад этому. Но я видел Джо Регетти, сидящего на своем стуле, а затем я понял смысл криков, хруста и шаркающих звуков.

Джо Регетти, сидящий на стуле в освещенном тусклым светом подвале, был обнажен и истерзан в клочья гигантскими и нечеловеческими зубами!

Перевод: Р. Дремичев

2018

Выводок Бубастис

Robert Bloch. «The Brood of Bubastis», 1937.

Желал бы я никогда не поверять бумаге эти строки! Но прежде, чем искать забвение в черном даре смерти, я обязан оставить по себе это последнее свидетельство.

Я задолжал объяснение своим друзьям, которые так и не смогли истолковать ту метаморфозу личности и характера, что произошла со мной после возвращения из Англии. Надеюсь, эти записи раскроют им причину моей отвратительной и противоестественной зоофобии — точнее, фелинофобии. Мне известно, что мой безрассудный страх перед кошками причинил друзьям много беспокойства, и какое-то время шли разговоры о «нервном срыве». Теперь они узнают правду. Полагаю, разъяснятся и другие загадки, что так долго ставили их в тупик: мое добровольное уединение в деревне, разрыв всех связей, отказ от переписки и обидное равнодушие ко всем их любезным попыткам вернуть меня к прежней жизни. Итак, вот моя последняя исповедь для тех, кого я когда-то знал и любил.

Думаю, мои записи послужат также ценным материалом для археологов и этнологов: возможно, это первый пример древних преданий, подкрепленных свидетельством очевидца. Я надеюсь, что он окажется поучительным.

Двенадцатого ноября прошлого года я отплыл в Англию. Друзья знали, что я собирался навестить давнего университетского приятеля, Малькольма Кента, жившего в своем имении в Корнуолле. В дни совместной учебы между нами завязалась тесная дружба, основанная на общем увлечении психологией, философией и метафизикой.

Плавание выдалось приятным, тем более что оно было приправлено нетерпеливым ожиданием — я много слышал о прекрасном старинном доме Малькольма. Он часто и подробно рассказывал мне о древнем поместье и подолгу распространялся о наследии предков. Он происходил из старой аристократической семьи, хранившей традиции прошлого — прошлого, напоенного кельтскими мифами, легендами пиктов и совсем уже далекими сказаниями минувших веков. В сельской местности, окружавшей его имение, по-прежнему бытовали убеленные сединами фантастические предания. Он припоминал передававшиеся шепотом рассказы о гоблинах, мрачных карликах и гномах, что прятались в болотах и трясинах. Казалось, сама эта сумрачная земля порождала истории о призраках и колдовских обрядах. Несомненно, меня ждали незабываемые впечатления.

Сперва все так и было. Корнуолл очаровал меня: таинственные горы, затянутые облаками вершины холмов, фиолетовые пики, возвышавшиеся над дикими лесными долинами и зелеными гротами болот. Край, полный романтики — темная страна ирландских, саксонских, римских и примитивных языческих богов. Воочию можно было представить, как сквозь лесную чащу пробираются ведьмы, а по угрюмым небесам несутся колдуны на сатанинских конях. Местность мне очень понравилась.

Малькольм оказался радушным хозяином. Он ничуть не изменился: хотя высокий и светловолосый молодой человек превратился в зрелого мужчину, в области вкусов и пристрастий между нами, как и раньше, царила полная гармония. Он с приветливой улыбкой встретил меня у ворот имения; во взгляде бледно-голубых глаз Малькольма читалась умудренность.

Мы вместе прошли к дому по длинной, обсаженной деревьями аллее. Здесь я на минутку остановился, чтобы осмотреть внушительное здание.

Помещичий дом являл собой прекрасный образец доброй старой английской архитектуры. Большое строение с низкими, увитыми плющом крыльями словно дышало типично британской твердостью и прочностью.

Теперь я думаю о нем не иначе как с отвращением — все мои воспоминания об этом месте окрашены ужасом.

Должно быть, интерьер был прекрасен. Нынче мне противна сама мысль о больших, затененных залах. Мне не хотелось бы останавливаться на описании кабинета с каменными стенами, ибо там все и началось.

Мы сытно пообедали; затем Малькольм предложил посидеть и поболтать у камина. Вслед за поверхностной беседой о не заслуживающих внимания событиях недавних лет разговор прервался.

Тогда-то я почувствовал в Малькольме какую-то странную нерешительность. Сперва я приписал ее некоему смущению. Должен признаться, я с любопытством оглядывал кабинет.

Я заметил, что с тех пор, как в колледже Малькольм впервые увлекся оккультизмом, его библиотека явно пополнилась. Вдоль стен тянулись полки с томами, безошибочно говорившими о тайных науках. Череп на каминной полке показался мне довольно манерным штрихом — ведь в некоторых картинах и гобеленах ощущалась подлинная и отнюдь не деланная таинственность. Но и самый внимательный осмотр обстановки не помог мне до конца понять причину напряженности Малькольма. Он нервничал и смотрел в пол, пока мой взгляд блуждал по комнате. Он словно надеялся, что я что-то увижу и ему не придется об этом рассказывать — как если бы дом скрывал некий секрет, о котором он не осмеливался упоминать.

В конце концов я потерял терпение. Молчание, тусклое пламя свечей и отблески горевшего в камине огня начали действовать мне на нервы.

— Что-то не так? — спросил я.

— Нет, почему же? — беззаботно ответил он. Чересчур беззаботно!

— Ты, часом, нигде здесь не прячешь скелеты? — с напускной шутливостью осведомился я.

— Нет, конечно.

Он улыбнулся и с искренним видом чуть наклонился вперед.

— Ты по-прежнему интересуешься оккультизмом?

Что-то в его сдавленном голосе заставило меня насторожиться.

— По правде говоря, в последнее время мне было не до занятий. Почти все мои усилия посвящены сочинительству. Вдобавок, я дошел до определенной стадии, когда обычную работу следует прекратить. А более редкие книги мне недоступны.

— Они у меня имеются, — сказал Малькольм, небрежно указывая на полки. — Но дело не в этом. Так ты не утратил интереса?

— О нет, — отвечал я.

Почудилось ли мне — или в его глазах загорелся пугающий блеск? Уж не мелькнуло ли на его лице выражение торжества?

— Думается, я могу сообщить тебе нечто крайне важное, — медленно начал он. — Но предупреждаю, это может вызвать у тебя потрясение. Так что, если ты предпочитаешь поговорить о чем-либо другом…

— Продолжай, — пробормотал я. — Я слушаю.

Он долго сидел, отвернувшись от меня и будто собираясь с духом. После взглянул на меня и снова отвел глаза, словно скрывая глубокий страх. Может, виноваты были неверные огоньки свечей, но когда он поднял голову, тот странный блеск вновь засветился в его глазах. И когда он опять заговорил, голос его прозвучал очень тихо.

— Что ж, хорошо. Я расскажу тебе правду — всю правду. Быть может, мне стоит так поступить. Я больше не могу в одиночку нести бремя этого знания.

Я молча слушал. Он начал свою повесть, и весь следующий час я провел в мире безумных фантазий. Даже тени на стенах, казалось, подобрались ближе, завороженные рассказом.

Да, я выслушал его. Отдельные фразы позднее смешались в сознании, и многие подробности изгладились из памяти; но мне не забыть, какое омерзительное впечатление они произвели на меня. Вероятно, это и к лучшему: в тот вечер его отрывистые и тревожные слова слишком взволновали меня. В целом, однако, я хорошо помню его историю.

Как поведал Малькольм, на протяжении последних двух лет он с растущим увлечением изучал местный фольклор. Свободного времени у него было вдоволь, а исследования темных предметов заставили его искать практическое истолкование местных легенд. Расспросы сельских жителей выявили немало поразительных фактов. Услышанное от них он сравнивал с прочитанным в археологических трактатах; из этнологических и антропологических трудов он почерпнул немало сведений о древних эпохах и обитавших здесь племенах. Он читал о временах друидов и припоминал все еще ходившие по округе байки о стародавних обрядах в дубовых рощах. Он исколесил окрестности, осматривая менгиры и полуразрушенные алтари, возведенные, как считалось, жрецами этого первобытного культа.

Он многое узнал о римских вторжениях и римских богах и наизусть запомнил сказание о Мартине Лупусе, которого в полночь сожрал на торфянике дракон. Фантастические предания о Маленьком народце обрели параллели в местном фольклоре. Затем он глубоко погрузился в демонологию различных веков и народов. У мрачных побережий водились морские змеи; русалки возносили сладкозвучные песни на бушующими волнами. Над трясинами и горными озерами раздавалось хриплое кваканье келпи и лепреконов; некоторые вершины и пещеры на склонах холмов издавна считались обиталищами жутких троллей, карликов и недружелюбных мелких и загадочных созданий, поселившихся там задолго до появления пиктов. Колдовские обряды, черные мессы, Проклятый Шабаш — всему, казалось, нашлось место в истории этих земель. Подобные мифы предоставляли широкое поле для исследований.

Сперва Малькольм довольствовался наиболее солидными из такого рода сомнительных источников, но постепенно увлекся самыми дикими и фантастическими теориями. Ему удалось на время одолжить почти легендарное латинское издание «De VermisMysteriis» Людвига Принна, и в этом загадочном хранилище кошмарных знаний он обнаружил немало предметов для недоуменных раздумий.

Дело было несколько месяцев назад. Малькольм успел уже вернуть книгу — она принадлежала Британскому музею — но сделал ряд выписок из нее. В числе прочего он переписал одно совершенно невероятное заявление Принна, которое донельзя разожгло его и без того пылкую фантазию.

Малькольм сопоставил эти сведения с фактами, почерпнутыми из авторитетных трудов и книг по археологии и миграции народов. Утверждения Принна подтвердились. Суть гипотезы была проста: египтяне некогда колонизировали Корнуолл!

Согласно фрагментарным данным, собранным Малькольмом, странные темнокожие люди из Африки в свое время приплывали к побережью Корнуолла на непрочных финикийских кораблях. Об этом стало известно благодаря найденным на отдаленных песчаных берегах обломкам нескольких разбитых судов. Позднее, во время исследования множества примитивных заброшенных шахт, которые усеивали окрестные пустоши, ученые сделали и более поразительные открытия. Прежде строительство шахт приписывалось ранним кельтам, однако на каменных стенах самых глубоких туннелей, как оказалось, были выцарапаны знакомые и безусловно египетские символы и идеограммы. По всей видимости, работы в большинстве шахт были прерваны с немалой поспешностью и впоследствии не возобновлялись.

Дошедшие до современных ученых сведения о древних мореходах стали серьезным доводом в поддержку гипотезы Малькольма. Если египетские флотилии совершали плавания на восток, то почему бы и не на запад?

Малькольм излагал свои идеи с таким небывалым рвением и волнением, что мне пришлось спросить его о причине столь глубокой увлеченности ими.

Малькольм напряженно заговорил, пустившись в долгие объяснения. Выяснилось, что конкретных причин было две. Первая — одна из этих египетских шахт находилась прямо под боком.

Он наткнулся на шахту случайно, во время прогулки по торфяникам. Спускаясь с крутого утеса, он заметил, что вокруг одного из скальных выступов вьется еле различимая, засыпанная щебнем тропинка. Из любопытства Малькольм пошел по ней и вскоре оказался перед темным, похожим на пещеру углублением в скале. Наполовину скрытый сорными травами и ветвями вход зиял чернотой и словно вел в самые глубины земли под торфяником. Малькольм чуть расчистил вход, протиснулся внутрь и обнаружил длинный наклонный туннель, уходящий в темноту. С фонариком в руке он пошел по туннелю. Тьма отдавала зловонием плесени, затхлостью скрытого разложения. Клубки пыли танцевали у его ног. После проход расширился, и перед Малькольмом предстал циклопический лабиринт внутренних коридоров. В этом месте он повернул назад, так как фонарик быстро садился, однако успел различить на стенах некоторые иероглифические надписи, явно относящиеся к архаическому стилю Египта.

Он отложил исследование шахты до моего прибытия. Теперь, сказал он, мы можем отправиться туда вместе.

— Погоди, — вмешался я. — Мне кажется, это задача для официально уполномоченных властями лиц. Отчего бы тебе не опубликовать сообщение о находке? Ты мог бы пригласить на помощь группу признанных экспертов.

Малькольм принялся возражать. Нет, нам лучше самим произвести первый осмотр шахты и определить масштаб и важность открытия. Пожалуй, в этом он был прав, и я согласился.

— Если не ошибаюсь, ты упоминал и о второй причине подобного азарта?

Он снова отвел глаза.

— Не стоит обсуждать ее сейчас. Уже поздно. Расскажу тебе завтра, когда мы доберемся до шахты.

В тот день мы с Малькольмом вышли рано и долго брели по торфянику сквозь утренний туман, покряхтывая под грузом провизии, факелов и прочего снаряжения. Так мы дошли до края обращенного к морю утеса; путь еле угадывался в серой мгле. Мы шли вдоль обрыва, пока Малькольм не нашел нужное место. Здесь мы начали спуск. Вися в воздухе, я слышал внизу рев скрытого туманом прибоя; порывистый ветер жалил каплями воды лицо и руки. Под пронзительные и издевательские крики чаек мы спустились на узкий уступ и двинулись по нему, цепляясь за скалу. Чуть дальше уступ расширялся, и идти стало легче. Наконец Малькольм обернулся ко мне и указал на темное отверстие.

Вход в туннель в точности соответствовал его описанию: черная узкая расселина в скале, словно процарапанная в камне гигантским когтем какого-то громадного чудовища. Глубокая дыра уходила в непроглядную черноту — и, глядя на нее, я испытал первые безошибочные признаки беспокойства.

Мне никогда не нравились темные подземные пространства. Вид пещер и туннелей вызывает у меня цепочку чуть ли не атавистических ассоциаций. Я инстинктивно связываю такие норы со смертью и могилами. Кроме того, пещеры окружены множеством зловещих легенд. Быть может, речь идет всего лишь о пережитке древнейших эпох, но пещеры всегда вызывают у меня в воображении видения мистических драконов и огромных, неуклюжих чудовищ; черных и почти звериных рас троглодитов; погребальных склепов и катакомб, отведенных мертвым. А этот разрез в вековечной скале выглядел каким-то странным и неестественным. С растущим подозрением я остановился перед входом.

— Это… это место не кажется мне шахтой, — сказал я. — Будь она сколь угодно примитивной, руду невозможно извлечь отсюда и втащить наверх по утесу, да и отверстие слишком узкое. Мне все это не нравится. Ты уверен, что не ошибся?

Малькольм улыбнулся кривой улыбкой, окрашенной сардоническим весельем.

— Я не ошибся, — ответил он. — И это не шахта. Я прекрасно это знаю. Дело во второй причине, о которой я вчера обещал тебе рассказать. Лучше объяснить все сейчас, прежде чем мы окажемся внутри.

Он помедлил и заговорил. Странное он выбрал место, чтобы поделиться подобной тайной — окутанный туманом скальный уступ на полпути меж небом и землей, рядом с темными вратами внутренней земли. Но обстановка только подчеркивала таинственность его слов.

— Вчера вечером я тебе солгал, — спокойно произнес Малькольм. — Я не рассказал тебе обо всем, что изучил и узнал. За нашим визитом сюда кроется нечто большее, гораздо большее, чем простое желание осмотреть старинную шахту.

Малькольм замолчал.

— Ты когда-нибудь слышал о Бубастис? — вдруг спросил он.

— Бубастис? — я был немного озадачен. — Да, конечно. Древний египетский город, не так ли? У египтян была и богиня Бубастис — Баст или Пашт, так ведь ее называли?

— Да, — и снова эта загадочная улыбка. — Бубастис или Баст, богине в облике кошки, поклонялись во времена фараонов. В соответствующем цикле мифов повествуется, что Бубастис была дочерью Изиды. Раздельные храмы богини находились в двух городах, Бубастис и Элефантине.

— К чему ты клонишь? — Я был откровенно изумлен: все это он изложил с таким видом, будто сообщал нечто чрезвычайно важное, и с той же непонятной улыбкой. — Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что сейчас мы с тобой войдем в храм Бубастис, — проговорил он. — Да не смотри ты на меня так! Если ты читал главу «Сарацинские ритуалы» в книге Принна или труды древнеримских историков, тебе должно быть известно, что Элефантина и Бубастис подверглись разрушению. Есть намеки на то, что жрецы Бубастис святотатствовали, противились господствующей религии и совершали зверские жертвоприношения. В конце концов против них направили армию, города их были разорены, храмы разграблены. Но вот что важно: говорится, что жрецы исчезли, бежали куда-то вместе со своими приверженцами. И прибыли они сюда.

— В Корнуолл?

— Именно. Тех ученых глупцов обманули шахты. Подавляющее большинство ходов — тупиковые ответвления, а настоящие проходы ведут к спрятанным внизу храмам.

— Но чего они пытались добиться?

— Жрецы-вероотступники владели темными искусствами. Их религия была извращенной. Вспомни, что Бубастис была богиней-вурдалаком: ее кошачьи клыки требовали крови. Кроме того, жрецы экспериментировали. Где-то в древнем «Daemonolorum» сказано, что в Египте существовала секта, верившая в своих богов самым буквальным образом; верившая, что Анубис, Баст и Сет способны принять обличие человека. Иными словами, они считали, что богиня-кошка может обрести жизнь. В те дни было немало мудрецов, не чуждых наукам, биологии. Знающие люди говорят, что жрецы Бубастис скрещивали людей и животных в попытках создать гибрид — гибрид с атрибутами своей богини. В итоге они были изгнаны и оказались здесь.

Малькольм продолжал.

— Они были умны, очень умны, эти жрецы! Здесь, в безопасных подземельях, они восстановили разрушенные храмы. Используя рабов и ревнителей веры, они продолжали свои эксперименты. Я знаю, что под этим торфяником скрыты сокровища, перед которыми бледнеют все клады пирамид или храмовых гробниц! Сейчас мы их увидим. Мне не нужны никакие эксперты, что станут всюду совать свой нос и припишут себе все заслуги. Эта тайна обязана остаться между нами.

Он заметил, конечно, выражение моего лица.

— Не бойся! Я не упомянул, что бывал здесь уже много раз. Я хорошо знаю дорогу. Поверь, там тебя ждут чудеса.

Он подтолкнул меня к входу, и мы протиснулись в темноту.

При свете факела я миновал расселину и очутился в длинном наклонном коридоре, где снова смог выпрямиться. Казалось, мы бесконечно долго блуждали в облаках пыли по узким коридорам с ровными, тщательно обработанными стенами. Кошмарные аспекты нашего странного приключения уже начали подавлять все рациональные мысли. Малькольм шел теперь впереди и вел меня по извилистым ходам, простиравшимся во все стороны, словно пустотелые щупальца неведомого, затаившегося впереди ужаса. Мы находились глубоко под землей, под торфяником! С каждым шагом чувство времени размывалось; нетрудно было поверить, что мы оставили позади целые столетия и вернулись в первобытные дни.

Как кроты, мы ползли вниз по пещере. В ее громадности терялись любые слова, и мы продолжали путь молча.

Мне было очень жарко, но лежащие впереди бездны дышали порывами и вовсе раскаленного воздуха.

Дорога расширилась. Мы приближались к кавернам. Да, то была не шахта. А грот, куда мы вошли, безошибочно говорил о своем предназначении.

Это была гробница. Ее базальтовые стены украшали прилежно высеченные геометрические узоры. Пол был выложен каменными плитами, и пыли здесь было поменьше. Украшенное человеком пещерное помещение, к которому вели совершенно необработанные ходы, навевало особую тревогу. Еще более тревожащим было то, что в нем располагалось.

Вдоль стен стояли камни — каменные постаменты, а на них саркофаги с мумиями, гниющие, покрытые пылью. Да, да!

Малькольм был прав! Возможно ли было не узнать знакомые очертания? И только теперь я заметил проступавшие сквозь наслоения на стенах египетские фрески. Египетские изображения — в четырех тысячах миль от Египта, отделенные тремя тысячами лет от нынешнего дня!

— Первые из жрецов, — тихо сказал Малькольм. — Их похоронили здесь — так же, как погребали на родине.

Мне хотелось задержаться и заглянуть в некоторые саркофаги, но тут вмешался Малькольм.

— Это не так интересно, — прошептал он. — Впереди ждут…гм… настоящие достопримечательности.

Мы покинули грот. На меня волнами накатывал страх. Малькольм не ошибся. Но что он имел в виду, говоря о «настоящих достопримечательностях»?

Острое любопытство пересилило боязнь, и я последовал за ним через оссуарий во вторую палату. Снова постаменты, снова саркофаги с мумиями. Должно быть, здесь некогда жили сотни людей! Потянулись вырубленные в скале боковые коридоры. Я предположил, что они вели в жилища обитателей пещеры.

— Малькольм, — спросил я, удивленный внезапной мыслью, — чем питались все эти люди? Здесь невозможно что-либо вырастить.

Он обернулся ко мне с той же проклятой улыбкой на губах.

— Бубастис была, как уже сказал, богиней-вурдалаком. Жрецы и их последователи ей подражали.

Меня охватило отвращение. Я подумал, что нужно вернуться, но Малькольм решительно шагнул вперед и властно подозвал меня, указывая путь к новым ужасам. Мы вошли в третий грот.

Огни наших факелов, ярко светившие в темноте, показались необычайно тусклыми на фоне черных и жутких стен, меж которыми мы теперь блуждали. Подобные летучим мышам тени грелись и трепетали там, на границах света и тьмы, где последние лучи света рассеивались во мраке, и порой расступались, намекая на то, что ждало впереди. Сперва меня раздражало недостаточное освещение, но вскоре я ему уже радовался. Я увидел более чем достаточно, ибо в этом, третьем помещении Малькольм позволил мне осмотреть некоторые мумии.

Что за противоестественная жизнь гноилась и процветала здесь, в черной груди земли? Первый же саркофаг дал мне ответ. Я снял с футляра крышку и поглядел на то, что покоилось внутри. Тело было превосходно забальзамировано; я дрожащими руками развернул бинты — и показалось лицо. Хвала небесам, оно почти тотчас рассыпалось в прах, но не прежде, чем я разглядел уродливое существо.

Два мертвых глаза смотрели с недвижной маски темнокожего жреца. Два мертвых глаза под сморщенным полуразложившимся лбом — лбом, из которого торчала отвратительная, деформированная головка крошечной змеи!

— Она пересажена на кожу, — слабо выдохнул я.

— Нет. Погляди внимательней, — Малькольм произнес это серьезным тоном, но я знал, что он улыбался.

Я снова посмотрел на мумию. Воздух пещеры уничтожал высохшее тело прямо на глазах.

Я пошатнулся. Об ошибке не могло быть и речи, хотя здравомыслие взывало к иному объяснению. Невозможно было не признать чудовищную истину — змеиная головка действительно выдавалась из лба мумии. Но поскольку и она была мумифицирована… я не осмелился вывести жуткое заключение. И снова Малькольм подсказал мне ужасающий ответ.

— Змея жила, пока жил он.

Малькольм был прав. Жрецы скрещивали животных с людьми. Мы стали открывать другие футляры — вернее, открывал их Малькольм, а я, окаменев, стоял как зачарованный рядом с ним. Помню существо, похожее на Пана, с рогами на голове и лицом, даже столетия спустя сохранившим козлиную усмешку. В одном из саркофагов покоилась адская троица — три карликовых чахлых лица на одной голове и шее. Самые ужасающие видения архаической мифологии — горгульи, химеры, кентавры, гарпии — были воспроизведены и уродливо отражены в горгоноподобных ухмыляющихся чертах давно умерших жрецов.

Поодаль мы нашли еще один участок с телами. Малькольм срывал крышки — и открывалось зрелище ликантропии. Зловоние натрия нависало тучами миазмов над оскверненными саркофагами существ с человеческими головами и мумифицированными телами обезьян. Там был ужас с копытами и остатками недоразвитого хвоста и напоминавшее Ганешу создание с громадным слоновьим хоботом. Некоторые из увиденных нами существ, судя по всему, появились на свет вследствие неудачных экспериментов: безносые, безглазые, безлицые уродцы с лишними парами рук; наконец, был там и ужасный труп, раздутая шея которого переходила в отверстую безголовую утробу. Все они, к счастью, мгновенно обращались в милосердную пыль.

Затем мы с Малькольмом, спотыкаясь, двинулись вниз по винтовой лестнице с высеченными из черного камня ступенями. Память о тех существах в склепах наверху все еще преследовала мое сознание — иначе я не рискнул бы спуститься в кипящую, перестилающуюся тьму, где утонули даже наши тени.

Закругленные стены колодца, по которому мы спускались, отливали в свете наших факелов ледяной чернотой, но голыми они не были. Их украшали фрески — новые образчики египетского искусства; однако, в отличие от катакомб наверху, здесь не было привычных идеографических изображений. Они были иными, тревожными, с такими огромными и широкими фигурами, словно их начертал палкой на песке какой-то слабоумный. Мы снова увидели чудовищ, которых я пытался забыть: людей-змей, людей-са-тиров, деформированных какодемонов верхних гробниц. Но на стенах они были изображены живыми, и это было хуже любых фантазмов воображения. Эти карикатуры на человека совершали определенные действия, и деяния их были зловещими. Отдельные изображения до отвращения наглядно рассказывали древнюю историю — я видел живых монстров, приносящих жертвы своим богам и удовлетворяющих свою похоть. Среди них мелькали фигуры обычных людей, полагаю, верховных жрецов; они сливались воедино со своей звериной паствой в таком извращенном разврате, что меня едва не стошнило.

Я отвел от стены пламя факела и вслепую заковылял вниз по ступеням.

Нижние каверны оказались грандиозными; возможно, их создал громадный пузырь воздуха во внутренней коре земли. От центральной пещеры расходились в стороны бесконечные проходы, разевавшие черные голодные рты. И перед каждым таким ртом лежала на каменном полу небольшая груда костей. Кости, костяная пыль, разбросанные черепа. Даже издали я различал на расколотых черепах отметины некогда вгрызавшихся в них зубов.

На стенах снова были фрески: на них зверолюди поглощали человеческую плоть и друг друга. Не исключено, подумал я, что те, похороненные наверху, возникли благодаря экспериментам на людях; в таком случае, эти кости принадлежали другим существам, стоявшим совсем близко к животным. Я не решался гадать, насколько приблизились древние жрецы к своей идее божества. Многие из лежавших передо мной костей принадлежали ужасным гибридам людей и животных.

Затем я увидел алтарь. Голый черный камень возвышался посреди пещеры; гладкие блестящие поверхности алтаря словно вырастали из массива скалы. Весь периметр алтаря в месте соприкосновения с полом был похоронен под горой костей.

То были не расчлененные скелеты. Эти костяные фрагменты перед зловещим алтарем были свежими! И среди свисавших с них изжеванных обрывков плоти попадались изодранные клочки ткани и обработанной кожи — ткани и кожи!

Что все это значило? Жрецы Баст умерли, их создания сожрали друг друга. Но какие жертвы приносились на черном алтаре, что пряталось в эбеновых коридорах и выползало сюда на пиршество? И кто приносил эти жертвы?

— На полу здесь нет пыли, — услышал я свой шепот. — Нет пыли.

Малькольм сверкнул глазами мне в лицо и схватил меня за запястья.

— Пыли нет там, где продолжается жизнь. О да, ты дрожишь — и правильно делаешь. Не ты один спускался вслед за мной по этим ступеням за последние полгода. Кости говорят сами за себя. Да, я показывал эти пещеры кое-кому из местных.

Видишь ли, божество голодно. Божество нуждается в пище. Вначале я боялся, но теперь твердо знаю, что если буду приносить божеству жертвы, оно не тронет меня. Может, когда-нибудь оно поведает мне тайны умерших жрецов древности, и я познаю многое. Но божеству нужна кровь.

Не успел я начать сопротивляться, как он с силой прижал меня к черному алтарю. Мы боролись, по колено в посверкивающих белых костях.

Я кричал и кричал, пока его руки не стали душить меня, добравшись до горла. Но и тогда мой разум продолжал сражаться с собственными страхами.

В голове промелькнула фраза из какой-то книги:

— Вурдалак — Пожирательница Трупов.

Малькольм приподнял и бросил меня на алтарь, затем повернул голову и поглядел сквозь темноту зала смерти на черные коридоры. Он звал, он кричал, и его неразборчивая сбивчивая речь напоминала язык древнего Египта.

Где-то в черных отверстиях раздался шорох. Что-то выбиралось из глубоких ям; что-то появилось.

Пожирательница Трупов!

С отчаянием обреченного я прыгнул вперед, и мой кулак врезался в лицо Малькольма. Он упал на черную плиту алтаря, а я повернулся и побежал через пещеру к лестнице. К тому времени, как я оказался у ступеней, существо показалось на свет; оно появилось и скользнуло по каменному полу к алтарю, где лежал Малькольм. Существо подняло его, и он застонал, когда его тело повисло в этих мягких лапах. Он висел, точно сломанная кукла. Существо склонило свою складчатую голову и раскрыло пасть.

Пожирательница Трупов!

Вот что я повторял, стеная, пока ощупью карабкался наверх по черным базальтовым ступеням. И когда внезапный солнечный свет ударил мне в лицо у входа, я обессиленно прошептал эти слова и погрузился в беспамятство.

Очнувшись, я ощутил странное спокойствие. Я взобрался на верхушку утеса и, не останавливаясь, прошагал всю милю по торфянику. Несмотря на слабость, я сложил вещи и сел на поезд на деревенской станции.

Лишь ночью пришли лихорадочные сны, с тех пор превратившие мою жизнь в кошмар. На пароход я поднялся больным. По возвращении в Нью-Йорк я заперся в своей квартире и навсегда отгородился от людей.

Могу только предполагать, чем завершилось дело. Возможно, виновником смерти Малькольма сочли меня, а о загадочной судьбе деревенских жителей, которых он заманил в смертельную ловушку, и думать забыли. Здесь я ничего не могу сказать, да это и не имеет значения.

Важно только одно: необходимо немедленно расследовать ужасы, таящиеся под торфяником, открыть богохульство, творящееся внизу.

Теперь я знаю, что намеревались сделать эти нечестивые колдуны, почему они скрещивали людей и животных. Я знаю, что они пытались создать и поставить властвовать над собой, что они наконец создали — что за существо обитало в самой дальней пещере.

Оно с шорохом выбралось из коридора, это громадное слепое существо, и схватило лежащего на алтаре Малькольма. Оно вонзило в него жестокие когти и впилось, вгрызлось в его горло. То была Пожирательница Трупов.

Она выпрямилась на алтаре во все свои десять футов — издевательски человеческое тело, словно у тех человекольвиц на стенах. Громадная человеческая фигура, но ах! эта голова!..

Существом, убившим Малькольма, была богиня-кошка Бубастис!

Перевод: Е. Лаврецкая

2016

Храм Черного Фараона

Robert Bloch. «Fane of the Black Pharaoh», 1937.

1

— Лжец! — сказал капитан Картарет.

Смуглый человек не двинулся с места — лишь под тенями бурнуса по искривленному лицу скользнула угрюмая гримаса. Но затем, шагнув вперед, в свет лампы, он улыбнулся.

— Это грубое слово, эффенди, — промурлыкал смуглый человек.

Капитан Картарет иронически оглядел своего полуночного гостя.

— И вполне заслуженное, я думаю, — заметил он. — Рассмотрим факты. Вы, незваный и неизвестный, являетесь ко мне в полночь. Долго несете какой-то вздор о тайных подземельях под Каиром и затем по собственной воле предлагаете показать мне дорогу к ним.

— Совершенно верно, — вежливо согласился араб. Он спокойно выдержал взгляд ученого капитана.

— Для чего вам это делать? — настаивал Картарет. — Если ваша история не ложь и вы действительно узнали такую откровенно абсурдную тайну, зачем вам приходить ко мне? Зачем делить с кем-то славу открытия?

— Я уже говорил вам, эффенди, — пояснил араб. — Это противоречит законам нашего братства. Нигде не сказано, что я могу завладеть найденным. Зная о вашем интересе к подобным предметам, я решил уступить привилегию вам.

— Вы решили выкачать из меня сведения, вот в чем я не сомневаюсь, — язвительно заметил капитан. — Вы, проходимцы, становитесь чертовски умны, когда дело доходит до секретов, не так ли? Как я понимаю, вы явились, чтобы узнать, далеко ли я продвинулся в своих исследованиях. И если я узнал лишнее, вы и ваши головорезы со мной расправитесь.

— Ага! — смуглый незнакомец вдруг наклонился вперед и всмотрелся в лицо белого. — В таком случае вы признаете, что мой рассказ не показался вам полнейшей выдумкой и вам уже кое-что известно о том месте?

— Предположим, что так, — твердо парировал капитан. — Это никак не доказывает, что вы пришли ко мне как некий проводник-филантроп. Вероятней всего, вы хотите выкачать из меня сведения, как я уже сказал, после избавиться от меня и самостоятельно завладеть всеми находками. Нет, в вашем рассказе что-то не сходится. Вы ведь даже не назвали свое имя.

— Мое имя? — улыбнулся араб. — Оно не имеет значения. Важно лишь то, что вы мне не доверяете. Но раз уж вы наконец признались, что вам известно о склепе Нефрен-Ка, позвольте показать вам вещь, которая докажет, возможно, что и я кое-что знаю.

Он сунул под бурнус сухощавую руку и вытащил любопытный предмет, изготовленный из тусклого черного металла. Затем он небрежно бросил предмет на стол, в круг света от лампы.

Капитан Картарет нагнулся над столом и вгляделся в странное металлическое изделие. Его худое и обычно бледное лицо запылало от неприкрытого волнения. Дрожащими пальцами он схватил черный предмет.

— Печать Нефрен-Ка! — прошептал капитан. Он снова поднял на непостижимого араба глаза, сиявшие теперь одновременно недоверием и верой.

— Так это правда — то, что вы рассказали, — выдохнул капитан. — Вы могли найти печать только в тайном храме; в Храме Слепых Обезьян, где…

— Где Нефрен-Ка свивает нити истины, — договорил за него улыбающийся араб.

— Вы читали «Некрономикон»? — ошеломленно спросил Картарет. — Но ведь сохранилось только шесть полных экземпляров, и мне казалось, что ближайший находится в Британском музее.

Араб улыбнулся еще шире.

— Мой соотечественник, Альхазред, оставил своему народу богатое наследие, — тихо сказал он. — Мудрость доступна каждому, кто знает, где искать.

На миг в комнате повисла тишина. Картарет пристально смотрел на черную печать; араб внимательно глядел на него. Мысли обоих блуждали где-то далеко. Наконец худой и пожилой капитан выпрямился с решительной миной.

— Я верю вам, — сказал он. — Покажите мне путь.

Араб удовлетворенно пожал плечами и без спроса уселся рядом с хозяином. С этой минуты он полностью завладел положением и диктовал капитану свою волю.

— Сперва поведайте мне все, что знаете, — приказал он. — Тогда я открою остальное.

Картарет, подпавший под власть собеседника, невольно подчинился. Он рассказывал свою повесть отчужденно, не сводя взгляда с загадочного черного амулета на столе. Могло показаться, что странный талисман загипнотизировал его. Араб не произносил ни слова, но его фанатичный взор сверкал злорадным торжеством.

2

Картарет говорил о своей юности, о службе в Египте во время войны и последующем переводе в Месопотамию. Именно там капитан впервые заинтересовался археологией и окружавшими ее темными оккультными материями. Ветер бескрайних пустынь Аравии доносил поразительные, древние как мир истории: туманные предания о мистическом Иреме, городе древнего ужаса, забытые легенды об исчезнувших империях. Он беседовал с мечтательными дервишами, чьи навеянные гашишем видения раскрывали секреты утраченного прошлого, исследовал некоторые — по общему мнению, кишащие гулями — гробницы и туннели старого Дамаска, неизвестного историческим летописям.

Позднее он вышел в отставку и перебрался в Египет. Здесь, в Каире, перед ним открылся мир еще более таинственных поверий. В извечных тенях Египта, земли грозных заклятий и затерявшихся во времени царей, всегда рождались безумные мифы. Картарет многое узнал о жрецах и фараонах, древних оракулах, покоящихся в пустыне сфинксах, легендарных пирамидах и титанических усыпальницах. Цивилизация была лишь невесомой паутиной на спящем лике Вечной Тайны. Здесь, в непостижимой тени пирамид, по-прежнему властвовали старые боги. Призраки Сета, Ра, Озириса и Бубастис таились на тропах пустыни; Гор, Изида и Себек все еще обитали среди руин Фив и Мемфиса или в полуразрушенных гробницах Долины царей.

Нигде прошлое не сохранилось так, как в вековечном Египте. Находя новые мумии, египтологи открывали все новые заклятия; разгадка любого древнего секрета вела лишь к более глубоким, недоступным уму тайнам. Кто построил пилоны храмов? Для чего древние цари возводили пирамиды? Как удавалось им творить подобные чудеса? Сохраняли ли действенность их проклятия? Куда исчезли египетские жрецы?

Эти и тысячи других остававшихся без ответа вопросов занимали все мысли капитана Картарета. Свободного времени у него теперь было много, и он учился, читал, советовался со знатоками и учеными. Однако поиски древних, изначальных знаний постоянно заводили его в темные пределы; его душа могла утолить свою жажду лишь самыми странными тайнами, самыми опасными открытиями.

Многие из знакомых ему авторитетных ученых открыто считали, что посторонним не к чему копать слишком глубоко. Проклятия исполнялись с загадочной быстротой, предостережения и пророчества с удвоенной силой обрушивались на головы святотатцев. Не стоило осквернять святилища древних темных богов, все еще живших на этой земле.

Но ужасная притягательность забытого и запретного пульсировала, как вирус, в крови Картарета. Впервые услышав легенду о Нефрен-Ка, капитан, естественно, приступил к исследованиям.

Нефрен-Ка, по мнению известных египтологов, был не более чем мифической фигурой, фараоном неведомой династии — жрецом, узурпировавшим трон. Наиболее распространенные легенды относили его царствование едва ли не к библейским временам. В них говорилось, что Нефрен-Ка был последним и величайшим представителем египетского культа магов-жрецов, который на какое-то время превратил господствующую религию в нечто темное и ужасающее. Приверженцы культа, возглавляемого архиерофантами Бубастис, Анубиса и Себека, считали своих богов воплощениями некогда существовавших Сокрытых Существ — чудовищных зверолюдей, бродивших по земле в первобытные эпохи. Они поклонялись Старейшему, именуемому в мифах Ньярлатхотепом, «Божественным Посланцем». Это отвратительное божество, как утверждалось, наделяло мага волшебной силой в обмен на человеческие жертвы; потому-то в период владычества нечестивых жрецов египетская религия и превратилась в кровавое месиво. Предаваясь антропомантии и некрофилии, жрецы вымаливали у своих демонов жуткие дары.

Далее говорилось, что Нефрен-Ка, взойдя на трон, отказался от всех религиозных обрядов, за исключением культа Ньярлатхотепа. Он мечтал о пророческом даре и строил храмы в честь Слепой Обезьяны Истины. Воистину зверские жертвоприношения в конце концов привели к восстанию, и печально известный фараон был сброшен с вершин власти. Согласно преданию, новый правитель и его люди немедленно стерли все следы этой власти, уничтожили храмы и идолов Ньярлатхотепа и изгнали отвратных жрецов, предавших веру ради милостей пожирателей плоти — Бубастис, Анубиса и Себека. Тогда же «Книга мертвых» была переписана с тем, чтобы исключить из нее любые упоминания о фараоне Нефрен-Ка и его проклятых культах.

Так, говорит предание, скрытая вера была потеряна для исторических хроник. Что же касается самого Нефрен-Ка, то о кончине его приводится странный рассказ.

Свергнутый фараон бежал в местность, находившуюся поблизости от современного Каира. Отсюда он и его сторонники предполагали отплыть к «западному острову». Историки считают, что этим «островом» была Британия, где действительно поселились некоторые беглые жрецы Бубастис.

Однако напавшие враги окружили фараона, и путь к спасению был отрезан. Тогда Нефрен-Ка соорудил тайную подземную гробницу, где сам он вместе с последователями был похоронен заживо. Не желая ничего оставлять на поживу врагу, он унес в этот погребальный склеп живых все свои сокровища и магические секреты. Его приверженцы настолько тщательно замаскировали тайную усыпальницу, что их гонителям так и не удалось обнаружить склеп Черного Фараона.

На этом обрывается предание о Нефрен-Ка. Многие считали, что оно было сложено несколькими жрецами, оставтавшимися на поверхности, чтобы запечатать тайную гробницу; они и их потомки хранили память о фараоне и его древнюю нечестивую веру.

Столкнувшись с этой весьма необычной легендой, Картарет с головой ушел в старинные книги. Во время поездки в Лондон удача улыбнулась ему: капитану позволили ознакомиться с экземпляром богопротивного и архаичного «Некрономикона» Абдула Альхазреда. В этом сочинении содержались дополнительные сведения. Один из влиятельных друзей капитана в министерстве внутренних дел, узнав о его поисках, сумел раздобыть переписанные отрывки зловещей и богохульной книги Людвига Принна «De Vermis Mysteriis», известной знатокам оккультных таинств под более фамильярным наименованием «Тайны червя». В ней, а точнее в крайне спорной главе «Сарацинские ритуалы», посвященной мифам Востока, Картарет нашел новые подробности, касавшиеся Нефрен-Ка.

Принн, который почерпнул свои знания в Египте у средневековых визионеров и пророков сарацинской эпохи, придавал большое значение передававшимся шепотом откровениям александрийских некромантов и адептов. Они были знакомы с историей Нефрен-Ка и называли его Черным Фараоном.

У Принна приводился намного более детальный рассказ о смерти фараона. Он утверждал, что тайная усыпальница расположена непосредственно под Каиром, и выражал убежденность в том, что в свое время она была распечатана. По рассказу Принна, в гробницу проникли выжившие приверженцы культа, о которых повествовали народные легенды; далее он писал о группе потомков жрецов-отступников, чьи предки живьем похоронили остальных. Эти люди поддерживали огонь извращенной религии и охраняли Нефрен-Ка и его погребенных собратьев, дабы незваные гости не проникли в склеп, место их последнего упокоения. Они верили, что по прошествии цикла в семь тысяч лет Черный Фараон и его соратники снова восстанут и возродят темную славу древней веры.

Собственно склеп, по словам Принна, представлял собой весьма необычное место. Слуги и рабы Нефрен-Ка построили под землей величественную гробницу; помещения ее были заполнены царскими сокровищами. Здесь же находились священные образы и украшенные драгоценными камнями книги тайной мудрости.

Наиболее поразительная часть повествования касалась поисков истины и дара пророчества, что всю жизнь вел Нефрен-Ка. Перед тем, как умереть во тьме, фараон — если верить Принну — совершил последнее чудовищное жертвоприношение, призывая Ньярлатхотепа; и бог, явившийся в земном обличии, даровал фараону желаемое. Стоя перед Слепой Обезьяной Истины, над окровавленными телами сотни радостно ушедших из жизни приверженцев, Нефрен-Ка обрел пророческий дар. И Принн продолжает свой кошмарный рассказ — заточенный в усыпальнице, среди мертвых тел собратьев, фараон раскрыл на каменных стенах гробницы все тайны будущего. Испытывая до последней минуты счастье всеведения, он изложил в рисунках и идеограммах историю грядущих дней. Он отобразил на стенах судьбы будущих царей, расцвет и падение еще не родившихся империй. Затем, когда чернота смерти затмила взор фараона и паралич заставил его выронить кисть, он спокойно лег в свой саркофаг, где и умер.

Так писал Людвиг Принн, тот, кто беседовал с провидцами древности. Нефрен-Ка лежал в подземной усыпальнице под защитой уцелевшего на земле жреческого культа; защищали его и заклятия, наложенные на гробницу. Его желание исполнилось — он познал истину и записал предание о будущем на сумрачных стенах своей могилы.

Картарет прочитал этот рассказ с противоречивыми чувствами. Он был бы не прочь найти усыпальницу, если только она существовала! Какая находка — настоящий переворот в антропологии, этнологии!

Конечно, в легенде имелись и определенные абсурдные моменты. Несмотря на интерес к темным материям, Картарет не был суеверен. Он отметал бессмысленные выдумки, не верил в Ньярлатхотепа, Слепую Обезьяну Истины или жреческий культ. Да взять хоть историю о пророческом даре — полнейшая чепуха!

Во всем этом не было ничего нового. Многие знатоки пытались доказать, что пирамиды, с их геометрически выверенной конструкцией, являлись архитектурными предсказаниями грядущих событий. Опираясь на сложные вычисления, они убедительно рассуждали о том, что символическая интерпретация великих гробниц содержит ключ к истории человечества, находили в пирамидах аллегорические пророчества о Средневековье, Ренессансе, мировой войне.

Картарет считал их доводы чушью. Тем более абсурдной казалась ему мысль об умирающем фанатике, который был наделен пророческим даром и перед смертью нацарапал на стенах своей гробницы будущую историю мира. Да кто бы в такое поверил?

И тем не менее, оставаясь скептиком, капитан Картарет мечтал найти усыпальницу. С этим намерением он вернулся в Египет и немедленно взялся за дело. Ему посчастливилось найти некоторые подсказки и указания. Через несколько дней он надеялся обнаружить и сам вход в усыпальницу — если, конечно, весь путь исследований не окажется ложным. Капитан собирался обнародовать свое открытие и заручиться, как полагается, помощью правительства.

