Меган Миранда

Фрагменты прошлого

Посвящается А. и Дж.

Megan Miranda

Fragments of the lost

Перевод с английского Нины Павливой

Оригинальное название: Fragments of the Lost

Text Copyright © 2017 by Megan Miranda Cover Photograph (girl) Copyright

© 2019 by Mike Fearon / Arcangel Images Door image used under license from Shutterstock

Published by arrangement with Rights People, London Опубликовано по согласованию с агентством The Van Lear Agency LLC

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019

Часть первая

Фрагменты

Синяя дверь

Узкая лестница, ведущая на третий этаж, не освещена. И перил на ней нет. Лишь деревянные ступени и стены, оштукатуренные во время давнишнего ремонта мансарды. Дверь наверху закрыта, но из-под нее пробивается тонкая полоска света. Наверное, он не зашторил окно.

Дверь кажется темнее обступающих лестницу стен, но без света и с этого ракурса трудно понять, что она синего цвета. Мы покрасили ее летом, найдя в гараже полупустую банку с краской оттенка «Бурное море».

– Неоднозначный цвет для неоднозначной двери, – пошутил Калеб.

Однако цвет, как оказалось, больше смахивал на джинсу. Мазнув в первый раз кисточкой по двери, Калеб отступил, поморщился и вытер ладонью лоб.

– И чувства этот цвет вызывает тоже неоднозначные.

Над его левым глазом остался синеватый след.

– А мне он нравится, – сказала я.

У самой двери я почти слышу запах свежей краски и ощущаю летний ветерок, доносящийся из распахнутого окна. Мы покрасили всю дверь целиком, и порой при открытии она все еще липнет к косяку. Словно краску на нее нанесли чересчур толстым слоем.

На дверной ручке виднеется пятнышко краски. Провожу большим пальцем по его неровному краю. Почему я раньше его не замечала? Делаю глубокий вдох, пытаясь вспомнить, как выглядит комната за дверью, и внутренне подготовиться к тому, что увижу.

Четыре стены, стенной шкаф. Скошенный потолок, на плоском участке которого висит вентилятор – дребезжащая на высокой скорости штуковина. Встроенные в боковые стены полки. Слева – раздвижная дверь шкафа. На дальней стене единственное окно. Постель застелена зеленым пледом. Справа от меня письменный стол. На нем монитор компьютера, под ним – системный блок. Стены серые, а ковер… коричневый. Наверное. Его цвет колеблется и меняется в моей памяти.

Это просто комната. Такая же, как любая другая. Четыре стены, потолок, вентилятор. Я твержу себе это, прежде чем ступить внутрь. Слова тихо шелестят в голове, пока я стою на верхней ступени, положив ладонь на дверную ручку. Мгновение мне чудится, будто по ту сторону двери раздаются его шаги. Но я знаю, что это невозможно. Воображение рисует нас сидящими на полу друг против друга. Наши ноги переплетены. Он наклоняется ближе. С улыбкой.

Ковер бежевый, вспоминаю я. Когда я толкну дверь, она откроется со скрипом. И в зависимости от времени года внутри будет теплее или холоднее, чем в остальной части дома. Эти детали прочно засели в памяти. Но от этого мне не легче.

Утро субботы

Меня попросила это сделать его мама. Сказала, что подобное не должно ложиться на материнские плечи. По мне, так подобное не должно ложиться и на плечи бывшей подружки, но его мама вытащила козырь, который мне не побить.

– В этой комнате везде ты, Джесса, – объяснила она, имея в виду фотографии.

Ими завешана вся покатая часть серых стен. И на всех снимках либо я обнимаю Калеба за шею, либо он обнимает меня сзади за плечи. Мне невыносимо видеть эти фотографии, но его мама права: я тут везде. Знает ли она о том, что мы расстались? Рассказал ли ей об этом Калеб? Догадалась ли она сама? Судя по выражению лица, с которым она сейчас снизу наблюдает за мной, нерешительно замершей у двери в мансарду, и тону, каким она попросила меня собрать вещи сына, скорее всего, знает.

Мне зябко здесь, наверху. Но в веющем из-за двери холоде нет ничего сверхъестественного. В комнате, бывшей когда-то чердаком, плохая теплоизоляция. Сквозь щели в оконной раме тепло уходит наружу, а внутрь просачивается ноябрьский воздух.