Вот что сообщил Картарет молчаливому арабу, вынырнувшему из глубин ночи со странным предложением и необычайным доказательством: печатью Черного Фараона, Нефрен-Ка.

3

Капитан закончил рассказ и вопросительно глянул на смуглого незнакомца.

— И что теперь? — спросил он.

— Следуйте за мной, — учтиво ответил тот. — Я проведу вас к месту, которое вы ищете.

— Прямо сейчас? — ахнул Картарет.

Незнакомец кивнул.

— Но… все это слишком внезапно! Я имею в виду, все походит на какой-то сон. Вы являетесь в ночи, непрошеный и неизвестный, показываете мне печать и любезно предлагаете удовлетворить мои пожелания. Почему? В этом нет никакого смысла.

— Смысл есть в этом, — араб торжественно указал на черную печать.

— Верно, — согласился Картарет. — Но могу ли я доверять вам? Почему я должен идти с вами прямо сейчас? Не разумнее ли подождать и обратиться за помощью к властям? Не понадобятся ли раскопки, следует ли захватить необходимое снаряжение?

— Нет, — незнакомец протянул руки ладонями вверх. — Просто следуйте за мной.

— Послушайте-ка, — подозрения Картарета сказались в резких тонах его голоса. — Откуда мне знать, что это не ловушка? Почему вы явились ко мне? Кто вы, черт возьми?

— Терпение, — улыбнулся смуглый человек. — Я все объясню. Я с большим интересом выслушал ваше изложение «легенды». Факты соответствуют действительности, но в оценке их вы ошибаетесь. Легенда, о которой вы узнали, истинна и правдива. Нефрен-Ка действительно отобразил перед смертью будущее на стенах своей гробницы, он и в самом деле обладал пророческим даром, а похоронившие его жрецы и впрямь создали культ, сохранившийся до наших дней.

— Неужели? — Картарет был поневоле впечатлен.

— Я — один из этих жрецов.

Слова незнакомца кинжалами вонзились в мозг белого.

— Вы кажетесь потрясенным? Но это полная правда. Я потомок первых жрецов изначального культа Нефрен-Ка, один из посвященных внутреннего круга, хранящих предание. Я поклоняюсь Власти, полученной Черным Фараоном, и богу Ньярлатхотепу, даровавшему ему эту Власть. Мы верим — и считаем иероглифы, что написал перед смертью наделенный божественным даром фараон, священной истиной. На протяжении веков жрецы-хранители следили за ходом истории, и события ее всегда совпадали с идеограммами на стенах подземелья. Да, мы верим.

Наша вера и привела меня к вам. Ибо стены будущего в тайном склепе Черного Фараона гласят, что вы спуститесь в подземелье.

Пораженное молчание.

— Вы хотите сказать, — выдохнул Картарет, — что там изображено, как я обнаруживаю усыпальницу?

— Именно так, — медленно подтвердил смуглый человек. — Поэтому я явился к вам без спроса. Вы должны пойти со мной этой ночью, дабы пророчество исполнилось.

— Допустим, что я откажусь? — внезапно вспыхнул капитан Картарет. — Что тогда станется с вашим пророчеством?

Араб улыбнулся.

— Вы пойдете, — сказал он. — Вы ведь это знаете.

Картарет понял, что незнакомец прав. Ничто не могло встать между ним и этим удивительным открытием. Но неожиданная мысль не давала ему покоя.

— Если на стенах, как вы говорите, отображено будущее, — быть может, вы поведаете, что случится со мной? Сделает ли меня знаменитым эта находка? Вернусь ли я еще раз в усыпальницу? Сказано ли там, что мне суждено открыть миру тайны Нефрен-Ка?

Смуглый человек помрачнел.

— Этого я не знаю, — сказал он. — Я забыл сообщить вам одну подробность о Стенах Истины. Мой предок — тот, кто первым спустился в тайную усыпальницу после того, как она была запечатана, и первым узрел пророчество — принял должные меры. Он счел, что подобное откровение не предназначалось для ничтожных смертных, и благочестиво сокрыл стены завесами. Таким образом, никто не может слишком далеко заглянуть в будущее. Занавесы отодвигались в согласии с реальными историческими событиями, которые всегда совпадали с изображениями. На протяжении веков в усыпальницу ежедневно спускался один из жрецов и чуть сдвигал занавес, открывая картину следующего дня. Эти обязанности до самой смерти буду исполнять я. Мои собратья, скрываясь от любопытных глаз, посвящают свое время насущным обрядам нашей веры. Лишь я один ежедневно спускаюсь по секретному туннелю и приоткрываю завесу Стен Истины. Когда я умру, кто-то другой займет мое место. Поймите — на стенах нельзя увидеть все мельчайшие подробности будущего, но только события, непосредственно связанные с историей и судьбами Египта. Стены гласят, друг мой, что сегодня вы спуститесь в подземелье, куда так стремитесь попасть. Что ожидает вас завтра, я сказать не могу: прежде должна быть открыта завеса.

Картарет вздохнул.

— Полагаю, в таком случае мне больше ничего не остается, кроме как пойти с вами.

Капитан с трудом скрывал нетерпение. Смуглый человек не преминул это заметить и, поворачиваясь к двери, цинично улыбнулся.

— Следуйте за мной, — приказал он.

Путешествие по залитым лунным светом улицам Каира превратилось для капитана Картарета в хаотический сон. Проводник вел его сквозь лабиринты грозно нависших теней; они блуждали по запутанным туземным кварталам, переплетениям незнакомых улочек и переулков. Картарет механически шел по пятам смуглого человека, а мысли его были полны ожиданием великого триумфа.

Он едва заметил, как они пересекли темный и грязный двор; когда его спутник остановился перед старинным фонтаном и нажал на камень в нише, открыв проход в туннель, капитан последовал за ним без колебаний. Араб достал откуда-то фонарик. Слабый луч еле рассеивал чернильную темноту туннеля.

Вместе они спустились по тысяче ступеней в бездонный и вечный мрак подземелья. Картарет спотыкался, как слепой, спускаясь вниз — нисходя в глубины трех тысяч исчезнувших лет.

4

Они вошли в храм — в подземную усыпальницу-храм Нефрен-Ка. Священник миновал серебряные врата; изумленный спутник следовал за ним. Картарет обнаружил себя в громадном зале; ниши в стенах были уставлены саркофагами.

— Здесь покоятся мумии сошедших под землю жрецов и слуг, — объяснил проводник.

Странными были саркофаги последователей Нефрен-Ки; египтология не знала ничего подобного. Резные крышки были лишены известных и традиционных, общепринятых украшений; вместо этого они являли взгляду жутких ухмыляющихся демонов и мифических существ. Глаза из драгоценных камней издевательски глядели с черных ликов горгулий, порожденных кошмаром скульптора. Они сияли со всех сторон, пронизывая мрак этого маленького мирка мертвых — немигающие, неизменные, всеведущие.

Картарет тревожно озирался. Изумрудные глаза смерти, рубиновые глаза злобы, желтый зрак глумления: повсюду встречали они его взор. Он обрадовался, когда проводник наконец повел его прочь из зала и неяркие лучи фонаря упали на проем впереди. Минуту спустя облегчение уступило место новому ужасу: Картарет увидел, что ждало его там.

Охраняя проем, по обе стороны его высились две гигантские фигуры — две чудовищные, троглодитские фигуры. То были две гориллы; две громадные обезьяны; два обезьяноподобных образа, вырезанных из черного камня.

Они сидели на корточках мордами к проему, выставив могучие бедра, и угрожающе воздевали огромные волосатые руки. Блестящие морды казались до жестокости живыми; они усмехались в идиотическом ликовании, обнажая клыки. И они были слепы — безглазы и слепы.

Картарету было хорошо известно ужасное аллегорическое значение статуй. Слепые обезьяны воплощали Судьбу: неповоротливую, бездумную Судьбу, в чьей хватке менялись людские жизни и гибли мечты, раздавленные бесцельными взмахами бессмысленных лап. Так обезьяны управляли явью.

То были Слепые Обезьяны Истины, описанные в старинных легендах; символы древних богов, которым поклонялся Нефрен-Ка.

Картарет вновь вспомнил предания и задрожал. Если те истории правдивы, Нефрен-Ка совершил заключительное чудовищное жертвоприношение на непристойных коленях этих зловещих идолов; посвятил мертвых Ньярла-тхотепу и похоронил тела в саркофагах, стоящих в нишах. Затем фараон удалился в свой внутренний склеп.

Проводник бесстрастно прошел мимо угрожающих статуй. Картарет, подавляя тревогу, последовал за ним. Был миг, когда его ноги отказались пересекать порог и он застыл рядом с отвратительными стражами. Он глядел вверх, на слепые, зверские морды, ухмылявшиеся с головокружительной высоты, и чувствовал, что оказался в мире абсолютного кошмара. Но огромные руки манили его вперед, слепые личины щерились улыбками насмешливого гостеприимства.

Легенды не обманывали. Усыпальница существовала. Не лучше ли повернуть сейчас назад, обратиться за помощью и только после этого снова возвратиться в гробницу? Кто знает, какие неведомые ужасы таятся впереди, какая жуть прячется в непроглядно-черных тенях внутреннего, тайного склепа Нефрен-Ка? Все доводы разума подсказывали капитану, что нужно окликнуть странного жреца и отступить в безопасное место.

Но здесь, в тягостных подземельях прошлого, глас разума превратился в еле слышный, искаженный страхом шепот. В этом мире вековечного мрака царило древнее зло. Здесь необычайное оборачивалось явью и в самом страхе жило непреодолимое очарование.

Картарет знал, что должен продолжить путь; любопытство, алчность, жажда скрытой мудрости — все влекло его вперед. Слепые Обезьяны скалились в усмешке — усмешке то ли вызова, то ли приказания.

Жрец вошел в третий зал. Картарет последовал его примеру и пересек порог, за которым лежала пропасть невероятного.

В помещении на тысяче подставок горели факелы; их жаркое свечение окутывало колоссальную пещеру огненным сиянием, позволяя разглядеть всю невообразимую протяженность подземного зала. Голова капитана Картарета закружилась от жара и ядовитых миазмов.

Просторная и казавшаяся бесконечной погребальная камера под уклоном уходила в землю — огромный зал, совершенно голый, не считая мигающих красных светильников вдоль стен. Пылающие огни отбрасывали изломанные тени, мерцавшие противоестественной жизнью. Картарету почудилось, будто он стоит у входа в Карнетер — мифический подземный мир египетских преданий.

— Мы пришли, — тихо сказал проводник.

Неожиданный звук человеческого голоса потряс и даже испугал капитана. Его смятенное сознание воспринимало невероятные картины как часть какого-то фантастического сна; но четкие звуки произнесенных слов вернули его в призрачную явь.

Да, они пришли — пришли сюда, в средоточие легенд, в подземелье, известное Альхазреду, Принну и прочим чернокнижникам, изучавшим греховные тайны истории. Явью был миф о Нефрен-Ка; но если так, не означает ли это, что и в остальном жрец не обманывал? Что здесь, на Стенах Истины, Черный Фараон отобразил будущее, предсказал появление самого Картарета в тайной усыпальнице?

Словно в ответ на шепчущий в сознании голос, проводник улыбнулся.

— Пойдемте, капитан Картарет; разве вы не хотите поближе взглянуть на стены?

Капитан не хотел осматривать стены — никак не хотел. Существование изображений подтвердило бы породивший их безбожный ужас. Если роспись существует, истинна и вся зловещая легенда; это будет означать, что Нефрен-Ка, Черный Фараон Египта, действительно принес жестокую жертву ужасающим темным богам и те вняли его молитвам. Капитан Картарет не желал верить в такое богохульство, в такую скверну, как Ньярлатхотеп.

Картарет решил выиграть немного времени.

— Где же могила самого Нефрен-Ка? — спросил он. — Где сокровища, где древние книги?

Проводник вытянул сухощавый указательный палец.

— В конце зала, — воскликнул он.

Взгляд Картарета скользнул по бесконечности освещенных стен, и ему показалось, что там, вдалеке, в самом деле громоздятся темным расплывчатым пятном какие-то предметы.

— Пойдем туда, — предложил он.

Гид пожал плечами. Он повернулся, и его ноги взметнули бархатную пыль.

Картарет следовал за ним, как в наркотическом бреду.

«Стены, — размышлял он. — Я не должен смотреть на стены. Стены Истины. Черный Фараон продал свою душу Ньярлатхотепу и обрел пророческий дар. Прежде чем умереть, он отобразил на стенах историю Египта. Я не должен смотреть, иначе я поверю. Мне не следует знать».

По сторонам мерцал красный свет. Шаг за шагом, светильник за светильником. Вспышка света, мрак, свет, мрак, свет.

Огни манили, влекли, соблазняли. «Погляди на нас, — приказывали они. — Дерзни увидеть все».

Картарет следовал за молчаливым проводником.

«Посмотри!» — вспыхнули огни.

Глаза Картарета остекленели. В голове толчками билась кровь. Месмерический блеск огней источал гипнотическое очарование.

«Посмотри!»

Неужели этот громадный зал никогда не закончится? Нет, впереди еще тысячи шагов.

«Посмотри!» — взывали прыгающие огни.

Красные змеиные глаза во мраке подземелья; глаза искусителей, провозвестников черного знания.

«Гляди же! Познание! Мудрость!» — замигали огни. Огни пылали в разуме Картарета. Почему бы не глянуть — это ведь так легко? Зачем бояться?

— К чему бояться? — повторил вопрос смятенный разум. С каждой новой вспышкой огней страх отступал.

И наконец Картарет посмотрел на стены.

5

Текли безумные минуты. Он был не в силах произнести ни слова. Затем забормотал слабым голосом, слышимым лишь ему одному.

— Правда, — прошептал он. — Все это — правда.

Он глядел на высившуюся слева стену, утопавшую в красном сиянии. Бесконечный гобелен Байе*, высеченный в камне. Грубый рисунок был выполнен в черно-белых тонах и тем не менее выглядел пугающим. Он не напоминал ни привычные египетские фрески, ни фантастический и символический стиль обычных египетских иероглифов. Это и казалось самым ужасным: Нефрен-Ка был реалистом. Люди на его рисунках были людьми, здания — зданиями. Здесь была изображена неприкрытая явь, и видеть ее было жутко.

Ибо на том отрезке стены, куда Картарет, набравшись мужества, бросил взгляд, красовалось изображение битвы крестоносцев с сарацинами. Никакой ошибки быть не могло.

Крестоносцы тринадцатого века! Почти два тысячелетия миновали с тех пор, как Нефрен-Ка обратился в прах…

Рисунки были небольшими, однако живыми и яркими; они с необычайной легкостью змеились по стене, одна сцена перетекала в другую, словно художник работал непрерывно, не покладая рук. Казалось, он ни на миг не останавливался и в неустанном труде, в едином сверхъестественном порыве покрыл изображениями все стены гигантского зала.

Так оно и было. Единый сверхъестественный порыв!

Картарет больше не сомневался. Разум искал рациональное опровержение — но невозможно было поверить, что рисунки выполнили разные художники. То была работа одного человека. И эта неразрывная преемственность, безошибочная и жуткая последовательность, расчетливое отображение ключевых и важнейших этапов египетской истории, аккуратность и упорядоченность! Такое мог изобразить лишь гениальный историк — или пророк. Нефрен-Ка был наделен пророческим даром. А значит.

Ощущая растущий страх, Картарет брел вслед за проводником. Стена приковывала теперь его взгляд, как завораживающие глаза Медузы. Он шел, словно погружаясь в историю — историю и красный кошмар. Повсюду танцевали пылающие фигуры.

Он видел расцвет империи мамелюков, глядел на деспотов и тиранов Востока. Не все из увиденного было знакомо Картарету, ибо история хранила немало забытых страниц. Кроме того, почти на каждом шагу сцены менялись, и это сбивало его с толку. Один из рисунков, с вкраплениями александрийских придворных мотивов, изображал подземелье — очевидно, какие-то катакомбы под городом. Люди в длинных одеждах, странно походивших на одеяние проводника Картарета, беседовали с высоким белобородым человеком, чью грубо набросанную фигуру, казалось, окружала аура черной и мрачной силы.

— Людвиг Принн, — тихо сказал проводник, проследив за взглядом Картарета. — Он встречался с нашими жрецами, как вы знаете.

По непонятной причине изображение этого почти легендарного провидца взволновало Картарета сильнее, чем все встреченные до сих пор ужасы. Непринужденно включенный в процессию истории портрет печально известного чародея намекал на страшные вещи; Картарет словно прочитал в «Кто есть кто» сухую и прозаическую биографию Сатаны.

И тем не менее, пока они шли вперед, к все еще невидимой могиле Нефрен-Ка, капитан с неким болезненным любопытством не сводил глаз со стен. Проводник — жрец, теперь Картарет в этом не сомневался — молча шел впереди, но украдкой поглядывал на белого.

Капитан Картарет шел, как во сне. Только стены были явью — Стены Истины. Он видел восход и цветение Османской империи, глядел на неведомые сражения и забытых царей. Череда рисунков часто перемежалась сценами, изображавшими жрецов тайного культа Нефрен-Ка; в тревожном окружении катакомб и гробниц они предавались сомнительным занятиям и омерзительным удовольствиям. Кинолента времени разматывалась; капитан Картарет и его спутник шли вперед.

Стены Истины продолжали свое повествование.

На небольшом участке стены были изображены жрецы, ведущие человека в елизаветинском костюме по коридорам какого-то строения — похоже, пирамиды. Странное зрелище представлял собой этот галантный кавалер в изысканных одеждах среди руин древнего Египта; ужасно было видеть, словно наблюдая из-за угла, как один из жрецов, незаметно подкравшись, всадил в спину англичанина нож, когда тот склонился над саркофагом с мумией.

Детализация рисунков произвела на Картарета большое впечатление. Черты лиц отличались почти фотографической точностью; рисунки, хотя и грубые, были жизнеподобны и реалистичны. С такой же точностью были изображены предметы обстановки и прорисован фон каждой сцены. В исторической достоверности изображений и, следовательно, их правдивости сомневаться не приходилось. Но самое худшее состояло в том, что обыкновенный, даже самый образованный и знающий художник, никогда не сумел бы изобразить все это, не увидев.

Нефрен-Ка, принеся жертву Ньярлатхотепу, узрел ход истории в пророческих видениях.

Картарет видел истины, открытые демоном…

Они шли все вперед и вперед, к пылающему храму веры и смерти в конце зала. История шла за ними по пятам. Теперь Картарет видел рисунки, относящиеся к новейшей эпохе. Появилось изображение Наполеона.

Сражение при Абукире. резня у пирамид. разгром кавалерии мамелюков. вступление французских войск в Каир.

Снова подземелье и жрецы. Рядом трое белых в французской военной форме тех времен. Жрецы ведут их в красный зал. Французы захвачены врасплох, побеждены, убиты.

Что-то в рисунке показалось Картарету знакомым. Он припомнил страницы книг, рассказывавшие о египетском походе. Наполеон взял с собой ученых и исследователей для изучения пирамид и гробниц страны. Они нашли Розеттский камень и многое другое. Вероятно, эти трое натолкнулись на тайну, которую скрывали жрецы Нефрен-Ка — и потому их, согласно рисункам на стенах, заманили в смертельную западню. Да, знакомая история — но было в этом еще что-то неопределенно знакомое.

Они шли, и на стенах мелькала панорама лет и десятилетий. Турки, англичане, Гордон, разграбление пирамид, мировая война. И постоянно встречающиеся изображения жрецов Нефрен-Ка и того или иного белого незнакомца в катакомбах или склепах. Белый неизменно умирал. Все это было до боли знакомо.

Картарет отвел глаза от стены и увидел, что они со жрецом приблизились к пятну мрака в конце гигантского пламенеющего зала. Оставалось еще шагов сто. Жрец, пряча лицо в складках бурнуса, манил его рукой.

Картарет поглядел на стену. Рисунки обрывались. Но нет — прямо впереди свисал с карниза под потолком величественный занавес из темно-красного бархата; он уходил в темноту и вновь появлялся из мрака, скрывая противоположную стену зала.

— Будущее, — пояснил проводник.

Капитан Картарет вспомнил, как жрец рассказывал ему, что каждый день чуть отодвигает завесу и открывает изображение следующего дня. Он вспомнил и кое-что еще — и поспешно взглянул на последний видимый участок Стены Истины — там, рядом с занавесом.

Капитан ахнул.

Так и есть! Он словно гляделся в миниатюрное зеркало и видел свое собственное лицо.

Видел совершенное сходство всех линий, черт и фигур. На рисунке капитан и жрец Нефрен-Ка, совсем как сейчас, стояли в красном зале у Стены Истины.

Красный зал… что-то знакомое… Елизаветинский кавалер был убит в катакомбах жрецами Нефрен-Ка. Французские ученые погибли в красном зале. После и другие египтологи оказывались вместе со жрецами в красном зале, и все они были убиты. Красный зал! Что-то знакомое? Как бы не так — сходное! Все они побывали в этом зале! А теперь он сам стоял здесь, рядом со жрецом Нефрен-Ка. Другие умерли, потому что слишком много знали. Слишком много знали — о Нефрен-Ка?

Ужасное подозрение становилось отвратительной явью. Жрецы Нефрен-Ка защищали свою веру. Эта гробница мертвых предводителей культа была их святилищем, их храмом. И когда посторонние проникали в их тайну, жрецы заманивали их сюда и убивали, дабы другие не узнали слишком много.

Не случится ли с ним то же самое?

Жрец молчал и пристально глядел на Стену Истины.

— Полночь, — тихо произнес он. — Я должен отодвинуть занавес и открыть изображение грядущего дня. Капитан Картарет, вы выразили желание увидеть, что уготовило вам будущее. Сейчас ваше желание исполнится.

Плавным движением он чуть отодвинул занавес. И молниеносно отпрянул.

Из складок бурнуса взлетела рука. Сверкающий кинжал прорезал воздух и вонзился в спину Картарета, мерцая красными отблесками огней. Кровь, что потекла из спины капитана, была еще краснее.

Издав короткий стон, белый упал. В его глазах застыло выражение неизбывного ужаса, порожденного не одной только смертью. Ибо, падая, капитан Картарет успел прочитать свое будущее на Стене Истины — доказательство безумия, что не могло существовать.

Умирая, капитан Картарет увидел, как его зарезал жрец Нефрен-Ка. Увидел, как истекли часы его бытия.

Жрец исчез из безмолвной усыпальницы в тот миг, когда последний взор умирающих глаз явил Картарету изображение неподвижного белого тела — его тела — лежащего в объятиях смерти у подножия Стены Истины.

Перевод: Е. Лаврецкая

2016

Тайна Себека

Robert Bloch. «The Secret of Sebek», 1937.

Не стоило мне посещать бал-маскарад Хенрикуса Ваннинга. Даже если бы никакой трагедии не произошло, мне было бы лучше отказаться тем вечером от его приглашения. Теперь, когда я уехал из Нового Орлеана и могу спокойней думать о случившемся, я понимаю, что совершил ошибку. Воспоминание о последнем, необъяснимом миге до сих пор наполняет меня ужасом, с которым не в силах справиться холодный рассудок. Если бы я мог хоть что-то подозревать заранее, ко мне не приходили бы сейчас неотвязные кошмары…

Но в те дни, о которых я сейчас рассказываю, я не испытывал ни малейших дурных предчувствий. Я был чужаком в шумном городе Луизианы — и чувствовал себя очень одиноким. Сезон Марди Гра только подчеркивал это ощущение полной изоляции. В два первых праздничных вечера, устав от долгих бдений у пишущей машинки, я блуждал один, всем чужой, по странно искривленным улицам, и веселая толпа, казалось, насмехалась над моим одиночеством.

Работа в то время очень утомляла меня — я писал для одного журнала серию египетских рассказов — и мое душевное состояние нельзя было назвать уравновешенным. Днем я сочинял в своей безмолвной комнате, и в сознании вставали образы Ньярлатхотепа, Бубастис и Анубиса; мои мысли населяли жрецы и храмовые процессии далеких веков. А по вечерам, не узнаваемый никем, я бродил среди беспечных толп, более нереальных, чем причудливые видения прошлого.

Но довольно оправданий. Если уж говорить совсем откровенно, на третий вечер, после тяжелого дня, я вышел из дома с отчетливым намерением напиться. В сумерках я вошел в кафе и роскошно пообедал в компании бутылки персикового бренди. В переполненном кафе было жарко; фривольные маски в карнавальных костюмах, казалось, вовсю наслаждались царствием Мома.

Вскоре это перестало меня беспокоить. После четырех бокалов бесспорно превосходного ликера кровь эликсиром побежала по венам, в голове забурлили дерзкие и безрассудные мысли. Теперь я начал с интересом и пониманием разглядывать окружавшую меня безликую толпу. Все они тоже пытались бежать этим вечером — бежать от невыносимой монотонности и нудной банальности. Толстый человек в костюме клоуна, сидевший поблизости, еще час назад выглядел полнейшим болваном; но теперь я сочувствовал ему. Под масками этих незнакомцев я видел безысходность и тоску, и мне нравилось, что они так отважно искали забвения в вихре Марди Гра.

Я и сам был бы не прочь забыться. Бутылка опустела. Я вышел из кафе и снова закружил по улицам. Чувство одиночества исчезло без следа. Я вышагивал гордо, как сам король карнавала, и обменивался насмешливыми шутками со случайными прохожими.

Дальше память мне немного изменяет. В баре какого-то клуба я выпил виски с содовой, после снова где-то гулял. Куда несли меня ноги, я и сам не знаю. Я будто плыл без всяких усилий, однако голова оставалась совершенно ясной.

О нет, ни о чем приземленном я не думал. Почему-то мне снова вспомнилась работа, и передо мной возник древний Египет. Я пробирался сквозь руины столетий и созерцал сокрытое величие.

Я свернул на тускло освещенную, пустынную улицу.

Я шел по уставленным храмами Фивам, и сфинксы глядели на меня.

Я вышел на широкую освещенную улицу, где плясали опьяневшие гуляки.

Я был среди одетых в белое аколитов, поклонявшихся священному Апису.

Разгульная толпа дула в бумажные трубы, разбрасывала конфетти.

Под громкую литанию лютней храмовые девственницы осыпали меня розами, красными, как кровь преданного братом Озириса.

Так я шел по улицам сатурналий, а мои мысли уносились далеко на крыльях вина. Все походило на сон. Наконец я очутился на той забытой улице в сердце креольского квартала. С обеих сторон возносились высокие дома; темные, закоптелые жилища, оставленные обитателями, которые присоединились к карнавальным толпам в более приятной обстановке. Старинные здания, тесно составленные вместе в манере давних лет, тянулись ряд за рядом.

Они подобны пустым футлярам для мумий в забытой гробнице, оставленным личинками насекомых и червями.

На крутых остроконечных крышах разевали рты маленькие черные окна.

Они пусты, как безглазые глазницы черепов и, подобно черепам, они также хранят тайны.

Тайны. Тайный Египет.

В этот миг я его и увидел. Пробираясь по этой черной и извилистой улице, я заметил в тени какую-то фигуру. Человек стоял молча и словно ждал моего приближения. Я заторопился и хотел было пройти мимо, но что-то в этом неподвижно стоящем человеке привлекло мое внимание. Он был одет как-то… неестественно.

С внезапным потрясением в мои пьяные сны ворвалась жестокая явь. На этом стоявшем в тени человеке было одеяние древнеегипетского жреца!

Галлюцинация, быть может? Но я отчетливо видел длинное белое платье и тройную корону инсигний Озириса; в худой руке он держал скипетр с диадемой Сета — Змеи.

В полном замешательстве я замер, глядя на него. Он также глядел на меня; узкое загорелое лицо было недвижно и лишено всякого выражения. Быстрый жест — и его правая рука исчезла под ризой. Я отшатнулся. Он вытащил руку: в пальцах была зажата сигарета.

— Спички есть, незнакомец? — спросил жрец Египта.

Я рассмеялся и сразу все вспомнил и понял. Марди Гра! И напугал же он меня, однако! Голова вдруг прояснилась; улыбаясь, я протянул ему зажигалку. Он провернул колесико и при свете огонька с любопытством заглянул мне в лицо.

Он дернулся, и серые глаза внезапно расширились, узнавая. К моему удивлению, он вопросительно произнес мое имя. Я кивнул.

— Какой сюрприз! — прищелкнул он языком. — Вы ведь писатель, не так ли? Я читал кое-какие из ваших недавних рассказов, но даже понятия не имел, что вы здесь, в Новом Орлеане.

Я пробормотал несколько слов в свое объяснение. Он весело отмахнулся:

— Но это просто замечательно! Меня зовут Ваннинг — Хенрикус Ваннинг. Я тоже интересуюсь оккультными науками. Между нами много общего.

Завязалась непринужденная беседа; точнее сказать, говорил больше он, а я слушал. Мистер Ваннинг, как я понял, был джентльменом со средствами и посвящал свои досуги исследованиям в области мифологии примитивных народов. Об этих исследованиях он говорил многословно и довольно легкомысленно, но выказал неподдельный интерес к наследию Египта. Затем он упомянул о некоем приватном обществе, занятом метафизическими вопросами, работы которого могли меня заинтересовать.

Он радушно, словно его вдруг осенила удачная мысль, хлопнул меня по спине.

— Каковы ваши планы на вечер? — спросил он.

Я признался, что брожу без цели. Он улыбнулся.

— Чудесно! Я сам только что пообедал. Возвращаюсь домой, где буду играть роль хозяина. Наше маленькое сообщество — я вам о нем рассказывал — дает костюмированный бал. Не хотите ли к нам присоединиться? Вам будет любопытно.

— Но у меня нет костюма, — возразил я.

— Не имеет значения. Думаю, вам очень понравится. Зрелище самое необычное. Пойдемте.

Он поманил меня за собой и двинулся по улице. Я пожал плечами, однако пошел за ним. Терять мне было нечего, и меня одолевало любопытство.

По пути многоречивый мистер Ваннинг занимал меня плавной и интригующей беседой. Он подробней рассказал мне о небольшом «сообществе» своих друзей-эзотериков. Я узнал, что они достаточно претенциозно именовали себя «Клубом гробокопателей» и, главным образом, неустанно выискивали и обсуждали самые экзотические и макабрические произведения живописи, литературы и музыки.

В тот вечер, по словам моего нового знакомца, общество намеревалось по-своему отпраздновать Марди Гра. Бросив вызов обыкновенному маскараду, все участники и их приглашенные друзья собирались явиться в «сверхъестественных» костюмах; вместо обычных клоунов, пиратов и плантаторов они предстанут в виде диковинных существ фантазий и мифов. Меня ждут оборотни, вампиры, боги, богини, жрецы и черные маги.

Честно говоря, это известие не очень-то пришлось мне по душе. Я терпеть не могу любых лжеоккультистов, самозваных «адептов» и псевдометафизиков. Мне претит поддельный интерес к таинствам и поверхностное знание древних преданий. Доморощенный спиритуализм, любительская астрология и «психическое» шарлатанство всегда меня отвращали.

Мне кажется, что негоже глупцам издеваться над древними верованиями и тайными учениями исчезнувших народов. Если это еще один кружок стареющих невротиков и бледных, иссиня-фиолетовых дилетантов, мне предстоит скучнейший вечер.

Эрудиция Хенрикуса Ваннинга, однако, оказалась никак не поверхностной. Он был человеком широкой культуры и со знанием дела рассуждал о различных мифологических аллюзиях в моих рассказах, что говорило, как мне показалось, о глубоких познаниях и искренней увлеченности исследованиями, ведущими за черные завесы человеческой мысли. Он с живостью рассказывал о своих манихейских штудиях и попытках воссоздать особенности древних культовых ритуалов.

Я так увлекся беседой, что даже не заметил, в каком направлении он меня вел; знаю только, что шли мы довольно долго. Наконец мы свернули на длинную, обсаженную кустами аллею, которая привела нас к дверям празднично освещенного и внушительного особняка.

К тому моменту, признаться, я был глубоко поглощен живописными откровениями Ваннинга и не запомнил ни единой конкретной черты облика дома либо его окружения.

Все еще смущаясь, я прошел вслед за Ваннингом сквозь раскрытую дверь — и оказался в кошмаре.

Выше я говорил, что дом блестел огнями. Да, он был весь освещен — ярко-багряным светом.

Мы стояли в прихожей — в прихожей ада. Алые ятаганы света, искрясь, отражались от увешанных зеркалами стен. Драпри цвета киновари скрывали коридоры, и темно-красный потолок словно тлел прозрачными пунцовыми огнями рубиновых газовых факелов, горящих в окровавленных светильниках. Люциферический дворецкий принял у меня шляпу и вручил мне бокал шерри-бренди.

Мы остались одни в красной комнате, и Ваннинг обернулся ко мне с бокалом в руке.

— Нравится? — спросил он. — Веселая декорация, чтобы гости пришли в подобающее настроение. Небольшая деталь, заимствованная у Эдгара По.

Я вспомнил великолепную «Маску Красной смерти» и внутренне поморщился при виде этой грубой и вульгарной подделки.

Но все же это свидетельство эксцентричности хозяина произвело на меня известное впечатление. Он пытался чего-то достичь. Я был даже несколько тронут — и отсалютовал бокалом египетскому жрецу в этой жуткой прихожей.

Бренди обожгло язык.

— А теперь — очередь гостей.

Он отдернул занавес, и мы вошли в просторный зал справа.

Зеленым и черным бархатом были обиты стены, серебром отливали подсвечники в нишах. Мебель, однако была современной и достаточно бесцветной; но взгляд на толпу гостей снова перенес меня на мгновение в мир видений.

«Оборотни, божества и черные маги», — так, кажется, говорил Ваннинг. В его загадочном замечании было больше недосказанности, чем преувеличения. Гости являли собой пантеон преисподней всех народов земли.

Оркестранты в углу нарядились скелетами, и благодаря дьявольски умелому освещению скелеты эти казались издали пугающе реальными. Танцоры кружились по полу на зловещем фоне эбенового и изумрудного бархата.

Я увидел непристойного Пана, плясавшего с иссохшей ведьмой ночи; шальная Фрейя обнимала жреца вуду; вакханка похотливо вилась вокруг безумного дервиша из Ирема. Здесь были друиды, гномы, русалки и кобольды; ламы, шаманы, жрицы, фавны, людоеды, волхвы, вурдалаки. То был шабаш — воскресший древний грех.

Затем, когда я смешался с толпой и был представлен гостям, мгновенная иллюзия рассеялась. Пан оказался плотным джентльменом средних лет с довольно заплывшими глазками и солидным животом, который не могла скрыть набедренная повязка из козлиных шкур. Фрейя — отчаянно кокетничавшей дебютанткой с хищными кошачьими глазами обыкновенной потаскушки. Жрец вуду был просто хорошо воспитанным молодым человеком, вымазанным жженой пробкой, с немного не соответствовавшим роли шепелявым английским выговором.

Я познакомился, наверное, с дюжиной гостей и тотчас забыл их имена. Меня немного удивило, как высокомерно вел себя Ваннинг: с некоторыми наиболее болтливыми масками он обходился почти пренебрежительно.

— Веселитесь, чувствуйте себя как дома! — бросил он через плечо, увлекая меня за собой. — Сборище дураков, — понизив голос, поделился он. — Но кое с кем я хотел бы вас познакомить.

В углу тесным кружком сидели четверо. На всех, как на Ваннинге, были маскарадные костюмы явно религиозного свойства — одеяния посвященных.

— Доктор Дельвин.

Старик в вавилонском, чуть ли не библейском облачении.

— Этьен де Мариньи.

Смуглый, красивый жрец Адониса.

— Профессор Вейлдан.

Бородатый гном в тюрбане дервиша.

— Ричард Ройс.

Молодой ученый в очках и монашеской рясе.

Все четверо вежливо поклонились. Но стоило Ваннингу назвать мое имя, как их сдержанность сразу же испарилась. Они дружески окружили нас с Ваннингом, а тот тихо проговорил мне на ухо:

— Это настоящие участники сообщества, о котором я вам говорил. Я видел, каким взглядом вы смотрели на остальных. Вполне вас понимаю и согласен с вами. Те люди — неисправимые глупцы. Но мы — посвященные. Вероятно, вы задаетесь вопросом, зачем мы созвали стольких гостей. Разрешите мне объяснить. Лучшая защита — это нападение.

— Нападение — лучшая защита? — озадаченно повторил я.

— Да. Предположим, что мы действительно заняты серьезным изучением черной магии.

Он еле слышно, чуть выделив голосом, выдохнул слово «предположим».

— Предположим, что дело обстоит именно так. Но разве наши знакомые из светских кругов не стали бы возражать, сплетничать, пытаться все выяснить?

— Да, — согласился я. — Вполне вероятно.

— Ну разумеется. Вот почему мы перешли в атаку. Мы во всеуслышание объявили, что увлечены оккультизмом. Свое увлечение мы не скрываем, устраиваем эти глупые вечеринки, что позволяет нам спокойно заниматься настоящей работой. Умно, не правда ли?

Я улыбнулся, соглашаясь с ним. Да, Ваннинг был отнюдь не глуп.

— Думаю, вам будет интересно узнать, что доктор Дельвин является одним из лучших этнологов страны. Де Мариньи — известный оккультист; если помните, несколько лет назад его имя упоминалось в связи с делом Рэндольфа Картера. Ройс — мой личный секретарь, а профессор Вейлдан — тот самый Вейлдан, знаменитый египтолог.

Забавно: Египет в тот вечер то и дело напоминал о себе!

— Я обещал показать вам любопытные вещи, друг мой, и сдержу свое обещание. Но нам придется еще с полчаса терпеть это стадо. Затем мы поднимемся наверх, где начнется подлинное собрание. Терпение, мой друг.

Четверо посвященных снова поклонились, и Ваннинг повел меня к центру комнаты. Танец прекратился, гости разделились на группки и оживленно болтали. Демоны пили мятные джулепы; девственницы, назначенные в жертву Великой Матери, искусно наносили на губы помаду. Мимо прошел Нептун с сигарой во рту. Все веселились, как могли.

Маска Красной смерти, подумал я. И тогда я увидел — его.

Он вошел, будто сойдя прямо со страниц Эдгара По. Черные и зеленые занавесы в дальнем конце комнаты разошлись в стороны, и он точно появился не из двери за ними, а из скрытых глубин драпировок.

Серебряные свечи силуэтом высветили его фигуру, и при каждом движении вокруг него словно начинал мерцать ужасающий нимб. На миг мне показалось, что я гляжу на него сквозь кристаллическую призму: в странном освещении он виделся то расплывчатым, то предельно четким.

Он был — сама душа Египта.

Длинное белое одеяние скрывало тело с текучими, неразличимыми контурами. Когтистые руки свисали из развевающихся рукавов, украшенные перстнями пальцы сжимали золотой жезл с символом Глаза Гора.

Верхняя часть одеяния переходила в черный капюшон с жесткими краями, и на этом контрастном фоне отчетливо выделялась голова — воплощение ужаса.

Голова крокодила. Тело египетского жреца.

Эта голова была кошмарна. Приплюснутый череп ящера, весь зеленый и чешуйчатый сверху, безволосый, покрытый слизью, блестящий и тошнотворный. В костяных пропастях глазниц горели раскаленными углями глаза, глядя поверх отвратительных изгибов длинной рептильей морды. Складчатая пасть с громадными грозными челюстями была полуоткрыта, виднелся розовый высовывающийся язык и покрытые грязной пеной зубы кинжальной остроты. Казалось, эти страшные клыки двигались — но может, то была лишь игра света.

Какая маска!

Я всегда гордился определенной чувствительностью. Я способен очень тонко чувствовать. И теперь, когда я пристально оглядел этот триумф болезненного лицедейства, мои чувства словно испытали удар. Я чувствовал, что эта маска была реальна — реальней всех гротескных костюмов гостей. Сама причудливость маски делала ее еще более убедительной по сравнению с жалкими кустарными нарядами расступавшейся перед нею толпы.

Он пришел один, судя по всему, и никто не пытался заговорить с ним. Я потянулся вперед и похлопал Ваннинга по плечу. Я хотел познакомиться с этим человеком.

Ваннинг, однако, поспешил к подмосткам и о чем-то заговорил с музыкантами. Я оглянулся, раздумывая, не подойти ли мне к человеку-крокодилу.

Он исчез.

Жадным взглядом я обшаривал толпу. Бесполезно. Он исчез.

Исчез? Да существовал ли он? Я видел его — или думал, что видел — всего лишь мгновение. Я не мог прийти в себя от изумления. Все эти египетские сны наяву… Может быть, воображение сыграло со мной очередную шутку. Но почему тогда меня захлестывало чувство реальности происходящего?

Однако эти вопросы так и не нашли ответа, потому что мое внимание отвлеклось на подмостки. Начиналось получасовое действо, предназначенное Ваннингом для развлечения «гостей». Ваннинг назвал его подачкой для глупцов, уловкой, скрывающей истинную работу — но я нашел спектакль более впечатляющим, чем можно было ожидать.

Огни поменяли цвет и сделались тоскливо-синими, туманными, кладбищенскими. Гости усаживались; тени их превратились в размытые пятна цвета индиго. За подмостками взмыл орган, завибрировала музыка.

Это была моя любимая мелодия — превосходная, звучно-похоронная первая сцена из «Лебединого озера» Чайковского. Музыка гудела, дразнила, рокотала, трубила. Она шептала, ревела, угрожала, пугала. Она даже произвела впечатление на гогочущую вокруг гусиную стаю и заставила гостей замолчать.

Последовал Танец дьявола, выступление мага и заключительный ритуал Черной мессы, включавший и вправду жутковатую иллюзию жертвоприношения. Все было очень странным, весьма болезненным и донельзя фальшивым. Когда вновь зажегся свет и оркестранты вернулись на свои места, я нашел Ваннинга, и мы торопливо пошли через зал. Четверо собратьев-исследователей уже ждали.

Ваннинг жестом велел мне следовать за ними. Мы незаметно скользнули за драпировки у подмостков, и я очутился в длинном темном коридоре. Ваннинг остановился у обитой дубовыми панелями двери. Ключ блеснул, заскрипел в замке, повернулся. Мы оказались в библиотеке.

Кресла, сигары, бренди — все это по очереди предложил нам улыбающийся хозяин. От бренди — превосходного коньяка — мои мысли на миг снова закружились. Все казалось нереальным: Ваннинг, его друзья, этот дом и этот вечер… Все, кроме человека в крокодильей маске. Нужно спросить о нем Ваннинга.

Резкий голос вернул меня к действительности. Ваннинг говорил, обращаясь ко мне. Его голос звучал торжественно, тембр казался необычным. Я словно впервые услышал его — как если бы передо мной был настоящий Ваннинг, а тот, другой, радушный обитатель гостеприимного дома, был всего только притворщиком, таким же иллюзорным, как карнавальные костюмы Марди Гра.

Пока он говорил, на меня внимательно глядели пять пар глаз: кельтско-голубые глаза Дельвина, проницательные галльско-карие — де Мариньи, серые под очками — Ройса, темная умбра Вейлдана и глаза самого Ваннинга, превратившиеся в стальные точки. И каждый взгляд будто задавал вопрос:

— Отважишься ли ты?

Но Ваннинг произнес нечто намного более прозаическое.

— Я обещал вам необычное времяпрепровождение. За этим вы и пришли. Но должен признать, что мои побуждения не были исключительно альтруистическими. Вы… вы нужны мне. Я читал ваши рассказы. Вы кажетесь мне искренним последователем мудрости; мне нужны ваши знания и советы. По этой причине мы решили поделиться своими секретами с малознакомым человеком. Мы вам доверяем — иного выхода у нас нет.

— Вы можете мне довериться, — тихо сказал я.

Впервые я заметил, что Ваннинг говорил не просто искренне — он нервничал. Рука с сигарой дрожала, на лбу под египетским капюшоном выступил пот. Ройс, молодой ученый, теребил кисти веревочного пояса своей рясы. Остальные по-прежнему глядели на меня, и их молчание было куда тревожнее, чем необычная искренность в голосе Ваннинга.

В чем причина? Меня опоили, мне все это снится? Голубые огни, крокодильи маски и мелодраматические тайны. И все же я поверил.

Поверил, когда Ваннинг нажал на скрытую в большом библиотечном столе пружину и фальшивые ящики разошлись в стороны, открыв зияющее пространство. Поверил, когда он с помощью де Мариньи извлек оттуда саркофаг с мумией.

Поверил, не успев даже подробней рассмотреть футляр — ибо Ваннинг направился к полкам и вернулся со стопкой книг. Он молча протянул их мне. То были его верительные грамоты; они подтверждали все то, о чем он мне говорил.

Только у истинного оккультиста и адепта могли иметься эти странные книги. Тонкие пластины стекла защищали кро-щащиеся обложки заслуженно пользующейся дурной славой «Книги Эйбона», а также первых изданий «Cultes des Gou-les» и почти легендарного труда «De Vermis Mysteriis».

Ваннинг улыбнулся, заметив, как мое лицо осветилось узнаванием.

— Мы довольно глубоко проникли за последние несколько лет, — сказал он. — Вы знаете, о чем говорится в этих книгах.

Я знал. Я сам писал о «De VermisMysteriis», и слова Людвига Принна порой наполняют меня смутным ужасом и неопределенным отвращением.

Ваннинг раскрыл книгу.

— С этим, мне думается, вы знакомы, судя по упоминаниям в ваших рассказах.

Он указал на загадочную главу, известную как «Сарацинские ритуалы».

Я кивнул. Я был, пожалуй, даже слишком хорошо знаком с «Сарацинскими ритуалами». В этой главе Принн повествует о своем таинственном путешествии в Египет и на Восток, совершенном, по его словам, во времена крестоносцев. Он излагает легенды об ифритах и джиннах, раскрывает тайны сект ассасинов, пересказывает арабские мифы о гулях и описывает секретные практики культов дервишей. В свое время я обнаружил в его книге целую сокровищницу материалов о преданиях древнего Внутреннего Египта и почерпнул на ее ветхих, изорванных страницах множество идей для рассказов.

Снова Египет! Я бросил взгляд на футляр с мумией.

Ваннинг и другие внимательно смотрели на меня. Наконец хозяин пожал плечами.

— Послушайте, — сказал он. — Я выложу все карты на стол. Мне… мне остается лишь довериться вам.

— Продолжайте, — нетерпеливо отозвался я. Его таинственные намеки начинали меня раздражать.

— Все началось с этой книги, — сказал Хенрикус Ваннинг. — Ройс нашел для меня экземпляр. Сперва нас заинтересовала легенда о Бубастис. На протяжении некоторого времени я подумывал заняться исследованиями в Корнуолле — то есть поисками египетских реликтов в Англии. Но затем я обратился собственно к египтологии, в которой нашел более плодотворное поле для деятельности. Когда профессор Вейлдан в прошлом году отправился в экспедицию, я дал ему разрешение приобретать какие бы то ни было любопытные находки, не останавливаясь перед ценой. На минувшей неделе он возвратился — вот с этим.

Ваннинг подошел к саркофагу. Я последовал за ним.

Дальнейшие объяснения были ни к чему. Внимательный осмотр футляра и хорошо запомнившиеся мне «Сарацинские ритуалы» вели к недвусмысленным заключениям.

Иероглифы и рисунки на футляре указывали, что в нем покоится тело египетского жреца — жреца бога Себека. В «Сарацинских ритуалах» об этих жрецах сказано немало.

Я быстро припомнил все, что знал о Себеке. Согласно известным антропологам, Себек был младшим божеством Внутреннего Египта, богом плодородия Нила. Как утверждают признанные авторитеты, были найдены всего четыре мумии его жрецов, хотя многочисленные статуэтки, фигурки и фрески на стенах гробниц свидетельствуют о широком почитании этого божества. Египтологам так и не удалось полностью восстановить историю Себека; правда, в работах Уоллиса Баджа можно найти некоторые нетрадиционные взгляды и диковатые предположения.

Людвиг Принн, однако, зашел гораздо дальше. Я с отчетливо ощутимой дрожью вспомнил его слова.

В «Сарацинских ритуалах» Принн повествует об откровениях александрийских провидцев, о своих путешествиях по пустыне и грабеже могил в сокрытых долинах Нила.

Здесь же он приводит исторически достоверный рассказ о египетских жрецах и их восхождении на вершину власти; о том, как служители темных богов природы, прячась в тени трона, диктовали свою волю фараонам и держали в повиновении всю страну. Египетские боги и религии были порождением тайной реальности. Странные гибриды бродили по земле, когда та была молода: гигантские, колоссальные существа — наполовину люди, наполовину животные. Одному человеческому воображению было бы не под силу сотворить змееподобного Сета, хищницу Бубастис и величественного Озириса. Мне вспомнился Тот, легенды о гарпиях, шакалоголовый Анубис и истории об оборотнях.

Да, древние поддерживали связь с элементалями, с потусторонними зверями и сущностями. Они были способны призывать своих богов, людей с головами животных. И иногда они это делали. Вот в чем заключалась их сила.

Некогда жрецы правили Египтом и слово их было законом. Земля была уставлена храмами и каждый седьмой житель участвовал в ритуальных сообществах. Перед тысячами алтарей дымились благовония — благовония и кровь. Звериные пасти богов жаждали крови.

Жрецы ревностно поклонялись им, ибо вступали со своими божественными Повелителями в странные и неслыханные союзы. Противоестественные извращения привели к изгнанию из Египта культа Бубастис; благодаря отвратительным и никогда не упоминавшимся в подробностях деяниям забвение постигло символы и историю Ньярлатхотепа. Но жрецы становились все сильнее и смелее, все более возмутительными делались их жертвоприношения, все более великими — награды.

Во имя вечно возрождающейся жизни они доставляли радость богам и удовлетворяли их жестокий голод. Они приносили в жертву козлов отпущения, полных живой крови, дабы проклятия богов хранили в целости их собственные мумии.

Принн особенно подробно говорит о культе Себека. Жрецы полагали, что Себек, как божество плодородия, владел источниками вечной жизни. Себек, надеялись они, будет охранять их тела в могилах до завершения цикла возрождения, и уничтожит врагов, которые вздумают осквернить их склепы. В жертву божеству они приносили девственниц — их разрывали на части челюсти изготовленного из золота крокодила. Ибо Себек, бог-крокодил Нила, обладал телом человека, головой крокодила и сладострастным аппетитом обоих.

Описания этих церемоний ужасны. На всех жрецах, в подражание их Господину, были маски крокодилов — ибо таков был земной аспект Себека. Раз в год, как считали они, Себек представал перед верховными жрецами во Внутреннем храме Мемфиса; в этих случаях он также принимал облик человека с головой крокодила.

Благочестивые жрецы верили, что Себек будет охранять их гробницы — и бесчисленные девственницы, кричащие от ужаса, погибли во имя их веры.

Все это я знал и торопливо припомнил, глядя на мумию жреца Себека.

Я увидел, что мумию успели распеленать. Она лежала под стеклом, которое Ваннинг снял.

— История вам известна, как я понимаю, — сказал он, правильно оценив выражение моего лица. — Мумия у нас уже неделю; ее обработали химикалиями — спасибо Вейлдану. На груди мумии я обнаружил одну вещь.

Он указал на амулет из чистого нефрита — фигурку ящера, покрытую идеографическими изображениями.

— Что это? — спросил я.

— Тайный код жрецов. Де Мариньи считает, что это наакаль. Перевод? Проклятие, совсем как у Принна; проклятие на головы грабителей могил. Амулет в самых злобных выражениях грозит им местью самого Себека.

Ваннинг говорил с наигранной легкомысленностью. Я заметил это по тому, как беспокойно вели себя другие участники кружка. Доктор Девлин беспокойно покашливал, Ройс вцепился в свою рясу, де Мариньи хмурился. К нам приблизился похожий на гнома профессор Вейлдан. Некоторое время он смотрел на мумию, словно ища ответа в пустых глазницах, слепо глядевших во мрак.

— Скажите ему, что я обо всем этом думаю, — тихо произнес он.

— Вейлдан провел кое-какие исследования. Ему удалось вывезти мумию под носом властей, хотя расходы оказались немалыми. Он сообщил мне, где нашел ее; малоприятное место. Девять человек из его каравана умерли по пути назад — возможно, виной тому была зараженная вода. Но профессор, боюсь, обратился против нас.

— Отнюдь нет, — резко прервал Вейлдан. — Я посоветовал вам избавиться от мумии, потому что не готов расстаться с жизнью. Мы хотели использовать ее в некоторых церемониях, но это невозможно. Видите ли, я верю в проклятие Себека.

Вы знаете, конечно же, что были обнаружены лишь четыре мумии его жрецов. Это объясняется тем, что другие покоятся в тайных склепах. Все четверо нашедших их мертвы. Я был знаком с Партингтоном, обнаружившим третью мумию. По возвращении он начал подробно изучать миф о проклятии — но умер, не успев ничего опубликовать. Конец его был довольно примечателен. Упал с мостика в крокодилий бассейн Лондонского зоопарка. Когда его наконец вытащили, от него почти ничего не осталось.

Ваннинг искоса глянул на меня.

— Пустые страхи, — сказал он и продолжал уже более серьезным тоном. — Но это одна из причин, по которым я пригласил вас и поделился с вами нашей тайной. Я желал бы услышать ваше мнение как ученого и оккультиста. Следует ли мне избавиться от мумии? Верите ли вы в историю о проклятии? Лично я не верю, но в последнее время мне было как-то не по себе. Слишком много странных совпадений, и к тому же я доверяю Принну. Для чего мы собираемся использовать мумию — не имеет значения. Так или иначе, это… святотатство, которое привело бы в гнев любое божество. Я вовсе не мечтаю ощутить на горле клыки создания с крокодильей головой. Что скажете?

Внезапно я вспомнил. Человек в маске! Он был одет как жрец Себека, подражающий своему богу.

Я рассказал Ваннингу о том, что видел.

— Кто он? — спросил я. — Ему следует быть здесь. Это придало бы обстановке достоверность.

Ваннинг отшатнулся в непритворном ужасе. Увидев, как он испугался, я пожалел о своих словах.

— Я ничего подобного не видел! Клянусь! Нужно немедленно найти этого человека.

— Нельзя исключать, что это вежливая форма шантажа, — сказал я. — Возможно, он располагает какими-то сведениями о вас и Вейлдане и пытается сперва вас устрашить, а затем продать свое молчание за деньги.

— Может быть, — без малейшей искренности отвечал Ваннинг. Он обернулся к остальным.

— Быстрее, — сказал он. — Ступайте в зал и поищите среди гостей. Схватите этого неуловимого… незнакомца и приведите его сюда.

— Вызвать полицию? — нервно предложил Ройс.

— Нет, глупец. Поспешите — это касается всех вас!

Все четверо вышли из библиотеки; их шаги, удаляясь, отдавались эхом в коридоре снаружи.

Минутное молчание. Ваннинг попытался улыбнуться. Я плыл в странном тумане забвения. Египет моих мечтаний — был ли он явью? Почему мимолетный взгляд на таинственного человека в маске произвел на меня такое впечатление? Жрецы Себека проливали кровь, скрепляя договор мщения; но могло ли оказаться действенным древнее проклятие? Быть может, Ваннинг сошел с ума?

Тихий звук.

Я обернулся. Там, в дверях, стоял человек в маске крокодила.

— Да вот же он! — воскликнул я. — Это тот самый.

Ваннинг попятился и оперся о стол, его лицо приобрело цвет влажного пепла. Он увидел человека, стоявшего на пороге, и его измученные глаза телепатически передали мне ужасную весть.

Человек в крокодильей маске. его заметил только я. Весь вечер мне виделся Египет. А здесь, этой комнате, находилась похищенная мумия жреца Себека.

Бог Себек был богом с головой крокодила. Его жрецы были одеты по образу божества — они носили крокодильи маски.

Я только что предупредил Ваннинга о мести древних жрецов. Он сам в нее верил и испугался еще больше, когда я рассказал ему о том, что видел. И теперь в дверном проеме застыл безмолвный незнакомец. Не логично ли предположить, что это воскресший жрец, явившийся отомстить за нанесенное его собрату оскорбление?

И все-таки я не мог в это поверить. Даже когда зловещий и величественный незнакомец вошел в комнату, я не понял, что он задумал. Ваннинг корчился и стонал у саркофага, но я по-прежнему не верил.

Все произошло так быстро, что я не смог помешать. Я собрался было преградить путь этому сверхъестественному злоумышленнику — но гибель была неминуема. Резким движением рептилии тело в белой ризе, извиваясь, скользнуло по комнате. Миг спустя оно уже высилось над скорчившимся хозяином. Я увидел, как когтистые руки вцепились в слабеющие плечи; затем челюсти маски опустились и сомкнулись. Сомкнулись — на трепещущем горле Ваннинга.

Я бросился на человека в маске; по контрасту, мысли казались неторопливыми и спокойными. «Дьявольски умное убийство», — размышлял я. «Уникальное и смертоносное оружие. Искусно спрятанный под маской механизм приводит клыки в действие. Какой-то фанатик».

Мои глаза, точно отделившись от меня самого, видели чудовищную пасть, терзавшую шею Ваннинга. Перемещаясь, чешуйчатый ужас головы вырисовывался крупным планом, как на киноэкране.

Все заняло лишь секунду, понимаете? С внезапной решимостью я ухватился за рукав белого одеяния, а свободной рукой потянулся к маске убийцы.

Убийца уклонился, пригнулся. Моя рука соскользнула и на мгновение прикоснулась к крокодильей морде, к окровавленной челюсти.

И затем убийца повернулся и молниеносно исчез, а я с криком обнаружил себя перед изодранным и изуродованным телом на саркофаге жреца Себека.

Ваннинг был мертв. Его убийца исчез. Дом был полон гуляк; мне нужно было лишь подойти к двери и позвать на помощь.

Но я этого не сделал. В течение одной незабываемой секунды я стоял посреди библиотеки и кричал. Глаза затуманились. Все кружилось: залитые кровью книги, иссохшая мумия с раздавленной и запятнанной в схватке багровой грудью, красное и недвижное нечто на полу. Все кружилось перед глазами.

Я видел только свою правую руку — руку, которая прикоснулась к крокодильей морде, к маске убийцы. На пальцах была кровь. Я уставился на них и завопил.

Тогда, и только тогда, сознание вернулось ко мне. Я повернулся и побежал.

Хотел бы я закончить на этом свой рассказ, но не могу. Впереди ужасающий заключительный аккорд. Я обязан об этом рассказать, дабы вновь обрести покой.

Буду откровенен. Я знаю, что финал был бы удачнее, если бы я спросил дворецкого о человеке в маске крокодила и получил ответ, что подобный гость в доме не появлялся. Но рассказ мой — Господь помилуй меня! — не литературное произведение, а правда.

Я знаю, что он был там. Воочию увидев смерть Ваннинга, я больше не говорил ни с единой душой. Я отчаянно рванулся к убийце, ухватил его, затем вскрикнул и выбежал из библиотеки. Я пробрался сквозь толпу гостей, так и не подняв тревоги, выскочил из дома и побежал по улице. Оскаленный ужас нависал надо мною и все гнал и гнал вперед; теряя остатки разума, я вслепую бежал назад, к освещенным аллеям, к смеху карнавальных масок, самоуверенно считавших, что им-то не грозят открывшиеся мне ужасы.

Незнакомец в маске крокодила — в маске Египта. Отныне я больше не стану сочинять египетские рассказы. Теперь я знаю.

Знание это пришло в последний миг, когда я увидел, как незнакомец погрузил свои хитроумно сработанные крокодильи челюсти в горло бедняги Ваннинга — и разорвал его острыми как сабли клыками. Я успел на мгновение прикоснуться к нему, прежде чем он исчез; да, я схватил его, закричал и пустился в паническое бегство.

Убийца не был жрецом.

В то ужасное мгновение я схватился за окровавленную морду пугающе реальной крокодильей маски. Один-единственный миг, жуткое прикосновение. После он исчез. Но этого прикосновения было достаточно.

Когда я притронулся к окровавленной морде рептилии, я ощутил под пальцами не маску, а живую плоть!

Перевод: Е. Лаврецкая

2016

Глаза мумии

Robert Bloch. «The Eyes of the Mummy», 1938.

Египет всегда восхищал меня; Египет, земля древних таинственных преданий. Я читал о пирамидах и царях; мне виделись громадные мрачные империи, мертвые ныне, как пустые глаза Сфинкса. О Египте я писал в более поздние годы, ибо странные верования и культы сделали для меня эту страну воплощением всего непонятного и неведомого.

Не скажу, что я верил в гротескные легенды древних времен — да и как мог я поверить в антропоморфных богов с головами и атрибутами животных? И все же мифы о Баст, Анубисе, Сете и Тоте казались мне аллегорическим выражением забытых истин. Истории о звероподобных людях известны по всему миру, в преданиях всех народов и континентов. Легенда об оборотне оставалась универсальной и неизменной со времен первых неясных намеков эпохи Плиния. И потому для меня, увлеченного всем сверхъестественным, Египет стал ключом к древним знаниям.

Однако я не думал, что подобные существа или создания действительно жили на свете в дни расцвета Египта. Я готов был допустить, пожалуй, что легенды тех дней восходили к намного более древним временам, когда по первозданной земле бродили подобные чудовища, порожденные эволюционными мутациями.

Затем, в один роковой вечер во время карнавала в Новом Орлеане, я лицом к лицу встретился с ужасным доказательством своих теорий. В доме эксцентричного Хенрикуса Ваннинга я участвовал в странной церемонии, связанной с телом жреца Себека, бога с головой крокодила. Археолог Вейл-дан тайно ввез мумию в страну, и мы начали осматривать ее, несмотря на проклятие и предостережения. Я был сам не свой в тот вечер и до сих пор не могу точно сказать, что тогда произошло. Появился незнакомец в крокодильей маске, и события помчались стремительно, как в кошмаре. Когда я выбежал из дома на улицу, Ваннинг был мертв. Он был убит рукой жреца — или разорван клыками ощеренной маски (если то была маска).

Я не могу пояснить сказанное выше; не осмеливаюсь. Однажды я поведал эту историю и после зарекся писать о Египте и его древних поверьях.

Я не изменил своему решению, пока сегодняшний жуткий случай не заставил меня открыть то, о чем необходимо рассказать.

Вот моя повесть. Исходные обстоятельства просты — но словно указывают, что я причастен к какой-то жуткой цепи взаимосвязанных событий, выкованной жестоким египетским богом Судьбы. Не иначе как Древние, озлившись на мои попытки познать их пути, все время заманивали меня, подгоняя к ужасному финалу.

После пережитого в Новом Орлеане я вернулся домой с твердым намерением навсегда бросить изучение египетской мифологии, но затем вновь оказался в него вовлечен.

Ко мне явился с визитом профессор Вейлдан. Именно он контрабандой вывез мумию жреца Себека, которую я видел в Новом Орлеане; мы познакомились в тот необъяснимый вечер, когда разъяренный бог или его посланник будто сошел на землю, жаждая мести. Вейлдан знал о моих занятиях и с полной серьезностью предупреждал меня об опасностях, какими чреваты попытки заглянуть в прошлое.

Теперь этот низенький бородатый человечек, похожий на гнома, явился ко мне и приветствовал меня понимающим взглядом. Мне не хотелось видеть Вейлдана, ибо его присутствие напоминало мне о событиях, которые я хотел бы навеки позабыть. Несмотря на мои усилия перевести беседу на более прозаические темы, он настойчиво возвращался к нашей первой встрече. Он рассказал, что после смерти Ваннинга, этого радушного затворника, маленькое сообщество оккультистов, собравшихся в тот вечер над мумией, распалось.

Однако он, Вейлдан, продолжал изучать легенду о Себеке. Результаты исследований, сообщил он, и заставили его предпринять это путешествие, чтобы встретиться со мной. Ни один из бывших соратников не согласился помочь ему в задуманном деле. Быть может, оно заинтересует меня.

Я тотчас заявил, что не желаю больше иметь ничего общего с египтологией.

Вейлдан рассмеялся. Он сказал, что хорошо понимает причины моих сомнений, но просит позволить ему объяснить. Задуманное им предприятие не имеет никакого касательства к колдовству или магическим искусствам. Тем не менее, весело добавил он, это возможность поквитаться с Силами Тьмы, если я по глупости их так называю.

Он пустился в объяснения. Говоря вкратце, он просил меня отправиться с ним в Египет — в приватную, частную экспедицию. Я не понесу никаких расходов; Вейлдану требовался подходящий молодой человек на должность ассистента и он не хотел доверяться профессиональным археологам, которые могли расстроить его планы.

В последние годы его исследования постоянно вращались вокруг преданий о Культе Крокодила, и он упорно трудился, пытаясь выявить скрытые погребения жрецов Себе-ка. И наконец, из достоверного источника — то есть от нанятого за границей туземного проводника — профессор узнал о существовании тайного места, подземной гробницы, где покоилась мумия служителя Себека.

Он не стал излагать дальнейшие подробности: главным в его рассказе было то, что до мумии можно легко добраться, не привлекая рабочих для проведения раскопок, опасности же нет никакой и мы не столкнемся с дурацкими проклятиями и мщением. Поэтому мы можем спокойно отправиться к гробнице вдвоем, сохраняя полную секретность. К тому же, наша экспедиция будет весьма прибыльной. Мы не только завладеем мумией без ведома официальных лиц: по словам его источника, на честность которого Вейлдан был готов поставить свою репутацию, вместе с мумией захоронен целый клад священных украшений. Итак, профессор предлагал мне безопасный, верный и тайный способ разбогатеть.

Должен признаться, все это звучало заманчиво. Несмотря на неприятный опыт прошлого, я был не прочь многим рискнуть при условии достойной компенсации. Вдобавок, хоть я и решил впредь воздерживаться от мистических штудий, меня привлекал авантюрный дух предприятия.

Вейлдан, как я теперь понимаю, ловко сыграл на моих чувствах. Он уговаривал меня несколько часов и вернулся на следующий день; и наконец я согласился.

Мы отплыли в марте и через три недели, после небольшой остановки в Лондоне, прибыли в Каир. Заграничное путешествие привело меня в такой восторг, что мне плохо запомнились беседы с профессором; помню только, что он вел себя весьма вкрадчиво и всю время пытался приободрить меня, убеждая, что наша поездка не несет абсолютно никакой угрозы. Если я и считал, что грабить могилы непорядочно, профессор полностью рассеял мои сомнения; он занимался нашими визами и придумал какую-то фантастическую историю для властей, заручившись пропуском во внутренние области страны.

Из Каира мы выехали по железной дороге в Хартум. Там профессор Вейлдан собирался встретиться со своим «источником информации» — туземным проводником, который, как теперь выяснилось, был шпионом, работавшим на археологов.

Это откровение смутило бы меня куда больше, если бы я услышал его в повседневной обстановке. Сам воздух пустыни, казалось, был насыщен интригами я заговорами, и я впервые начал понимать психологию странника и искателя приключений.

Я испытывал захватывающее чувство, когда мы вечером пробирались с Вейлданом по извилистым проулкам арабского квартала в лачугу шпиона. Мы вошли в темный зловонный двор; высокий бедуин с ястребиным носом впустил нас в свое тускло освещенное жилище. Он тепло приветствовал профессора. Деньги перешли из рук в руки. Затем араб и мой спутник уединились в соседней комнате. Я слышал их тихое перешептывание — взволнованные и вопрошающие фразы Вейлдана смешивались с гортанным английским туземца, говорившего с сильным акцентом. Я сидел в темноте и ждал. Голоса зазвучали громче, точно собеседники о чем-то препирались. Вейлдан, как мне показалось, старался уговорить и успокоить араба, в то время как в голосе проводника ощущались нотки предостережения, робости и страха. Голос этот налился гневом, когда Вейлдан попытался перекричать своего компаньона.

Потом я услышал шаги. Дверь соседней комнаты распахнулась, и на пороге появился туземец. Он глядел на меня со страстной мольбой, а с его губ слетало невнятное бормотание — словно он, силясь предостеречь меня, перешел на родной арабский. В том, что он о чем-то предупреждал меня, не было никаких сомнений.

Он простоял так лишь мгновение; рука Вейлдана опустилась ему на плечо и втащила в комнату. Дверь захлопнулась и голос араба зазвучал еще громче, почти переходя в крик. Вейлдан прокричал что-то неразборчивое, послышался шум борьбы, приглушенный грохот, затем — тишина.

Прошло несколько минут, прежде чем дверь открылась и появился Вейлдан; он утирал лоб и прятал глаза.

— Парень решил повздорить насчет платежей, — объяснил он, глядя в пол. — Но информацию я получил. После он вышел к вам и стал просить денег. В конце концов пришлось вышвырнуть его через заднюю дверь. Я выстрелил, чтобы его испугать; эти туземцы такие впечатлительные.

Я не произнес ни слова, когда мы покидали дом, и ничего не сказал Вейлдану, когда по пути назад он начал торопливо красться по темным улицам.

Я сделал вид, что не заметил, как он вытер руки платком и поспешно запихнул его обратно в карман.

Профессора могла бы привести в замешательство просьба объяснить, откуда взялись эти красные пятна…

Я должен был что-то заподозрить уже тогда, должен был тотчас же отказаться от участия в предприятии. Но на следующее утро, когда Вейлдан предложил совершить верховую прогулку по пустыне, я никак не мог знать, что нашей целью окажется гробница.

Сборы ведь были такими недолгими. Две лошади, легкая закуска в седельных сумках, маленькая палатка «для защиты от полуденной жары», как сказал Вейлдан — и мы вдвоем поскакали в пустыню. Никаких приготовлений, никакой шумихи, точно речь и впрямь шла о пикнике. Комнаты в гостинице оставались за нами, никому не было сказано ни слова.

Мы выехали за ворота и помчались по спокойным, ровным пескам, простиравшимся под буколически-синим небом. Около часа мы скакали под безмятежными, хотя и палящими лучами солнца. Вейлдан был чем-то озабочен и все время, словно в поисках какого-то ориентира, оглядывал монотонно тянувшийся горизонт; но ничто в поведении профессора не намекало мне на его планы.

Я увидел камни, лишь когда мы подъехали к ним совсем близко — большие грозди белых валунов проступали под песчаными склонами невысокого холма. По форме его можно было заключить, что видимые камни — не более чем бесконечно малая часть глыб, скрытых под напластованиями песка; однако в их размерах, очертаниях и расположении не было ничего необычного. Они были самым случайным образом разбросаны по склону холма и ничем не отличались от дюжины других небольших скоплений камней, которые мы миновали по пути.

Вейлдан ничего не сказал и лишь предложил спешиться, поставить нашу маленькую палатку и перекусить. Мы вбили колышки, втащили в палатку несколько плоских камней, назначив им роль стола и стульев, а вместо подушек положили на последние наши походные одеяла.

И только во время ланча Вейлдан поделился со мной сногсшибательным известием. Камни перед входом в палатку, заявил он, скрывают вход в гробницу. Песок, ветер и пыль пустыни сделали свое дело, надежно защитив святилище от непрошеных гостей. Туземный сообщник Вейлдана, изучив всевозможные указания и слухи, сумел обнаружить это место, хотя так и не рассказал, каким образом ему удалось это сделать.

Как бы то ни было, усыпальница перед нами. Согласно некоторым манускриптам и обрывочным свидетельствам, она никак не охраняется. Нам нужно лишь откатить в сторону несколько валунов, закрывавших вход, и спуститься.

Вейлдан вновь искренне заверил меня, что ни малейшая опасность нам не грозит.

Мне надоело изображать простофилю. Я стал дотошно его расспрашивать. Почему жреца Себека похоронили в таком уединенном месте?

Вероятно, отвечал Вейлдан, он бежал со своей свитой на юг и умер в пустыне. Быть может, его изгнал из храма новый фараон; с другой стороны, в более поздние времена жрецы являлись магами и колдунами, которых часто преследовали и выгоняли из городов разгневанные жители. Наш жрец, спасаясь от преследований, умер и был похоронен здесь.

В этом и заключается причина того, что подобные мумии почти не встречаются, продолжал свои объяснения Вейлдан. Приверженцы извращенного культа Себека обычно хоронили своих жрецов в тайных городских усыпальницах, и эти усыпальницы давно были уничтожены. Поэтому лишь в редких случаях, когда изгнанного жреца погребали в каком-нибудь пустынном месте, удается найти его мумию.

— Но сокровища? — настаивал я.

Жрецы были богаты. Беглый чародей уносил свои сокровища с собой. По смерти жреца их, естественно, хоронили вместе с ним. У некоторых жрецов-отступников, занимавшихся магией, был странный обычай: они требовали, чтобы их мумифицировали, сохраняя жизненно важные органы в неприкосновенности, что диктовалось их суевериями, связанными с земным воскрешением. Поэтому мумия может стать необычной находкой. Погребальная камера, надо полагать, представляет собой пустое помещение с каменными стенами, где находится саркофаг с мумией. Жреца похоронили в такой спешке, что едва ли кто-либо успел защитить усыпальницу проклятиями, заклятиями и прочей потусторонней абракадаброй, которая, похоже, меня так страшит. Мы без труда войдем внутрь и завладеем добычей. В окружении таких жрецов наверняка были опытные храмовые мастера, умевшие правильно бальзамировать тело; требовалось немалое искусство, чтобы сделать это как полагается, не удаляя критические органы, и тем не менее, эта последняя процедура была необходима в силу своего религиозного значения. Следовательно, мы можем не беспокоиться о сохранности мумии.

Вейлдан был очень словоохотлив. Слишком словоохотлив. Он разъяснил, что мы пронесем футляр с мумией в гостиницу, завернув его в походную палатку, а после контрабандой вывезем мумию и драгоценности из страны с помощью местной экспортной фирмы.

Он презрительно отвергал все мои возражения; зная, что Вейлдан, каковы бы ни были свойства его характера, по-прежнему оставался известным археологом, я был вынужден уступить его авторитету.

Меня немного тревожил лишь один вопрос — его беглое упоминание о каком-то суеверии, связанном с земным воскрешением. Странно было слышать о мумии, у которой перед захоронением не извлекли органы. Деяния жрецов, связанные с черной магией и колдовскими ритуалами, мне были достаточно хорошо известны, и я опасался малейшей возможности провала.

Но в конце концов профессор все же меня убедил. После ланча мы вышли из палатки. С валунами мы легко справились. Они были искусно размещены на склоне холма, но в песок глубоко не уходили — все было предназначено лишь для отвода глаз. Убрав камни поменьше, мы откатили в сторону четыре больших валуна, преграждавших вход в черный туннель, наклонно уходивший в землю.

Мы нашли гробницу!

Когда я осознал это и увидел зияющую мрачную дыру, перед моим внутренним взором вновь глумливо оскалились прежние ужасы. Я вспомнил все, что знал о темной и извращенной вере приверженцев Себека, об этом смешении мифов, небылиц и искаженной, гримасничающей реальности, которое не имело права на существование.

Я думал о ритуалах в подземельях храмов, что ныне обратились в пыль, о благоговейном поклонении огромным золотым идолам — человеческим фигурам с головами крокодилов. Я припомнил рассказы о темных отражениях этих обрядов: оба течения существовали параллельно и были взаимосвязаны, как много позднее сатанизм и христианство. Некорые жрецы вызывали богов со звериными головами в качестве демонов, а не милостивых божеств. Себек был подобным двуликим богом, и жрецы поили его кровью. В отдельных храмах имелись катакомбы, где стояли идолы бога в виде Золотого Крокодила. В разверстые пасти таких крокодилов, усеянные острыми зубами, бросали девственниц. Челюсти смыкались, клыки из слоновой кости завершали жертвоприношение и кровь стекала в золотую глотку, радуя божество. Неведомым силам предназначались эти жертвы и нечестивыми дарами осыпал бог жрецов, удовлетворявших его звериную похоть. Неудивительно, что этих людей изгнали из храмов, а сами обители греха были разрушены.

Один из жрецов бежал в пустыню, где и умер. Теперь он покоился там, внизу, под надежной охраной своего мстительного древнего покровителя. Вот о чем я подумал напоследок, и от этой мысли мне стало не по себе.

Тлетворные испарения, поднимавшиеся из отверстия, также не воодушевляли меня. То было не зловоние разложения, но почти осязаемый запах непредставимой древности. Затхлый едкий смрад плыл в воздухе и удушливыми кольцами свивался вокруг горла. Вейлдан обвязал лицо носовым платком, закрыв нос и рот. Я последовал его примеру.

Профессор зажег карманный фонарь и двинулся вперед. Он спускался по наклонному каменному полу, ведущему к внутреннему коридору, и его обнадеживающая улыбка постепенно растворялась во тьме.

Я следовал за ним. Пускай идет первым — если там ждут ловушки с падающими камнями или другие средства защиты от незваных гостей, за дерзость расплатится он, а не я. Кроме того, идя сзади, я мог оглядываться на утешительное голубое пятно, обрамленное каменным проемом.

Но вскоре оно исчезло. Ход поворачивал, извивался и вел все ниже. Теперь мы шли во мраке теней, нависавших над нами, и только слабый луч фонаря рассеивал ночную темь гробницы.

Вейлдан не ошибся — усыпальница представляла собой всего лишь каменный туннель, ведущий в наспех сооруженное внутреннее помещение. Там мы обнаружили плиты, закрывавшие футляр с мумией. Лицо профессора сияло торжеством, когда он обернулся ко мне и с волнением указал на саркофаг.

Да, все прошло легко, чересчур уж легко — теперь я это понимаю. Но мы ни о чем не подозревали. Даже мои изначальные сомнения начали понемногу отступать. Дело оказалось совершенно прозаическим, немного нервировала только темнота, но темно бывает и в самой обыкновенной шахте.

В конце концов я потерял всякий страх. Мы с Вейлданом сбросили каменные плиты на пол и стали рассматривать красиво отделанный футляр для мумии, затем вытащили его и приставили к стене. Профессор нетерпеливо склонился над выемкой в камне, где раньше покоился саркофаг. Там было пусто.

— Странно! — пробормотал он. — Драгоценностей нет! Должно быть, они в саркофаге.

Мы положили тяжелый деревянный футляр на камни. Профессор приступил к работе. Медленно и осторожно он сломал печати и удалил наружный слой воска. Футляр был украшен сложным орнаментом с золотыми и серебряными инкрустациями, подчеркивавшими бронзовую патину нарисованного лица. На саркофаге было множество крошечных надписей и иероглифов, которые археолог не стал расшифровывать.

— Это может подождать, — сказал он. — Надо посмотреть, что лежит внутри.

Прошло некоторое время, прежде чем ему удалось снять верхнюю крышку. Думаю, это заняло несколько часов — так осторожно и тщательно он работал. Фонарь светил теперь не так ярко; садилась батарейка.

Второй футляр был уменьшенной копией первого, однако лицо было изображено детальней. Похоже было на то, что здесь мы столкнулись с сознательной попыткой воспроизвести черты усопшего жреца.

— Футляр был сделан в храме, — объяснил Вейлдан. — Его захватили с собой во время бегства.

Мы склонились над саркофагом, изучая портрет в тусклом свете фонаря. Внезапно и буквально одновременно мы сделали странное открытие. У нарисованного лица не было глаз!

— Слепой, — произнес я.

Вейлдан кивнул и пригляделся внимательнее.

— Нет, — сказал он. — Жрец не был слепым, если этот портрет соответствует оригиналу. Ему выкололи глаза!

Я заглянул в пустые глазницы, подтвердившие ужасную истину. Вейлдан возбужденно указал на ряд иероглифических фигурок, украшавших стенку саркофага. Они изображали жреца в предсмертных судорогах. Рядом с его ложем стояли два раба с клещами.

Вторая сцена изображала рабов, вырывающих глаза из головы жреца. В третьей рабы вкладывали в опустевшие глазницы какие-то блестящие предметы. Остальные изображения представляли собой сцены погребальной церемонии; на заднем плане высилась зловещая фигура с крокодильей головой — бог Себек.

— Поразительно, — произнес Вейлдан. — Вы понимаете значение этих рисунков? Они были сделаны еще до смерти жреца. Таким образом, он сам велел удалить себе глаза перед смертью и вставить вместо них эти предметы. Но зачем он добровольно подверг себя такой пытке? Что это за блестящие предметы?

— Ответ должен быть внутри, — отозвался я.

Не говоря ни слова, Вейлдан вернулся к работе. Была снята вторая крышка. Фонарь мерцал, умирая. Перед нами предстал третий футляр. Профессор работал почти в полной темноте; сжимая пальцами нож, он искусно взламывал последние печати. В желтом полумраке крышка поднялась, открылась.

Мы увидели мумию.

Из саркофага вырвалась волна испарений — ужасающий запах благовоний и газов проникал сквозь платки, закрывавшие нос и рот. Видимо, эти газообразные эманации обладали чрезвычайной защитной силой, так как мумия не была даже забинтована или прикрыта саваном. Голое, иссохшее коричневое тело лежало перед нами. Оно сохранилось на удивление хорошо. Но мы удостоили его лишь мимолетным взглядом. Все наше внимание было приковано к глазам — или к тому месту, где они прежде находились.

В темноте зажглись больших желтых диска. То были не алмазы, сапфиры, опалы или любые другие известные камни; громадные размеры не позволяли и помыслить об их классификации. Они не были огранены и все же ослепляли своим блеском — яростное сияние выжигало нам глаза, словно огонь.

Так вот они, драгоценные камни, что мы искали — и наши поиски того стоили.

Я наклонился и хотел было их извлечь, но голос Вейлдана остановил меня.

— Не делайте этого, — предупредил он. — Мы достанем их позже, не повреждая мумию.

Его голос доносился до меня откуда-то издалека. Я даже не обернулся, но продолжал стоять, склонившись над этими пылающими камнями. И смотрел на них.

Они словно разрастались, превращаясь в две желтые луны. Они зачаровывали, пленяли, и все мои чувства растворялись в их красоте. Камни отвечали мне огнем, окутывая мозг умиротворяющим оцепенением жара, не причинявшего, однако, раскаленной и жгучей боли. Моя голова горела.

Я не мог отвернуться, да и не хотел. Камни завораживали меня.

В каком-то тумане я расслышал голос Вейлдана. Я едва почувствовал, как он вцепился мне в плечо.

— Не смотрите, — его взволнованные слова показались мне бессмыслицей. — Это не… натуральные камни. Это дары богов — вот почему жрец перед смертью велел заменить ими свои глаза. Они гипнотизируют… эта теория воскрешения…

Почти бессознательно я оттолкнул его. Камни управляли моими чувствами, заставляли меня подчиниться. Гипноз? Ну конечно — я чувствовал, как теплый желтый свет пронизывает мою кровь, пульсирует в висках, подбирается к мозгу. Я знал, что фонарь давно погас, но все помещение озаряло сияющее желтое сверкание этих ослепительных глаз. Желтое сверкание? Нет — раскаленно-красное, ярко-алое свечение, и в нем я читал послание.

Камни мыслили! Они обладали разумом или, точнее, волей — волей, что накатывала на меня, поглощая все чувства — волей, что заставила меня забыть о своем теле и разуме и жаждать лишь растворения в красном экстазе пылающей красоты камней. Я мечтал утонуть в огне — огонь манил меня вовне, из самого себя, и я словно рвался к камням — тонул в них — и погружался еще глубже…

И вдруг я освободился. Я был свободен и слеп в темноте. Я вздрогнул и понял, что какое-то время, видимо, пролежал без сознания. По крайней мере, я упал и теперь лежал на спине на каменном полу подземелья. На каменном? Нет — на деревянном.

Это было странно. Я чувствовал дерево. Мумия лежала в деревянном футляре. Я ничего не видел. Мумия была слепа.

Я ощутил свою сухую, чешуйчатую, шелушащуюся, как у прокаженного, кожу.

Мой рот открылся. Голос, заглушенный пылью в гортани, голос мой и не мой, голос из глубин смерти проскрежетал: «Господи! Я в теле мумии!»

Кто-то ахнул, что-то с шумом упало на каменный пол. Вейлдан.

Но что это за иной звук, что за шорох? Кто принял мой облик?

Проклятый жрец, вынесший пытку, дабы в его мертвых глазницах оказались дарованные богом гипнотические камни — надежда на вечное воскрешение. Жрец, похороненный в гробнице, куда так легко проникнуть! Драгоценные камни загипнотизировали меня, мы обменялись телесными покровами, и теперь он ходил по земле.

Меня спасло исступление неизбывного ужаса. Слепо опираясь на иссохшие руки, я приподнялся. Гниющие пальцы бешено вцепились в лицо, ища то, что было ему чуждо. Мои мертвые пальцы вырвали из глазниц камни.

И тогда я потерял сознание.

Пробуждение было ужасным, ведь я не знал, что меня ожидает. Я боялся почувствовать себя — свое тело. Но моя душа вновь очутилась в теплой плоти, и мои глаза смотрели сквозь желтоватую тьму. Мумия лежала в саркофаге; чудовищно было видеть ее пустые, глядящие вверх глазницы и ужасающее доказательство случившегося, каким стало изменившееся положение ее чешуйчатых конечностей.

Вейлдан лежал там же, где упал, с посиневшим мертвым лицом. Он не вынес потрясения — сомнений быть не могло.

Рядом с ним находился источник желтого свечения — зловещий мерцающий огонь камней-близнецов.

Я вырвал эти ужасные орудия трансмутации из глазниц, и это меня спасло. Лишенные мыслительной поддержки разума мумии, они, очевидно, утратили присущую им силу. Я задрожал, подумав о том, что перемещение могло произойти на открытом воздухе: тело мумии немедленно разложилось бы, и я не успел бы вырвать камни. Тогда душа жреца Себека ожила бы в моем теле, чтобы вновь бродить по земле, и воскрешение было бы завершено. Одна лишь мысль об этом была ужасна.

Я быстро поднял камни и завязал их в платок. Затем я покинул подземелье, оставив Вейлдана и мумию лежать во мраке, и начал выбираться наружу, освещая себе путь спичками.

К тому времени наступила ночь, но с какой радостью я увидел над собой ночное египетское небо!

Но эта ясная темнота вновь властно напомнила мне о кошмаре, только что пережитом в зловещей непроглядной черноте гробницы, и я с диким криком бросился по песку к стоявшей у входа в туннель палатке.

В седельной сумке было виски; я вытащил бутылку и вознес хвалу небесам за найденную там же масляную лампу. Кажется, какое-то время я бредил. Я прикрепил к брезентовой стенке палатки зеркальце и минуты три гляделся в него, стараясь удостовериться, что по-прежнему остаюсь собой. Затем я достал портативную пишущую машинку и установил ее на служившей столом каменной плите.

Только тогда я осознал свое подсознательное желание поведать всю правду. Я даже поспорил немного сам с собой — но спать в ту ночь было невозможно, а возвращаться в темноте через пустыню я не собирался. В конце концов я с трудом взял себя в руки.

И напечатал этот пространный опус.

Теперь моя повесть рассказана. Я вернулся в палатку, чтобы напечатать эти строки. Завтра я навсегда оставлю Египет позади — оставлю и эту гробницу, но прежде снова запечатаю ее, дабы никто и никогда не нашел проклятый путь к подземным чертогам ужаса.

Я пишу и благодарю свет, уносящий память о зловонной тьме и приглушенных звуках, благодарю и зеркало, даровавшее мне ободряющее отражение, что стирает мысль о том ужасном миге, когда на меня взглянули сверкающие камни глаз жреца Себека и я изменился. Слава Богу, я вовремя их выцарапал!

У меня сложилась теория относительно этих камней. Безусловно, это была западня. Жутко думать о гипнотизме умершего три тысячи лет назад мозга; о гипнотизме, вбиравшем стремление к жизни, пока агонизирующему жрецу вырывали глаза и вставляли вместо них драгоценные камни. В его мозгу осталось лишь одно желание — жить и вновь обрести плоть. Предсмертная мысль, переданная камням и удерживаемая ими, сохранялась веками, и камни терпеливо ждали взгляда первооткрывателя. Тогда мысль мертвого сгнившего мозга должна была выскользнуть из живых камней — камней, которые загипнотизировали бы смотрящего и вызвали ужасный обмен личностями. Мертвый жрец проснулся бы в теле несчастного, чье сознание было бы насильно изгнано в тело мумии. Дьявольски умный план — только подумать, что этим человеком чуть не стал я сам!

Камни у меня. Необходимо их внимательно изучить. Возможно, сотрудники музея в Каире сумеют их классифицировать; в любом случае, ценность их неоспорима. Но Вейлдан мертв, а о гробнице я не имею права рассказывать — как же мне все объяснить? Эти камни настолько любопытны, что наверняка вызовут расспросы. В них есть нечто необычное, хотя предположение бедняги Вейлдана о том, что это дар богов — откровенная нелепость. Однако смена цвета в них необычайна, и жизнь, гипнотическое сияние внутри!

Только что я совершил поразительное открытие. Я вынул камни из платка и взглянул на них. Кажется, они до сих пор живы!

Свечение не изменилось — здесь, при свете электрической лампы, они сверкают так же ярко, как в темноте, в изуродованных глазницах иссохшей мумии. Они светятся желтым и я, глядя на них, как и раньше интуитивно ощущаю присутствие иной, чужой жизни. Желтым? Нет — теперь они краснеют — все больше краснеют. Я не должен смотреть; слишком напоминает пережитое в склепе. Они ведь гипнотические, не иначе.

Теперь они темно-красные и яростно полыхают. Глядя на них, я чувствую тепло, купаюсь в огне, и он не обжигает, но ласкает. Я не против: это такое приятное ощущение. Незачем отворачиваться.

Незачем… Не сохраняют ли эти камни свою силу, даже пребывая вне глазниц мумии?

Я снова это чувствую — должно быть — не хочу возвращаться в тело мумии — теперь мне не вырвать камни, не вернуть свой облик — камни были удалены, но мысль запечатлелась в них.

Я должен отвернуться. Я могу печатать. Я способен думать — но эти глаза передо мной все расширяются, растут… отвернуться.

Не могу. Краснее — краснее — я должен бороться с ними, нельзя утонуть в них. Красная мысль, ничего не чувствую — я должен бороться.

Теперь я в силах отвернуться. Я победил камни. Я в полном порядке.

Я могу отвернуться — но ничего не вижу. Я ослеп! Ослеп — камни вырваны из глазниц — мумия слепа.

Что со мной случилось? Я сижу в темноте и печатаю вслепую. Слеп, как мумия! Такое чувство, будто что-то произошло; странно. Кажется, мое тело стало легче.

Теперь я все понял.

Я в теле мумии. Я знаю это. Камни — и заключенная в них мысль — но что это восстало и выходит из отверстой гробницы?

Оно идет в мир людей. На нем мое тело, оно будет искать кровь и добычу, и приносить жертвы, радуясь своему воскрешению.