Одежда Калеба так и лежит на полу, брошенная им в тот дождливый день в середине сентября. Постель не заправлена. Монитор компьютера выключен, и с темного экрана на меня смотрит мое собственное искаженное отражение. Стол завален старыми тетрадями с домашней работой и корешками от билетов. И это лишь их малая часть, остальные в шкафу. Калеб бы тоже не хотел, чтобы его вещи собирала мама. В кровати, между матрасом и пружинной сеткой, лежит кое-что, припрятанное от ее глаз. Сердце сжимается, но, ощущая на себе взгляд матери Калеба, я все-таки вхожу в комнату.

Я не знаю, с чего начать. Не знаю, как начать. Если бы Калеб был здесь, он бы сказал: «Просто начни». Ненавижу это. То, как он все отметал, сосредотачиваясь на чем-то одном – на конкретном деле, проблеме или минуте.

Просто забудь…

Просто оставь…

Просто скажи…

Просто подними его валяющуюся у кровати футболку – ту самую, которая была на нем, когда ты в последний раз касалась его.

Просто начни.

Цепочка со стрекозой

Футболка все еще пахнет им. Его мылом. Одеколоном, аромат которого выдавал его, когда он подходил ко мне сзади. Он не успевал обнять меня за талию и коснуться губами щеки, как я уже расплывалась в улыбке. Я не подношу футболку к лицу. Не смею прижать к себе. Я бросаю ее в угол – она будет первой среди кучи других.

Видишь, Калеб? Я начинаю. Я начала.

Под футболкой лежат джинсы. С протертыми коленями и слегка потрепанными краями штанин. Ткань мягка и знакома на ощупь. Затаив дыхание, проверяю карманы. Я знаю, что лежит в одном из них, поэтому должна быть готова. Я не готова. Цепочка шуршит звеньями, холодя мои пальцы. И тут я ощущаю кое-что еще: запечатлевшееся в памяти тепло кожи Калеба, когда я вложила цепочку в его открытую ладонь.

Я сказала: «Пожалуйста, подержи ее».

Я сказала: «Пожалуйста, сбереги».

Он сунул цепочку в карман. Равнодушно. Поскольку все глазели на нас. Чтобы показать, что и не думает больше проявлять заботу. Во всяком случае, по отношению ко мне. Застежка на золотой цепочке сломана – я отдала ее такой. В кармане цепочка сильно запуталась, до узелков. Я надевала ее на каждый забег, хотя подобное не приветствуется. Прятала стрекозку-амулет под спортивную футболку, чтобы во время бега она не болталась. Я надевала ее на удачу. Это было своеобразным ритуалом, а мне сложно избавляться от въевшихся привычек.

Замок сломался на линии старта, когда я, растягиваясь, подняла руки над головой. Раздался неприятный щелчок. А тело и так напряглось в ожидании стартового выстрела. Я осмотрела толпу и нашла взглядом Калеба… Как всегда. Мне даже в голову не пришло, что на забеге ему больше нечего делать. Я этого просто не отразила. Не увидела в этом ничего необычного, охваченная приступом паники из-за порвавшейся цепочки и того, что состязание должно начаться с минуты на минуту.

«Подождите», – молила я, стремглав бросившись к Калебу, пока остальные бегуны занимали свои места.

«Пожалуйста, подержи ее».

«Пожалуйста, сбереги».

Он хмуро уставился на лежавшую в его ладони стрекозу, сжал кулак и убрал руку в правый передний карман своих любимых джинсов. Передернул плечами.

Как бы мне хотелось знать тогда, что я вижу его в последний раз. Я бы сделала все, чтобы запомнить его другим, не таким равнодушным. Он безучастно скользнул взглядом мимо меня, и ветер растрепал его волосы, бросив каштановые пряди на глаза и скрыв от меня их синеву. Эта картина выжжена в моей памяти и постоянно стоит перед внутренним взором.

Он ушел еще до окончания забега, наверное, вспомнив, что ему больше не нужно приходить на состязания ради меня. А возможно, по другой причине. Из-за дождя. Оброненного кем-то слова. Воспоминания. В любом случае, он ушел. Вернулся домой. Бросил джинсы на пол – с моей цепочкой в кармане. Переоделся. Переоделся от и до.