А я слеп. Я слеп — и разлагаюсь!

Воздух — причина распада. Органы сохранены, говорил Вейлдан, но я не могу дышать. Ничего не вижу. Должен печатать — предупредить. Пусть тот, кто прочтет, узнает правду. Предупредить.

Тело быстро разрушается. Не могу приподняться. Проклятая египетская магия. Эти камни! Кто-то должен убить существо из гробницы.

Пальцы — так трудно стучать по клавишам. Не действуют. Воздух до них добрался. Стали ломкими. Вслепую по клавишам. Все медленнее. Должен предупредить. Тяжело передвигать каретку.

Не могу нажать верхний регистр, печатать прописные буквы, пальцы быстро разлагаются распадаются на кусочки пыль пальцы исчезают должен предупредить существе магии себека пальцы слепые обрубки почти распались тяжело печатать.

проклятый сеебек себек разум все прах себек себе себ себ себ се с ссссссс ссс…

Перевод: Е. Лаврецкая

2016

Жуки

Robert Bloch. «Beetles», 1938.

Друзья говорили, что по возвращении из Египта Хартли изменился. О причинах этой перемены можно было только гадать, так как Хартли не встречался ни с кем из знакомых. Однажды вечером он посетил клуб, а затем скрылся от мира, уединившись в своей квартире. Держался он с недвусмысленной враждебностью и вел себя крайне невежливо; лишь немногие из друзей решились на визит, но и этих случайных посетителей он не принял.

Его странности вызвали немало пересудов — откровеннее говоря, сплетен. Многие помнили, каким был Артур Хартли до экспедиции и, естественно, терялись в догадках по поводу столь резкой метаморфозы. В избранной им сфере науки — археологии — Хартли обладал репутацией одаренного ученого и чрезвычайно эрудированного полевого исследователя; в то же время, он был совершенно очаровательным малым. Он был наделен светским шармом, какой обычно приписывается героям сочинений Э. Филлипса Оппенгейма, и не иначе как дьявольским чувством юмора, причем объектом шуток нередко становился он сам. Хартли был способен отпустить идеально подходящую к случаю ремарку и при этом улыбнуться так, словно сам был поражен этим не меньше собеседника. Большинство друзей находили его утонченность, лишенную малейшего намека на позерство, крайне располагающей. Изысканное чувство смешного он переносил и на свои исследования; будучи известным и увлеченным работой археологом, Хартли неизменно отзывался о ней как о «возне с древними черепками и нашедшими их допотопными окаменелостями». Понятно, что произошедшая с ним перемена стала для всех полной неожиданностью.

Известно было только то, что он провел около восьми месяцев в экспедиции по египетскому Судану. По возвращении он немедленно разорвал все связи с институтом, где работал. Бывшие друзья и знакомые живо обсуждали самые разные предположения о том, что могло случиться в экспедиции. Что-то точно произошло, уж в этом никто не сомневался.

Тот вечер, когда Хартли появился в клубе, стал решающим доказательством. Он вошел незаметно, слишком незаметно. А ведь Хартли был из тех, кто в полном смысле слова возвещает о своем появлении. Высокая и изящная фигура, облаченная в безупречный смокинг, так редко встречающийся вне страниц мелодраматических романов, поистине львиная голова с взъерошенными а-ля Стоковский седыми волосами — все это приковывало к себе внимание. Его где угодно приняли бы за бонтонного джентльмена или модного фокусника, ожидающего своей очереди выйти на сцену.

Но в тот вечер, как сказано, он вошел тихо и незаметно. Он был одет к обеду, но казался скованным: плечи опущены, исчезла пружинистость походки. Волосы поседели еще больше и свисали на лоб бледными вихрами. Его черты покрывала бронза египетского солнца, но лицо выглядело болезненным. Помутневшие глаза тонули в неприглядных складках кожи. Лицо словно утратило свою лепку, губы безвольно расслабились.

Он ни с кем не поздоровался и в одиночестве уселся за столик. Конечно, друзья подходили к нему поболтать, но он никого не пригласил присоединиться. Как ни странно, никто из них не настаивал, хотя в обычное время они с радостью навязали бы ему свое общество и рассеяли бы дурное настроение ученого — что, как они знали, в его случае сделать было нетрудно. Но в тот вечер, обменявшись с Хартли несколькими словами, все спешили отойти.

Как видно, уже тогда они что-то почувствовали. Некоторые высказались в том смысле, что Хартли, должно быть, все еще страдал от какой-то подхваченной в Египте лихорадки; но мне не думается, что сами они этому верили. Потрясенные видом Хартли, все в один голос твердили, что будто ощутили в нем некую чужеродность. Да, таким они никогда Артура Хартли не видели: перед ними сидел пожилой незнакомец, настороженно повышавший ворчливый голос, когда его спрашивали, как прошло путешествие. Он и впрямь казался незнакомцем, так как, судя по всему, даже не узнавал некоторых их тех, кто его тепло приветствовал, другим же отчужденно кивал; не самая лучшая формулировка, но что можно сказать, когда старый друг после долгой разлуки молча глядит в пространство, а в его глазах отражаются какие-то зловещие, далекие ужасы?

В этом-то и заключалась странность, которую все подметили в Хартли. Он боялся. Страх оседлал его сутулые плечи. Страх окрасил бледностью его мертвенное лицо. Страх светился в его пустых, устремленных вдаль глазах. Страх заставлял его голос дрожать от подозрительности.

Мне обо всем рассказали, и я решил навестить Артура Хартли. Другие говорили, что предприняли к этому немало усилий и целую неделю после вечера в клубе пытались прорваться в квартиру Хартли. На звонки в дверь, жаловались они, Хартли не отзывался, телефон был отключен. Но виной тому, рассудил я, был страх.

Я не готов был бросить Хартли на произвол судьбы. Мы были довольно хорошими друзьями; должен также признаться, что я чувствовал в этой истории привкус тайны. Сочетание оказалось неотразимым, и как-то в послеполуденный час я отправился к Хартли и позвонил в дверь.

Никакого ответа. Я стоял в полутемном холле и прислушивался, надеясь услышать звук шагов, уловить какие-то признаки жизни в квартире. Ничего. Полное, глухое молчание. На миг у меня мелькнула дикая мысль о самоубийстве, но я тут же со смехом ее отбросил. Нелепо и думать о таком — и однако, во всех рассказах о душевном состоянии Хартли отмечалось тревожное единодушие. А когда самые флегматичные и недалекие из скучных завсегдатаев клуба сходятся в оценке чьего-либо состояния, возникают причины для беспокойства. Но самоубийство…

Я снова позвонил, больше для проформы, чем в ожидании ощутимых результатов, затем повернулся и стал спускаться по лестнице. Помню, перед уходом я даже почувствовал мимолетное и необъяснимое облегчение. Размышления о самоубийстве в этом полутемном холле я не назвал бы приятным времяпрепровождением.

Я дошел до двери внизу, открыл ее — и знакомая фигура быстро проскользнула мимо меня на площадку. Я обернулся. Это был Хартли.

С тех пор, как Хартли вернулся из Египта, я впервые увидел его — и вид археолога меня ужаснул. Каким бы ни было его состояние в клубе, за минувшую неделю оно лишь невероятно ухудшилось. Его голова была опущена; когда я поздоровался с ним, он поднял взгляд, и я испытал страшное потрясение. В глубине его глаз скрывался кто-то незнакомый, запуганный и преследуемый. Могу поклясться, что он задрожал, когда я к нему обратился.

На нем было потрепанное пальто, висевшее на исхудалом теле, как на вешалке. Я заметил, что он держал в руке большой пакет, завернутый в коричневую бумагу.

Я что-то произнес. Не помню, что именно; в любом случае, мне было нелегко скрыть свое замешательство. Думаю, я был до назойливости сердечен — ведь было заметно, что он с удовольствием взбежал бы по лестнице, не заговорив со мной. Мое удивление вылилось в задушевные слова. Довольно-таки неохотно он предложил мне подняться.

Мы вошли в квартиру, и я заметил, что Хартли запер дверь на два оборота ключа. Для меня это стало явным доказательством происшедшей с ним метаморфозы. В былые времена Хартли всегда в буквальном смысле слова держал открытый дом. Его могла задержать работа в институте, но случайный гость всегда находил его дверь открытой. А теперь Хартли запер ее на два оборота ключа.

Я обернулся и оглядел квартиру. Не могу сказать, что я ожидал увидеть, но взглядом искал, безусловно, признаки каких-то радикальных перемен. Ничего подобного. Мебель не передвигали, картины висели на своих местах, темными громадами высились книжные шкафы.

Хартли извинился, удалился в спальню и вскоре вернулся, избавившись от пальто. Прежде чем сесть, он подошел к каминной полке и чиркнул спичкой перед маленькой бронзовой фигуркой Гора. Миг спустя в воздух, в лучших традициях экзотической романистики, поднялись густые серые кольца дыма, и я ощутил пикантный и жгучий аромат крепких благовоний.

Вот и первая загадка. Подсознательно я вел себя как детектив в поисках улик — или, возможно, психиатр, выискивающий психоневротические отклонения. Тот Артур Хартли, которого я знал, терпеть не мог благовония.

— Отгоняет запах, — объяснил он.

Я не спросил, какой запах. Не стал я и расспрашивать Хартли о путешествии, о его необъяснимом поведении после отъезда из Хартума, когда он перестал отвечать на мои письма, или о том, почему он по возвращении целую неделю избегал моего общества. Вместо этого я позволил говорить ему.

Сперва он ничего особенного не сказал. Говорил он бессвязно и перескакивал с предмета на предмет, и за всем этим я чувствовал отчужденность, о которой меня предупреждали. Он сказал, что забросил работу, и намекнул, что собирается уехать из города и поселиться в фамильном имении. Он долго болел. Он разочаровался в египтологии и ее ограниченности. Он ненавидит темноту. В Канзасе все чаще случаются нашествия саранчи.

Это был бред сумасшедшего.

Я все понял — и с извращенной радостью, рожденной ужасом, вцепился в эту мысль. Хартли сошел с ума. «Ограниченность» египтологии. «Я ненавижу темноту». «Саранча в Канзасе».

Но я продолжал молча сидеть, а он тем временем принялся зажигать в комнате большие свечи; я молчал и смотрел сквозь облака дыма на его подергивающееся лицо, освещенное пламенем свечей. И тогда он не выдержал.

— Ты друг мне? — выпалил он. В его голосе звучал вопрос и недоуменное подозрение; внезапно мне стало жаль его. Ужасно было видеть его помешательство. И все же я с самым серьезным видом кивнул.

— Ты мой друг, — продолжал он. На сей раз его слова прозвучали утвердительно. Последовавший за ними глубокий вздох подсказал мне, что Хартли на что-то решился.

— Знаешь, что было в том пакете? — неожиданно спросил он.

— Нет.

— Так я тебе скажу. Средство от насекомых. Вот что там было. Инсектицид!

Его глаза загорелись поразившим меня торжеством.

— Я неделю просидел дома. Боялся распространить заразу. Они, понимаешь ли, повсюду следуют за мной. Но сегодня я придумал способ — и до абсурда простой. Я вышел и купил средство от насекомых. Много фунтов порошка. И жидкость для опрыскивания. Особая формула, смертельней мышьяка. Самое элементарное изобретение, если вдуматься — но именно его прозаичность может одолеть Силы Зла.

Я глупо закивал. Можно ли устроить так, что его заберут этим же вечером? Если мой приятель, доктор Шерман, диагностирует…

— Теперь пусть приходят! Это мой последний шанс — благовония не работают, и даже при свете они ползают по углам. Странно, что панели еще держатся; они наверняка источены.

О чем это он?

— Прости, я забыл, — сказал Хартли. — Ты ведь ничего не знаешь о них. Я хотел сказать, о заразе.

Он наклонился вперед; тени его белых рук извивались на стене, как щупальца осьминога.

— Поверь, я сам над всем этим смеялся, — произнес он. — Археология — занятие не для суеверных. Мы постоянно копаемся в развалинах. Заклятия, наложенные на старые вазы и разбитые статуи, никогда не казались мне чем-то важным. Но египтология — нечто совсем иное. Там мы имеем дело с человеческими телами. Мумифицированными, но все же человеческими. К тому же египтяне были великим народом — мы даже не подозреваем, какими научными секретами они владели, и даже не начали приближаться к их мистическим концепциям.

Ага! Так вот он, ключ! Я внимательно слушал.

— Я многое узнал во время последнего путешествия. Мы вели раскопки новых гробниц в верховьях реки. Мне довелось освежить в памяти династические эпохи; разумеется, всплыла и религиозная составляющая. О, мне известны все мифы — легенда о Бубастис, история воскрешения Изиды, истинные имена Ра, аллегория Сета…

Мы нашли там, в гробницах, разные вещи — чудесные вещи. Мы увезли с собой керамику, предметы мебели, барельефы. Но экспедиционные отчеты скоро будут опубликованы; там ты все прочитаешь. Мы нашли и мумии. Проклятые мумии.

Теперь я, кажется, начал понимать.

— Я повел себя как последний глупец. Я кое-что совершил, на что никогда не должен был пойти — как по этическим, так и по более важным причинам. Причинам, которые могут стоить мне жизни.

Я с трудом держался, твердя себе, что он безумен, что его убедительный тон основывается на бредовых представлениях душевнобольного. Иначе — там, в этой темной комнате — я поверил бы, что некая потусторонняя сила довела моего друга до крайности.

— Да, я совершил это, говорю тебе! Я читал о Проклятии Скарабея, священного жука, как ты помнишь. И все же я это сделал! Не мог же я знать, что все это правда. Я был скептиком; все мы достаточно скептичны, пока с нами что-то не происходит. Это похоже на феномен смерти: ты читаешь о нем, ты знаешь, что смерть случается с другими, но не способен представить, что она случится с тобой. Однако рано или поздно ты умираешь. Таково и Проклятие Скарабея.

Я подумал о египетском Священном Жуке, вспомнил семь казней. Я уже знал, что он мне сейчас расскажет.

— Мы отплыли домой. На корабле я впервые их заметил. Каждую ночь они выползали из углов. Когда я зажигал свет, они исчезали, но всегда возвращались, как только я пытался заснуть. Я жег благовония, чтобы их отогнать, после перебрался в другую каюту. Но и там они продолжали преследовать меня.

Я не осмеливался кому-либо рассказать. Практиканты подняли бы меня на смех, да и египтологи из нашей экспедиции не смогли бы помочь. Кроме того, я не мог признаться в своем преступлении. Пришлось полагаться на собственные силы.

Его голос перешел в хриплый шепот.

— Это был сущий ад. Как-то ночью на пароходе я увидел черных тварей в своей тарелке. После этого я ел в своей каюте, в полном одиночестве. Я начал всех сторониться, боясь, как бы они не заметили преследующих меня тварей. А те от меня не отставали: если я оказывался на палубе в тени, они ползли за мной. Только солнце или пламя отгоняли их. Я едва не сошел с ума, пытаясь найти логическое объяснение; я не понимал, как могли они пробраться на корабль. Но все это время в глубине души я знал правду. Их послали за мной — то было Проклятие!

Мы прибыли в порт, и я сейчас же уволился из института. Мне в любом случае грозил скандал, поскольку мой проступок открылся; я предпочел уволиться. Продолжать работу я не мог — везде, где бы я ни оказался, ползали эти твари. Я боялся встречаться с людьми. Естественно, я пробовал. Тот единственный вечер в клубе был ужасен — я видел, как они ползли по ковру и карабкались по ножкам кресла, и только страшным усилием воли удержался от крика и поспешного бегства.

Теперь я провожу свои дни здесь, взаперти. Мне нужно решить, как быть дальше, но прежде я должен сразиться с Проклятием и победить. Больше ничто не поможет.

Я хотел было что-то вставить, но он отмахнулся и с отчаянием в голосе продолжал:

— Нет, бежать бессмысленно. Они последовали за мной через океан; они преследуют меня на улицах. Я могу заколотить все двери и окна и они все равно появятся. Они приходят каждую ночь и ползают по кровати, и стараются заползти мне на лицо, а мне нужно хоть немного поспать, иначе я сойду с ума, они ползают ночью по моему лицу, ползают…

Ужасно было видеть, как он цедил слова сквозь стиснутые зубы; он яростно боролся, пытаясь удержать себя в руках.

— Может, их убьет инсектицид. Нужно было сразу об этом подумать, но в панике я, конечно, обо всем позабыл. Да, я верю в средство от насекомых. Изумительно, правда? Сражаться с древним проклятием с помощью средства от насекомых, надо же.

Я наконец заговорил.

— Это жуки, не так ли?

— Да. Жуки-скарабеи. Ты ведь знаешь, что это за проклятие. Нельзя безнаказанно осквернить мумию, находящуюся под защитой Скарабея.

Я знал. Одно из древнейших проклятий, известных истории. Как и все легенды, эта возвращалась снова и снова. Быть может, мне удастся переубедить Хартли.

— Но почему ты навлек на себя проклятие? — спросил я.

Да, пожалуй, я попробую переубедить Хартли. Египетская лихорадка повредила его рассудок, которым овладела живописная легенда о проклятии. Если я буду рассуждать логически, то сумею, быть может, доказать ему, что все это — только галлюцинации.

— Почему ты навлек на себя проклятие? — повторил я.

Он немного помолчал и с трудом заговорил, точно слова тянули из него клещами.

— Я украл мумию. Я похитил мумию храмовой девственницы. Думаю, я просто обезумел — под этим солнцем с человеком что-то происходит. В саркофаге было золото, драгоценности и украшения. И надпись с Проклятием. Я заполучил и то, и другое.

Я глянул на него и понял, что он говорит правду.

— Потому-то я и не могу продолжать работу. Я похитил мумию, и я проклят. Я не верил, но появились эти ползучие твари, как и предупреждала надпись.

Вначале мне думалось, что в этом и состоит Проклятие, что жуки будут всюду следовать за мной, и там, где окажусь я, окажутся и они — что они будут вечно преследовать меня и обрекут меня на вечное одиночество. Но в последнее время я изменил свое мнение. Мне кажется, жуки станут орудием мести. Думаю, они собираются меня убить.

Откровенный бред.

— С тех пор я не открывал саркофаг. Боялся снова прочитать надпись. Футляр здесь, в доме — я запер его на замок и тебе не покажу. Я хочу его сжечь, но пока он мне еще нужен. Это ведь, в своем роде, единственное доказательство того, что я в своем уме. И если твари меня прикончат…

— Ну хватит! — твердо произнес я и начал свою речь. Не помню в точности, что я говорил, но из меня так и лились утешающие, сердечные, трезвые слова. Выслушав, он улыбнулся измученной улыбкой одержимого.

— Галлюцинации? Жуки настоящие, не сомневайся. Но откуда они появляются? В панелях нет никаких трещин. Стены прочны. И все же каждую ночь приходят жуки, карабкаются на кровать и стараются добраться до моего лица. Они не кусаются, только ползают. Их тысячи — черные легионы безмолвно ползущих тварей. Ползучие существа длиной в несколько дюймов. Я смахиваю их на пол, но стоит мне заснуть, и они появляются снова; они умны, а я не умею притворяться. Мне ни одного не удалось поймать — они очень быстро двигаются. Кажется, они читают мои мысли; они или Сила, которая их послала.

Ночь за ночью они выползают из Преисподней. Долго я не выдержу. Однажды я беспробудно засну, они заползут мне на лицо и тогда…

Он вскочил на ноги и закричал.

— В углу — там, в углу — из стен.

Темные тени двигались, приближались.

Я увидел что-то размытое, и мне показалось, что я разглядел шелестящие формы, наступающие, ползущие, огибающие пятна света.

Хартли зарыдал.

Я включил электрическую лампу. Конечно же, там ничего не было. Хартли съежился в кресле, закрывая лицо руками. Я ничего не сказал и поспешил уйти.

Я отправился прямо к своему приятелю, доктору Шерману.

Шерман поставил диагноз, какого я и ожидал: фобия, осложненная галлюцинациями. Хартли преследовало чувство вины, связанное с похищением мумии. Результатом стали видения жуков.

Шерман изложил это в сопровождении технической тарабарщины профессионального психиатра, но понять его оказалось несложно. Мы позвонили в институт, где работал Хартли. Там частично подтвердили рассказ археолога. Да, все верно, Хартли украл мумию.

Вечером Шерман был занят, но пообещал встретиться со мной в десять: мы договорились вместе посетить Хартли. Я решительно на этом настаивал, так как считал, что время терять нельзя. Видимо, я воспринял все слишком болезненно, но этот странный разговор с Хартли глубоко меня встревожил.

Я провел остаток дня в нервных размышлениях. Надо полагать, думал я, что таким образом действуют все так называемые «египетские проклятия». Нечистая совесть заставляет грабителя могил проецировать на себя тень воображаемого наказания. В своих галлюцинациях он видит сцены возмездия. Это может объяснить таинственные смерти, вызванные «проклятием Тут-Анкх-Амена»; бесспорно, таково же объяснение самоубийств.

Именно поэтому я настоял на визите Шермана к Хартли. Я обоснованно опасался самоубийства — Артур Хартли находился на грани полной психической катастрофы.

Мы добрались к нему, однако, только около одиннадцати. На звонок никто не ответил. Мы стояли в темном холле; я постучал, затем забарабанил в дверь, но все было напрасно. Молчание за дверью лишь усиливало мою тревогу. Я и вправду боялся за Хартли, иначе не осмелился бы воспользоваться отмычкой.

Но цель, подумал я, оправдывает средства. Мы вошли.

В гостиной никого не было. Со времени моего посещения ничего не изменилось — я это ясно видел; горели все лампы, еще дымились оплывшие свечные огарки.

Мы с Шерманом одновременно почувствовали сильный запах инсектицида; пол был почти равномерно покрыт толстым белым слоем средства от насекомых.

Мы позвали Хартли, конечно, прежде чем я решился войти в спальню. Было темно, и комната показалась мне пустой. Я зажег свет и увидел на кровати скорчившуюся под одеялом фигуру. Это был Артур Хартли, и с первого же взгляда я понял, что его побелевшее лицо искажено смертью.

В спальне стояло густое зловоние инсектицида, горела курильница, но ко всему примешивался еще один, едкий и кислый запах, напоминавший запах дикого зверя.

Шерман подошел и встал рядом.

— Что будем делать? — спросил я.

— Я спущусь вниз и позвоню в полицию, — сказал он. — Ни к чему не прикасайтесь.

Он выбежал из комнаты. Я последовал за ним, чувствуя тошноту. Я не мог заставить себя приблизиться к телу друга — так испугало меня ужасное выражение его мертвого лица. Самоубийство, убийство, сердечный приступ — мне не хотелось гадать, как именно он умер. Довольно и горьких мыслей о том, что мы пришли слишком поздно.

У двери спальни меня с новой силой настиг отвратительный запах, и я все понял.

— Жуки!

Но откуда было взяться жукам? Жуки являлись иллюзией и жили лишь в сознании бедного Хартли. Даже его искаженный разум осознавал, что в стенах не было никаких отверстий и что другие жуков не видели.

И все же в воздухе по-прежнему стоял запах — запах смерти, разложения, древней порчи, царившей в Египте. Я проследовал за запахом во вторую спальню, выбил дверь.

На кровати лежал саркофаг. Все правильно, Хартли говорил, что запер его здесь. Крышка была опущена, но приоткрыта.

Я поднял крышку. На боковых стенках были надписи, и одна из них, вероятно, имела касательство к Проклятию Скарабея. Не знаю — я смотрел только на отталкивающее, лишенное покровов тело, лежащее внутри. Это была мумия, и она была высосана насухо. От нее осталась только оболочка. В животе зиял громадный провал и, заглянув туда, я увидел несколько существ, медленно переползавших с места на место — черные пятна длиной около дюйма с длинными шевелящимися ножками. Они забегали быстрее, прячась от света, но я успел разглядеть на твердых внешних панцирях хитиновые узоры скарабеев.

Так вот в чем заключалась тайна Проклятия — жуки обитали в теле мумии! Жуки питались ее тканями и гнездились внутри, а по ночам выползали. Все это было правдой!

Мысли кружились в голове. Я вскрикнул и бросился в спальню Хартли. Снаружи, на лестнице, слышались шаги; полицейские уже прибыли, но ждать я не мог. Я вбежал в спальню, чувствуя, как сердце замирает от ужаса.

Соответствовал ли истине рассказ Хартли? Являлись ли жуки орудием божественного мщения?

В спальне я склонился над скорчившимся на кровати телом и стал осматривать и ощупывать труп в поисках раны. Мне нужно было знать, как умер Артур Хартли.

Не было ни крови, ни ран или царапин, рядом с телом я не нашел никакого оружия. Значит, все-таки шок или сердечный приступ. Я подумал об этом со странным облегчением.

Я выпрямился и вновь опустил тело на подушки. Да, я был почти счастлив — ведь во время осмотра, пока я ощупывал тело Хартли, мои глаза бегали по комнате. Взглядом я искал жуков.

Хартли страшился жуков, выползавших из мумии. Если верить его рассказу, они выползали каждую ночь, осаждали спальню, карабкались по ножкам кровати, по подушкам.

Но куда же они подевались? В теле мумии их нет, из саркофага они скрылись, Хартли мертв. Где же они?

Внезапно я снова пристально поглядел на Хартли. С лежащим на кровати телом определенно было что-то не так. Когда я приподнимал труп, он показался мне необычно легким для человека с телосложением Хартли. И сейчас его тело выглядело опустошенным, словно из него исчезла не только жизнь. Я вновь заглянул в измученное лицо и содрогнулся. Жилы на шее Хартли конвульсивно дергались, грудь вздымалась и опадала, голова на подушке склонилась набок. Он жил — или нечто внутри него жило!

И когда ожили его искаженные черты, я громко вскрикнул. Я понял, как умер Хартли — понял, что убило его. Я проник в тайну Проклятия Скарабея. Я понял, почему жуки выползали из мумии и карабкались на кровать. Я осознал, что они намеревались сделать — и что сотворили этим вечером. Когда лицо Хартли зашевелилось, я закричал еще громче, надеясь, что мой вопль заглушит чудовищный шелест, заполнявший комнату и доносившийся из тела Хартли.

Теперь я знал, что его убило Проклятие Скарабея — и испустил безумный крик, когда его рот медленно открылся. Падая в обморок, я увидел, как мертвые губы Артура Хартли раздвинулись и шелестящий рой черных скарабеев выплеснулся на подушку.

Перевод: Е. Лаврецкая

2016

Камень колдуна

Роберт Блох. «The Sorcerer's Jewel», 1939.

Кто-то скажет, что эта история похожа на множество других, как драгоценный камень с сотнями граней. Она напоминает «Извне» Лавкрафта, которой осознанно отдает дань уважения, а также, возможно случайно, «Псов Тиндала» Фрэнка Белкнапа Лонга, где жуткие создания из других измерений настигают свою добычу через углы между мирами. Отмечу также схожесть темы с двумя дописанными Лавкрафтом рассказами: «Ловушкой» (совместно с Генри Уайтхедом) и «Деревом на холме» (вместе с Дуэйном Римелом). История ниже, можно сказать, основана на связи слов «окулист» и «оккультист», классическом случае многозначительного сходства слов, которое так ценят критики — деконструктивисты.

По праву, не мне следует рассказывать эту историю. Дэвид единственный, кто мог бы это сделать, но ведь он мертв. Или нет?

Эта мысль неотступно преследует меня — пугающая вероятность, что Дэвид Найлз все еще жив — неестественным, невообразимым способом. Именно поэтому я рассказываю эту историю; чтобы сбросить с себя тягостный груз, медленно лишающий меня рассудка.

Но Дэвид, в отличие от меня, сделал бы все как подобает. Он был фотографом; он смог бы подобрать термины и связно объяснить то, на понимание чего я даже не претендую. Я могу лишь гадать или намекать.

Найлз и я несколько лет вместе делили студию. У нас были настоящие партнерские отношения — мы были одновременно и друзьями и партнерами по бизнесу. И это само по себе странно, потому что трудно было найти двух людей, столь непохожих друг на друга. Мы отличались почти во всем.

Я был высоким, худым и темноволосым. Найлз коренастым, полным и светлым. Я по натуре ленив, склонен к унынию и самоанализу. Найлз всегда излучал энергию и бодрость. Мои главные интересы, особенно в последние годы, лежали в области метафизики и оккультных штудий. Найлз был скептиком, материалистом и прежде всего ученым. Но, несмотря на различия, вместе мы образовывали цельную личность — я мечтатель, он делатель.

Наш общий бизнес, как я уже упомянул, был связан с фотографией.

Дэвид Найлз был одним из самых выдающихся мастеров современной портретной фотографии. Несколько лет, до нашего объединения, он занимался салонной работой и выставлялся по всему миру, завоевав репутацию, позволившую ему получать солидное вознаграждение за частные фотосессии.

К моменту, когда мы встретились, в коммерческих заказах Найлз разочаровался. Фотография, по его мнению, была искусством; искусством, которое требует тщательного изучения в одиночестве, не прерываемого суетливым обслуживанием клиентов. Поэтому на год он отошел от дел и посвятил себя экспериментам.

Я был партнером, которого он выбрал для работы, и тогда же Дэвид стал преданным сторонником школы фотографии Уильяма Мортенсена. Мортенсен был ведущим представителем фантастики в фотографии; его исследования гротеска и монструозности были широко известны. Найлз верил, что в фантастике фотография ближе всего подходит к чистому искусству. Его захватила идея запечатлеть абстрактные образы; мысль, что современной камере под силу заснять сновидческие миры и смешать вымысел с реальностью, сильно его заинтриговала. И здесь Найлз вспомнил обо мне.

Он знал о моих оккультных интересах, знал, что я недавно написал работу, посвященную мифологии. В этом деле я служил своего рода техническим консультантом, и такое соглашение устраивало нас обоих.

Сначала Найлз ограничился изучением физиогномии. Со своей обычной дотошностью он усовершенствовал технику макияжа для фотосессий и нанял моделей, чьи черты лица позволяли им изображать горгулий. Мне он поручил просмотреть соответствующие старинные книги, отыскивая в них иллюстрации для создания подходящего грима.

Поработав с образами Пана, Сатира и Медузы, Найлз заинтересовался демонами, и мы потратили немало времени на его Галерею Демонов, отсняв Азазеля, Асмодея, Самаэля и Вельзевула. Они оказались на удивление хороши.

Однако по той или иной причине Найлз был недоволен. Качество фотографий было изумительным, позирование эффектным, вживание в образ идеальным. И все-таки Найлз считал, что пока не достиг своей цели.

— Да это же человеческие фигуры! — бушевал он. — Человеческое лицо, хоть покрой ты его тремя слоями краски, все равно останется человеческим лицом и только! То, чего я хочу, это сама душа Фантазии, а не жалкие кривляния!

Он прошелся туда-сюда по студии, яростно жестикулируя в своей обычной манере. — Чего мы добились? Кучи персонажей из дешевых ужастиков, подражаний Карлоффу. Детский сад. Нет, нам нужно что-то другое.

Так следующим шагом была выбрана моделирующая глина. Я и тут оказался полезен, имея базовые навыки скульптора. Мы потратили много часов, сочиняя сцены из воображаемой Преисподней; создавая существ с крыльями летучих мышей, парящих на фоне причудливых, неземных, огненных пейзажей, и огромных зловещих демонов, сидящих на острых горных пиках, обозревая Огненную Яму.

Но и здесь Найлз тоже не нашел того, что искал.

Как-то ночью, закончив сессию, он опять взорвался и ударом сбил всю композицию из папье-маше и глиняных фигур на пол. — Дешевка, — бурчал он себе под нос. — Пип-шоу, низкопробная дрянь.

Я вздохнул, ожидая продолжения тирады.

— Я не хочу быть Густавом Доре от фотографии или даже Арцыбашевым, — заявил Найлз. — Я не хочу копировать чей-то стиль. То, чего я жажду, это абсолютно уникальное и индивидуальное искусство.

Я пожал плечами. Мудрее всего было не возражать и дать Найлзу выговориться.

— Я шел по ложному пути, — продолжал он. — Ведь, если мы фотографируем вещь как она есть, то и получаем, как она есть. Строю глиняную композицию — и получаю ее, плоскую, двухмерную. Снимаю человека в гриме и получаю человека в гриме. Я не могу снять то, чего здесь нет. И единственное решение — изменить саму камеру.

Пришлось признать, что он прав.

На следующие несколько недель Найлза обуяла жажда деятельности. Начал он с монтажных снимков. Затем перешел на необычную фотографическую бумагу и экспозицию. Он даже вернулся к принципам Мортенсена, взяв на вооружение технику искажения — сгибая и скручивая негатив так, что проявляющиеся на печати фигуры были сплюснутыми или удлиненными, как в ночных кошмарах.

Лоб обычного человека после этих манипуляций могли безошибочно приписать гидроцефалу; выпученные словно у лягушки глаза светились безумным светом. Искажение позволяло добиваться всего — перспективы кошмара, тончайших нюансов онейродинии, галлюцинаторных образов сумасшедших. Картины тонули в тенях и полумраке, отдельные части просто исчезали или создавали странный, тревожный фон.

Но однажды ночью Найлз опять нервно мерял шагами студию между стопками рваных снимков. «Снова не то», — бормотал он. — Я могу взять предмет и деформировать, но изменить его природу я не в силах. Чтобы сфотографировать нереальное, я должен увидеть нереальное. Увидеть нереальное — Господи, почему я раньше до этого не додумался?

Он стоял передо мной, руки его дрожали. «Я как-то изучал живопись, ты знаешь. У моего учителя — старого Джиффорда, портретиста, — висела в студии любопытная картина, шедевр одного из бывших учеников. На ней маслом была изображена зимняя сценка на ферме.

Штука вот в чем. У Джиффорда было две пары специальных очков: одни чувствительные к инфракрасному спектру, другие к ультрафиолету. Показывая гостям эту картину, он давал им сначала одну пару очков. В них зимний пейзаж превращался в летний. Затем давал вторую пару и в них гость видел уже осень. На картине было три слоя и соответствующие линзы позволяли видеть все три».

— И что? — осмелился спросить я.

Найлз заговорил быстрее, его возбуждение росло.

— А то. Помнишь последнюю войну? Чтобы скрыть пулеметные гнезда и полевую артиллерию, немцы закрашивали их камуфляжной краской. Они, как водится, с умом подошли к делу: красили стволы в оттенки листвы, а вокруг набрасывали искусственные кусты и ветки. Чтобы отделить камуфляж от ландшафта, американские наблюдательные посты пользовались ультрафиолетовыми линзами.

Через эти линзы настоящие листья выглядели совсем по-другому, нежели искусственные, которым не хватало ультрафиолетового пигмента.

— Я все равно не пойму, к чему ты клонишь.

— Берем ультрафиолетовые и инфракрасные линзы и получаем тот же эффект, тупица.

— И что с того? На пару фильтров станет больше.

— Может быть. Но мы соединим их с линзами другого типа — такими, которые искажают перспективу. Так мы изменим форму объектов. Деформировав цвет и форму, мы добъемся того типа фотографии, которого я и хочу — чистой фантазии. Мы сфокусируемся на фантазии и воспроизведем ее, не прибегая к посторонним объектам. Ты можешь представить, как будет выглядеть эта комната в обратных цветах, а частью вообще без них? С новой обстановкой, иными, искаженными стенами?

Я не мог, но позже мне представилась такая возможность. Найлз тем временем начал новый цикл: он бесконечно экспериментировал с линзами, которые получал каждый день. Он посылал заказы на специальную шлифовку, изучал физические свойства света, погрузившись в терминологию, которую я даже не пытался понять. И результаты были поразительными.

То, что Найлз предсказывал, наконец материализовалось. После последнего тяжелого дня, проведенного перед камерой и в проявочной, мы смотрели на чудесный новый мир, созданный прямо в студии. Я был восхищен.

— Великолепно, — злорадно произнес Найлз. — Но то, чем мы занимаемся, связано с общеизвестными научными теориями. Понимаешь, о чем я? Идеи Эйнштейна о пространственно-временном континууме.

— Четвертое измерение? — эхом отозвался я.

— Оно самое. Новые миры вокруг нас — и внутри нас. Миры, о существовании которых мы и не мечтали, параллельные нашему, прямо здесь. Другая обстановка, может, даже другие люди, иные физические законы, новые формы и цвета.

— Больше похоже на метафизику, чем науку, — заметил я. — Ты сейчас говоришь об Астральном Плане — непрерывной цепи бытия.

Мы опять вернулись к тому, из-за чего всегда ссорились — наука против оккультизма, физическая реальность против психической.

— Четвертое измерение это попытки науки объяснить метафизические истины бытия, — настаивал я.

— Метафизические истины бытия это психологическая ложь жертв слабоумия, — парировал Найлз.

— Но не могут же лгать твои картины!

— Мои картины получены реальными научными методами.

— Твои картины получены с помощью средств, которые гораздо древнее науки, — не унимался я. — Ты слышал о литомантии, гадании с помощью драгоценных камней? А о скраинге? Веками человек всматривался в глубины этих камней, сквозь особым образом ограненные линзы и видел иные миры.

— Любой окулист тебе скажет, что это абсурд.

— Любой окулист тебе скажет, что мы видим мир вверх ногами. И только наш разум переворачивает изображение на сетчатке. Любой окулист скажет, что наши глазные мышцы действуют так, что приближенный к нам объект на самом деле удален, а удаленный на самом деле приближен.

Я разгорячился. «Любой окулист тебе скажет, что рука быстрее глаза; что миражи и галлюцинации на самом деле „видит“ мозг, а не сетчатка. В конце концов любой окулист тебе скажет, что феномен зрения имеет очень мало общего с восприятием или законами света. Возьмем, к примеру, кошку — она, в отличие от многих, может видеть ночью. Человеку тоже под силу так себя натренировать. Чтение — привилегия разума, а не органов восприятия. Все это я к тому, что не будь так уверен в своих законах оптики и теориях света. Мы видим много такого, что никакими физическими законами не объяснишь. Подойти к четвертому измерению можно только через углы — наука обязана согласиться с этим хотя бы в теории. Твои линзы сделаны точно таким же образом и все это в конечном счете снова возвращает нас к оккультизму, а не к „окулизму“ или офтальмологии».

Речь оказалась для меня слишком длинной, и она, должно быть, удивила Найлза, который молча и негодующе уставился на меня.

— Я докажу тебе, — продолжил я. — И вырежу специальные линзы.

— Как это?

— Я схожу к одному моему другу и займу у него пару камней. Это египетские кристаллы, которыми пользовались для прорицаний. Пророки говорили, что сквозь грани этих камней они способны видеть иные миры. И я готов поспорить, что ты получишь с их помощью такое, что забудешь про исландский шпат, кварц и все остальное; нечто, что ты и твои научные теории объяснить не смогут.

— Ок, убедил, — сдался наконец Найлз. — Принеси мне камни.

Итак, на следующий день я отправился к Айзеку Вурдену. В пути меня одолевали дурные предчувствия. Правда состояла в том, что я слегка преувеличил свойства линз и камней, о которых говорил. Я знал, что ими действительно пользовались для пророчеств, но в том, получился ли достать один из таких камней, и тем более сделать из него линзы, я уверен был уже меньше.

Но с Айзеком Вурденом я все равно решил поговорить. Он был самым подходящим человеком. Его антикварный магазин вниз по Южной Кинникинник, наполненный мистической аурой, был маленькой крепостью прошлого. Айзек Вурден сделал хобби своей профессией и профессию своим хобби; он жил метафизикой и баловался старинными вещицами. Кучу времени он проводил в сумрачных задних покоях своего заведения, предоставляя нанятому клерку присматривать за магазином.

Здесь он хранил редкости былых времен, по сравнению с которыми его витринный антиквариат выглядел новеньким словно только что из коробки. Древние символы магии, алхимии и тайных наук очаровывали Вурдена; он собственноручно собрал солидную коллекцию статуэток, талисманов, фетишей и прочей магической утвари совсем уж непонятного назначения.

Помочь мне с поисками мог только Айзек и он не подвел. Сначала я рассказал ему о проблемах Найлза с фотографиями. Желтолицый, с тонкими губами, антиквар слушал меня, и его брови ползли на лоб все выше как напуганные черные жуки.

— Очень интересно, — сказал он, когда я закончил. Его надтреснутый голос и постоянная озабоченность выдавали интроверта и педанта — Айзек, казалось, постоянно читал сам себе какую-то лекцию.

— Очень, очень интересно, — повторил он. — У твоего Дэвида были славные предшественники. Жрецы Иштар считали, что во время Мистерий они могут заглядывать за завесу бытия, для чего пользовались специальными кристаллами. Первые простейшие египетские телескопы были созданы, чтобы смотреть за пределы звезд и открывать врата Вечности. Друиды созерцали особые бассейны с водой, а безумные китайские императоры, желая взойти по Небесной Лестнице, одурманивали себя наркотиками и всматривались во вращающиеся рубины. Желание твоего друга Найлза старо как мир, и исполнить его он хочет столь же испытанными способами. Именно оно вдохновляло Аполлония, Парацельса, сумасбродного Калиостро. Человек всегда хотел увидеть Бесконечное; пройти между мирами — и иногда его усилия вознаграждались.

Я решил вмешаться. Вурден мог болтать хоть весь день, но я хотел узнать то, за чем пришел.

— Говорят, у вас есть камни, вызывающие загадочные видения, — пробормотал я, бессознательно переняв его помпезную манеру выражаться. Вурден медленно улыбнулся.

— Да, у меня есть кое-что.

— Найлз в это вряд ли поверит, — возразил я.

— Многие не верят. Но здесь есть камень, которым пользовался сам Бэкон, набор кристаллов легендарного Теофраста, гадательные камни, в которые вглядывались ацтеки перед жертвоприношением. Драгоценные камни — своего рода математические фигуры из света, отражающие его своими гранями. И кто знает, может быть через эти углы действительно можно проникать в иные миры? Может быть, их углы изменяются так, что, вглядываясь в глубины камней, мы способны видеть их в трехмерной перспективе? Древние пользовались углами в магии, а современный человек делает то же самое, называя это математикой. Де Ситтер говорит…

— Камень для линз, — перебил я его.

— Да, конечно, прошу прощения, друг мой. Думаю, что есть у меня один в высшей степени подходящий. Звезда Сехмет. Очень древний, но вам вполне по карману. Украден из короны львиноголовой Богини, когда Египет завоевали римляне. Его отправили в Рим, где он оказался в поясе девственницы, верховной жрицы Дианы. Позднее варвары вытащили его оттуда и огранили, и далее след его теряется в темных веках. Известно только, что Аксенос Великий омыл его в красном, желтом и синем пламени, желая использовать как Философский Камень. С ним он, как считалось, мог смотреть за Завесу и повелевать гномами, сильфами, саламандрами и ундинами. Камень стал частью коллекции Жиля де Рэ, и он говорил, что именно в его глубинах узрел идею Гомункулуса. Потом камень снова исчезает, но одна из монографий упоминает его как часть тайного собрания Графа Сен-Жермена, когда он оказывал услуги королевскому двору в Париже. Я сам купил его в Амстердаме у русского священника, чьи глаза выжег серый брат Распутин. Он заявлял, что с его помощью умел прорицать.

Тут я снова вмешался. «Ограни камень в виде линзы, чтобы его можно было вставить в фотоаппарат. И когда примерно он будет готов?»

— Вы, молодые люди, так не терпите спокойной беседы, — упрекнул он меня. — Завтра, если угодно. Видите ли, камень для меня много значит и я лично никогда с ним не экспериментировал. Все, чего я прошу, — рассказать о результатах работы. И еще я советую вам, если камень откроет нечто, что, как мне кажется, должен открыть, обращаться с этим крайне осторожно. Есть места, куда вторгаться опасно.

Я уже спускался по лестнице, а он все болтал. Поразительный человек этот Айзек.

На следующий полдень я забрал небольшую посылку и тем же вечером принес камень Найлзу.

Вместе мы развернули дымчатые линзы. Я описал Вурдену характеристики нашей большой камеры, которой пользовались последнее время — с отражающим зеркалом внутри, через который мы легко могли поймать фокус. Вурден блестяще справился с работой. Найлз даже выдохнул от удивления: «Великолепно».

Он не стал тратить время на смену линз и сразу вставил Звезду Сехмет. Найлз склонился над камерой — я никогда не забуду это зрелище — и его плотная фигура почти слилась с затененными стенами студии. Мне пришло в голову сравнение с согнувшимся над кристаллом древним алхимиком, что вслушивается в шепот танцующих внутри демонов.

Вдруг Найлз резко выпрямился. «Черт!», пробормотал он. — Все в тумане, не могу отрегулировать. Похоже, друг твой всучил нам подделку.

— Давай я попробую.

Я занял его место и уставился в серую массу. Да, видимо, линзы были просто мутными. Так, а это что?

Серая пелена слегка шевельнулась.

Легкий вихрь. Отблеск танцующего света. Дымка рассеивалась и будто бы раскрывалась в пейзаж, который таял на расстоянии. Стена, на которой он был сфокусирован, выглядела маленькой, словно на нее смотрели другим концом бинокля. Затем стена начала растворяться, напомнив снимки с медиумами и линиями эктоплазмы. Окончательно исчезнув, она уступила место какой-то огромной тени, замаячившей перед камерой. Нечто выросло из пустоты. И вдруг резко — фокус!

Думаю, что я закричал. Крик, несомненно, пронзил молнией мой мозг.

Ибо я увидел Ад.

Сначала бесконечные углы, ничего, кроме углов, кружащихся в бесцветном фосфоресцирующем свете. За ними плоская черная равнина, расстилавшаяся вверх без начала и конца, без намека на горизонт. Она двигалась и углы тоже двигались, но резким, дерганым, головокружительным образом, словно на палубе в сильую качку. Я видел кубы, треугольники, неизвестные математические фигуры невиданной сложности и огромных размеров. Их были тысячи, этих линий света в форме многогранников. И пока я смотрел на них, они изменились.

Изменились в нечто иное.

Эти формы — они могут привидеться только в бреду, в самых жутких ночных кошмарах. Там были ухмыляющиеся демоны, крадущиеся на длинных острых когтях по движущейся равнине; бесформенные грибы с щупальцами, заканчивающимися в циклопического размера глазах; клыкастые головы катились мне навстречу, злобно хохоча; гигантские руки, ползущие словно безумные пауки. Вампиры, монстры, демоны — разум был бессилен перечислить их все. Но ведь мгновение назад они были просто математическими фигурами!

— Вот, — задыхаясь, произнес я. — Посмотри еще раз.

Найлз уставился в объектив, недоумевая, почему я так возбужден. «По-прежнему ничего», проворчал он. Но чем дольше он смотрел, тем бледнее становилось его лицо.

— Ага, — услышал я. — Туман рассеивается. Да! Комната уменьшается, начинает таять. А сейчас — то ли я к ним двигаюсь, то ли они ко мне — появляются какие-то светящиеся углы.

— Подожди, — почти прошептал я с ощущением триумфа. — Ты еще ничего не видел.

— Я вижу геометрические формы. Кубы. Светящиеся многогранники. Они покрыли всю равнину и — Боже правый!

Найлз задрожал.

— Я вижу их! — вскричал он. — Вижу! Высоких существ без глаз с волосатыми головами. Волосы скручиваются и извиваются, под ними морщинистые розовые рты словно извилины человеческого мозга. А дальше — козла с человеческими руками!

Он испустил неописуемый крик, дрожа, отступил от фотоаппарата и повернул регулятор. Глаза у Найлза были красными, он словно только что проснулся от лихорадочного сна.

Нам обоим нужно было выпить. Не озаботившись стаканами, мы пили прямо из бутылки.

— Ну? — спросил я, более-менее успокоившись.

— Галлюцинация, — без особой уверенности рискнул предположить он.

— Не хочешь взглянуть еще раз?

Найлз криво усмехнулся.

— Иллюзией это быть не может, — продолжал я. — Никакого козла я не встретил, зато мы оба видели туманные вихри, одну и ту же плоскую равнину, одни и те же геометрические формы из живого света.

— Согласен. Но последнее — эти жуткие твари — у каждого из нас были свои. Вот что мне непонятно.

— Здесь как раз все просто. Если Вурден прав, то камень — некий ключ, грани которого открывают Астральный План. Астральный План — и не качай так головой, пожалуйста, — отчасти совпадает с научной концепцией Четвертого Измерения, хотя метафизики верят, что он представляет собой продолжение трехмерной жизни. То есть, когда люди умирают, их души входят в Астральный План и пройдя сквозь него, попадают в высшую форму бытия. Астральный План в каком-то смысле ничейная земля, Лимб, существующий вокруг нас, где обитают потерянные души и низшие сущности, которые никогда не воплотятся.

— Чушь.

— Сейчас принято считать все это глупыми суевериями, но это очень древняя идея, отголоски которой есть во всех религиях. И подожди, я не сказал главного. Ты слышал когда-нибудь об элементалах?

— Вскользь, разве что. Они что-то вроде призраков?

— Не совсем — это силы. По природе нечеловеческие, но с человечеством связанные. Те самые гении и фамильяры, инкубы и демоны разных религий и мифологий; невидимые существа, живущие вокруг нас и ищущие контакта с человеком. Организмы вне трехмерного измерения, выражаясь более научно. Они живут в ином времени и пространстве, которое синхронизировано и параллельно нашему. Увидеть их можно только с помощью углов. Грани этого камня позволяют нам видеть сквозь него, наводить фокус на бесконечность, так сказать. То, что мы видели, и есть элементалы.

— Ок, свами, но почему мы видим их разными? — настаивал Найлз.

— Потому что, мой дорогой друг, мозги у нас тоже разные. Сначала мы видим геометрические формы, их базовую, чистейшую форму жизни. Но затем наш мозг переводит эти формы в знакомые образы. Я вижу одних монстров потому, что знаком с мифологией. У тебя другое впечатление — и из твоих восклицаний я понял (это сейчас ты такой высокомерный, а тогда вопил от ужаса на всю студию), что твой мозг брал образы из сновидений и кошмаров. Рискну предположить, что венгерский крестьянин, посмотри он сквозь эти линзы, разглядел бы вампиров и оборотней.

Это вопрос психологии. Каким-то образом камень помогает настроить фокус более чем визуальным образом. Также он позволяет тем существам узнавать о нас — и они хотят, чтобы мы видели их в соответствии с нашими ментальными представлениями о них. На самом деле суеверия вырастают именно отсюда, потому что временами эти сущности контактируют с человеком.

Найлз нетерпеливо махнул рукой. «Оставим пока твои теории об углах, с ними и до психушки недалеко», — сказал он, — но я точно обязан твоему другу Вурдену. Неважно, подделка камень или нет, неважно, принимаю я эти наивные объяснения или нет, важно другое: мы столкнулись с чем-то крайне занятным. Я серьезно. Фотографии, которые мы можем получить с помощью этой линзы, уникальны и никто никогда даже близко не подходил к таким результатам. Они идут куда дальше самых безумных идей дадаистов и сюрреалистов. Мы получим настоящие снимки — но будь я проклят, если знаю, чего именно, ведь твои так называемые ментальные образы отличаются от моих.

Я покачал головой, вспомнив, что говорил Вурден.

— Слушай, Найлз. Я знаю, что ты мне не веришь, но ты точно веришь в то, что видел своими глазами. Я видел, как ты дрожал; нам придется признать, что эти существа ужасны — без разницы, откуда они, родом из нашего ли воображения или Астрального Плана, они угрожают рассудку нормального человека. Если слишком долго смотреть на то, что видели мы, то легко свихнуться, и я не шучу. Я бы не советовал смотреть в эти линзы слишком долго и слишком пристально вглядываться в неведомых тварей.

— Не неси чушь, — скривился он.

— Элементалы, — настаивал я. — И ты должен в это поверить — очень жаждут жизни. Они своего рода космические вампиры, которые питаются мертвыми душами, но заманить живого человека сквозь мириады планет на свой план им удается редко. Вспомни легенды — все они говорят именно об этом. Истории о людях, которые пропадали, продавали свои души дьяволу, отправлялись в иные миры; все они про элементалов, которые охотятся на человека и хотят затащить его на свой план.

* Заканчивай, ты же знаешь, меня бесят подобные байки.

Несмотря на тон, глаза Найлза выражали слабое доверие, и оно росло по мере того, как я игнорировал его скепсис.

— Ты говоришь, что это глупые суеверия, — продолжал я. — А я говорю, что это наука. Ведьмы, колдуны, мудрецы, чьи тайны помогли возвести пирамиды — все они прибегали к заклинаниям и пользовались чем? Правильно, геометрическими фигурами. Они рисовали круги, пентакли и каббалистические печати. Через эти линии они призывали силы с Астрального Плана или других измерений. Эти силы вознаграждали их в ответ, но в конце концов они всегда уходили через углы в Астральный План, платя за дары своей жизнью. Колдовство и геометрия — странные партнеры, но их взаимосвязь — исторический факт. Поэтому я предупреждаю тебя. Не только ты видел этих существ — они тоже видели, чувствовали и каким-то образом знали о твоем присутствии. Они будут жаждать твоей души, и пока ты вглядываешься в них через эти линзы, они понемногу высасывают ее из тебя. Это своего рода гипноз, который наука пока не может объяснить, как не может объяснить магнетизм и телепатию. Но древние называли это магией. Я прошу тебя еще раз: не смотри слишком долго в эти линзы.

Найлз расхохотался.

— Завтра у меня будут фотографии, — заявил он. — И мы посмотрим, на что похожи твои элементалы. А если ты нервничаешь, лучше держись подальше.

— Честно, я так и сделаю.

На следующий день я покинул студию. Найлз был невероятно возбужден. Он без умолку говорил о новых фокусных регулировках, чтобы расширить поле видимости; о том, как быстрее получить снимки, какую бумагу взять для печати. Его интересовало, проявятся ли на финальных негативах увиденные им создания или только удивительные фигуры из света. Я ушел, не желая, чтобы он видел мою раст тревогу.

Я пошел к Вурдену.

Магазин его был открыт, но клерка на месте не было, хотя извещавший о появлении покупателей колокольчик над дверью прозвонил как обычно. Я прошел через полумрак в дальнюю комнату, где Айзек предавался своим исследованиям.

Он сидел там, в легкой дымке, странной для неосвещенной комнаты, и всматривался с восхищенным вниманием в какую-то старинную книгу.

— Айзек, — сказал я. — В этом камне и правда было нечто. Найлз и я воспользовались им прошлой ночью и думаю, что мы открыли врата в другое измерение. Древние были не дураки, они знали, что делали.

Айзек даже не шевельнулся. Неподвижный, он вглядывался в безмолвную тишину. На его желтоватом лице играла легкая улыбка.

— Ты обещал рассказать еще кое-что об истории камня, — продолжил я. — Ты нашел что-нибудь? Знаешь, это невероятно, просто невероятно.

Айзек по-прежнему сидел, молча смотрел вдаль и улыбался. Я нагнулся к нему.

Недвижимый, прямой как стрела в своем кресле, сжимая в руках авторучку, Айзек Вурден напоминал современного некроманта. И как любой некромант, переступивший роковую черту, Айзек Вурден был мертв.

Мертв как камень.

— Айзек! — вскричал я. Забавно, не правда ли, слышать, как выкрикивает человек имя ушедшего в момент смерти. Это крик отчаяния, отказа поверить в неизбежное; своего рода заклинание, как если бы эхо человеческого голоса могло вернуть обратно душу, уже перешедшую последнюю грань. И ушедшую куда — в Астральный План?

Я быстро склонился к холодному телу, уставившись в испещрявшие лист неразборчивые записи. Я читал то, над чем работал Вурден, пока не пришел его последний гость.

Буквы расплывались у меня перед глазами.

«Звезда Сехмет. Эпоха Птолемеев. Август Лулла, так звали римлянина, который украл ее. См. Историю Вено. Лулла умер от проклятия за то, что вытащил камень. Раз.

Жрица Дианы, которая носила камень в поясе, тоже поплатилась смертью. За святотатство. Вновь см. Вено. Два.

Жиль де Рэ — его судьба известна. Он неправильно пользовался камнем. Неизбежная расплата за нарушение правил.

См. главу о дивинации Тайн Червя Принна. Могут быть упоминания о камне во время его исчезновения.

Снова русский. Утверждает, что украл камень у Распутина, тот пользовался им для пророчеств. В результате Распутин мертв, священник ослеп. Пока он не сошел с ума, нужно было обратить внимание на предостережения, касающиеся священной природы камня. Три, четыре и пять. Кто или что бы ни обитало в мирах, которые открывает камень, оно не потерпит, чтобы врата изменяли или пользовались ими неправильно. Кража камня, перенос его с места на место, неверное применение — все кончалось смертью.

И — я повинен во всем. Да поможет Бог этому человеку Найлзу в том, что он должен вынести. Они доберутся до него через камень.

Да поможет мне Бог. Я тоже должен заплатить свою цену. Но позже.

Почему я не подумал, прежде чем дать ему камень? Сейчас я — …».

На этом месте записи обрываются. Никакого судорожного прерывистого царапанья ручкой, ни застывшего выражения ужаса, никакого растущего напряжения и предчувствия гибели. Вурден писал и через минуту уже был мертв.

Конечно, причиной мог быть банальный сердечный приступ, инсульт, тромбоз или просто возраст. К этому могли привести шок, возбуждение, тревога, что угодно.

Но я не обманывал себя. Я знал. Вскочив на ноги, я выбежал из магазина так быстро, словно за мной гнались демоны. И пока я бежал, кровь пульсировала в висках в ритме с единственной фразой, бившейся в моем мозгу: «Да поможет Бог Найлзу».

Было уже темно, когда я отпер дверь студии. Она была пуста, в проявочной не горел свет. Может быть, Найлз ушел?

Я молился, чтобы это было так. Но куда? Он не мог бросить работу. Я подошел к камере: на пленке была выставлена экспозиция. Должно быть, Найлзу позвонили и он вышел.

Я едва сдержался, чтобы не посмотреть через линзу еще раз, как только включил свет. Но нет — мне не хотелось снова видеть равнину и этих невообразимых чудовищ, обитающих за пределами времени и пространства, и при этом — как забавно — одновременно вокруг меня, в этой самой комнате. Миры внутри миров ужаса. Но где же Найлз?

Я не мог просто сидеть и ждать. Почему бы не проявить пленку? Хоть займусь чем-то. Я отнес камеру в проявочную. Десять минут в темноте, потом все как обычно. Повесив темный квадрат сушиться, я включил вентиляторы.

Голова гудела от предположений. Пленка окажется пустой? На ней проявятся угловатые световые фигуры? Или — это было бы потрясающе — я увижу существ, вызванных нашим воображением? Поможет ли наш мозг получить снимки благодаря древнему магическому камню в современном фотоаппарате? Эта мысль меня не покидала.

Минута текла за за минутой, тихо шумели вентиляторы.

Но где же Найлз? Что бы ни вызвало его поспешный уход, он точно должен уже вернуться. Даже записки не оставил.

Дверь была заперта изнутри, а ключ был только у меня

Сквозь волну накатившего ужаса эта мысль, ухмыляясь словно злобный призрак, смотрела на меня в упор.

Найлз никак не мог выйти отсюда.

У него был только один выход.

Я быстро сунул высохший негатив в принтер вместе с листом бумаги.

Надавив, положил в проявитель, подождал.

Наконец снимок был готов, и я помчался в другую комнату, где поднес его, еще влажный, к свету.

В следующее мгновение, закричав, я разбил камеру и принялся топтать ногами камень до тех пор, пока не пришел в себя настолько, чтобы собрать все осколки и швырнуть их через открытое окно на дальние крыши. Снимок и негатив я порвал в клочья, не переставая кричать, потому что не мог и никогда не смогу стереть из своей памяти то, что увидел на фотографии.

Должно быть, снял он это очень быстро. Камера по неизвестной причине навела фокус мгновенно, что и послужило причиной произошедшего. Мгновенный фокус позволил этим существам — силам, элементалам, чему угодно — достичь своей долгожданной цели.

Я увидел на снимке то, что ожидал увидеть Найлз. Бесконечную черную пустошь. Только теперь на ней не было ни фигур, ни огней, только черные тени, сгрудившиеся вокруг центральной точки. И они не были частью снимка.

Но они собрались вокруг одной точки — центральной точки, и камера каким-то чудом поймала их быстрее скорости света. Они прошли через камень и унесли Найлза с собой, как я и опасался. Быстрее скорости света, как я и сказал. Даже еще быстрее, иначе бы я не увидел того, что открылось моим глазам. Центральная точка…

Центральная точка этого проклятого снимка; единственная среди зловещих теней… была мертвым, истерзанным телом Дэвида Найлза!

Перевод: Д. Даммер

Темная сделка

Robert Bloch. «Black Bargain», 1942.

I

Было уже поздно, когда я выключил неон и занялся полировкой столовых приборов. Фруктовый сироп легко удалялся, но вот шоколад прилип, а горячая помадка была жирной. Как я хочу, чтобы они больше не заказывали горячую помадку.

Я начал раздражаться, пока скреб все это. Пять часов на ногах, каждую ночь, и что я имею с этого? Варикозные вены. Варикозные вены и память о тысячах глупых лиц. Вены легче переносить, чем воспоминания. Они были такими унылыми, мои заказчики. Я знал их всех наизусть.

Ранним вечером меня посещали «кока-кольщицы». Я мог заметить их за милю. Хихикающие школьницы старших классов с растрепанными копнами коричневых волос в бесформенных светло-коричневых пиджаках и с отвратительными толстыми ногами, выпячивающимися над красными лодыжками. Все они были любителями «коки». В течение сорока пяти минут они захватывали магазин, портили плиточный стол пеплом от сигарет, рваными салфетками, измазанными губной помадой, и небольшими лужицами пролитой воды. Всякий раз, когда входили старшеклассницы, я автоматически добирался до насоса колы.

Чуть позже вечером я встречал толпу «дайте мне две пачки». Спортивные рубашки, висящие на волосатых руках, были популярными брендами. Синие рабочие рубашки с закатанными рукавами, открывающими татуировку, означающую две-за-четвертак сигареты.

Некоторое время спустя появлялся толстый мальчик. Он всегда был «сигарой». Если он носил очки, он был «в десяточку». Если нет, мне нужно было просто указать на нужную коробку на прилавке. Пять центов сразу. «Мягкая Гавана» — все давно наполнены.

О, это всегда было однообразно. Семья «остроумных», которая неизменно уходила с аспирином, «Экс-Лаксом», шоколадными батончиками и пинтой мороженого. Толпа «публичных библиотекарей» — высокие худые молодые люди, просматривающие страницы журналов на стойке и никогда ничего не покупающие. «Газировщики» с их брюками, смятыми на диванах однокомнатных квартир, «шпильки» — всегда украдкой смотрящие над детскими колясками снаружи. И примерно в десять «ананасовые сиропы» — жирные женщины-игроки в лото. Затем следовали «шоколадные содовые», уже под занавес. Словно зашедшие с вечеринки хихикающие девушки и молодые парни с красной шеей в неряшливых легких костюмах.

Туда-сюда, и так весь день. Вечно спешащие «телефоны», дрожащие старые «трехцентовые марки», холостые «зубные пасты» и «бритвы».

Я мог определить их всех с первого взгляда. Ночь за ночью они тащились к стойке. Я не знаю, зачем они утруждали себя, говоря мне, чего они хотят. Один взгляд на них был всем, что мне нужно, чтобы предвидеть их малейшие пожелания. Я мог бы дать им то, что им нужно, даже без слов.

Или, скорее, думаю, что не мог. Потому что для большинства, насколько я понимал, нужен был хороший напиток с мышьяком.

Мышьяк! Господи, сколько времени прошло, когда меня просили заполнить рецепт! Никто, эти глупые идиоты искали наркотики в аптеке. Зачем я замарачивался изучением фармацевтики? Все, что мне действительно нужно, — это двухнедельный курс по заливанию шоколадного сиропа на тающее мороженое и месячное исследование того, как установить картонные фигуры в окне, чтобы подчеркнуть их огромные бюсты.

Что ж…

Затем вошел он. Я услышал медленные шаги, не утруждая себя поднять взгляд. Для развлечения я попытался угадать, кто это, прежде чем взглянуть. «Дайте две пачки»? «Зубная паста»? Ну, черт с ним. Я уже закрываюсь.

Мужские шаги прошаркали до стойки, прежде чем я поднял голову. Они робко остановились. Я все еще отказывался признавать его присутствие. Затем раздался нерешительный кашель. Это подействовало.

Я обнаружил, что смотрю словно на Каспара Милкуетоста[23] в лохмотьях. Среднего возраста, худой маленький человек с песчаными волосами и в очках, словно взгромоздившихся на его нос. Изгиб его рта подчеркивал отчаянье, отпечатавшееся на его лице.

На нем был потертый костюм за 16,50 долларов, мятая белая рубашка и узкий галстук, но скромность была его настоящей одеждой. Он был полностью покрыт ею, этой аурой безнадежного смирения.

К черту психоанализ! Я не аптекарь Дейл Карнеги. То, что я увидел, породило лишь одну мысль в моем сознании. Попрошайка.

— Прошу прощения, пожалуйста, есть ли у вас настойка аконита?

Ну, чудеса случаются. У меня появился шанс продать наркотик, в конце концов. Или? Когда отчаяние входит и спрашивает об аконитах, это означает самоубийство.

Я пожал плечами.

— Аконит? — повторил я. — Я не знаю.

Он улыбнулся слегка. Или скорее складка посреди его лица сморщилась в плохой имитации веселья. Но на лице у него было не больше веселья, чем в улыбке, которую вы видите на черепе.

— Я знаю, о чем вы думаете, — пробормотал он. — Но вы ошибаетесь. Я… я химик. Я провожу некоторые эксперименты, и мне нужны четыре унции аконита. И какая-то белладонна. Да, и — подождите минуту.

Затем он вытащил книгу из кармана.

Я вытянул шею, и это того стоило.

Книга имела покрытую ржавчиной металлическую обложку и, очевидно, была очень старой. Когда он перелистывал толстые желтые страницы дрожащим пальцем, я увидел, как над ними поднимаются облачка пыли. Тяжелые черные буквы явно относились к немецкому языку, но я ничего не смог прочитать на таком расстоянии.

— Дайте подумать, — пробормотал он. — Аконит — белладонна — да, и у меня есть это — кошка, конечно, — паслен — хм — о, да, мне, конечно же, нужен фосфор, — у вас есть синий мел? — хорошо — и я думаю, это все.

Я начал понимать. Однако, какого черта это должно быть важным для меня? Этот эксцентричный человек никак не повлияет на мою жизнь. Все, что я хотел сделать, это выбраться отсюда и пропарить свои уставшие ноги.

Я направился в заднюю комнату и быстро собрал все, что он потребовал. Взглянул на него через щель в двери, но он ничего не делал — просто листал свою черную железную книгу и шевелил губами.

Завернув все в бумагу, я вышел.

— Что-нибудь еще, сэр?

— О, да. Могу ли я попросить дюжину свечей? Большой размер?

Я открыл ящик и выцарапал их из пыли.

— Мне придется расплавить их и перемешать с жиром, — сказал он.

— Что?

— Ничего. Я просто задумался.

Конечно. Это будет лучшее, на что ты можешь рассчитывать, оказавшись в обитой войлоком камере. Но это было не мое дело, не так ли?

Поэтому я передал пакет, как дурак.

— Спасибо, вы были очень добры, и я должен попросить вас постараться быть еще добрее — прежде чем бросать обвинения.

— О, прекрасно!

— Вы видите, что я временно не имею необходимых средств. Но я могу заверить вас, что очень скоро, на самом деле в течение следующих трех дней, я за все вам заплачу. Да.

Очень убедительная просьба. Я бы не дал ему даже чашку кофе, — это то, о чем обычно просят сумасшедшие, вместо аконита и свечей. Но если его слова меня не тронули, то это сделали его глаза. Они были настолько одиноки позади очков, так жалко одиноки, эти две маленькие лужицы надежды посреди пустыни отчаяния, которая была его лицом.

Отлично. Пусть у него будут свои мечты. Пусть он заберет с собой свою старую книгу, окованную железом, и делающую его похожим на сумасшедшего. Пусть он зажжет свои свечи, нарисует свой фосфоресцирующий круг и произнесет свои заклинания Маленькому Ваху, индейскому проводнику в мире духов, или что он там такое хочет сделать.

Нет, я бы не дал ему кофе, но я бы подарил ему мечту.

— Все в порядке, приятель, — сказал я. — Мы все иногда теряем нашу удачу, я думаю.

Это было неправильно. Я не должен был относиться к нему свысока. Он сразу застыл, и его рот скривился в насмешке — превосходства, если угодно!

— Я не прошу милостыню, — сказал он. — Я заплачу, не бойся, мой добрый человек. Через три дня, помяни мои слова. Хорошего вечера. У меня еще есть работа.

Он удалился, оставив «моего доброго человека» стоять с открытым ртом. В конце концов, я закрыл свой рот, но не смог захлопнуть крышку своего любопытства.

В эту ночь, возвращаясь домой, я смотрел на темную улицу с новым интересом. Черные дома, вздымающиеся словно барьер, за которым скрывались фантастические загадки. Ряд за рядом, и не дома, но темные подземелья снов. В каком доме скрывался мой незнакомец? В какой комнате он взывал к своим странным богам?

Я снова ощутил присутствие чуда в этом мире, таящейся странности за кулисами аптеки и жилого дома. Черные книги все еще читались, и странные незнакомые люди ходили и что-то бормотали, свечи горели ночью, а потерявшаяся кошка могла означать избранную жертву.

Но у меня болели ноги, поэтому я направлялся домой.

II

Все повторялось по старому — солодовое молоко, вишневая кола, вазелин, листерин, сетки для волос, купальные шапочки, сигареты и что еще у вас есть?

У меня — головная боль. Это произошло четыре дня спустя, почти в то же самое время ночи, когда я снова занимался чисткой.

Конечно, вошел он.

Я все время говорил себе, что не ждал его возвращения, но в действительности — ждал. У меня появилось странное чувство, когда щелкнула дверь. Я ждал звука шагов ботинок от Тома Макканна.

Вместо этого раздался оживленный стук полуботинок. Английских полуботинок. За 18,50.

На этот раз я поднял глаза.

Это был мой незнакомец.

По крайней мере, он был там, где-то под роскошным в тонкую синюю полоску костюмом, безукоризненной рубашкой и фуляровым галстуком. Он был выбрит, прекрасно подстрижен, сделал маникюр и, очевидно, приобрел выигрышный билет на ирландских лотереях.

— Привет. — Ничего плохого не было в этом голосе — я слышал похожие много раз в вестибюлях шикарных отелей в течение многих лет, наполненные энергией, уверенностью и авторитетом.

— Так, так, так, — все, что я мог сказать.

Он усмехнулся. Его рот уже не был простой складкой. Это была командирская труба. Из этого рта могли изрыгаться приказы и указания. Этот рот уже не был предназначен для нерешительных оправданий. Это был рот для заказа дорогих обедов, выбора винтажных вин, дорогих сигар; рот, который лаял на таксистов и швейцаров.

— Удивлены, увидев меня, а? Я говорил, что это займет три дня. Хочу вернуть вам деньги, спасибо за доброту.

Это было хорошо. Не спасибо, а деньги. Мне нравятся деньги. Мысль о них сделала меня приветливым.

— Итак, ваши молитвы были услышаны, а? — сказал я.

Он нахмурился.

— Молитвы — какие молитвы?

— Почему я так подумал… — я вновь сделал глупую ошибку бесспорно.

— Я не понимаю, — огрызнулся он, прекрасно все понимая. — Возможно, возникло какое-то недопонимание относительно моих покупок в тот вечер? Несколько необходимых химических веществ, вот и все, чтобы закончить эксперимент, о котором я говорил. И я должен признаться, что свечи нужны были, чтобы освещать мою комнату. Мне отключили электричество днем раньше.

Ну, может все и так.

— Могу так же сказать, что эксперимент был успешным. Да, сэр. Отправился в «Ньюсом» с результатами, и они поставили меня помощником директора по исследованиям.

«Ньюсом» был самым большим химическим заводом в нашей части страны. И он вошел туда прямо в лохмотьях и был «назначен» помощником директора по исследованиям! Ну, век живи, век учись.

— Итак, вот деньги… 2,39 доллара, не так ли? Можете ли вы дать сдачу с двадцатки?

Я не мог.

— Все в порядке, оставьте себе.

Я отказался, я не знаю почему. Мне отчего-то показалось, что я снова ощутил странное чувство.

— Хорошо, тогда скажите, что нам делать. Вы закрываетесь, не так ли? Почему бы нам не спуститься вниз по улице в таверну, чтобы немного выпить? Я разменяю. Пойдем, я испытываю желание отпраздновать.

И вот через пять минут я шел по улице с мистером Фрицем Гультером.

Мы сели за столик в таверне и сделали заказ. Ни он, ни я не были в покое. Каким-то образом между нами была негласная тайна. Казалось, что я обвиняю его в преступном знании — я из всех людей один знаю, что за этой безукоризненно одетой фигурой три дня назад скрывался призрак. Призрак, который задолжал мне 2,39 доллара.

Мы выпили, мы оба. Призрак стал немного бледнее. Затем еще по одной. Я настоял на том, чтобы заплатить за третий круг.

— Это празднование, — сказал я.

Он рассмеялся.

— Конечно. И позвольте мне сказать вам, это только начало. Только начало! С этого момента я собираюсь так быстро подниматься, что голова закружится. И я буду работать в том месте в течение шести месяцев. Собираюсь получить много новых оборонных заказов от правительства и развиваться.

— Минутку, — предостерег я, — запасы истощились. — Ты бежишь впереди поезда. Если бы я был на твоем месте, я все равно был бы ошеломлен тем, что случилось со мной за последние три дня.

Фриц Гультер улыбнулся.

— О, это? Я ожидал этого. Разве я не сказал тебе об этом еще в магазине? Я работаю больше года, и я знал, чего ожидать. Это неудивительно, уверяю тебя. Я все спланировал. Я был готов умереть с голоду, чтобы провести необходимые исследования, и я голодал. Могу также признать это.

— Конечно. — Когда мы выпили в четвертый раз, препятствий больше не было. — Когда ты вошел в магазин, я сказал себе: «Вот парень, который прошел через ад»!

— Точнее не скажешь, — сказал Гультер. — Я прошел через ад, совершенно буквально, но все кончено, и я не сгорел.

— Скажи, по секрету, какую магию ты использовал?

— Магию? Магию? Я совершенно ничего не знаю о магии.

— О да, конечно, Гультер, — сказал я. — Как насчет той маленькой черной книги в железной обложке, с которой ты был в магазине?

— Немецкий текст по неорганической химии, — огрызнулся он. — Довольно, вот, выпей и закажем еще.

Я выпил еще. Гультер начал говорить немного свободнее. О своей новой одежде и новой квартире, о новой машине, которую он собирался купить на следующей неделе. О том, как он заимеет все, что захочет, о Боже, он еще покажет тем глупцам, которые смеялись над ним все эти годы, он вернет все ворчливым хозяйкам и проклятым бакалейщикам, и насмехающимся крысам, которые говорили ему, что он был слишком слаб на голову, чтобы изучать то, что задумал.

Затем он стал немного любезен.

— Тебе бы понравилось работать в «Ньюсоме»? — он спросил меня. — Ты хороший фармацевт. Ты знаешь химию. К тому же ты неплохой парень, но у тебя ужасный творческий подход. Как насчет этого? Будь моим секретарем. Конечно, вот именно. Будь моим секретарем. Я все устрою завтра.

— Я буду пить, — заявил я. Перспектива просто опьянила меня. Мысль о побеге из проклятого магазина, вырваться из окружения «коки»-лиц, «сигар»-голосов — определенно опьянила меня. Как и следующая порция горячительного.

Я начал кое-что видеть.

Мы сидели у стены, а огни таверны были тусклыми. Пары вокруг нас болтали что-то монотонно, это было немного успокаивающе. Мы сидели в тени у стены. Теперь я посмотрел на свою тень — неуклюжую, мерцающую карикатуру на себя, сгорбившуюся над столом. Какой контраст она представляла перед моей внезапно воздвигшейся массой!

Его тень, сейчас…

Его тень, сейчас…

Я видел это. Он сидел прямо через стол от меня. Но его тень на стене стояла!

— Мне больше не надо Скотча, — сказал я, когда подошел официант.

Я продолжал смотреть на его тень. Он сидел, а тень стояла. Это была большая, чем моя тень и более темная. Ради забавы я подвигал руками вверх и вниз, создавая силуэты голов и лиц. Он не смотрел на меня, он жестом подзывал официанта.

Его тень не двигалась. Она просто стояла там. Я смотрел и наблюдал, и все пытался отвести взгляд. Его руки двигались, но черный контур стоял неподвижно и тихо, руки свисали вдоль боков. И все же я видел знакомый абрис его головы и носа — это не было ошибкой.

— Скажи, Гультер, — сказал я. — Твоя тень — там, на стене…

Я замолчал. Мои глаза были мутны.

Но я почувствовал, как его отношение ко мне меняется даже сквозь пары алкоголя.

Фриц Гультер поднялся на ноги, а затем приблизил свое мертвенно-бледное лицо ко мне. Он не смотрел на свою тень. Он смотрел на меня, как бы сквозь меня, отыскав что-то с ужасом за моим лицом, моими мыслями, моим мозгом. Он смотрел на меня и словно в какую-то свою личную преисподнюю.

— Тень, — сказал он. — Нет ничего плохого в моей тени. Ты ошибаешься. Помни, что ты ошибаешься. И если ты когда-нибудь повторишь это снова, я разобью тебе череп.

Затем Фриц Гультер встал и ушел. Я смотрел, как он идет по залу, двигаясь быстро, но немного неуверенно. Позади него, двигаясь очень медленно и явно уверенно, скользила его высокая черная тень.

III

Если вы можете построить лучшую мышеловку, чем ваш сосед, вы можете сами попасть в нее.

Это то, что я сделал по отношению к Гультеру. Вот я уже был готов принять его предложение о хорошей работе в качестве его секретаря, и тут же совершаю пьяную глупость!

Через два дня я все еще называл себя дураком. Тени, которые не следуют за движениями тела, ха! Что это была за тень, которую я видел той ночью? Это была не тень, это был Скотч, который я пил. Ох, прекрасно!

Поэтому я стоял в магазине и посыпал мороженое проклятиями, а также расколотыми орехами.

Я чуть не уронил орешницу второй раз за ночь, когда снова вошел Фриц Гультер.

Он поспешил к прилавку и устало улыбнулся мне.

— У тебя есть минутка?

— Конечно, — подожди немного, пока я обслужу тех людей.

Я отложил мороженое и помчался назад. Гультер сел на табурет и снял шляпу. Он обильно вспотел.

— Я хочу извиниться за то, как я повел себя той ночью.

— Ну, все в порядке, мистер Гультер.

— Я был немного взволнован, вот и все. Выпивка и успех ударили мне в голову. Без обид, я хочу, чтобы ты это понял. Просто я нервничал. Твои подшучивания насчет моей тени, это звучало слишком похоже на то, как меня постоянно высмеивали за мои исследования в своей комнате. Владелица дома обычно обвиняла меня во всех грехах. Заявляла, что я расчленил ее кошку, что сжигаю фимиам, пачкаю пол мелом. Некоторые из молокососов, что жили внизу, начинали поднимать вой, будто я какой-то псих, погрязший в колдовстве.

Помните, я не спрашивал его автобиографию. Все это звучало немного истерично. И притом Гультер выглядел соответствующе. Он потел, его линия рта кривилась и дрожала, как когда мы познакомились с ним.

— Но скажи, — причина, по которой я пришел, — не сможешь ли ты назначить мне успокоительное. Нет, ни бром или аспирин. Я принимал их много раз с того вечера. Мои нервы совсем расшатались. Эта работа в «Ньюсоме» просто убивает меня.

— Подожди минутку, я посмотрю.

Я ушел в заднюю комнату. Следует добавить, что я тот час вернулся и взглянул на Гультера через щель.

Хорошо, я буду честен. Не на Гультера я хотел взглянуть. На его тень.

Когда клиент сидит на табурете, огни магазина освещают его так, что его тень — это всего лишь маленький черный бассейн под ногами.

Тень Гультера была полным силуэтом его тела, в общих чертах. Черная, глубокая тень.

Я моргнул, но это не помогло.

Тем не менее, как это ни странно, тень, казалось, была направлена параллельно его телу, а не под углом к нему. Она появлялась словно от его груди, а не от ног. Я не знаю рефракции, законов света, все эти технические вещи. Все, что я знаю, это то, что у Фрица Гультера была большая черная тень, сидящая рядом с ним на полу, и что из-за этого видения противный холодок пробежал по моему позвоночнику.

Я не был пьян. Он тоже. Как и тень. Все трое существовали. Вот Гультер снова надел шляпу.

Но не тень. Она просто сидела там. Припав к полу.

Все было неправильно.

Тень не была гуще в одном месте, более чем в другом. Была равномерно темной, и как я отметил — контуры ее не размывались и не исчезали. Они были четкими.

Я смотрел и смотрел. И многое видел, чего до этого не замечал. Тень не носила одежды. Конечно! Для чего ей надевать шляпу? Она была обнажена, эта тень. Но она принадлежала Гультеру — на ней были его очки. Это была его тень, без сомнения. Это меня вполне устраивало, потому что я не хотел другого.

Копаясь среди успокоительного, я еще несколько раз взглянул сквозь щель.

Теперь Гультер смотрел вниз через плечо. Он смотрел на свою тень. Даже издалека, как мне показалось, я увидел на его лбу новые бусинки пота.

Он знал, хорошо!

Наконец я вышел.

— Вот оно, — сказал я. Я не отрывал глаз от его лица.

— Хорошо. Надеюсь, что это сработает. Я должен поспать. И еще — то предложение о работе все еще в силе. Как насчет завтра утром?

Я кивнул, выдавив улыбку.

Гультер заплатил мне и встал.

— Увидимся тогда.

— Конечно.

А почему бы нет? В конце концов, что плохого в работе с боссом с неестественной тенью? У большинства боссов есть другие недостатки, много хуже и более конкретные. Эта тень — что бы это ни было и что бы с ней было не так, — не укусит меня. Хотя Гультер вел себя так, как будто она могла укусить его.

Когда он повернулся, я смотрел ему в спину и на длинный черный контур, который следовал за ним. Тень поднялась и шествовала позади. Шествовала.

Да, она двигалась целенаправленно. И к моему удивлению теперь она мне казалась больше, чем была в таверне. Больше и намного чернее.

Затем ночь проглотила Гультера и его несуществующего спутника.

Я вернулся в заднюю часть магазина и проглотил вторую половину успокоительного средства, которое я приготовил для этой цели. Увидев эту тень, я нуждался в нем так же, как и он.

IV

Девушка в богато украшенном офисе красиво улыбнулась.

— Идите прямо, — пропела она. — Он ждет вас.

Тогда это было правдой. Гультер был помощником директора по исследованиям, и я мог бы стать его секретарем.

Я вплыл внутрь. В утреннем солнечном свете я забыл обо всех тенях.

Внутренний офис был тщательно обставлен — огромное место, с элегантной отделкой из орехового дерева, соединенной с деловой атрибутикой. Перед закрытыми венецианскими жалюзи был установлен стол и несколько удобных кожаных кресел. Люминесцентное освещение приятно мерцало.

Но Гультера не было. Вероятно, он был по другую сторону маленькой двери, разговаривая с начальником.

Я сел с напряженным чувством ожидания, возникшим где-то у меня в животе. Я оглянулся, снова осмотрев комнату. Мой взгляд скользнул по столу, покрытому стеклом. Он был пуст. За исключением угла, где находилась небольшая коробка для сигар.

Нет, подождите. Это не коробка для сигар. Это был металл. Я видел его где-то раньше.

Конечно! Это была железная книга Гультера.

«Немецкая неорганическая химия». Кто я такой чтобы сомневаться в его словах? Поэтому, естественно, мне просто нужно было взглянуть на нее, прежде чем он войдет.

Я открыл пожелтевшие страницы.

«De Vermis Mysterlis».

«Тайны червя».

Это не был текст по неорганической химии. Это было нечто совсем другое. Что-то, что могло поведать вам, как можно объединить аконит и белладонну и нарисовать фосфоресцирующие круги на полу, когда звезды займут правильное положение. Что-то, что говорило о таянии сальных свечей и смешивании их с трупным жиром, шептало о том, как можно использовать жертвенных животных.

В нем говорилось о встречах, которые могли бы быть организованы с различными группами, с которыми большинство людей не захотело бы встречаться или даже поверить в них.

Толстые черные буквы ползли по страницам, а отвратительный затхлый запах, поднявшийся от книги, стал фоном для мерзкого текста. Я не стану говорить, верил ли я в то, что читал, но я признаю, что внезапно возник порыв воздуха, скользящий вокруг тех ледяных осторожных директив, необходимых для взаимоотношений с чужим злом, что заставило меня дрожать от отвращения. Такие мысли не имеют места в здравом рассудке, даже как фантазия. Для этого Гультер использовал материалы, которые купил за 2,39 доллара.

«Годы учебы», а? «Эксперименты». Что Гультер пытался вызвать, что он вызвал, и какую сделку совершил?

Человек, который мог ответить на эти вопросы, сейчас выходил из двери. Это был Фриц Гультер в полосатом костюме. Он вновь был похож на Каспара Милкуетоста, который кривил свой рот от жуткого страха. Он был похож на человека, — я должен сказать это, — который боится собственной тени.

Тень просочилась за ним через дверной проем. На мой взгляд, она выросла за одну ночь. Ее руки были слегка подняты, хотя руки Гультера были опущены. Я видел, как она скользила по стене, когда он шел ко мне, — и она двигалась быстрее, чем он.

Будьте уверены. Я видел тень. С тех пор я поговорил с умными парнями, которые сказали мне, что при флуоресценции ни одна тень не отбрасывается. Это были умные парни, но я видел эту тень.

Гультер увидел книгу в моих руках.

— Хорошо, — просто сказал он. — Ты теперь знаешь. И, возможно, это правильно.

— Знаю?

— Да, знаешь, что я заключил сделку — с кем-то. Я думал, что я умен. Он обещал мне успех и богатство, чего бы я ни захотел, только при одном условии. Эти проклятые условия, вы всегда читаете о них и всегда забывайте, потому что они звучат так глупо! Он сказал мне, что у меня будет только один соперник, и что этот соперник будет частью меня, он будет расти с моим успехом.

Я сидел молча. Гультер казалось завелся надолго.

— Глупо, не так ли? Разумеется, я согласился. А потом я узнал, что мой соперник был — что это было. Эта была моя тень. Это не зависит от меня, ты знаешь это, и она продолжает расти! О, не в размере, но по глубине, по интенсивности. Она становится, — может быть, я сошел с ума, но ты сам видишь, — плотнее. Толще. Как будто наполняется осязаемой субстанцией.

Его рот сильно скривился, но слова продолжали течь.

— Чем дальше я иду, тем больше она растет. Прошлой ночью я принял твои успокоительные средства, и это не сработало. Не работало вообще. Я сидел в темноте и наблюдал за своей тенью.

— В темноте?

— Да. Она не нуждается в свете. Она действительно существует. Постоянно. В темноте это просто черное пятно. Но ты можешь видеть это. Она не спит и не отдыхает, она просто ждет.

— И ты боишься этого? Почему?

— Я не знаю. Она не угрожает мне, не делает каких-либо жестов, даже не замечает меня. Тени беспокоят меня — звучит как безумие, не так ли? Но ты видишь это так же, как и я. И поэтому я боюсь. Чего она ждет?

Тень скользнула по его плечу. Подслушивала.

— Я не нуждаюсь в тебе как в секретаре. Мне нужен санитар.

— Что тебе нужно, так это хороший отдых.

— Отдых? Как я могу отдыхать? Я только что вышел из кабинета Ньюсома. Он ничего не замечает. Слишком глуп, я полагаю. Девочки в офисе смотрят на меня, когда я ухожу, и мне интересно, видят ли они что-то своеобразное. Что не видит Ньюсом. Он только что сделал меня руководителем научных исследований. Полностью контролирую все это.

— Через пять дней? Чудесно!

— Разве? За исключением нашей сделки — всякий раз, когда я преуспеваю, мой соперник набирает силу вместе со мной. Это делает тень сильнее. Как, я не знаю. Я жду. И я не могу обрести покой.

— Я найду его для тебя. Просто ложись и жди — я вернусь.

Я поспешно бросил его — он сидел за своим столом, совсем один. Не совсем один. Тень тоже была там.

Перед тем как я покинул комнату, у меня возникло самое смешное искушение. Я хотел провести рукой по стене, где находилась эта тень. И все же я этого не сделал. Она был слишком черной, слишком твердой. Что если моя рука действительно что-то встретит?

Поэтому я просто ушел.

Я вернулся через полчаса. Я схватил Гультера за руку, обнажил ее и вонзил иглу.

— Морфин, — прошептал я. — Ты сейчас заснешь.

Он лег на кожаный диван. Я сидел рядом с ним, наблюдая за тенью, которая не спала.

Она стояла прямо над ним. Я попытался проигнорировать то, что в комнате находилась третья сторона. Некоторое время спустя, когда я повернулся спиной, она сдвинулась. Она начала шагать вперед-назад. Я открыл рот, затем спохватился, пытаясь сдержать крик.

Зазвонил телефон. Я ответил механически, не отрывая взгляда от черного контура на стене, который качался над лежащей фигурой Гультера.

— Да? Нет — его сейчас нет на месте. Это говорит секретарь мистера Гультера. Ваше сообщение? Да, я скажу ему. Обязательно. Спасибо.

Это был женский голос — глубокий, богатый голос. Ее сообщение состояло в том, чтобы сказать мистеру Гультеру, что она передумала. Она была бы счастлива встретиться с ним вечером за ужином.

Еще одна победа Фрица Гультера!

Победа — две победы подряд. Это означало также победу тени. Но как?

Я повернулся к тени на стене и испытал шок. Она была светлее! Серее, тоньше, слегка колебалась!

Что случилось?

Я взглянул на лицо спящего Гультера. И я был снова удивлен. Лицо Гультера было темным. Не загорелым, но темный. Черным. Как уголек. Мрачным.

Затем я негромко вскрикнул.

Гультер проснулся.

Я просто указал ему на лицо, а затем на зеркало. Он почти упал в обморок.

— Оно сливается со мной, — прошептал он.

Его кожа была цвета шифера. Я отвернулся, потому что не мог смотреть на него.

— Мы должны что-то сделать, — пробормотал он. — И быстро.

— Возможно, если ты воспользуешься снова той книгой, то мог бы заключить еще одну сделку.

Это была фантастическая идея, но слишком поздно. Я снова посмотрел на Гультера и увидел, что он улыбается.

— Вот и все! Если бы у меня сейчас были необходимые ингредиенты — ты знаешь, что мне нужно — иди в магазин — но поторопись, потому что…

Я покачал головой. Образ Гультера словно подернулся туманом, замерцал. Я видел его как будто сквозь некую дымку.

Затем я услышал, как он кричит.

— Ты проклятый дурак! Посмотри на меня. Это моя тень, ты на нее смотришь!

Я выбежал из комнаты, и не менее десяти минут пытался наполнить флакон белладонной пальцами, которые дрожали, как куски желе.

V

Я, должно быть, был похож на идиота, несущего целую охапку пакетов через внешний офис. Свечи, мел, фосфор, аконит, белладонна, и — во всем виновата моя истерика — мертвое тело уличного кота, которого я поймал за магазином.

Конечно, я чувствовал себя идиотом, когда Фриц Гультер встретил меня у двери своего святилища.

— Входи, — огрызнулся он.

Да, огрызнулся.

Мне потребовался только один взгляд, чтобы убедиться, что Гультер снова был собой. Каким бы ни было черное изменение, которое напугало нас, он выбросил это из головы, когда я ушел.

Вновь его голос был властным. И снова ухмыляющаяся улыбка заменила дрожащую складку рта.

Кожа Гультера была белой, нормальной. Его движения были живыми и не испуганными. Ему не нужны были никакие дикие заклинания — или так было всегда?

Внезапно мне показалось, что я стал жертвой собственного воображения. В конце концов, люди не заключают сделки с демонами, они не меняются местами со своими тенями.

В тот момент, когда Гультер закрыл дверь, его слова подтвердили иное.

— Так, меня отпустило. Глупый вздор, не так ли? — Он слегка улыбнулся. — Полагаю, что нам не понадобится это барахло. Когда ты ушел, мне стало лучше. Вот, сядь и успокойся.

Я сел. Гультер взгромоздился на стол, небрежно покачивая ногами.

— Вся эта нервозность, это напряжение — исчезли. Но прежде чем я забуду это, я хотел бы извиниться за то, что рассказал тебе эту сумасшедшую историю о колдовстве и моей одержимости. Фактически, я бы чувствовал себя намного лучше в будущем, если ты просто забудешь о том, что произошло.

Я кивнул.

Гультер снова улыбнулся.

— Правильно. Теперь, я думаю, мы готовы приступить к делам. Говорю тебе, это реальная помощь для реализации планов, которые мы собираемся сделать. Я уже главный директор по исследованиям, и если я правильно разыграю свои карты, я думаю, что буду занимать это место как минимум следующие три месяца. Некоторые из вещей, которые Ньюсом поведал мне сегодня, насторожили меня. Так что просто сотрудничай со мной, и мы пройдем долгий путь. Долгий путь. И я могу тебе пообещать — я никогда больше не вернусь к этим безумным заклинаниям.

Не было ничего плохого в том, что сказал Гультер. Совершенно ничего плохого. Не было ничего плохого в том, как Гультер сидел развалясь и улыбался мне.

Тогда почему я вдруг почувствовал то старое чувство холодка, проскользнувшего по моему позвоночнику?

Мгновение я не мог осознать этого, а затем понял.

Фриц Гультер сидел на своем столе перед стеной, но теперь он не отбрасывал тени.

Не было тени. Не было тени вообще. Тень попыталась войти в тело Фрица Гультера, когда я ушел. Теперь тени не было.

Куда она делась?

Для этого было только одно место. И если бы она отправилась туда, то — где был Фриц Гультер?

Он прочитал это в моих глазах.

Я понял это по его быстрому жесту.

Рука Гультера окунулась в карман и снова появилась. Когда он поднялся, я встал и прыгнул через комнату.

Я схватил револьвер, отвел его в сторону и всмотрелся в это судорожное лицо, в эти глаза. За очками, за человеческими зрачками была только чернота. Холодная, ухмыляющаяся чернота тени.

Затем он зарычал, начал царапаться, пытаясь вырвать оружие. Его тело было холодным, странно невесомым, но наполнено скользкой силой. Я чувствовал, как слабею под этими ледяными, острыми когтями, но когда я смотрел в эти темные лужи ненависти, которые были его глазами, страх и отчаяние пришли мне на помощь.

Один жест, и я повернул дуло. Прогремел выстрел, и Гультер упал на пол.

Вокруг собралась толпа; они стояли и смотрели вниз. Мы все стояли и смотрели вниз на тело, лежащее на полу.

Тело? Там были туфли Фрица Гультера, его рубашка, галстук, его дорогой в синюю полоску костюм. Остроносые туфли, рубашка, галстук и костюм были смяты и заполнены, чем-то похожим на тело.

Но на полу не было тела. В одежде Фрица Гультера была только тень — глубокая черная тень.

Никто долго не мог произнести ни слова. Затем одна из девушек прошептала:

— Послушайте, — это просто тень.

Я быстро наклонился и поднял одежду. Когда я это сделал, тень, казалось, просочилась сквозь мои пальцы, чтобы сдвинуться в сторону и начать таять.

В одно мгновение она высвободилась из одежды. Появилась вспышка или финальный всплеск черноты, и тень исчезла. Одежда была пуста, просто смятая куча на полу.

Я встал и посмотрел людям в глаза. Я не мог сказать это вслух, но я был им благодарен, очень благодарен.

— Нет, — сказал я. — Ты ошибаешься. Там нет тени. Нет ничего — абсолютно ничего.

Перевод: Р. Дремичев

2018

Невыразимая помолвка

Robert Bloch. «The Unspeakable Betrothal», 1949. Цикл «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Авис знала, что она самом деле не настолько больна, как говорил доктор Клегг. Ей было просто скучно жить. Желание смерти, возможно; впрочем, это могло быть не более чем отвращением по отношению к умным молодым людям, которые упорно обращались к ней, как «O, Белая ворона»[24].

Тем не менее, сейчас ей стало лучше. Лихорадка улеглась, стала не более чем одним из белых одеял, которые покрывали ее, — чем-то, что она могла отбросить в сторону легким жестом, если бы не было так приятно снова забраться в нее, свернуться калачиком в границах теплоты.

Авис улыбнулась, поняв правду — монотонность была единственной вещью, которая ее не утомляла. В конце концов, отсутствие желания было настоящей рутиной. Это скрытое, безжизненное чувство покоя казалось богатым и плодородным в сравнении. Богатое и плодородное — созидательное — чрево.

Слова связаны. Вернемся в утробу. Темная комната, теплая кровать, лежать, согнувшись пополам, в состоянии покоя, насыщенном лихорадкой…

Это было не чрево, точно; она знала. Но это напоминало ей о днях, когда она была маленькой девочкой. Просто маленькой девочкой с большими круглыми глазами, отражающими любопытство, которое лежало за ними. Просто маленькая девочка, живущая совсем одна в огромном старом доме, как сказочная принцесса в заколдованном замке.

Конечно, здесь еще жили тетя и дядя, и это был не настоящий замок, и никто не знал, что она принцесса. Кроме Марвина Мейсона.

Марвин жил рядом, и иногда он приходил играть к ней. Они поднимались в ее комнату и смотрели в окно — маленькое круглое окно, окаймленное небесами.

Марвин знал, что она настоящая принцесса, и он знал, что ее комната была башней из слоновой кости. Окно было зачарованным порталом, и когда они стояли на стуле и смотрели в него, они могли видеть мир позади неба.

Иногда у нее появлялись сомнения, честен ли Марвин Мейсон с ней и действительно ли видит мир за окном; может быть, он просто говорил то, что она желала, потому что он зациклился на ней.

Но он слушал всегда молча, пока она рассказывала ему истории о том мире. Иногда она рассказывала ему истории, которые прочитала в книгах, а иногда она брала их из своей собственной головы. Только много позже пришли сны, и она начала рассказывать ему их.

То есть, она всегда начинала, но почему-то слова подбирала не совсем те. Она не всегда могла словами описать то, что видела в своих снах. Они были очень особенными, эти сны; они посещали ее только в те ночи, когда тетя Мэй уходила, окно было открыто, а в небесах не было луны. Она ложилась в постель, свернувшись калачиком, словно маленький шарик, и ждала, когда ветер проникнет через высокое круглое окно. Он приходил тихо, и она чувствовала прикосновение его пальцев на лбу и шее. Холодные, мягкие пальцы, касающиеся ее лица; успокаивающие пальцы, которые заставляли ее развернуться и растянуться, чтобы тени могли упасть на ее тело.

Даже потом, когда она уже спала на большой кровати, и тени стекали с небосвода через окно. Она не спала, когда приходили тени, так как она знала, что они настоящие. Они приходили с бризом, проникали через окно и ложились на нее. Возможно, это тени были прохладными, а не ветер; возможно, тени касались ее волос, пока она не погружалась в сон.

Когда она засыпала, сны всегда наступали. Они шли по тому же пути, что ветер и тени; они проникали с неба через окно. Были голоса, которые она слышала, но не могла разобрать; цвета, которые она видела, но не могла назвать; фигуры, которые она видела, и которые совсем не были похожи на те, что она находила в книгах с картинками.

Иногда те же голоса, цвета и фигуры приходили снова и снова, пока она не научилась их распознавать. Существовал глубокий, жужжащий голос, который, казалось, раздавался прямо в ее голове, хотя она знала, что он приходит из черной, блестящей пирамиды-существа, у которого были руки с глазами. Оно не выглядело скользким или противным, и ей нечего было бояться — Авис никогда не могла понять, почему Марвин Мейсон просил ее остановиться, когда она начинала рассказывать ему об этих снах.

Но он был всего лишь маленьким мальчиком, он пугался и бежал домой к своей мамочке. У Авис не было мамы, только тетя Мэй; но она никогда не поведает тете Мэй о таких вещах. Кроме того, почему она должна? Сны не пугали ее, и они были по-настоящему реальны и интересны. Иногда в серые дождливые дни, когда нечего было делать, кроме как играть с куклами или вырезать картинки, чтобы вставить их альбом, она хотела, чтобы ночь поторопилась и быстрее пришла. Ведь тогда она могла погрузиться в сны и сделать все реальным снова.

Ей так нравилось оставаться в постели и притворятся больной, чтобы не ходить в школу. Авис смотрела тогда в окно и ждала, когда придут сны, — но они никогда не приходили днем, только ночью.

Часто она задавалась вопросом, почему было так.

Сны должны опускаться с неба, она знала это. Голоса и фигуры поднимались вверх, кажется, откуда-то из-под окна. Тетя Мэй сказала, что сны приходят от болей в животе, но она знала, что это не так.

Тетя Мэй всегда беспокоилась о болях в животе, и она ругала Авис за то, что та не выходила на улицу, чтобы играть; говорила, что она станет бледной и хилой.

Но Авис чувствовала себя прекрасно, и у нее была своя тайна. Теперь она почти не видела Марвина Мейсона, и не обременяла себя чтением. Было не очень весело делать вид, что она до сих пор принцесса. Потому что ее сны были настолько реальными, что она могла поговорить с голосами и попросить их взять ее с собой, когда они будут уходить.

Она поняла, что может разобрать, что они говорят. Блестящее существо, которое просто висело в окне сейчас — то, которое выглядело так, словно было намного больше, чем она могла увидеть, — оно создавало музыку в ее голове, которую она узнала. Не настоящую мелодию, это было больше похоже на рифмовку слов. В своих снах она просила его забрать ее. Она бы заползла ему на спину, и они вместе воспарили бы над звездами. Это было забавно, просить его полетать; она знала, что у существа за окном есть крылья. Крылья такие же большие, как весь мир.

Она умоляла и умоляла, но голоса заставили ее понять, что они не могут брать с собой маленьких девочек. То есть, не совсем. Потому что было слишком холодно и слишком далеко, и что-то изменилось бы в ней.

Она сказала, что ей все равно, как она изменится; она хотела пойти с ними. Она позволит им делать все, что они захотят, если только они возьмут ее с собой: было бы хорошо, если бы можно было говорить с ними все время и чувствовать эту прохладную мягкость, грезить вечно.

Однажды ночью они подошли к ней, и их было больше, чем она когда-либо видела. Они висели в окне и парили в воздухе по всей комнате — они были такими смешными, некоторые из них; она могла видеть сквозь них, а некоторые даже были частично внутри других. Она знала, что смеялась во сне, но она ничего не могла с этим поделать. Затем она замолчала и слушала их.

Они сказали ей, что все в порядке. Они заберут ее. Только она не должна никому рассказывать, и она не должна пугаться; они скоро придут за ней. Они не могли взять ее такой, какой она была сейчас, и она должна быть готова к изменениям.

Авис сказал «да», и все они вместе промурлыкали какую-то мелодию, а после исчезли.

На следующее утро Авис была по-настоящему больна и не хотела вставать. Она едва могла дышать, она была такой горячей — и когда тетя Мэй принесла поднос с едой, она даже не могла есть.

В ту ночь она не видела снов. У нее болела голова, и она металась по кровати всю ночь. Но на небе была луна, поэтому сны не смогли найти к ней дорогу. Она знала, что они вернутся, когда луна снова исчезнет, поэтому она ждала. Кроме того, ей было больно, поэтому было все равно. Ей нужно почувствовать себя лучше, прежде чем она будет готова пойти куда угодно.

На следующий день доктор Клегг пришел к ней. Доктор был хорошим другом тети Мэй, и он всегда навещал ее, потому что был ее опекуном.

Доктор Клегг взял ее за руку и спросил, что случилось с его юной леди сегодня?

Авис была слишком умна, чтобы что-то говорить, и, кроме того, у нее во рту был блестящий предмет. Доктор Клегг вынул его, взглянул на него внимательно и покачал головой. Через некоторое время он ушел, а затем вошли тетя Мэй и дядя Роско. Они заставили ее проглотить какое-то лекарство, которое было просто ужасно.

К этому времени уже стемнело, и на улице надвигалась буря. Авис не могла много говорить, а когда они закрыли круглое окно, она не могла даже попросить их, чтобы они оставил его открытым сегодня вечером, потому что луны не было, и они за ней могли прийти.

Но все словно кружилось вокруг нее, и, когда тетя Мэй прошла мимо кровати, она, казалось, была расплывчата, словно тень, или одно из тех существ, казалось, она издавала громкий шум, который был в действительности громом снаружи. Вскоре она уснула, и продолжала слышать гром, но гром этот не был реальным, ничего не было реальным, кроме существ, которые были не более реальны, чем окружающие ее вещи.

Они проникли сквозь окно, потому что оно не было закрыто, потому что она открыла его, и она поползла вверх, куда не поднималась раньше, но сейчас это было легко без тела. А вскоре у нее появится новое тело, которое они разыскали для нее взамен старого, но ей было все равно, потому что она не нуждалась в нем, и теперь они понесут ее ulnagr Yuggoth farnomi ilyaa…

В это время тетя Мэй и дядя Роско нашли ее и вытащили из окна. Они сказали, что она громко кричала, иначе бы никто ничего не заметил.

После этого доктор Клегг отвез ее в больницу, где не было высоких окон, и за ней наблюдали всю ночь напролет. Сны прекратились.

Когда, наконец, ей стало лучше, чтобы вернуться домой, она обнаружила, что окно тоже исчезло.

Тетя Мэй и дядя Роско заколотили его, потому что она стала лунатиком. Она не знала, что такое лунатик, но догадалась, что это как то связано с тем, что она больна, и сны больше не посещают ее.

С тех пор сны прекратились совсем. Не было никакого способа заставить их вернуться, и она действительно не хотела видеть их больше. Было весело играть на улице с Марвином Мейсоном, и она вернулась в школу, когда начался новый семестр.

Теперь, когда не было возможности выглянуть в окно, она спокойно спала по ночам. Тетя Мэй и дядя Роско были рады, а доктор Клегг сказал, что она оказалась могучей маленькой особой.

Сейчас Авис могла вспомнить все это, как будто это было вчера. Или сегодня. Или завтра.

Как она выросла. Как Марвин Мейсон влюбился в нее. Как она поступила в колледж, и они обручились. Как она пережила ночь, когда тетя Мэй и дядя Роско погибли в аварии в Лидсвилле. Это было плохое время.

Еще хуже стало, когда Марвин Мейсон уехал. Он был на службе сейчас, за границей. Она осталась одна в доме, потому что это был ее дом.

Реба пришла через несколько дней, чтобы заняться домашним хозяйством, а доктор Клегг не перестал заходить, даже после того, как ей исполнилось 21 год, и она официально унаследовала свое имение.

Он, похоже, не одобрял ее нынешний образ жизни. Он спросил ее несколько раз, почему она не покинула этот дом и не переехала в не большую квартирку в центре города. Он был обеспокоен тем, что она не проявляет желания поддерживать дружеские отношения с людьми из колледжа; Авис с любопытством вспомнили о той заботе, которую он проявлял в детстве.

Но Авис больше не была ребенком. Она доказала это, удалив все, что всегда казалось ей символом взрослого господства; у нее снова появилось большое круглое окно в ее комнате.

Это был глупый жест. Она знала это, но почему-то все это вызывало у нее любопытство. С одной стороны, она восстановила связь со своим детством, и все больше и больше воплощений этого детства олицетворяло счастье для нее.

Когда Марвин Мейсон уехал, а тетя Мэй и дядя Роско умерли, осталось не так много вещей, которыми можно было заполнить настоящее. Авис сидела в своей спальне и размышляла над книжками, которые она так усердно склеивала, когда была девочкой. Она хранила свои куклы и старые сказочные книги; она проводила вяло текущие дни, изучая их.

За таким занятием можно было потерять чувство времени. Ее окружение не изменилось. Конечно, теперь Авис была старше, и кровать уже не казалась такой массивной, и окно не было так высоко.

Но оба были здесь, ожидая, когда девочка с наступлением темноты снова свернется калачиком и уютно устроится под простынями — согреется и будет смотреть в высокое круглое окно, которое окаймляет небо.

Авис хотела снова грезить.

Сначала она не могла.

В конце концов, она была взрослая женщина, уже помолвлена; она не была персонажем из «Питера Иббетсона»[25]. И эти воспоминания о ее детстве были глупыми.

Но они были милы. Да, даже когда она заболела и чуть не выпала из окна, было приятно грезить. Конечно, эти голоса и формы были не чем иным, как фрейдовскими фантазиями — все это знали.

Или они?

Предположим, все это было реально? Предположим, что сны — это не просто подсознательные проявления, вызванные диспепсией и давлением газа.

Что, если сны действительно являются продуктом электронных импульсов — или планетарных излучений, — настроенных на длину волны спящего ума? Мысль — это электрический импульс. Сама жизнь — это электрический импульс. Возможно, спящий похож на медиума, помещенного в восприимчивое состояние во время сна. Вместо призраков могут появиться существа из другого мира или другого измерения, если спящему предоставлен редкий дар действовать как фильтр. Что если сны питаются существом мечтателя, так же как духи получают эктоплазматические плоть и кровь, истощая энергии медиума?

Авис все думала и думала об этом, и когда она развила эту теорию, все ей, казалось, подходящим. Но она не станет никому рассказывать об этом. Доктор Клегг только посмеется над ней, или еще хуже, просто будет покачивать головой. Марвин Мейсон тоже не одобрит. Никто не хочет, чтобы она снова грезила. Они по-прежнему относились к ней как к маленькой девочке.

Хорошо, она была маленькой девочкой; маленькой девочкой, которая теперь может делать так, как ей нравится. Она будет грезить.

Вскоре после принятия этого решения снова появились сны; словно они ждали, когда она полностью их примет с точки зрения своей собственной реальности.

Да, они возвращались, медленно, понемногу. Авис обнаружила, что ей помогает концентрация на событиях дня, стремление вспомнить свое детство. С этой целью она все больше и больше проводила время в своей комнате, оставляя Ребу заниматься домашними делами внизу. Что касается свежего воздуха, она всегда могла открыть окно. Оно было высоко и маленьким, но она могла забраться на табурет и смотреть в небо через круглое отверстие, наблюдая за облаками, которые скрывали за собой синий цвет, и ожидая ночи.

Затем она расположится на большой кровати и будет ждать ветра. Ветер смягчится, и темнота скользнет, и вскоре она сможет услышать гудящие, картавящие голоса. Сначала вернулись только голоса, но они были слабыми и далекими. Постепенно они усиливались, и вскоре она уже могла различать узнаваемые индивидуальные интонации.

Неожиданно немного нерешительно снова появились фигуры. Каждую ночь они становились сильнее. Авис Лонг (маленькая девочка с большими круглыми глазами в большой кровати под круглым окном) приветствовала их.

Она больше не была одна. Не нужно больше видеть своих друзей или разговаривать с этим глупым доктором Клеггом. Не нужно тратить много времени на сплетни с Ребой или суетиться над едой. Не нужно одеваться или выходить на улицу. С ней было окно днем и сны ночью.

Затем она внезапно почувствовала слабость, это наступила болезнь. Но по-настоящему все это было ложно; это было физическое изменение.

Ее разум не был затронут. Она это знала. Независимо от того, как часто доктор Клегг поджимал губы и намекал о том, чтобы позвонить «специалисту», она не боялась. Конечно, Авис знала, что он хочет, чтобы она посетила психиатра. Слабоумный дурак все бормотал об «отступлении от реальности» и «механизмах спасения».

Но он не понимал ее снов. Она не сказала ему. Он никогда не познает богатства, полноты, чувства завершенности, которое возникает из-за контакта с другими мирами.

Теперь Авис знала это. Голоса и фигуры, которые приходили через окно, были из других миров. Будучи наивным ребенком, она пригласила их из-за своей неопытности. Теперь, сознательно вернувшись к детским мироощущениям, она снова призвала их.

Они были из других миров, миров чудес и великолепия. Сейчас они могли встречаться только на плане снов, но когда-нибудь — когда-нибудь она преодолеет это.

Они шептали ей о теле. Что-то о путешествии, после «изменения». Это не выразить словами. Но она доверяла им, и, в конце концов, физическое изменение имело незначительное значение по сравнению с возможностью.

Скоро она снова будет здоровой, сильной. Достаточно сильной, чтобы сказать «да». И тогда они придут к ней, когда будет полнолуние. До тех пор она могла лишь укрепить решимость, и у нее были сны.

Авис Лонг лежала на большой кровати и купалась в черноте — черноте, которая просачивалась через открытое окно. Фигуры опускались, проникая через кривые углы, вскормленные ночью; они росли, пульсировали, охватывали все.

Они кружились вокруг ее тела, но ей было все равно, и она сказала им, что ей все равно, потому что тело было малозначимым для нее, и да, она с радостью согласится на этот обмен, только бы отправиться с ними и быть рядом.

Не за краем звезд, а между ним и среди живой субстанции обитает то, что является чернотой в черноте за Югготом — это не просто символ, так как нет никаких символов для всего этого, — это реальность, и только восприятие ограничивает ch'yar ul'nyar shaggornyth…

Вам трудно будет это понять, но я понимаю. Вы не в состоянии бороться с этим, я же не буду бороться с этим, они попытаются остановить вас, но не станут останавливать меня, потому что я одна из них, да и вы будете принадлежать им, скоро это будет, да, скоро будет, очень скоро, да, очень скоро…

Марвин Мейсон не был готов к такому приему. Конечно, Авис не писала ему, и ее не было на станции, чтобы встретить его, — но вероятность того, что она серьезно заболела, никогда не приходила ему в голову.

Он сразу вошел в дом, и был очень удивлен, когда доктор Клегг встретил его у двери.

Лицо старика было мрачным, а тон его вступительных слов был еще мрачнее.

Они стояли друг перед другом в библиотеке внизу; Мейсон стоял смущенный в одежде цвета хаки, старик был профессионально резок.

— Что это, доктор? — спросил Мейсон.

— Я не знаю. Незначительная повторяющаяся лихорадка. Слабость. Я проверил все: нет туберкулеза, никаких следов инфекции с низким уровнем заражения. Ее проблемы не являются органическими.

— Вы имеете в виду что-то не так с ее мозгом?

Доктор Клегг тяжело упал в кресло и опустил голову.

— Мейсон, я мог бы тебе много рассказать о психосоматической теории медицины, о преимуществах психиатрии, о… — но это неважно. Это было бы чистое лицемерие.

Я разговаривал с Авис, скорее, я пытался поговорить с ней. Она не часто отвечает, но то, что она говорит, беспокоит меня. Ее действия беспокоят меня еще больше.

Думаю, ты можешь догадаться, к чему я веду, когда скажу, что она живет жизнью восьмилетней девочки. Жизнью, которую она вела в том возрасте.

Мейсон нахмурился.

— Не говорите мне, что она снова сидит в своей комнате и смотрит в окно?

Доктор Клегг кивнул.

— Но я думал, что оно давным-давно заколочено, потому что она лунатик и…

— Она открыла его еще несколько месяцев назад. И она не была, никогда не была лунатиком.

— Что вы имеете в виду?

— Авис Лонг никогда не ходила во сне. Я помню ту ночь, когда она была найдена на краю окна, не на карнизе, потому что там нет карниза. Она сидела на краю открытого окна, наполовину высунувшись из него, малышка, перегнувшаяся через край высокого окна.

Но под ней не было ни стула, ни лестницы. Она никак не могла подняться туда. Она просто была там.

Доктор Клегг отвел глаза, прежде чем продолжить.

— Не спрашивай меня, что это значит. Я не могу объяснить, да и не хочу. Я был бы вынужден говорить о вещах, о которых она говорит, — о снах и структурах, что приходят к ней, структурах, которые хотят, чтобы она ушла с ними.

Мейсон, решать тебе. Я не могу, честно говоря, забрать ее на основании этих вещественных доказательств. Ограничение для них ничего не значит; ты не можешь построить стену, чтобы оградить ее от снов.

Но ты ее любишь, ты можешь спасти ее. Ты можешь помочь ей выздороветь, заставить ее проявить интерес к реальности. О, я знаю, что это возможно звучит слезливо и глупо, если бы только не звучало так дико и фантастично.

Но это правда. Это происходит прямо сейчас, с ней. Она сейчас спит в своей комнате. Она слышит голоса — я это точно знаю. Пусть она услышит твой голос.

Мейсон вышел из комнаты и поднялся по лестнице.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что не можешь выйти за меня?

Мейсон смотрел на сжавшуюся фигуру в коконе из постельного белья. Он старался избегать прямого взгляда любопытных детских глаз Авис Лонг, он так же избегал смотреть на черное, зловещее отверстие круглого окна.

— Я не могу, вот и все, — ответила Авис. Даже ее голос, казалось, стал походить на детский. Высокие, пронзительные тона могли бы исходить из горла маленькой девочки; усталой маленькой девочки, сонной и немного раздраженной из-за внезапного пробуждения.

— Но наши планы — твои письма…

— Прости, дорогой. Я не могу говорить об этом. Ты ведь знаешь, что я не здорова. Доктор Клегг внизу, он, должно быть, сказал тебе.

— Но ты поправляешься, — умолял Мейсон. — Ты будешь в порядке через несколько дней.

Авис покачала головой. Улыбка — тайная улыбка непослушного ребенка — цеплялась за уголки ее рта.

— Ты не понимаешь, Марвин. Ты никогда не мог понять. Потому что твое место здесь. — Она обвела рукой комнату. — Я же принадлежу другому месту. — Ее пальцы бессознательно указали в сторону окна.

Марвин посмотрел в окно. Он ничего не мог поделать. Круглая черная дыра, которая вела в небытие. Или — к чему-то. Небо снаружи было темным, безлунным. Холодный ветер кружился вокруг кровати.

— Позволь мне закрыть окно, дорогая, — сказал он, пытаясь сохранить свой голос ровным и нежным.

— Нет.

— Но ты больна — ты простудишься.

— Это не значит, что ты должен закрыть его.

Даже обвиняя, ее голос был удивительно пронзительным. Авис села на кровати и взглянула ему прямо в глаза.

— Ты ревнуешь, Марвин. Ревнуешь меня. Ревнуешь к ним. Ты никогда не позволишь мне грезить. Ты никогда меня не отпустишь. А я хочу пойти. Они придут за мной. Я знаю, почему доктор Клегг прислал тебя сюда, он хочет, чтобы ты переубедил меня. Он хочет закрыть меня здесь, так же как он хочет закрыть окно. Он хочет держать меня здесь, потому что он боится. Вы все боитесь того, что находится там.

Только это бесполезно. Ты не сможешь меня остановить. Ты не сможешь их остановить!

— Успокойся, дорогая…

— Не волнуйся. Вы думаете, мне есть дело до того, что они делают со мной для того, чтобы я могла пойти с ними? Я не боюсь. Я знаю, что не могу идти такой, как сейчас. Я знаю, что они должны меня изменить.

Есть определенные места, которые они посещают. Ты бы пришел в ужас, если бы я рассказала тебе. Но я не боюсь. Ты говоришь, что я больна и безумна, не отрицай этого. Тем не менее, я достаточно здорова, достаточно в своем уме, чтобы встретиться с их миром. Это вы все слишком больны, чтобы вытерпеть все это.

Авис Лонг теперь плакала; тонкий, пронзительной голос маленькой девочки находящейся в гневе.

— Мы с тобой завтра покинем этот дом, — сказал Мейсон. — Мы уедем. Мы поженимся и будем жить долго и счастливо — как в сборниках старых сказок. Проблема в тебе, юная леди, в том, что ты не хочешь взрослеть. Вся эта глупость о гоблинах и других мирах…

Авис закричала.

Мейсон проигнорировал ее.

— А сейчас я закрою это окно, — заявил он.

Авис продолжала кричать. Пронзительно завывала на одной ноте, когда Мейсон поднялся и закрыл круглой стеклянной створкой черный провал окна. Ветер сопротивлялся его усилиям, но он закрыл окно и повернул защелку.

Затем ее пальцы вцепились в его горло сзади, и ее крик ворвался ему в ухо.

— Я убью тебя! — взвыла она. Это был вопль разъяренного ребенка.

Но сила в ее когтистых пальцах не могла принадлежать ребенку или истощенному болезнью человеку. Он боролся с ней, тяжело дыша.

Затем внезапно доктор Клегг появился в комнате. Блеснул приготовленный шприц и опустился вниз сверкающей серебряной искрой, погружаясь в плоть.

Они отнесли ее обратно к кровати и укрыли одеялом. Оставив открытым лишь усталое лицо спящего ребенка.

Теперь окно было закрыто.

Все было в порядке, когда двое мужчин потушили свет и на цыпочках вышли из комнаты.

Ни один из них не сказал ни слова, пока они не спустились вниз. Мейсон тяжело вздохнул.

— Так или иначе, я заберу ее завтра отсюда, — пообещал он. — Возможно, все было слишком грубо: я вернусь сегодня вечером и разбужу ее. Я был не очень тактичен.

Но что-то в ней, что-то в этой комнате напугало меня.

Доктор Клегг закурил трубку.

— Я знаю, — сказал он. — И я не скрываю от тебя, что все понимаю. Это больше, чем просто галлюцинация.

— Лучше я останусь здесь сегодня, — продолжал Мейсон. — На всякий случай если что-нибудь произойдет.

— Она будет спать, — заверил его доктор Клегг. — Не нужно беспокоиться.

— Я буду чувствовать себя лучше, если останусь. Я начинаю кое-что понимать из всех этих разговоров — о других мирах и изменениях в ее теле перед поездкой. Это как-то связано с окном, и звучит как представление о самоубийстве.

— Желание смерти? Возможно. Я должен был подумать и об этой возможности. Сны, предвещающие смерть, — думаю, Мейсон, я могу остаться с тобой. Полагаю, мы можем комфортно расположиться здесь перед огнем.

Опустилась тишина.

Должно быть, уже наступила полночь, прежде чем кто-нибудь из них переместился со своего места перед огнем.

Затем раздался громкий звон разбитого стекла наверху. Прежде чем звенящее эхо затихло, оба мужчины вскочили на ноги и бросились к лестнице.

Сверху больше не раздалось ни звука, и ни один из них не вымолвил ни слова. Только стук их шагов по лестнице нарушал тишину. И когда они остановились возле комнаты Авис Лонг, тишина усилилась. Это была тишина ощутимая, полная, совершенная.

Рука доктора Клегга метнулась к дверной ручке, осторожно потянув.

— Смотри! — пробормотал он. — Должно быть, она встала и заперла ее.

Мейсон нахмурился.

— Окно, как ты думаешь, она могла бы…?

Доктор Клегг отказался встретить его взгляд. Вместо этого он повернулся и обрушил свое массивное плечо на дверную панель. Мышцы вздулись на его шее.

Затем панель треснула и сдалась. Мейсон подошел и открыл дверь.

Они вошли в темную комнату, доктор Клегг шел первым, он потянулся к выключателю. Резкий, электрический свет наполнил комнату.

Это была дань уважения силе внушения, потому что оба мужчины взглянули не на пациента в постели, а на круглое окно высоко в стене.

Холодный ночной воздух струился через зубчатое отверстие там, где стекло было разбито, словно ударом гигантского кулака.

Фрагменты стекла лежали на полу внизу, но никаких следов метательного снаряда. Хотя очевидно было, что стекло сломали с внешней стороны.

— Ветер, — пробормотал тихо Мейсон, но он не смог посмотреть в глаза доктору Клеггу, когда говорил. Ибо не было ветра, только холодный, мягкий ветерок, который так легко опускался с ночного неба. Только холодный, мягкий бриз, колышущий занавески и заставляющий танцевать сарабанду[26] тени на стене; тени, которые танцевали в тишине над большой кроватью в углу.

Ветер, тишина и тени окутали их, когда они взглянули на кровать.

Голова Авис Лонг лежала на подушке и была повернута к ним. Они могли видеть ее лицо совершенно ясно, и доктор Клегг понял на основе своего опыта то, что Мейсон знал инстинктивно — глаза Авис Лонг были закрыты в смерти.

Но не это заставило Мейсона тяжело сглотнуть и содрогнуться, — и не вид самой смерти заставил доктора Клегга громко вскрикнуть.

Не было ничего, что могло бы напугать в чертах этого спокойного лица, обращенного к ним в смерти. Они не кричали при виде лица Авис Лонг.

Лежа на подушке огромной кровати, лицо Авис Лонг выглядело совершенно спокойным.

Но тело Авис Лонг… пропало.

Перевод: Р. Дремичев

2018

Тень с колокольни[27]

Robert Bloch. «The Shadow from the Steeple», 1950.

Уильям Херли был ирландцем по крови и таксистом по профессии — в свете этих двух фактов излишне уточнять, что поговорить он любил.

Тем погожим вечером, едва он посадил пассажира в центре Провиденса, как тут же и дал волю языку. Пассажир, высокий, худощавый, тридцати с небольшим лет, устроился на заднем сиденье, крепко вцепившись в портфель. Он назвал адрес по Бенефит-стрит, Херли стронулся с места — и мотор и язык разом включились на полную мощность.

Разговор вышел односторонним. Херли начал с того, что откомментировал сегодняшнюю игру «Нью-Йорк джайентс».[28] Нимало не обескураженный молчанием пассажира, отпустил несколько замечаний о погоде — недавней, нынешней и ожидаемой. Поскольку ответа не последовало, водитель перешел к местной сенсации, а именно к сообщению о том, что утром из передвижного цирка братьев Лэнджер сбежали два черных леопарда, или пантеры. В ответ на прямой вопрос, не видал ли тот зверюг, пассажир покачал головой.

Водитель отпустил несколько нелестных замечаний о местной полиции и ее полной неспособности отыскать и схватить животных. Лично он всегда придерживался мнения, что отдельно взятый отряд доблестных блюстителей порядка даже простуду схватить и то не сможет, если запереть его на год в холодильнике. Шутка пассажира не позабавила, и не успел Херли продолжить свой монолог, как машина уже прибыла по нужному адресу. Восемьдесят пять центов перешли из рук в руки, пассажир с портфелем вышел, и Херли укатил прочь.

Водитель, в ту пору сам того не ведая, был последним, кто смог или захотел засвидетельствовать, что видел пассажира живым.

Все дальнейшее — чистой воды домыслы; возможно, что оно и к лучшему. Разумеется, к определенным выводам о том, что именно произошло той ночью в старинном особняке на Бенефит-стрит, прийти нетрудно, да только выводы эти не из приятных.

Одну мелкую загадочную подробность прояснить несложно, а именно отчужденную молчаливость пассажира. Пассажир этот, именем Эдмунд Фиске, из Чикаго, штат Иллинойс, размышлял об итоге пятнадцатилетних поисков: поездка на такси стала последней стадией этого долгого путешествия, и теперь он прокручивал в уме все предшествующие тому обстоятельства.

Эпопея эта началась для Эдмунда Фиске восьмого августа 1935 года, в день смерти его близкого друга, Роберта Харрисона Блейка из Милуоки.

Подобно самому Фиске на тот момент, Блейк, некогда не по годам развитой юноша, заинтересовался сочинительством фантастических рассказов и в результате вошел в «круг Лавкрафта» — группу писателей, что поддерживали переписку друг с другом и с ныне покойным Говардом Филлипсом Лавкрафтом из Провиденса.

Так познакомились Фиске и Блейк: сперва переписывались, потом стали ездить друг к другу в гости из Милуоки в Чикаго и наоборот; их общая увлеченность сверхъестественным и фантастическим в литературе и искусстве заложила основы крепкой дружбы, которая оборвалась лишь с нежданной и необъяснимой смертью Блейка.

Бóльшая часть фактов — и некоторое количество предположений, — касающихся смерти Блейка, вошли в рассказ Лавкрафта «Гость-из-Тьмы», опубликованный больше года спустя после смерти молодого автора.

У Лавкрафта были все возможности наблюдать за развитием событий, ибо это по его предложению юный Блейк переехал в Провиденс в начале 1935 года; Лавкрафт лично подыскал ему жилье на Колледж-стрит. Так что, пересказывая странную историю последних месяцев жизни Роберта Харрисона Блейка, старший автор-фантаст выступает его соседом и другом.

В своем рассказе он повествует о попытках Блейка начать роман, посвященный сохранившимся в Новой Англии ведьминским культам, но скромно умалчивает о своем собственном участии — при том, что немало помог юному другу с материалом. По-видимому, Блейк начал работать над своей задумкой, а затем увяз в кошмаре куда более страшном, нежели любые порождения его фантазии.

Ибо Блейк вздумал изучить полуразвалившееся черное здание на Федерал-хилл — заброшенные руины церкви, что некогда служила приютом для эзотерического культа. В начале весны юноша побывал в каменной громаде, которую все обходили стороной, и сделал ряд открытий, что (по мнению Лавкрафта) неизбежно обрекало его на смерть.

Вкратце: Блейк проник в заколоченную баптистскую церковь Доброй Воли и наткнулся на скелет репортера из «Провиденс телегрэм» — некоего Эдвина М. Лиллибриджа, который, по всей видимости, предпринял сходное расследование в 1893 году. Тот факт, что причина его смерти осталась невыясненной, был сам по себе тревожен, но еще больше пугало другое: выходило, что с того самого дня никто не отваживался войти в церковь, раз тела так и не обнаружили.

В одежде покойного Блейк нашел записную книжку; ее содержание отчасти проливало свет на случившееся.

Некий профессор Боуэн из Провиденса объездил весь Египет. В 1843 году, в ходе археологических исследований склепа Нефрен-Ка, он обнаружил необычную находку.

Имя Нефрен-Ка, «позабытого фараона», было проклято жрецами и стерто из официальных династических списков. Молодому писателю имя это было знакомо главным образом по работе другого автора из Милуоки, который вывел полулегендарного правителя в своей повести «Храм Черного фараона». Боуэн же отыскал в крипте нечто совершенно неожиданное.

О том, что представляло из себя великое открытие, в записной книжке репортера почти ничего не говорится, зато в точной хронологической последовательности излагаются последующие события. Сразу же после обнаружения загадочного артефакта в Египте профессор Боуэн забросил свои изыскания и вернулся в Провиденс, где в 1844 году купил баптистскую церковь Доброй Воли и превратил ее в штаб-квартиру так называемой секты «Звездная мудрость».

Члены этого религиозного культа, по-видимому завербованные самим Боуэном, утверждали, что поклоняются некоему существу, которого называли Гость-из-Тьмы. Глядя в кристалл, они призывали существо наяву и приносили ему кровавые жертвы.

По крайней мере, такие фантастические слухи распространились в Провиденсе в ту пору — и люди начали сторониться церкви. Местные суеверия привели к накалу страстей, накалившиеся страсти требовали выхода. В мае 1877 года власти, под давлением общественности, насильственно разогнали секту; несколько сотен ее членов внезапно покинули город.

Саму церковь немедленно закрыли. По всей видимости, естественное человеческое любопытство так и не смогло превозмочь повсеместного страха, и в результате каменное строение стояло заброшенным и неизученным до тех пор, пока в 1893 году газетный репортер Лиллибридж не предпринял своего злополучного расследования.

Такова вкратце суть истории, изложенной на страницах его записной книжицы. Блейк прочел ее от начала до конца, но однако ж это не удержало его от дальнейшего осмотра помещения. В конце концов он обнаружил тот самый загадочный предмет, что Боуэн вывез из египетской крипты, — талисман, вокруг которого и сложился культ «Звездной мудрости»: асимметричный металлический ларец с чудн ой крышкой на петлях — с крышкой, что встарь простояла закрытой бессчетные годы. Блейк заглянул внутрь, посмотрел на четырехдюймовый ало-черный многогранный кристалл, закрепленный в подвешенном состоянии на семи подпорках. И посмотрел он не только на камень, но еще и в камень, точно так же, как некогда, по всей видимости, проделывали служители культа — и с теми же результатами. Блейк стал жертвой любопытного психического расстройства: ему открылись «видения иных земель и бездн за пределами звезд», как гласили суеверные слухи.

И тогда Блейк совершил свою величайшую ошибку. Он закрыл ларец.

А закрыть ларец — опять-таки, согласно суевериям, записанным в книжице Лиллибриджа, — как раз и означало призвать само внеземное существо, Гостя-из-Тьмы. Это порождение мрака света не переносило. Ночью, в непроглядной темноте заколоченной, полуразрушенной церкви, тварь вырвалась на волю.

Блейк в ужасе бежал прочь, но непоправимое уже свершилось. В середине июля разыгралась страшная гроза, и во всем Провиденсе на час отключили свет. Обитатели итальянского квартала по соседству с заброшенной церковью слышали стук и грохот внутри одетого мраком строения.

Снаружи под дождем собрались толпы народу со свечами — и освещали здание, защищаясь от возможного появления кошмарной сущности при помощи огненного заграждения.

По всей видимости, история эта продолжала будоражить умы и после этой ночи. Едва гроза утихла, слухами заинтересовались местные газеты, и 17 июля двое газетчиков в сопровождении полицейского вошли в старую церковь. Ничего конкретного они не нашли, хотя на лестницах и на скамьях обнаружились странные, необъяснимые пятна и проплешины.

Менее чем через месяц — а именно в 2.35 утра восьмого августа — Роберт Харрисон Блейк нашел свою смерть, сидя у окна в своей комнате на Колледж-стрит в разгар электрической бури.

Незадолго до гибели, пока гроза набирала силу, Блейк лихорадочно писал в дневнике, мало-помалу поверяя бумаге свои сокровенные навязчивые идеи и заблуждения касательно Гостя-из-Тьмы. Блейк был твердо убежден, что, заглянув в загадочный кристалл из ларца, он каким-то непостижимым образом установил связь с внеземным существом. А еще он полагал, что, закрыв ларец, тем самым призвал чудовище обосноваться в темноте церковной колокольни — и что его собственная судьба ныне неотвратимо с ним связана.

Обо всем об этом говорится в последних записях Блейка, что он успел перенести на бумагу, наблюдая из окна за ходом грозы.

Между тем у самой церкви на Федерал-хилл собралась возбужденная толпа зрителей — подсветить здание кто чем может. То, что люди эти действительно слышали пугающие звуки из заколоченного здания, отрицать не приходится, по меньшей мере двое компетентных свидетелей этот факт подтвердили. Один, отец Мерлуццо из церкви Святого Духа, подоспел успокаивать свою паству. Второй, констебль (ныне сержант) Уильям Дж. Монахан из главного управления, пытался поддерживать спокойствие и порядок перед лицом нарастающей паники. Монахан своими глазами видел слепящее «пятно», что словно бы вытекло, на манер дыма, из колокольни старинного здания с последней вспышкой молнии.

Вспышка, комета, шаровая молния — зовите как угодно — пронеслась над городом ослепляющим сгустком пламени — возможно, в тот самый миг, когда Роберт Харрисон Блейк на другом конце города записывал: «Разве предо мной — не воплощение Ньярлатхотепа, который в древнем, мрачном Кхеме принял человеческое обличье?»

Несколько мгновений спустя он был мертв. Судмедэксперт вынес вердикт, что смерть наступила от «электрического шока», хотя окно разбито не было. Другой врач, знакомый Лавкрафта, про себя не согласился с этим диагнозом и на следующий же день вмешался в события. Не имея на то официальных полномочий, он проник в церковь и поднялся на колокольню без окон, где и обнаружил странный асимметричный (уж не золотой ли?) ларец с загадочным камнем внутри. По всей видимости, первым делом он поднял крышку и выставил кристалл на свет. А вторым, если верить свидетельствам, — нанял лодку, прихватил с собою ларец с камнем, закрепленным под странным углом, и швырнул находку в воду в самом глубоком из проливов Наррагансетта.

Здесь заканчивается заведомо беллетризованный рассказ о гибели Блейка в изложении Г. Ф. Лавкрафта. И — начинается пятнадцатилетнее расследование Эдмунда Фиске.

Фиске, конечно же, знал о некоторых событиях, обрисованных в рассказе. Когда Блейк весной перебрался в Провиденс, Фиске условно пообещал присоединиться к нему следующей осенью. Поначалу друзья регулярно обменивались письмами, но к началу лета Блейк вовсе перестал отвечать.

На тот момент Фиске понятия не имел о Блейковых исследованиях полуразрушенной церкви. Немало озадаченный молчанием друга, он написал Лавкрафту, спрашивая, в чем дело.

Но Лавкрафт мало чем смог ему помочь. По его словам, юный Блейк часто навещал его в первые недели по приезде, советовался по поводу своих писаний и сопровождал его в нескольких ночных прогулках по городу.

Но за лето добрососедской общительности в Блейке поубавилось. Замкнутый по натуре Лавкрафт не имел обыкновения навязываться ближнему, потому в течение нескольких недель он и не предпринимал попыток нарушить уединение Блейка.

Когда же он все-таки навестил своего юного друга — и, застав его едва ли не в истерике, узнал от бедняги о его приключениях в оскверненной церкви на Федерал-хилл, — Лавкрафт обратился к нему с предостережением и советом. Но было уже слишком поздно. Через десять дней после его визита состоялся страшный финал.

О смерти друга Фиске узнал от Лавкрафта на следующий же день. Именно ему выпало сообщить печальную весть родителям Блейка. Поначалу его тянуло съездить в Провиденс немедленно, но ему воспрепятствовали нехватка денег и собственные срочные дела. В должный срок доставили тело его юного друга, и Фиске присутствовал на коротком обряде кремации.

Между тем Лавкрафт начал собственное расследование — расследование, которое в итоге закончилось публикацией его рассказа. На этом в деле можно было поставить точку.

Но Фиске отнюдь не был удовлетворен.

Его лучший друг погиб при обстоятельствах весьма загадочных — последнее признавали даже самые закоренелые скептики. Местные власти списали все происшедшее со счетов, отделавшись коротким, вздорным, неадекватным объяснением.

Фиске твердо вознамерился выяснить правду.

Не забывайте об одной важной подробности: все трое — Лавкрафт, Блейк и Фиске — были профессиональными писателями и серьезно изучали сверхъестественное и паранормальное. Все трое имели доступ к редким опубликованным материалам, непосредственно касающимся древних легенд и суеверий. По иронии судьбы, использовали они свои познания исключительно в так называемой литературе фэнтези, но никто из них, в свете своего собственного опыта, не смог бы чистосердечно и искренне потешаться вместе со своей читательской аудиторией над мифами, о которых сами же и писали.

Ибо, как говорил Фиске в письме к Лавкрафту, «термин „миф“, как мы знаем, это не более чем вежливый эвфемизм. Смерть Блейка — это не миф, но чудовищная реальность. Заклинаю вас досконально ее расследовать. Доведите дело до конца, ибо если дневник Блейка говорит правду, пусть и искаженную, как знать, что того и гляди обрушится на мир!»

Лавкрафт пообещал свою помощь и поддержку, выяснил, что сталось с металлическим ларцом и его содержимым, и попытался договориться о встрече с доктором Амброзом Декстером с Бенефит-стрит. Доктор Декстер, как выяснилось, покинул город сразу же после своей скандальной кражи и устранения «Сияющего Трапецоэдра», как называл его Лавкрафт.

Затем Лавкрафт, по всей видимости, подробно расспросил отца Мерлуццо и констебля Монахана, досконально изучил подшивку «Бюллетеня» и попытался восстановить историю секты «Звездная мудрость» и существа, которому секта поклонялась.

Разумеется, узнал Лавкрафт гораздо больше, нежели дерзнул опубликовать в журнале. Его письма к Эдмунду Фиске в конце осени и ранней весной 1936 года содержат сдержанные намеки и ссылки на «опасности Извне». Но он, казалось, изо всех сил старался успокоить Фиске: дескать, если угроза и была, даже в чисто практическом смысле, а не в сверхъестественном, ныне страшиться нечего, поскольку доктор Декстер избавился от Сияющего Трапецоэдра, который действовал как призывающий талисман. Такова вкратце суть его отчета; на этом до поры дело и закончилось.

В начале 1937 года Фиске попытался договориться с Лавкрафтом о встрече у него дома, про себя втайне надеясь предпринять дополнительное расследование причин смерти Блейка. Но снова вмешались обстоятельства. Ибо в марте того же года Лавкрафт умер. Его нежданная кончина надолго повергла Фиске в упадок духа, от которого он не скоро оправился. Соответственно, прошло не меньше года до того момента, как Эдмунд Фиске впервые побывал в Провиденсе и посетил сцену трагических событий, завершившихся безвременной кончиной Блейка.

Ибо, бог весть почему, темный привкус сомнения так и не развеялся. Судмедэксперт рассуждал бойко и гладко, Лавкрафт был тактичен, пресса и широкая публика приняли официальную версию, не споря, — и однако ж Блейк был мертв, а ночью в городе объявилось чуждое существо.

Фиске казалось, что если сам он побывает в проклятой церкви, поговорит с Декстером и поймет, что именно втянуло его в это дело, если он расспросит репортеров и не упустит из виду ни одной улики и ни одной нити, возможно, в конце концов он узнает правду и, по крайней мере, очистит имя покойного друга от отвратительного клейма психического расстройства.

В результате первое, что сделал Фиске, прибыв в Провиденс и зарегистрировавшись в гостинице, — это отправился на Федерал-хилл к разрушенной церкви.

Поиски тотчас же обернулись непоправимым разочарованием. Церкви больше не было. Ее срыли до основания осенью прошлого года, земля перешла в собственность городских властей. Черный зловещий шпиль уже не ронял на холм свою тлетворную тень.

Фиске незамедлительно отправился повидаться с отцом Мерлуццо в церковь Святого Духа, в нескольких кварталах оттуда. Обходительный домовладелец сообщил ему, что отец Мерлуццо умер в 1936 году, не прошло и двенадцати месяцев со дня гибели юного Блейка.

Обескураженный, но упрямый Фиске попытался связаться с доктором Декстером, но старый дом на Бенефит-стрит стоял заколоченным. Позвонив в медицинское управление, он получил невразумительный ответ, что доктор медицины Амброз Декстер уехал из города на неопределенный период времени.

Визит к редактору раздела городских новостей «Бюллетеня» тоже ничего не дал. Фиске разрешили заглянуть в архив редакции и прочесть вопиюще короткий и сухой отчет о смерти Блейка, но двое журналистов, которые готовили этот репортаж и впоследствии побывали в церкви на Федерал-хилл, ушли из газеты на должности полегче в других городах.

Были, конечно, и другие зацепки, и в течение последующей недели Фиске выжал из них все, что мог. Справочник «Кто есть кто» ничего существенного к его мысленному представлению о докторе Амброзе Декстере не добавил. Родился в Провиденсе, прожил там всю жизнь; сорок лет, не женат; врач общего профиля, член нескольких медицинских обществ — вот и все, что о нем говорилось. И — никаких указаний на необычные «хобби» или «иные интересы», способные хоть как-то объяснить его участие в событиях.

Фиске разыскал сержанта Уильяма Дж. Монахана из главного управления: наконец-то молодому человеку удалось побеседовать с кем-то, кто подтвердил свою личную причастность к событиям, приведшим к смерти Блейка. Монахан отвечал на расспросы вежливо, но настороженно-уклончиво.

Фиске тут же выложил ему все как на духу, но полицейский так и не разоткровенничался.

— Да нечего мне вам сообщить, — уверял он. — Это верно, что я был у церкви той ночью, — вот и мистер Лавкрафт так говорит; там, понимаете ли, толпа собралась, люди буйные, иди знай, чего эти местные учинят, если раскипятятся. Старая церковь пользовалась дурной репутацией, что правда то правда; вот Шили вам много чего мог бы порассказать.

— Шили? — перебил его Фиске.

— Берт Шили — это был его район патрулирования, не мой. Но у него в ту пору воспаление легких приключилось, вот я его на две недели и подменил… А потом, когда он умер…

Фиске покачал головой. Вот и еще один источник информации можно списывать со счетов. Блейк мертв, Лавкрафт мертв, отец Мерлуццо мертв, а теперь еще этот Шили. Журналисты разъехались кто куда, доктор Декстер таинственным образом пропал. Фиске вздохнул — и продолжил гнуть свою линию.

— А той последней ночью, когда вы увидели пятно в небе, вы каких-нибудь подробностей не приметили? — спросил он. — Может, шумы какие-то слышались? Или в толпе кто-нибудь что-нибудь сказал? Попытайтесь вспомнить — все, что вы сможете добавить, будет мне в помощь.

Монахан покачал головой.

— Шум стоял тот еще, — подтвердил он. — Но гром грохотал — не приведи Господь, так что не могу судить, в самом ли деле звуки доносились из церкви, как говорится в рассказе. Что до толпы, там и женщины вопили, и мужчины бормотали себе под нос, а прибавьте к этому еще и раскаты грома и ветер — да я сам себя едва слышал, когда орал: «Соблюдайте спокойствие!» — куда уж там разобрать, кто чего говорит!

— А что пятно? — не отступался Фиске.

— Ну, пятно себе и пятно, чего тут добавишь-то? Дым, а не то так облако, а может, тень — за миг до того, как снова ударила молния. Но, заметьте, я вовсе не утверждаю, что видел дьяволов, или чудовищ, или как-бишь-их-там, как этот ваш Лавкрафт пишет в своих сумасбродных байках.

Сержант Монахан с достоинством пожал плечами и снял телефонную трубку, ясно давая понять, что беседа окончена.

Вот так до поры до времени расследование Фиске завершилось ничем. Однако ж надежды он не терял. Целый день он просидел в гостиничном номере на телефоне, обзванивая всех до одного Декстеров из телефонной книги и пытаясь разыскать какого-нибудь родственника пропавшего доктора, но все без толку. Следующий день Фиске провел, плавая в лодке по Наррагансетту: он дотошно и ревностно разыскивал «самый глубокий пролив», упомянутый в рассказе Лавкрафта.

По истечении безрезультатной недели Фиске вынужден был признать свое поражение. Он вернулся в Чикаго, к своей работе и привычным занятиям. Постепенно происшествие в Провиденсе вытеснилось на задворки сознания, но позабыть о нем Фиске не позабыл, равно как и не отказался от мысли со временем разгадать эту тайну — если там и впрямь было чего разгадывать.

В 1941 году рядовой первого класса Эдмунд Фиске отбыл из учебного полка в трехдневный отпуск — и, проезжая через Провиденс по пути в Нью-Йорк, вновь попытался отыскать доктора Амброза Декстера. И опять — безуспешно.

В 1942 и 1943 годах сержант Эдмунд Фиске писал с позиций из-за моря доктору Амброзу Декстеру до востребования, Провиденс, штат Род-Айленд. Если письма и нашли адресата, никаких подтверждений тому Фиске так и не получил.

В 1945 году в библиотеке U.S.О.[29] в Гонолулу Фиске прочел — где бы вы думали? — в журнале, посвященном астрофизике, отчет о недавней конференции в Принстонском университете, на которой приглашенный оратор, доктор Амброз Декстер, выступил с речью на тему «Практическое применение в военной технике».

Только в конце 1946 года Фиске вернулся в Штаты. Естественно, в течение всего следующего года внимание его поглощали в первую очередь дела домашние. Лишь в 1948 году он по чистой случайности вновь натолкнулся на имя доктора Декстера — на сей раз в списке «исследователей в области ядерной физики» в национальном еженедельнике. Фиске тотчас же написал запрос в редакцию, но ответа не получил. Очередное письмо в Провиденс тоже осталось без ответа.

В конце осени 1949 года имя Декстера снова попалось на глаза Фиске в колонке новостей, на сей раз — в связи с секретными разработками водородной бомбы.

Все догадки, и страхи, и самые буйные фантазии Фиске разом пробудились — и подтолкнули его к немедленным действиям. Именно тогда он написал некоему Огдену Первису, частному сыщику из Провиденса, и поручил ему отыскать доктора Амброза Декстера. Требовал Фиске всего-то-навсего помочь ему установить связь с Декстером и на предварительный гонорар не поскупился. Первис взялся за дело.

Частный детектив отослал Фиске в Чикаго несколько отчетов, поначалу довольно-таки обескураживающих. Особняк Декстера так и стоял заколоченным. Сам Декстер, согласно информации, полученной из правительственных источников, находился на особом задании. Из всего этого частный сыщик, по всей видимости, делал вывод, что Декстер — человек безупречной репутации и занимается секретными разработками в оборонной промышленности.

Фиске впал в панику.

Он увеличил гонорар и потребовал, чтобы Огден Первис продолжил поиски неуловимого доктора.

Настала зима 1950 года, пришел очередной отчет. Частный детектив проработал все подсказанные Фиске «зацепки» — и одна из них в итоге вывела сыщика на Тома Джонаса.

Тому Джонасу принадлежала та самая лодка, которую однажды вечером, в конце 1935 года, нанял доктор Декстер: на ней-то он и доплыл на веслах до «самого глубокого пролива Наррагансетта».

Пока Том Джонас сушил весла, Декстер выбросил за борт тускло поблескивающую асимметричную металлическую коробочку с откидной крышкой. Крышка была открыта, и внутри покоился Сияющий Трапецоэдр.

Старый рыбак говорил с детективом вполне откровенно; его слова были подробно записаны для Фиске в конфиденциальном докладе.

«Как есть бредятина», — так отреагировал на происшедшее сам Джонас. Декстер предложил ему «двадцатку за то, чтобы ночью вывести лодку в залив да зашвырнуть эту чудную вещицу за борт. Ничего в ней, дескать, страшного нет, просто старый подарок на память, от которого позарез захотелось избавиться. Да только всю дорогу он так и пялился на этот блескучий камешек, который в ларце на железных подпорках лежал, и еще бормотал что-то непонятное, на иностранном языке небось. Нет, не на французском, и не на немецком, и не на итальянском. Может, польский. Слов не помню. Сам-то он, похоже, был в подпитии. Про доктора Декстера я слова дурного не скажу, сами понимаете, доктор Декстер родом из хорошей старинной семьи, даже если и не жил в наших краях с тех самых пор, как я понимаю. Но мне подумалось, он вроде как под мухой. Иначе зачем бы ему платить мне двадцатку за дурацкий фортель?»

На этом дословная запись монолога старого рыбака не исчерпывалась, но ничего толком так и не разъясняла.

«Как я припоминаю, он был здорово рад от этой штуки избавиться. По дороге обратно велел мне держать язык за зубами, но не вижу, чего б и не рассказать, спустя столько-то лет. У меня от закона секретов нет».

По всей видимости, чтобы разговорить Джонаса, частный сыщик прибег к не вполне этичной уловке — представился сотрудником уголовной полиции.

Фиске это ничуть не смутило. Довольно было того, что наконец-то в руках у него оказалось нечто осязаемое. Он немедленно выплатил Первису очередную сумму и велел продолжать поиски Амброза Декстера. Несколько месяцев прошли в томительном ожидании.

И вот в конце весны пришли желанные известия. Доктор Декстер вернулся — и вновь въехал в свой старый дом на Бенефит-стрит. Деревянные щиты сняли; прикатили мебельные фургоны и выгрузили свое содержимое; на телефонные звонки теперь отвечал вышколенный слуга, он же открывал дверь.

Но ни для частного детектива, ни для кого другого доктора Декстера дома не было. Он, по всей видимости, поправлялся после тяжелой болезни, подхваченной на правительственной службе. Слуга взял у Первиса визитку и обещал передать то, что поручили, но сколько бы раз Первис ни возвращался, ответа так и не последовало.

Первис добросовестно вел наблюдение за особняком и окрестностями, — однако ему так и не удалось своими глазами увидеть Декстера или отыскать хоть кого-нибудь, кому довелось бы повстречать выздоравливающего доктора на улице.

Продукты регулярно доставлялись на дом; почтальон приносил почту; всю ночь в окнах дома на Бенефит-стрит горел свет.

Собственно, только эту странность в образе жизни доктора Декстера и смог отметить Первис: свет в доме не выключался все двадцать четыре часа в сутки.

Фиске тут же отправил доктору Декстеру очередное письмо, затем — еще одно. По-прежнему — ни ответа, ни какого-либо подтверждения. И, получив еще несколько бессодержательных отчетов от Первиса, Фиске наконец решился. Он поедет в Провиденс и повидается с Декстером лично — как-нибудь да расстарается, и будь что будет!

Возможно, подозрения его вовсе беспочвенны, возможно, он целиком и полностью заблуждается, предполагая, что доктор Декстер сумеет обелить имя покойного Блейка, возможно, этих двоих вообще ничего не связывает. Но пятнадцать лет подряд он, Фиске, размышлял, недоумевал и гадал — пришло время положить конец внутреннему конфликту!

Так что в конце лета Фиске телеграфировал Первису о своих намерениях и договорился встретиться с ним в гостинице по прибытии.

Вот так вышло, что Эдмунд Фиске в последний раз в своей жизни приехал в город Провиденс в тот самый день, когда проиграли «Джайентс», а братья Лэнджер недосчитались двух пантер, в тот самый день, когда таксист Уильям Херли отличался особой словоохотливостью.

Первиса в гостинице не оказалось, однако Фиске, охваченный лихорадочным нетерпением, решил действовать на свой страх и риск и в сгущающихся сумерках покатил прямиком на Бенефит-стрит.

Такси уехало. Фиске неотрывно глядел на филенчатую дверь; из верхних окон георгианского особняка струился слепящий свет. На двери поблескивала медная табличка, в ярких лучах искрилась и переливалась надпись: «АМБРОЗ ДЕКСТЕР, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ».

Казалось бы, мелочь, но Эдмунд Фиске слегка приободрился. Доктор не скрывал от мира своего присутствия в доме — при том, что сам упорно не показывался. Наверняка яркий свет и выставленная на всеобщее обозрение табличка с именем — это добрый знак.

Фиске пожал плечами и позвонил в колокольчик.

Дверь тут же открылась. На пороге стоял тщедушный, чуть сутулый темнокожий слуга. Одно-единственное слово в его устах прозвучало вопросом:

— Да?

— Добрый вечер, мне нужен доктор Декстер.

— Доктор никого не принимает. Он болен.

— А вы не могли бы обо мне сообщить?

— Разумеется, — улыбнулся темнокожий слуга.

— Будьте добры, передайте доктору, что Эдмунд Фиске из Чикаго хотел бы ненадолго с ним увидеться в любое удобное для него время. Я ведь только ради этого приехал со Среднего Запада — путь-то неблизкий! — а дело мое не займет и нескольких минут.

— Подождите, пожалуйста.

Дверь захлопнулась. Фиске стоял в сгущающихся сумерках, перекладывая портфель из одной руки в другую.

Неожиданно дверь снова открылась. Слуга выглянул в проем.

— Мистер Фиске, вы — тот самый джентльмен, который писал письма?

— Письма? Ах да, это я. А я и не надеялся, что доктор их все-таки получил.

Слуга кивнул.

— Я не знал, кто вы. Но доктор Декстер сказал, если вы — тот самый человек, который ему писал, следует немедленно пригласить вас в дом.

Переступая порог, Фиске позволил себе с облегчением выдохнуть. Пятнадцать лет ждал он этой минуты, и вот наконец…

— Будьте добры, ступайте наверх. Доктор Декстер ждет в кабинете, в самом начале коридора.

Эдмунд Фиске поднялся по ступеням, наверху свернул в дверной проем и вошел в комнату, залитую слепящим, резким светом — яркость его казалась почти осязаемой.

С кресла у очага навстречу гостю поднялся доктор Амброз Декстер собственной персоной.

Перед Фиске стоял высокий, сухощавый, безупречно одетый джентльмен лет, вероятно, пятидесяти, хотя на вид ему можно было дать от силы тридцать пять. Его непринужденная грация и изящество движений скрадывали одну-единственную несообразность в облике — глубокий, темный загар.

— Итак, вы — Эдмунд Фиске.

Выверенные интонации мягкого голоса безошибочно выдавали уроженца Новой Англии; тут же воспоследовало сердечное, крепкое рукопожатие. Улыбался доктор Декстер искренне и приветливо. На бронзовом лице блеснули белые зубы.

— Присаживайтесь, — пригласил хозяин.

Он указал на кресло и коротко поклонился. Между тем Фиске глядел на Декстера во все глаза: ни в его внешности, ни в манере держаться ничто не свидетельствовало о настоящей либо недавно перенесенной болезни. Доктор занял свое место у огня, Фиске пододвинул кресло поближе к нему — краем глаза подмечая книжные полки по обе стороны комнаты. Объем и форма нескольких фолиантов немедленно приковали к себе его жадный взгляд: настолько, что сразу садиться он не стал, а подошел ближе — изучить названия томов.

Впервые на своем веку Эдмунд Фиске видел перед собою легендарный «De Vermis Mysteriis», или «Тайные обряды Червя», а также «Liber Ivonis», она же — «Книга Эйбона», и почти мифический латинский текст «Некрономикона». Не спросив разрешения у хозяина, он снял с полки последний из увесистых фолиантов и пролистал пожелтевшие страницы испанского перевода 1622 года.

А потом обернулся к доктору Декстеру. От его деланого спокойствия не осталось и следа.

— Значит, это вы нашли книги в церкви, — воскликнул он. — В дальней ризнице, рядом с апсидой. Лавкрафт упоминал про них в своем рассказе; я все недоумевал, куда же они подевались.

Доктор Декстер серьезно кивнул.

— Да, я их забрал. Я подумал, эти книги не должны попасть в руки властей. Вы же знаете, что в них содержится и что может случиться, если эти сведения будут использованы во зло.

Фиске неохотно поставил тяжелый том на место и уселся в кресло напротив доктора, у самого очага. Положил портфель на колени, смущенно потеребил замок.

— Чувствуйте себя как дома, — добродушно улыбнулся доктор Декстер. — Давайте не будем ходить вокруг да около. Вы пришли выяснить, какую роль я сыграл в событиях, повлекших смерть вашего друга.

— Да, я хотел задать вам вопрос-другой.

— Пожалуйста, не стесняйтесь. — Доктор взмахнул тонкой загорелой рукой. — Я неважно себя чувствую и потому могу уделить вам лишь несколько минут, не более. Позвольте мне предвосхитить ваши расспросы и рассказать вам то немногое, что мне известно.

— Как вам будет угодно. — Фиске не сводил глаз с бронзоволицего собеседника, гадая, что же скрывается за его безупречным самообладанием.

— Я виделся с вашим другом Робертом Харрисоном Блейком только единожды, — рассказывал доктор Декстер. — Это произошло однажды вечером в конце июля тысяча девятьсот тридцать пятого года. Он пришел ко мне на прием, как пациент.

Фиске нетерпеливо подался вперед.

— Я этого не знал! — воскликнул он.

— Да тут и знать было нечего, — отвечал доктор. — Он обратился за врачебной помощью, вот и все. Жаловался на бессонницу. Я его осмотрел, прописал успокоительное и, действуя исключительно по наитию, полюбопытствовал, а не подвергался ли он за последнее время сильному перенапряжению или какой-либо травме. Тут-то он и рассказал мне о своем посещении церкви на Федерал-хилл и о том, что обнаружил внутри. Должен сознаться, у меня хватило проницательности не отмахнуться от его повести как от порождения истерической фантазии. Как представитель одного из самых старинных семейств города, я прекрасно знал легенды, связанные с сектой «Звездная мудрость» и с так называемым «Гостем-из-Тьмы».

Молодой Блейк поделился со мной своими страхами по поводу Сияющего Трапецоэдра — дав понять, что именно в нем фокусируется исконное зло. А затем поведал, что опасается, будто теперь и сам каким-то образом связан с чудовищем, угнездившимся в церкви.

Естественно, последнее его предположение я не мог не воспринять как иррациональное. Я попытался успокоить юношу, посоветовал ему уехать из Провиденса и выбросить случившееся из головы. В тот момент я действовал из лучших побуждений. А затем в августе обнародовали известие о смерти Блейка.

— И тогда вы отправились в церковь, — докончил Блейк.

— А разве вы не поступили бы так же на моем месте? — парировал доктор Декстер. — Если бы Блейк пришел к вам с таким рассказом и поведал вам о своих страхах — разве смерть его не подтолкнула бы вас к немедленным действиям? Уверяю вас, я сделал так, как посчитал лучшим. Чем спровоцировать скандал, чем подвергнуть широкую общественность ненужным страхам, чем допустить возможность существования реальной опасности, я отправился в церковь. Я забрал книги. Я забрал Сияющий Трапецоэдр прямо из-под носа властей. Я нанял лодку и выбросил треклятый талисман в залив Наррагансетт, где, надо думать, человечеству он уже повредить не в силах. Крышку я не закрыл — вы ведь знаете, что Гостя-из-Тьмы способна призвать только темнота, а теперь камень навеки выставлен на свет.

Вот и все, что я могу вам рассказать. Мне страшно жаль, что за последние годы я был поглощен работой и не нашел времени увидеться или связаться с вами раньше. Я понимаю, как вы заинтересованы в этом деле, и надеюсь, что мои комментарии помогли внести хоть какую-то ясность. Что до молодого Блейка, то, как лечащий врач, я охотно выдам вам письменное свидетельство в том, что, по моему убеждению, на момент смерти ваш друг находился в здравом уме. Я оформлю документ к завтрашнему дню и пришлю его вам в гостиницу, если вы оставите мне адрес. Договорились?

Доктор встал, давая понять, что разговор окончен. Фиске остался сидеть, теребя портфель.

— А теперь прошу меня извинить, — промолвил доктор.

— Минуточку. Мне бы еще хотелось задать вам один-два небольших вопроса.

— Разумеется. — Если доктор Декстер и был раздосадован, он ничем этого не выказал.

— Вы, случайно, не виделись с покойным Лавкрафтом до его болезни или в течение таковой?

— Нет. Он же не был моим пациентом. Я вообще с ним не встречался, хотя, конечно же, слышал и о нем, и о его произведениях.

— Что заставило вас внезапно покинуть Провиденс сразу после истории с Блейком?

— Мой интерес к физике возобладал над интересом к медицине. Не знаю, в курсе вы или нет, но в течение последнего десятилетия и далее я работал над проблемами ядерной энергии и расщепления ядра. Собственно, завтра я снова уезжаю из Провиденса — мне предстоит прочесть курс лекций перед преподавателями восточных университетов и рядом правительственных организаций.

— Мне это все невероятно интересно, доктор, — подхватил Фиске. — Кстати, а с Эйнштейном вы не встречались?

— Собственно говоря, встречался — несколько лет назад. Я работал вместе с ним над… впрочем, неважно. А теперь попрошу вас меня извинить. Возможно, в следующий раз мы сможем обсудить и это.

Теперь хозяин уже не скрывал своего раздражения. Фиске поднялся, взял портфель в одну руку, а второй выключил настольную лампу.

Декстер едва ли не бегом кинулся к ней и снова включил свет.

— Доктор, отчего вы боитесь темноты? — тихо осведомился Фиске.

— Я вовсе не бо…

Впервые за весь вечер хозяин едва не потерял самообладания.

— С чего вы взяли? — прошептал он.

— Это все Сияющий Трапецоэдр, да? — продолжал Фиске. — Утопив его в заливе, вы поступили опрометчиво. В тот момент вы не вспомнили, что, даже если вы и оставите крышку открытой, камень окажется в непроглядной темноте на дне пролива. Возможно, это Гость помешал вам вспомнить. Вы посмотрели в камень, точно так же как и Блейк, и установили ту же самую парапсихическую связь. Выбросив талисман, вы ввергли его в вечную тьму, а во тьме сила Гостя умножается и растет. Вот поэтому вы и уехали из Провиденса — вы боялись, что Гость придет и к вам, точно так же как явился к Блейку. Тем более что вы знали — тварь навсегда останется в этом мире.

Доктор Декстер шагнул к двери.

— Теперь я вынужден настоятельно попросить вас уйти, — проговорил он. — Если, по-вашему, я не выключаю света из страха, что Гость-из-Тьмы доберется и до меня, так же как некогда до Блейка, то вы глубоко ошибаетесь.

Фиске криво усмехнулся.

— Ничего подобного, — отозвался он. — Я отлично знаю, что этого вы не боитесь. Потому что уже слишком поздно. Гость-из-Тьмы, надо думать, добрался до вас давным-давно — вероятно, спустя день-другой после того, как вы ввергли Трапецоэдр во тьму пучины. Гость добрался до вас, но, в отличие от Блейка, вас не убил. Он вас использовал. Вот поэтому вы и боитесь темноты. Вы боитесь, ибо сам Гость страшится быть обнаруженным. Думается мне, в темноте вы выглядите иначе. Больше похожим на прежнее свое обличье. Ведь когда Гость-из-Тьмы явился к вам, он не убил вас, нет — он вас поглотил. Гость-из-Тьмы — это вы!

— Мистер Фиске, право слово…

— Никакого доктора Декстера нет. Его вот уже много лет как не существует. Осталась только внешняя оболочка, в которую вселилось существо древнее, чем мир; и существо это быстро и умело делает все, чтобы погубить род человеческий. Вы стали «ученым», втерлись в нужные круги, вы намекали, и подсказывали, и подталкивали глупцов к неожиданному «открытию» расщепления ядра. То-то вы, должно быть, хохотали, когда взорвалась первая атомная бомба! А теперь вы выдали им секрет водородной бомбы — и научите их большему, покажете новые способы уничтожить самих себя. Много лет понадобилось мне на то, чтобы все обдумать, отыскать подсказки, путеводные нити, ключи к так называемым «безумным мифам», о которых писал Лавкрафт. Ибо он прибегал к иносказаниям и аллегориям — однако ж писал чистую правду. Он начертал черным по белому — не раз и не два — пророчество о вашем приходе на землю. В последний миг Блейк все понял — когда назвал Гостя его истинным именем.

— А именно? — рявкнул доктор.

— Ньярлатхотеп!

Смуглое лицо исказилось гримасой смеха.

— Боюсь, вы — жертва тех же самых литературных фантазий, что и бедняга Блейк, и ваш приятель Лавкрафт. Да всем и каждому известно, что Ньярлатхотеп — это чистой воды вымысел, персонаж лавкрафтовских мифов.

— Я и сам так думал, пока не нашел разгадку в его стихотворении. Тут-то все и сошлось: Гость-из-Тьмы, ваше бегство, ваш внезапный интерес к научным исследованиям. Слова Лавкрафта внезапно приобрели новый смысл:

Из тьмы Египта Он пришел когда-то —

Пред кем феллахи повергались ниц:

Нем, сухощав, надменно-смуглолиц… —

продекламировал нараспев Фиске, не сводя глаз со смуглого лица доктора.

— Вздор! Если хотите знать, это нарушение пигментации вызвано воздействием радиации в Лос-Аламосе.[30]

Но Фиске его не слушал: он продолжал читать наизусть стихотворение Лавкрафта:

…«Зверье за ним покорно ходит следом.

И лижет руки», — рек в смятенье мир.

Исторгла гибель стылая вода,

Взнеслись забытых стран златые шпицы,

Разъялась твердь; тлетворные зарницы

Низверглись на людские города.

И вот, смяв им же созданный курьез,

Бездумный Хаос Землю в пыль разнес.

Доктор Декстер покачал головой.

— Что за несусветная чушь! Даже в вашем… э-э… расстроенном состоянии вы должны это понимать! Стихотворение нельзя воспринимать буквально! Разве дикие звери лижут мне руки? Или, может быть, что-то всплыло из морских пучин? Где землетрясения, где сполохи? Чепуха! Да у вас синдром «атомного страха» — невооруженным глазом видно! Вы, подобно столь многим обывателям, одержимы навязчивой идеей, что наши работы по расщеплению атомного ядра, чего доброго, уничтожат планету. Все ваши логические обоснования — не более чем игра воображения!

Фиске крепко прижал к себе портфель.

— Я же с самого начала сказал, что пророчество Лавкрафта — это аллегория. Одному Господу ведомо, что он знал и чего страшился; как бы то ни было, смысл он тщательно завуалировал. И все равно, как видно, они добрались до него — потому что он знал слишком много.

— Они?

— Твари Извне — те, кому вы служите. Вы — их Предвестник, Ньярлатхотеп. Вы — в связке с Сияющим Трапецоэдром — явились из тьмы Египта, как гласит стихотворение. А феллахи — простые жители Провиденса, обращенные в секту «Звездная мудрость», простирались ниц перед ним и поклонялись ему как Гостю-из-Тьмы.

Трапецоэдр был выброшен в залив, и вскоре из морских глубин исторглась гибель — это родились вы или, скорее, воплотились в теле доктора Декстера. Вы научили людей новым способам разрушения, разрушения посредством атомных бомб — «разъялась твердь; тлетворные зарницы низверглись на людские города». О, Лавкрафт знал, о чем пишет, — и Блейк вас тоже узнал. Но оба они умерли. Полагаю, вы попытаетесь убить и меня — чтобы продолжать свое дело беспрепятственно. Вы будете читать лекции, наблюдать за опытами ученых в лабораториях, вдохновляя их, подбрасывая им подсказку за подсказкой касательно новых, еще более мощных способов разрушения. И наконец вы разнесете Землю в пыль.

— Я вас умоляю. — Доктор Декстер примирительно протянул руки. — Придите в себя — позвольте, я дам вам что-нибудь успокоить нервы! Неужто вы сами не понимаете, насколько все это нелепо?

Фиске шагнул к нему, теребя на ходу замочек портфеля. Крышка откинулась, Фиске пошарил внутри. В руке его блеснул револьвер. Дуло неотрывно смотрело прямо в грудь доктора Декстера.

— Конечно нелепо, — пробормотал Фиске. — Никто и не верил в секту «Звездная мудрость», кроме разве двух-трех фанатиков и нескольких невежественных иммигрантов. Никто и не принимал всерьез рассказы Блейка, Лавкрафта или мои, если на то пошло, почитая их своего рода нездоровым развлечением. По той же причине никто вовеки не поверит, будто что-то не так с вами или с так называемым научным изучением атомной энергии и прочими ужасами, что вы собираетесь обрушить на мир, дабы окончательно погубить его. Вот почему я намерен убить вас здесь и сейчас!

— Уберите пистолет!

Фиске внезапно затрясся всем телом во власти неодолимого спазма. Декстер заметил — и шагнул вперед. Глаза юноши выкатились из орбит. Доктор нагнулся к нему.

— А ну назад! — предостерег Фиске. Зубы его конвульсивно стучали, и слова звучали невнятно. — Это все, что мне нужно было узнать. Поскольку вы пребываете в человеческом теле, вас можно уничтожить обычным оружием. И я тебя уничтожу — Ньярлатхотеп!

Палец его дернулся.

Но и доктор Декстер не дремал. Он проворно завел руку за спину и нащупал на стене главный выключатель. Сухой щелчок — и комната погрузилась в непроглядный мрак.

Нет, не непроглядный, ибо взгляд различал слабое свечение.

Лицо и руки доктора Амброза Декстера фосфоресцировали во тьме, точно их одевало пламя. Наверняка существуют виды и формы отравления радием, чреватые подобным эффектом, и, вне всякого сомнения, именно так доктор Декстер и объяснил бы эту странность своему гостю — будь у него такая возможность.

Но возможности не представилось. Эдмунд Фиске услышал щелчок выключателя, увидел фантастические пламенеющие черты — и рухнул лицом вниз на пол.

Не говоря ни слова, доктор Декстер вновь включил свет, подошел к юноше, опустился на колени, поискал пульс. Пульс не прощупывался.

Эдмунд Фиске был мертв.

Доктор вздохнул, поднялся на ноги, вышел из комнаты. Спустился в прихожую, позвал слугу.

— Произошел несчастный случай, — промолвил он. — Мой истеричный юный гость скончался от сердечного приступа. Нужно немедленно вызвать полицию. А потом займись чемоданами. Завтра мы выезжаем в лекционное турне.

— Но полиция может вас задержать.

— Вряд ли, — покачал головой доктор Декстер. — Случай самоочевидный. Как бы то ни было, я с легкостью смогу объяснить, что произошло. Как только они приедут, дай мне знать. Я буду в саду.

Доктор прошел к черному ходу и вышел в залитое лунным светом великолепие сада за особняком на Бенефит-стрит.

Стена отгораживала ослепительный вид от всего мира. Вокруг не было ни души. Смуглолицый человек стоял в лунном сиянии, и серебристый блеск сливался с его собственным ореолом.

В это самое мгновение через стену перемахнули две шелковисто-гибкие тени. На миг припали к земле в прохладе сада и, часто и тяжело дыша, заскользили к доктору Декстеру.

В лунном свете обозначились силуэты двух черных пантер.

Застыв недвижно, он ждал. Звери приближались — целенаправленно крались к нему. Глаза их пылали как угли, из разверстых пастей капала слюна.

Доктор Декстер отвернулся. Насмешливо запрокинул лицо к луне, а звери ласкались к нему и лизали руки.

Перевод: С. Лихачёва

2010

Тетрадь, найденная в заброшенном доме[31]

Robert Bloch. «Notebook Found in a Deserted House», 1951.

Начнем с того, что я ничего дурного не сделал. Никому, никогда. Нету у них никакого права меня здесь запирать, кто б они ни были. И очень зря они замышляют то, что замышляют, — об этом боюсь даже и думать.

Сдается мне, они вот-вот придут — уж больно надолго ушли. Небось копают в старом колодце. Вход ищут, не иначе. Ну, не настоящие ворота, конечно, — кое-что другое.

Я примерно представляю, что у них на уме, — и мне страшно.

Пытаюсь посмотреть в окно, но окна, понятное дело, заколочены — ничего не видно.

Но я включил лампу, глядь — а тут тетрадка, так что запишу-ка я все как есть. Тогда, если получится, может, пошлю ее кому-нибудь, кто мне сумеет помочь. Или кто-нибудь ее потом найдет. В любом случае, лучше уж записать все подробно, чем просто сидеть сложа руки и ждать. Ждать, когда придут они и меня сцапают.

Пожалуй, начну-ка я с того, что скажу, как меня зовут, а зовут меня Вилли Осборн, а в июле мне стукнуло двенадцать. А где я родился, я и сам не знаю.

Первое, что я помню, — это что я жил близ Рудсфордского шоссе, в глухом краю холмов, как люди говорят. Там по-настоящему одиноко; вокруг, куда ни глянь, — густые леса, и горы, и холмы, в которые никто не лазал.

Бабуля, бывалоча, все мне про них рассказывала, когда я еще под стол пешком ходил. С ней-то я и жил — в смысле, с бабушкой, по той причине, что мои родители померли. Бабуля меня и читать, и писать выучила. В школу-то меня так и не отдали.

Бабуля, она чего только не знала про холмы и леса, каких только чудных сказок не помнила! Во всяком случае, так я думал тогда — когда еще мальцом при ней жил, она да я, и никого больше. Ну сказки, они сказки и есть, вроде как в книжках.

Вот взять, например, сказки про «энтих самых», которые в болотах прячутся, — они там жили еще до колонистов с индейцами. Среди топей такие круги есть, и еще здоровенные камни, олтари называются, на которых «энти самые» жратвоприношения совершали.

Бабуля говорила, что этих сказок от своей бабки наслушалась — «энти самые», дескать, схоронились в лесах и болотах, потому что солнце терпеть не могут, а индейцы держались от них подальше. А еще порою оставляли своих детей привязанными к дереву для жратвоприношения, чтоб ублажить и задобрить «энтих самых».

Индейцы, они про «энтих самых» все как есть знали — и всячески старались, чтобы белые ненароком не заметили лишнего и чересчур близко к холмам не селились. «Энти самые», они ж особого беспокойства не причиняли, но могли — если их поприжать. Так что индейцы находили отговорки, почему тут обживаться не стоит: дескать, дичи совсем мало, и охотничьих троп не проложено, и от побережья больно далеко.

Вот поэтому, если верить бабуле, так много мест не заселены и по сей день. Ферма-другая — вот, почитай, и все. Потому что «энти самые», они еще живы, и порою в известные ночи по весне и по осени видно, как на вершинах холмов огни вспыхивают и разные звуки слышатся.

Бабуля рассказывала, у меня, оказывается, есть еще какие-то тетя Люси и дядя Фред, и живут они в самой что ни на есть глухомани среди холмов. Мой папа, дескать, навещал их еще до свадьбы, и как-то ночью, незадолго до Хеллоуина, своими ушами слышал, как «энти самые» бьют в лесной барабан. Но это было еще до того, как он встретил маму и они поженились, а потом мама умерла, когда появился я, а папа уехал восвояси.

Чего-чего я только не наслушался. И про ведьм, и про дьяволов и всяких-разных призраков, и про вампиров в обличье летучих мышей, которые кровь пьют. Про Салем и Аркхем; я ведь в жизни не бывал в больших городах, а мне страх как хотелось знать, какие они. Про одно такое место под названием Инсмут, там еще дома старые, насквозь прогнившие, а люди в подвалах и на чердаках разные мерзости прячут. И про то, как глубоко под Аркхемом могилы копают. Прямо подумаешь, вся страна кишмя кишит призраками.

Бабуля меня до полусмерти пугала, в красках расписывая то одну из этих тварюк, то другую, а вот про то, как выглядят «энти самые», говорить наотрез отказывалась, сколько бы я ни упрашивал. Не хотела, значит, чтоб я с такими вещами дела имел, довольно и того, что сама она и ее родня знали слишком много — куда больше, чем богобоязненным христианам дозволено. Мне еще повезло, что нет нужды о таких ужасах задумываться, как, например, моему предку по отцовской линии, Мехитаблу Осборну, — его вздернули на виселицу за чародейство во времена салемских процессов.

Словом, для меня это были всего-навсего сказки, вплоть до прошлого года, когда бабушка умерла и судья Крабинторп усадил меня на поезд, и я поехал к тете Люси и дяде Фреду, в те самые холмы, про которые бабуля столько всего нарассказывала.

То-то я разволновался! А еще проводник разрешил мне ехать с ним рядом и всю дорогу разговоры разговаривал про города и всякое такое.

Дядя Фред — высокий, худой, с длинной бородой — встретил меня на станции. Мы сели в коляску и покатили от маленького вахзала — ни тебе домов вокруг, ничего, — прямиком в лес.

Занятные они, эти леса. Застыли недвижно, и — тишина. Аж мурашки по коже от темноты и безлюдья. Кажется, под их сенью никто в жизни не кричал, не смеялся, даже не улыбался. Не представляю, как там вообще можно разговаривать, кроме как шепотом.

Деревья — все такие старые, узловатые. И — ни тебе зверья, ни птиц. Тропинка здорово заросла — верно, пользовались ею нечасто. Дядя Фред ехал быстро, знай, погонял старую клячу, а со мной почти и не заговаривал.

Очень скоро мы оказались в холмах, ужас до чего высоких. Холмы тоже заросли лесом, и там и тут вниз сбегал ручеек, но никакого человеческого жилья взгляд не различал, и, куда ни глянь, повсюду вокруг царил полумрак, точно в сумерках.

Наконец мы добрались и до фермы. Ферма оказалась с гулькин нос: на небольшой прогалине — старый каркасный домишко да сарай, со всех сторон окруженные жутковатыми деревьями. Тетя Люси выбежала нам навстречу — славная маленькая женщина средних лет. Она обняла меня и понесла в дом мои вещи.

Но я, собственно, написать-то собирался не о том. Весь год я прожил на ферме, кормился тем, что выращивал дядя Фред, в городе так ни разу и не побывал — ну да и это неважно. Ближайшая ферма находилась от нас на расстоянии миль четырех, и — никакой школы, так что по вечерам тетя Люси помогала мне заниматься по книгам. Играть я почти не играл.

Поначалу я носу в лес не казал — памятуя о рассказах бабули. Кроме того, я видел, что тетя Люси и дядя Фред чего-то опасаются: они всегда запирали на ночь двери и никогда не выходили в лес после наступления темноты, даже летом.

Но со временем я свыкся с жизнью в лесах, и они перестали меня пугать. Конечно, я выполнял разные поручения дяди Фреда, но порою во второй половине дня, когда он бывал занят, я уходил побродить один. Особенно с приходом осени.

Тогда-то я и услышал одну из этих тварей. Стоял ранний октябрь, я был в лощине, у здоровенного валуна. И тут раздался какой-то шум. Я тут же — шасть за камень и затаился.

Понимаете, как я уже говорил, в лесу зверья не водилось. И людей тоже не было. Вот разве что старый почтальон Кэп Притчетт: он обычно заезжал в четверг вечером.

Так что, заслышав какой-то незнакомый звук — причем вовсе не голос дяди Фреда или тети Люси, — я понял: лучше бы спрятаться.

Что до звука: сперва он доносился издалека, что-то вроде: кап-кап-кап. Вот так кровь бьет струйками в дно ведра, когда дядя Фред подвешивает забитую свинью.

Я оглянулся — ничего. Главное, непонятно, с какой стороны звук идет. А он вроде как стих на минутку, остались только сумерки да деревья, недвижные и безмолвные, словно сама смерть. А затем шум послышался снова, на сей раз ближе и громче.

Казалось, целая толпа не то бежит, не то идет сюда — вся разом. Под ногами сучья похрустывают, в кустах шебуршится кто-то, и все эти звуки примешиваются к тому, первому. Я вжался в землю за валуном и затих.

Ясно было: кто бы ни производил этот шум, он уже близко, рукой подать — уже в лощине. Ужасно хотелось посмотреть, но я побоялся — больно громко оно звучало и этак по-подлому. А тут еще какой-то дрянью завоняло, как если бы на жарком солнце из-под земли выкопали протухшую падаль.

Вдруг шум стих — понятно было, что, кто бы там его ни издавал, он тут, рядом. На минуту леса застыли в жутковатом безмолвии. А потом раздался новый звук.

Это был голос — и все же не совсем голос. Ну, то есть звучал не так, как полагается голосу, скорее уж как жужжание или карканье — этакий низкий гул. Но ничем другим, кроме как голосом, он быть не мог, потому что произносил слова.

Слов этих я не понимал — и все-таки это были слова. Заслышав их, я уже не поднимал головы, боясь, что меня заметят, боясь, что сам я увижу что-то не то. Так и сидел в своем укрытии, дрожа всем телом, вспотев от страха. От вони меня подташнивало, но кошмарный низкий голос-гул был не в пример хуже. Он снова и снова повторял что-то вроде:

— Э ух шуб ниггер ат нгаа рила неб шоггот.

Я даже не надеюсь в точности передать буквами так, как оно на самом деле звучало, но я столько раз выслушал эти слова, что поневоле запомнил. Я все еще вслушивался, когда смрад здорово усилился, и я, наверное, сознание потерял, потому что когда я очнулся, голос уже смолк, а в лесу стемнело.

Всю дорогу до дома я бежал не останавливаясь, но сначала посмотрел, где эта тварь стояла, пока говорила, — и да, тварь была та еще.

Никакое человеческое существо не оставит в грязи следов вроде как от козлиных копыт, до краев полных зеленой вонючей слизью, — и не четыре или восемь, но пару сотен!

Я ни слова не сказал ни тете Люси, ни дяде Фреду. Но в ту ночь меня мучили кошмары. Мне мерещилось, будто я снова в лощине — только на сей раз я мог видеть давешнюю тварь. Здоровенная такая, чернильно-черная и бесформенная — вот только во все стороны черные отростки торчат, с копытами на концах. Ну то есть форма-то у твари была, но непрестанно изменялась — набухала, выпячивалась, изгибалась и корчилась, меняясь в размерах. А еще всю эту тушу усеивали рты, точно сморщенные листья на ветках.

Точнее описать не могу. Рты — как листья, а все целиком — словно дерево на ветру, черное дерево, бессчетными ветками землю подметает, и корней несметное множество, с копытами на концах. А изо ртов сочится зеленая слизь и вниз по ногам стекает — точно живица.

На следующий день я не забыл заглянуть в книгу, что тетя Люси внизу держала. «Мифология» называется. Там про таких людей говорилось, по имени друиды, — они жили в Англии и во Франции в стародавние времена. Они поклонялись деревьям и почитали их живыми. Может, это как раз оно и есть — дух природы такой.

Но как так может быть, если друиды жили далеко, за океаном? Дня два я ломал над этим голову — и, сами понимаете, больше в леса поиграть не бегал.

И наконец вот чего я надумал.

Что, если этих самых друидов повыгоняли из лесов и в Англии, и во Франции, и те, что поумнее, построили корабли и переплыли океан, как старина Лейф Эрикссон?[32] Тогда они вполне могли расселиться тут, в лесах, и распугать индейцев своими магическими заклинаниями.

Кто-кто, а друиды прятаться в болотах умеют — так что они небось сей же миг снова взялись за свои языческие обряды и принялись вызывать духов из земли — ну или откуда уж там духи берутся.

Индейцы прежде верили, будто белые боги давным-давно явились с моря. Что, если это они на самом деле про прибытие друидов рассказывали? По-настоящему цивилизованные индейцы — в Мексике или в Южной Америке, ацтеки или инки, кажется, — говорили, будто белый бог приплыл к ним на лодке и научил их всяческой магии. Может, это друид был?

Тогда и с бабулиными историями про «энтих самых» все ясно становится.

Друиды попрятались в болотах — это они колотят и бьют в барабаны и зажигают на холмах костры. И призывают «энтих самых» — древесных духов, или как их там. А потом совершают жратвоприношения. Друиды, они всегда совершали кровавые жратвоприношения, вроде как старухи ведьмы. А разве бабуля не рассказывала, как люди, поселившиеся слишком близко к холмам, в один прекрасный день пропадали бесследно?

А мы-то жили как раз в таком месте!

И дело шло к Хеллоуину. Страшное время, как говаривала бабуля.

Я начал задумываться: а скоро ли?

Напугался так, что из дома и носу не казал. Тетя Люси заставила меня выпить укрепляющего: дескать, чего-то я с лица осунулся. Небось и правда. Знаю лишь, что однажды, заслышав в сумерках, что по лесу коляска катит, я убежал и спрятался под кроватью.

Но это всего-навсего Кэп Притчетт почту привез. Дядя Фред вышел к нему — и вернулся с письмом, весь из себя взбудораженный.

К нам в гости собрался кузен Осборн — родня тети Люси. Приедет тем же поездом, что и я, — другие поезда через эти края не ходят, — в полдень 25 октября.

В течение следующих нескольких дней в доме царила радостная суета, так что я до поры до времени выбросил из головы все свои дурацкие страхи. Дядя Фред привел в порядок заднюю комнату, чтобы кузену Осборну было где разместиться, а я ему по плотницкой части помогал.

Дни делались все короче, ночами подмораживало и дули ветра. Утро 25 октября выдалось зябким, и в дорогу дядя Фред закутался потеплее. Он надеялся в полдень забрать кузена Осборна со станции, а до нее было семь миль пути через лес. Меня дядя Фред с собой не взял, да я особо и не упрашивал. Леса, они полнились скрипами да шорохами — ветер, видать, разыгрался, а может, и не только ветер.

Ну вот, уехал он, а мы с тетей Люси остались в доме. Она варенье закрывала на зиму — сливовое, как сейчас помню, — а я банки прополаскивал в колодезной воде. Я забыл рассказать, что у тети с дядей было два колодца. Новый — со здоровенной такой сверкающей помпой, у самого дома. А еще — старый, каменный, рядом с сараем, и насоса при нем не осталось. Никакого толку с него никогда не видели, сетовал дядя Фред; когда они с тетей ферму купили, этот колодец при ней уже был. Да только вода в нем больно мутная. И ведет себя колодец странно: порою сам собой наполняется доверху — безо всякого насоса. Дядя Фред понятия не имел почему, но случалось, по утрам вода аж через край выплескивалась — зеленая, илистая и воняет какой-то гадостью.

Мы старались обходить его стороной, так что я-то банки мыл у нового колодца, до полудня провозился, и тут облака набежали. Тетя Люси состряпала обед — а там и ливень хлынул, а вдали, на западе, в высоких холмах загрохотал гром.

Я про себя подумал: а ведь дяде Фреду с кузеном Осборном не так-то просто будет добраться до дома в грозу. Но тетя Люси не нервничала — вот только попросила меня помочь ей скотину загнать.

Пробило пять часов, уже и темнеть начинало — а дяди Фреда нет как нет. Тут-то мы и забеспокоились. Может, поезд опоздал, или с конягой что стряслось, или с коляской.

Шесть часов — а дяди Фреда все нет. Дождь прекратился, но в холмах все еще порыкивал гром, а с мокрых веток в лесу все капало и капало — звук такой, словно женщины смеются.

Может, дорогу размыло так, что не проехать? Или коляска в грязи намертво увязла? Или они на вахзале решили ночь переждать?

Семь часов, и снаружи — тьма кромешная. Дождь совсем перестал — ни единым звуком о себе не напомнил. Тетя Люси вся извелась от беспокойства. Сказала, надо бы выйти фонарь повесить на заборе у дороги.

Мы прошли по тропе до забора. Было темно, ветер стих. Все замерло недвижно — как в лесной глуши. Мне было страшновато уже просто-напросто идти по тропинке вместе с тетей Люси, точно там, в безмолвной мгле, кто-то затаился — и того и гляди меня схватит.

Мы зажгли фонарь и постояли недолго, всматриваясь в темную дорогу.

— Что это? — вскрикнула тетя Люси, резко так.

Я прислушался: издалека донеслась барабанная дробь.

— Это коляска да лошадь, — отозвался я.

Тетя Люси разом оживилась.

— А ведь ты прав, — говорит.

И вправду они, вот уже мы их видим. Коняга летит сломя голову, коляска выписывает сумасшедшие кренделя, даже приглядываться не надо, чтобы понять — что-то случилось, потому что коляска не притормозила у ворот, но понеслась к сараю, а мы с тетей Люси — бегом за ней по грязи. Кляча вся в мыле и в пене, встала, но спокойно постоять на месте так и не может. Мы с тетей Люси ждем, чтобы дядя Фред с кузеном Осборном вышли — ан нет. Заглядываем внутрь.

В коляске — ни души!

Тетя Люси вскрикивает: «Ох!» — громко так, и хлоп в обморок. Ну, я перенес ее в дом, в постель уложил.

Я чуть не до утра прождал у окна, но дядя Фред с кузеном Осборном так и не появились. Сгинули бесследно.

Следующие несколько дней были ужасны. В коляске не нашлось никаких ключей к разгадке тайны, куда же все подевались, а тетя Люси ни за что не хотела отпускать меня пройтись по дороге через лес до города или хотя бы до станции.

На следующее утро заглянули мы в сарай, а лошадь-то издохла. Так что теперь придется нам пешком тащиться до вахзала или за много миль до фермы Уоррена. Тетя Люси и идти боялась, и оставаться — тоже. Порешили на том, что, когда заедет Кэп Притчетт, мы, пожалуй, с ним до города доедем, сообщим о случившемся и пробудем там до тех пор, пока не выяснится, что же все-таки произошло.

У меня-то были свои мысли на этот счет. До Хеллоуина оставалось всего ничего; небось «энти самые» дядю Фреда с кузеном Осборном для жратвоприношения сцапали. «Энти самые», а не то так друиды. В книжке про мифологию говорилось, будто друиды даже бури умели вызывать с помощью своих заклинаний.

Но с тетей Люси разговаривать было без толку. Она вроде как в уме повредилась от тревоги: все раскачивалась взад-вперед да бормотала себе под нос снова и снова: «Сгинули, сгинули!», и «Фред всегда предупреждал меня», и «Без толку, все без толку». Мне пришлось самому и стряпать, и за скотиной ходить. А ночами мне не спалось, я все прислушивался, не загремят ли барабаны. Вообще-то я так ничего и не услышал, но оно все равно лучше, чем заснуть — и увидеть те же самые кошмары.

Кошмары про черную древовидную тварь, что ходит-бродит по лесам и вроде как укореняется в каком-нибудь выбранном месте — помолиться с помощью всех своих бесчисленных ртов древнему подземному божеству.

Не знаю, с чего я взял, будто эта тварь так молится — прильнув всеми своими ртами к земле. Может, из-за зеленой слизи. Или я это своими глазами видел? Я ж к тому месту не возвращался! Может, это все у меня в голове — истории про друидов и про «энтих самых», и голос, который произнес «шоггот», и все такое прочее.

Но тогда куда же подевались кузен Осборн и дядя Фред? И что так напугало старую клячу, что она на следующий же день копыта отбросила?

Эти мысли все крутились и крутились у меня в голове, не давая покоя, но я твердо знал одно: к ночи Хеллоуина нам надо отсюда убраться.

Потому что Хеллоуин — это четверг, а значит, к нам заглянет Кэп Притчетт, вот мы с ним до города и доедем.

Накануне вечером я велел тете Люси запаковать вещи. Мы собрались, все приготовили, и я поспать прилег. Никаких звуков слышно не было, и впервые за все это время мне малость полегчало.

Вот только кошмары ждать себя не заставили. Мне приснилось, будто ночью явились какие-то люди и влезли в окно гостиной, совмещенной со спальней, где спала тетя Люси, и ее сцапали. Связали ее и унесли с собой, тихо-тихо, под покровом темноты, потому что во мраке они видели словно кошки и свет им был не нужен.

Я перепугался до полусмерти. Проснулся, едва начало светать, и сейчас же кинулся по коридору к тете Люси.

Она исчезла.

Окно было распахнуто настежь, как в моем сне, и одеяла местами порваны.

Снаружи под окном была твердая земля, так что никаких следов я не нашел. Но тетя Люси исчезла.

Кажется, я тогда разрыдался.

Что было дальше, я плохо помню. Завтракать не хотелось. Я вышел из дому и заорал: «Тетя Люси!» — не надеясь услышать ответ. Добрел до сарая: дверь стояла открытой настежь, коровы пропали. Заметил отпечаток-другой копыта на выходе со двора и дальше, на дороге, но подумал, что идти по следам небезопасно.

Спустя какое-то время я вышел за водой — и снова расплакался, потому что в новом колодце вода сделалась илисто-зеленой и вязкой, в точности как в старом.

Тут-то я и понял, что прав. «Энти самые» небось выбрались ночью наружу — и ведь даже и не таятся! Думают, от них уже никуда не денешься.

А нынче — Хеллоуин. Надо отсюда выбираться. Если «энти самые» следят и ждут, тогда не приходится рассчитывать, что Кэп Притчетт действительно объявится ближе к вечеру. Придется рискнуть идти пешком — причем отправляться надо уже сейчас, поутру, пока еще есть шанс дошагать до города засветло.

Ну, я пошарил тут и там, нашел в ящике дядиного стола немного денег и еще — письмо от кузена Осборна с его адресом в Кингспорте. Туда-то я и отправлюсь после того, как объясню в городе, что случилось. Там у меня наверняка какая-никакая родня найдется.

Вот бы знать, а поверят ли мне в городе, когда я расскажу, как пропал дядя Фред, а за ним и тетя Люси, и как «энти самые» угнали скотину для жратвоприношения, и про зеленую слизь в колодце, — небось кой-кто из него попить остановился. А не известно ли, часом, тамошним жителям про барабаны и костры на холмах нынче ночью? Может, они отряд соберут и вернутся вечером, чтобы поймать «энтих самых»… и чего, спрашивается, они добиваются, выманивая глухой рокот из-под земли? А еще я все гадал, не знают ли они, что такое «шоггот».

Знают или нет, а я тут ни за что не останусь — самому выяснять как-то не хочется. Ну, запаковал я вещички и уже выходить собрался. Дело близилось к полудню, мир словно застыл в тишине.

И вдруг слышу — шаги.

Кто-то идет по дороге, точнехонько за поворотом.

Я так и замер — меня и убежать тянет, и посмотреть, кто это.

Тут-то он и появляется.

Высокий такой, тощий, на дядю Фреда похож, только гораздо моложе и без бороды. Сам в пижонском городском костюме и в мягкой фетровой шляпе. Завидев меня, он улыбнулся и зашагал прямиком ко мне, точно знал, кто я такой.

— Привет, Вилли! — говорит.

Я — молчу, точно в рот воды набрал. Не понимаю, чего и думать.

— Ты разве меня не узнаешь? — спрашивает. — Я ж кузен Осборн. Твой кузен Фрэнк. — И руку протягивает. — Ну да, откуда ж тебе помнить-то? В последний раз, как я тебя видел, ты еще в пеленках лежал.

— Но вы же должны были на той неделе приехать, — говорю. — Мы вас ждали двадцать пятого.

— Вы разве моей телеграммы не получили? — спрашивает. — Меня дела задержали.

Я помотал головой.

— Мы тут почту только по четвергам получаем. Может, телеграмма на станции осталась.

— Ага, как бы да не так, — широко усмехается кузен Осборн. — Нынче днем на вокзале ни души не было. Я-то надеялся, Фред встретит меня с коляской, так что пешком тащиться не придется, но не повезло.

— Так вы пешком всю дорогу шли? — уточнил я.

— Точно.

— И вы на поезде приехали?

Кузен Осборн кивнул.

— А тогда где ж ваш чемодан?

— На вокзале оставил, — отвечает. — Не тащить же на себе в этакую даль! Подумал, мы с Фредом потом за ним вместе съездим. — И тут он заметил мой чемодан. — Погоди-ка минутку — куда это ты с вещами собрался, сынок?

Мне ничего не оставалось, кроме как выложить ему все как есть.

Ну вот, пригласил я гостя в дом, дескать, давайте присядем, тут я вам все и объясню.

Вернулись мы под крышу, он кофе сварил, я бутербродов нарезал, поели мы — и я рассказал, как дядя Фред поехал на вокзал и не вернулся, и про лошадь тоже рассказал, и про тетю Люси. О моем приключении в лесу я, конечно же, умолчал и про «энтих самых» не упомянул ни словечком. Признался лишь, что мне страшно и что я решил сегодня перебраться в город, пока не стемнело.

Кузен Осборн меня внимательно слушал, кивал, почти не перебивал и от себя ничего не добавлял.

— Так что вы понимаете, почему нам надо уходить, сейчас же, немедленно, — закончил я. — Что бы уж там ни забрало дядю с тетей, за нами оно тоже придет — и на ночь я здесь ни за что не останусь.

Кузен Осборн поднялся на ноги.

— Очень может быть, Вилли, что ты и прав, — говорит он. — Вот только воображению нельзя давать волю, сынок. Попытайся отделить факты от фантазии. Твои тетя с дядей исчезли. Это факт. А все остальное насчет лесных тварей, которые якобы за тобой охотятся, — это фантазия. Напоминает мне все те глупости, что досужие языки болтают дома, в Аркхеме. Уж и не знаю почему, но в это время года, в канун Хеллоуина, люди особенно горазды вздор молоть. Собственно, как раз когда я уезжал…

— Прошу прощения, кузен Осборн, — говорю я. — Но вы разве не в Кингспорте живете?

— Конечно в Кингспорте, — улыбается он. — Но прежде живал в Аркхеме и хорошо знаю тамошний народ. Вот уж не диво, что ты так напугался в лесу и навоображал себе всякого. На самом деле я восхищаюсь твоей храбростью. Для двенадцатилетнего мальчугана ты ведешь себя крайне разумно.

— Тогда пошли поскорее, — говорю. — Уже почти два, пора и в дорогу, если мы хотим оказаться в городе до заката.

— Не так быстро, сынок, — возражает кузен Осборн. — По-моему, неправильно будет уйти, не осмотрев сперва все на предмет хоть каких-то ключей к разгадке. Ты же понимаешь, мы не можем вот так просто взять да и заявиться в город и обрушить на шерифа все эти сумасбродные фантазии — что-де какие-то немыслимые лесные твари утащили к себе твоих тетю с дядей. Здравомыслящие люди в такой бред просто не поверят. Еще, чего доброго, решат, что я вру, и рассмеются мне в глаза. А еще, глядишь, подумают, что это ты каким-то боком причастен к… хм… ну, скажем так — уходу твоих тети с дядей.

— Пожалуйста, — настаивал я. — Нам надо идти. Прямо сейчас.

Он покачал головой.

Тогда я замолчал. Я мог бы еще много чего ему порассказать — про то, что слышал, видел и знал, про свои ночные кошмары, — но я решил, оно все без толку.

Кроме того, теперь, после разговора с ним, мне уже не хотелось выкладывать ему все как на духу. Мне опять стало страшно.

Сперва он обмолвился, что он-де из Аркхема. А потом, когда я переспросил, он заверил, что из Кингспорта. Но по-моему — соврал.

А потом еще он сказал что-то насчет того, что я в лесу напугался, а об этом-то ему откуда знать? О том моем приключении я ни словом не упомянул.

Если спросите, так я вот что про себя подумал: может, он вообще никакой не кузен Осборн?

А если не кузен Осборн — тогда кто же он?

Я встал и вышел обратно в прихожую.

— Ты куда, сынок? — встрепенулся он.

— Наружу.

— Я с тобой.

Само собою, он глаз с меня не спускал. Следил неотрывно — и бдительности терять не собирался. Подошел, взял меня под руку, по-дружески этак, — вот только вырваться я не мог. Так и вцепился в меня мертвой хваткой. Знал, что я сбежать нацелился.

А что я мог? Один-одинешенек во всем доме посреди леса, во власти этого человека, а ночь между тем все ближе, хеллоуинская ночь, а там, снаружи, «энти самые» затаились и ждут.

Ну, вышли мы во двор. Вижу: уже темнеет, хотя до вечера еще далеко. Тучи заволокли солнце, деревья под ветром так ходуном и ходят, тянут ко мне ветви, точно руки, — не иначе, задержать пытаются. И шорох такой в листве стоит, как будто это они обо мне перешептываются. А кузен Осборн запрокинул голову и вроде как вслушивается. Может, понимает, что они говорят. Может, это деревья ему приказы отдают.

И тут я едва не рассмеялся. Да — кузен Осборн действительно прислушивался, а теперь и я то же самое услышал.

С дороги донеслось вроде как дробное дребезжание.

— Кэп Притчетт! — воскликнул я. — Это ж наш почтальон. Вот теперь мы доедем до города в его повозке.

— Давай-ка я сам с ним поговорю, — возражает кузен Осборн. — Насчет твоих тети с дядей. Не стоит его тревожить попусту, и скандала мы ведь тоже не хотим, правда? А ты беги пока в дом.

— Но, кузен Осборн! — гну свое я. — Мы должны рассказать ему правду.

— Конечно, сынок, конечно. Но это дела взрослые. А ты беги давай. Я тебя позову.

Он, само собой, держался весь из себя вежливо, поулыбался даже, а сам между тем втащил меня на крыльцо, втолкнул в дом и захлопнул дверь. А я остался стоять в темной прихожей. Слышу, Кэп Притчетт сдерживает лошадь, окликает кузена Осборна, тот подходит к повозке, начинает что-то втолковывать, а я-то слышу только невнятное бормотание — и то с трудом. Гляжу сквозь щелку в двери и вижу обоих. Кэп Притчетт болтает с ним вполне дружелюбно, все вроде в порядке.

Вот только спустя минуту-другую Кэп Притчетт помахал рукой, взялся за поводья — и повозка вновь стронулась с места!

Я понял: придется рискнуть и будь что будет. Распахнул дверь, выбежал, размахивая чемоданом, пронесся по тропинке, вылетел на дорогу и припустил за повозкой. Кузен Осборн попытался меня схватить, но я увернулся и заорал:

— Кэп, подожди, подожди меня, я с тобой, отвези меня в город!

Кэп снова натянул поводья и оглянулся этак озадаченно.

— Вилли! — говорит. — А я думал, тебя нет. Вот он сказал, будто ты уехал вместе с Фредом и Люси…

— Неправда! — кричу я. — Он просто отпускать меня не хотел. Отвези меня в город! Я тебе расскажу, что случилось на самом деле. Кэп, пожалуйста, возьми меня с собой.

— Конечно возьму, Вилли, какой разговор. Давай-ка запрыгивай.

И я вскочил в повозку.

А кузен Осборн подходит между тем вплотную.

— Еще чего не хватало, — говорит резко так. — Ты не можешь просто взять да и уехать. Я тебе запрещаю. А ты — на моем попечении.

— Кэп, не слушай его! — кричу. — Возьми меня с собой! Пожалуйста!

— Хорошо, — говорит кузен Осборн. — Если ты твердо намерен упрямиться, значит, мы все вместе поедем. Не могу же я отпустить тебя одного.

И улыбается Кэпу этак доверительно.

— Вы же видите, мальчик собой не владеет, — говорит. — Надеюсь, вы не станете принимать всерьез его фантазии. Жизнь в такой глуши… ну, вы понимаете… он немного не в себе. Я все объясню по дороге к городу.

И он пожал плечами и покрутил пальцем у виска. Улыбнулся еще раз — и уже нацелился было влезть в повозку.

Но Кэп его веселья не разделял.

— А ну прочь! — рявкнул он. — Вилли — хороший мальчик. Я его знаю. А вот вас — нет. По мне, так вы, мистер, достаточно наобъясняли, когда сказали, что Вилли-де уехал.

— Но я просто хотел избежать ненужных пересудов — понимаете, меня вызвали лечить ребенка — он психически неустойчив…

— Да катитесь вы к чертям собачьим с этими вашими неустойками! — И Кэп, зажевав табак, сплюнул прямо под ноги кузену Осборну. — Мы уезжаем.

Кузен Осборн больше не улыбался.

— В таком случае я настаиваю, чтобы меня вы тоже отвезли, — объявил он. И попытался было взобраться в повозку.

Кэп пошарил под курткой, а когда извлек руку, то она сжимала громадный пистолет.

— А ну прочь! — взревел он. — Мистер, вы имеете дело с почтой Соединенных Штатов, а с правительством шутки не шутят, ясно? А теперь слезайте, пока я не вышиб вам мозги и не расшвырял их по дороге!

Кузен Осборн насупился, но от повозки по-быстрому отошел. Посмотрел на меня — и пожал плечами.

— Ты совершаешь большую ошибку, Вилли, — говорит.

Я к нему даже не обернулся.

— Но-о-о, пошла! — крикнул Кэп, и мы покатили по дороге. Колеса крутились все быстрее и быстрее, и очень скоро ферма исчезла из виду. Кэп убрал пистолет и потрепал меня по плечу.

— Да не дрожи ты так, Вилли, — говорит. — Ты в безопасности. Бояться нечего. Через часок уже и в городе будем. А теперь устраивайся поудобнее и расскажи старику Кэпу, что случилось-то.

Ну я и выложил все как есть. Долго рассказывал. А повозка между тем все ехала и ехала через лес. Я и глазом не успел моргнуть, как вокруг почти стемнело. Солнце прокралось вниз и спряталось за холмами. По обе стороны от дороги из глубин леса расползалась тьма, деревья зашелестели, зашептались с громадными тенями, что скользили за нами по пятам.

Лошадка бежала себе вперед, только копыта цокали, но очень скоро издалека послышались и другие звуки. Может, гром, а может, и еще чего. Ну да дело шло к ночи, а ночь надвигалась не простая — ночь Хеллоуина!

Теперь дорога вела через холмы: поди разгляди, куда уведет следующий поворот. В придачу быстро сгущалась мгла.

— Похоже, гроза надвигается, — отметил Кэп, запрокинув голову к небу. — Вон и гром гремит.

— Барабаны, — поправил я.

— Барабаны?

— По ночам в холмах барабаны рокочут, — объяснил я. — Я вот их весь месяц слышал. «Энти самые» к шабашу готовятся.

— К шабашу? — Кэп окинул меня внимательным взглядом. — И где ж ты слыхал про шабаш?

Тогда я ему и все остальное выложил. Все как есть. Он не произнес ни слова, но очень скоро и отвечать стало невозможно, потому что гроза нас настигла: со всех сторон загромыхал гром, ливень обрушился и на повозку, и на дорогу — словом, куда ни глянь. Снаружи царила кромешная тьма; только при вспышках молнии и можно было разглядеть хоть что-нибудь. А чтобы Кэп меня расслышал, мне приходилось орать во весь голос — орать про тех тварей, что сцапали дядю Фреда, а потом вернулись за тетей Люси, про тварей, что увели нашу скотину, а потом прислали за мной кузена Осборна. И про то, что я слышал в лесу, я тоже прокричал.

В свете молний я видел выражение лица Кэпа. Он не улыбался и не хмурился — видно было, он мне верит. А еще я заметил, что он снова вытащил пистолет, а поводья держит в одной руке, хотя неслись мы сломя голову. Коняга до того перепугалась, что ее и подхлестывать не приходилось.

Старая колымага моталась из стороны в сторону и подскакивала на ухабах, дождь со свистом летел по ветру, все вместе казалось каким-то жутким кошмаром, вот только происходило наяву. Еще как наяву — особенно когда я орал Кэпу Притчетту про то свое приключение в лесу.

— Шоггот, — прокричал я. — Что такое шоггот?

Кэп ухватил меня за руку — и тут вспыхнула молния, и я ясно увидел его лицо с отвисшей челюстью. Но глядел он не на меня. Глядел он на дорогу — и на то, что маячило впереди нас.

Деревья вроде как сходились вплотную и нависали над следующим поворотом, и в черноте казалось, будто они ожили — двигаются, клонятся, выгибаются, пытаясь преградить нам путь. Снова вспыхнула молния, и я отчетливо разглядел и стволы, и еще кое-что.

Нечто черное на дороге — нечто, но не дерево. Черная громада засела и ждет — и руки-щупальца извиваются, тянутся к нам.

— Шоггот! — завопил Кэп.

Но я его с трудом расслышал: грохотал гром, а тут еще и коняга заржала что есть мочи, повозка резко дернулась вбок, лошадь встала на дыбы — и мы едва не сшиблись с черной массой. Потянуло невыносимым смрадом, Кэп прицелился и спустил курок; звук выстрела едва не заглушил раскаты грома — и грохот от нашего столкновения.

Все случилось в единый миг. Прогремел гром, лошадь завалилась на бок, грянул выстрел, повозка подпрыгнула, нас здорово тряхнуло. Кэп, должно быть, поводья намотал на руку, потому что когда коняга рухнула и повозка перевернулась, он вылетел через передок головой вперед и врезался прямо в извивающуюся кучу малу — то были лошадь и черная тварь, ее схватившая. Я почувствовал, что падаю в темноту, и приземлился в месиво из дорожной грязи и щебенки.

Громыхнул гром, раздался визг, и послышался новый звук, тот самый, что я слышал только единожды, в лесах, — этакое тягучее гудение, похожее на голос.

Вот почему я ни разу не обернулся. Вот почему я, приземлившись, даже не задумался о том, что ушибся, — просто вскочил и кинулся бежать сломя голову по дороге, сквозь грозу и тьму, а деревья извивались, корчились, трясли кронами, указывали на меня ветками — и хохотали.

Перекрывая гром, послышался конский визг, а потом заорал Кэп, но я так и не оглянулся. Молния то вспыхивала, то гасла, теперь я бежал между деревьями, потому что дорога превратилась в размытую грязь и так и норовила меня опрокинуть — ноги то и дело вязли. Потом стал кричать и я, но из-за грома я сам себя не слышал. И не только грома. Ибо вновь зарокотали барабаны.

Нежданно-негаданно я вырвался из-под сени леса и оказался в холмах. Я помчался вверх по склону, а барабанная дробь делалась все громче, и очень скоро я снова обрел способность видеть — и не урывками, при вспышках молний. Потому что на гребне горели костры, и барабанный рокот доносился точнехонько оттуда.

В этой какофонии звуков — в визге ветра, и хохоте деревьев, и глухом перестуке барабанов я сбился с дороги. Но остановился я вовремя. Так и прирос к месту, когда отчетливо различил костры: под проливным дождем плясало алое и зеленое пламя.

Я увидел здоровенный белый камень в самом центре расчищенной площадки на вершине холма. Повсюду вокруг полыхали ало-зеленые огни, и позади камня — тоже, так что на фоне пламени все выделялось очень четко.

Вокруг олтаря стояли люди — старики с длинными седыми бородами и морщинистыми лицами — и бросали в огонь какую-то зловонную дрянь, чтобы пламя окрасилось в алый и зеленый цвета. А еще у них в руках были ножи. Жрецы истошно вопили и голосили, перекрывая шум грозы. А на заднем плане их приспешники, усевшись на корточках, били в барабаны.

Очень скоро вверх по холму поднялись новые действующие лица: двое мужчин пригнали скотину. Нашу скотину, между прочим. Они подвели коров к самому алтарю, и жрецы с ножами перерезали животинам глотки.

Все это я видел ясно, как на ладони, при вспышках молний и в свете костров. Сам я вжался в землю, чтоб не заметили.

Но очень скоро перестало быть видно хоть что-нибудь — из-за той пахучей дряни, которую бросали в огонь. Над кострами заклубился густой черный дым. Когда же дым поплыл по ветру, люди стали петь и молиться громче.

Слов я не слышал, но звучало заклинание примерно так же, как то, что мне некогда довелось услышать в лесах. Я почти ничего не видел, но и без того знал, что именно вот-вот произойдет. Те двое, которые пригнали скотину, спустились вниз по другому склону холма, а когда поднялись, то привели новую добычу для жратвоприношения. Дым мешал мне разглядеть все в подробностях, но на сей раз это были не четвероногие, а двуногие. Возможно, мне и удалось бы рассмотреть их получше, да только я уткнулся лицом в землю, когда их приволокли к белому олтарю и пустили в ход ножи, а огонь и дым взметнулись в воздух с новой силой, и зарокотали барабаны, и вновь полился тягучий напев, и все стали громко призывать кого-то, кто дожидался с другой стороны холма.

Земля затряслась. Бушевала гроза — тут тебе и гром, и молния, и огонь, и дым, и распевный речитатив, — и я напугался до полусмерти, но в одном поклянусь как на духу: земля и впрямь затряслась. Земля содрогалась, вспучивалась, а они все призывали кого-то — и спустя минуту-другую этот «кто-то» явился.

Оно всползло вверх по склону холма — к олтарю и к месту жратвоприношения. То было черное чудище из моих снов — черный сгусток щупалец и отростков, липкая, слизистая, желеобразная древовидная тварь из чащи леса. Она доползла до места — и рывком встала, приподнялась, опираясь на копыта, и рты, и извивающиеся руки. Люди поклонились и отошли назад, а тварь подобралась к олтарю, на котором что-то лежало — оно извивалось и корчилось, говорю я вам, корчилось и кричало в голос.

Черная тварь вроде как нависла над олтарем, а затем прянула вниз — и, перекрывая визг, послышалось знакомое низкое гудение. Я смотрел на это не дольше минуты, но и за это время черная тварь начала разбухать и расти.

Тут-то я и сломался. В голове осталась единственная мысль: бежать! И гори все синим пламенем! Я вскочил и помчался, помчался без оглядки, сломя голову, вопя что было мочи, не заботясь о том, кто меня услышит.

Так я несся не чуя ног, крича во все горло, сквозь чащу, сквозь грозу, лишь бы подальше от проклятого холма и олтаря, и вдруг понял, где я: я снова вернулся на ферму.

Да, именно это я и сделал: описал круг и возвратился назад. Но я так устал, что уже ни шагу не мог ступить — и ночевать под проливным дождем тоже не мог. Нырнул я под крышу. Запер дверь и рухнул прямо на пол, измотанный до полусмерти этакой пробежкой. Даже на слезы сил уже не осталось.

Но спустя какое-то время я встал, отыскал молоток и гвозди и доски дяди Фреда — те, что не пошли на растопку.

Сперва я заколотил дверь, а потом забил все окна. Все до одного! Не один час вкалывал, несмотря на усталость. Когда же я наконец закончил, гроза прекратилась, все стихло. Стихло настолько, что я рухнул на диван и заснул.

Проснулся я пару часов спустя. Был белый день. В трещины просачивались солнечные лучи. Судя по тому, как высоко поднялось солнце, я понял: полдень давно миновал. Я проспал как убитый все утро, и ровным счетом ничего не случилось.

Так что я прикинул, может, стоит выбраться наружу и дотопать пешком до города, как я вчера и собирался.

Но я здорово ошибся.

Не успел я вытащить первый гвоздь, как услышал голос. Голос кузена Осборна, кого ж еще. Ну то есть того парня, который назвался кузеном Осборном.

Он зашел на двор и ну кричать: «Вилли!» — да только я молчок. Потом он подергал дверь, проверил окна. Принялся стучать почем зря, выругался. Дурной знак.

Дальше — хуже: он забормотал что-то неразборчиво. Значит, не один он там.

Я опасливо выглянул в щелку, но он уже ушел за дом, так что я не увидел ни его самого, ни его спутников.

Наверное, оно и к лучшему, потому что, если я прав, лучше бы мне их не видеть. Слышать — и то паршиво.

До чего ж паршиво — слышать это глухое карканье, а потом — снова Осборн, а потом — опять его собеседник загундосил.

И еще это гнусное зловоние: точно так же пахла зеленая слизь в лесу и вокруг колодца.

Ах да, колодец — они пошли к дальнему колодцу. А кузен Осборн сказал что-то вроде: «Дождемся темноты. Если найдете врата, то мы сможем воспользоваться колодцем. Ищите врата».

Теперь-то я знаю, что он имел в виду. Колодец — это, должно быть, что-то вроде входа под землю — туда, где живут друиды. И — черная тварь.

А теперь они на заднем дворе — все ищут чего-то.

Я уже долго сижу и пишу — день клонится к вечеру. Всмотрелся в щель, вижу: снова темнеет.

Тогда-то они и придут за мной — в темноте.

Взломают дверь или выбьют окна, войдут и утащат меня. Утащат вниз, в колодец, в черные укрывища, где живут шогготы. Там, внизу, под холмами, небось целый мир — там они прячутся и только и ждут, чтобы вылезти наружу за новыми жратвоприношениями, за свежей кровушкой. Не хотят они, чтобы тут люди селились — вот разве только для жратвоприношений.

Я-то видел, что эта черная тварь делала на олтаре. И знаю, что будет со мной.

Может, домашние уже хватились настоящего кузена Осборна и послали кого-нибудь выяснить, что с ним случилось. Может, в городе заметят, что Кэп Притчетт пропал, и организуют поиски. Может, придут сюда и найдут меня. Вот только если они не поторопятся, будет слишком поздно.

Вот почему я это пишу. Все это чистая правда, вот вам крест, от слова и до слова. А если кто-нибудь отыщет эту тетрадь в потайном месте — пусть пойдет заглянет в колодец. В старый колодец, который на задворках.

Помните, что я рассказал про «энтих самых». Засыпьте колодец и осушите болота. Меня искать без толку — если здесь меня не будет.

Эх, если б я только не перепугался до полусмерти! Я даже не столько за себя боюсь, сколько за других. За людей, которые, чего доброго, придут после меня и поселятся здесь, и случится то же самое — или даже похуже.

Вы должны мне поверить! Если не верите — ступайте в леса. Ступайте на холм. На тот самый холм, где они жратвоприношение устроили. Дождь, верно, смыл и кровавые пятна, и следы. И кострища, верно, аккуратно засыпаны. Но олтарный камень наверняка там, никуда не делся. А если так, то вы своими глазами убедитесь: я правду говорю. На камне должны быть здоровенные такие круглые пятна. Круглые пятна фута в два в ширину.

До сих пор я об этом не рассказывал. И только сейчас решился оглянуться назад. Увидел как наяву здоровущую черную тварь, ну которая шоггот. Вспомнил, как она разбухала и росла. Кажется, я уже упоминал о том, как она умеет менять форму и как увеличивается в размерах. Но вы даже вообразить не в силах ни размеры ее, ни форму, а описать в подробностях у меня язык не поворачивается.

Скажу лишь вот что: вы оглянитесь вокруг! Оглянитесь — и увидите, кто прячется под землей в здешних холмах и только и ждет, чтобы выползти наружу, и попировать всласть, и убить еще кого-нибудь.

Погодите. Вот они идут. Смеркается; я слышу шаги. И другие звуки тоже. Голоса. И не только. Колотят в дверь. Ну конечно — они небось тараном обзавелись, притащили бревно или брус какой. Весь дом так ходуном и ходит. Слышу, кузен Осборн орет что-то, и снова — то же гудение. И — отвратительная вонь, меня от нее наизнанку выворачивает, а через минуту…

Осмотрите олтарь. И вы поймете, о чем я. Приглядитесь к громадным круглым отметинам в два фута шириной по обе стороны олтаря. Здесь громадная черная тварь опиралась о камень.

Отыщите отметины — и вы поймете, что я увидел и чего я боюсь, поймете, что за чудовище вас вот-вот сцапает, если вы не запрете его под землею навеки.

Черные отметины в два фута шириной. Но это не просто пятна.

На самом деле — это отпечатки пальцев!

Дверь уже трещит…

Перевод: С. Лихачёва

2010

Примечания

1

Великая депрессия (1929–1939) — самый большой и длительный спад экономики США, переросший в мировой финансовый кризис. (Здесь и далее примеч. переводчика)

2

Фарнсворт Райт (1888–1940) — американский писатель, редактор. Долгое время проработал в журнале «Weird Tales», отредактировал 179 номеров (с ноября 1924 г. по март 1940 г.).

3

«Мифы Ктулху» — литературная вымышленная вселенная, придуманная американским писателем Говардом Филлипсом Лавкрафтом (1890–1937) и более детально проработанная другими авторами после его смерти.

4

Генри Уайтхед (1882–1932) — американский писатель.

5

Данное эссе опубликовано в 1981 году.

6

Натаниель Готорн (1804–1864) — американский писатель.

7

Новая Англия — регион на северо-востоке США, включающий в себя штаты Коннектикут, Мэн, Массачусетс, Нью-Гэмпшир, Род-Айленд, Вермонт.

8

Рассказ впервые опубликован в журнале «Жуткие истории» («Weird Tales») в сентябре 1935 г.

9

…моими любимыми произведениями стали симфонические мелодии из сюиты «Планеты»… — Симфоническая сюита «Планеты» за авторством английского композитора Густава Холста (1874–1934) построена на традициях европейской астрологии.

10

…что-то тератологически невероятное! — Тератология — раздел медицины, зоологии и ботаники, изучающий аномалии, пороки и уродства человека, животных или растений.

11

Симультанный — (в психологии) (от лат. simul — в одно и то же время) — термин, означающий практическую одновременность протекания каких-либо психических процессов ввиду их свернутости и автоматизированности. Например, симультанным является смысловое восприятие устной речи на родном и иностранном языке переводчиком-синхронистом.

12

Антропомантия — гадание на человеческих внутренностях.

13

Баст — древнеегипетская богиня радости, веселья, любви, женской красоты, плодородия, домашнего очага и кошек, которая изображалась в виде кошки или женщины с головой кошки. В период ранних династий, до одомашнивания кошки, её изображали в виде львицы (Википедия).

14

Роберт Льюис Стивенсон (1850–1894) — английский (шотландский) писатель и поэт. Его повесть «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» увидела свет в 1886 году. — Примечание переводчика.

15

Себе́к — древнеегипетский бог воды и разлива реки Нил, который изображался в виде мужчины с головой крокодила (Википедия).

16

Немези́да — древнегреческая богиня возмездия, карающая за нарушение общественных и нравственных порядков, которая изображалась в виде крылатой женщины. В одной руке она держала предмет надзора (весы, уздечку) или наказания (меч, плеть), а другая рука была согнута у локтя (локоть — мера длины в древние века), что являлось синонимом неизбежной кары (Википедия).

17

Эдвард Лукас Уайт (11 мая 1866 — 30 марта 1934) — американский писатель и поэт.

18

Сэмюэл Тэйлор Кольридж (21 октября 1772 — 25 июля 1834) — английский поэт-романтик, критик и философ, выдающийся представитель «озёрной школы».

19

Гиперестезия (Hyperesthesia) — чрезмерная физическая чувствительность.

20

Нюктофобия — боязнь ночи и темноты.

21

Рассказ написан в соавторстве с Генри Каттнером.

22

Примечание: строки из эпиграфа взяты в переводе Андрея Сергеева. Полный текст поэмы Честертона можно прочитать здесь: https://stanislav-spb.livejournal.com/702.html

23

Каспар Милкуетост (Caspar Milquetoast) — персонаж комиксов, созданный Эйч. Ти. Вебстером для его мультяшной серии «Робкая душа» («The Timid Soul»).

24

Игра слов: «Rara Avis» — «Белая ворона».

25

«Питер Иббетсон» — американский черно-белый драматический фильм, выпущенный в 1935 году, режиссер Генри Хэтэуэй.

26

Сарабанда (исп. zarabanda) — старинный испанский народный танец, исполняется с роялем и струнными инструментами, реже — с духовыми.

27

Рассказ впервые опубликован в журнале «Жуткие истории» («Weird Tales») в сентябре 1950 г.

28

«Нью-Йорк джайентс» («New York Giants») — профессиональный футбольный клуб, выступает в Национальной футбольной лиге. Основан в 1925 г.

29

U.S.О. (United Service Organization) — Объединение зрелищных мероприятий для военнослужащих, организация, оказывающая помощь военнослужащим, особенно за рубежом.

30

…это нарушение пигментации вызвано воздействием радиации в Лос-Аламосе. — В Лос-Аламосе находится Лос-Аламосская национальная лаборатория, занимающаяся секретными разработками по ядерному оружию. Именно там велись работы по Манхэттенскому проекту и были созданы атомные бомбы, сброшенные впоследствии на Хиросиму и Нагасаки.

31

Рассказ впервые опубликован в журнале «Жуткие истории» («Weird Tales») в мае 1951 г.

32

Лейф Эрикссон Счастливый (ок. 970 — ок. 1020) — скандинавский мореплаватель; первым из европейцев посетил Северную Америку за пять столетий до Христофора Колумба. Впоследствии — правитель Гренландии.

Content

Роберт Блох
РАССКАЗЫ
Часть 1

Автобиографическое эссе, которое представляет собой послесловие к книге «Mysteries of the Worm»

Черный лотос

Пришелец со звезд

I

II

Секрет в гробнице

Самоубийство в кабинете

— 1 —

— 2 —

Безликий бог

1

2

3

4

5

Открывающий пути

Темный демон

Кладбищенский ужас

Зловещий поцелуй

Предисловие Роберта М. Прайса

1. Тварь в воде

2. Доктор Ямада наносит визит

3. Три ужасных часа

Куколка

Шорохи в подвале (Выползающий из склепа)

1

2

Выводок Бубастис

Храм Черного Фараона

1

2

3

4

5

Тайна Себека

Глаза мумии

Жуки

Камень колдуна

Темная сделка

I

II

III

IV

V

Невыразимая помолвка

Тень с колокольни

Тетрадь, найденная в заброшенном доме

Примечания