Калеб. Сбереги ее.

* * *

В комнате слишком тихо без него и скошенные стены словно давят. Мне хочется убежать отсюда, но я слышу, как внизу ругается его мама. Она ругается с тем, кого я знаю. Максом. Иногда его голос напоминает мне голос Калеба. Иногда, заслышав его, я не сразу вспоминаю: Калеба больше нет.

– Не надо ей здесь находиться, – говорит он. – Я же сказал, что сам это сделаю.

– Это сделает она, – раздается в ответ.

И я понимаю: это мое наказание.

Потрепанная бейсболка

Я убираю цепочку себе в карман, оставив джинсы на полу. Оглядываю груду коробок, выставленных мамой Калеба у стены возле двери. На дверной ручке висит бейсболка, зажатая сбоку коробками. В остальном комната не тронута, она точно такая, какой была в то мгновение, когда Калеб в последний раз ее покинул.

Я так ясно себе это представляю – то, что происходило в этой комнате тем полднем, – словно находилась тут рядом с ним. В окно стучит дождь, над головой жужжит вентилятор. Калеб переодевается, скидывая на пол футболку и джинсы. Наверное, он спешил, поскольку одежда так и лежит здесь, а он обычно не ленился убирать грязное белье в корзину, которая стоит в трех шагах от его кровати в шкафу. Затем он уходит. На узкой лестнице перепрыгивает разом через пару-тройку ступенек, отталкиваясь ладонями от стен. С Калебом всегда создавалось ощущение, будто он куда-то спешит.

Я представляю, как эта комната навечно остается такой – застывшей во времени, с запертой дверью, к которой никого не подпускает его мама. Вот только его семья уезжает. Уезжает отсюда, уезжает из города. Оставляет все позади. Прошел месяц с похорон, полтора месяца с половодья, почти два месяца с разрыва наших отношений. Но я стою в его комнате, и мне кажется, будто этих двух месяцев не было. Приходится напоминать себе: Калеб не войдет сюда и не спросит, что я здесь делаю.

Я слегка прикрываю дверь, чтобы взять первую коробку и видавшая виды бейсболка Калеба покачивается из стороны в сторону. Она синего цвета с белым логотипом фирмы «Найк». Козырек выгнут, края обтрепались и поблекли, выцвели от соли и солнца. Бейсболка напоминает мне о том, как Калеб повернул в мою сторону лицо в нашу первую встречу позапрошлым летом, на пляже.

Мы с Хейли сидели рядышком на полотенцах, потягивая последнюю холодную газировку из кулера для охлаждения напитков, в котором растаял весь лед. Послеполуденное солнце нещадно жгло обнаженную кожу. На Хейли падала тень от Софи Бартоу – в прошлом году у них был какой-то совместный урок, но я Софи знала плохо. Она забила рядом с собой местечко и, обернувшись, подзывала кого-то к себе. Сначала я увидела Макса. По слухам, этим летом он начал встречаться с Софи. Макс шел, размахивая полотенцем и болтая с Калебом. Увидел поджидавшую его Софи, поймал мой взгляд и помахал рукой. Я помахала в ответ.

Калеб склонил голову набок и что-то ему сказал. По его словам, в тот день он впервые меня увидел и спросил друга, кто я такая. Макс ответил: «Джесса Уитворт. Сестра Джулиана». Макса я знала давным-давно, еще со времен младшей лиги. Они с Джулианом играли в одной команде. Макс же знал меня как младшую сестренку их звездного игрока, которая подсчитывала очки, вела статистику и подносила им спортивные напитки. Я этим занималась, пока не подросла и пока меня все это не достало.

– Привет, Джесса, – поздоровался Макс, сев рядом с Софи.

Калеб же встал прямо передо мной, загородив собой палящее солнце.

– Привет. Я Калеб, – сказал он.

Я знала его – так, как обычно знаешь большинство учеников со своей параллели или годом старше, когда настолько наслышан о ком-то, что создается ощущение, будто ты действительно знаком с этим человеком. А вот тех, кто младше, обычно не замечаешь, как не замечал меня Калеб. Он уселся рядом на мое пляжное полотенце, словно мы с ним давние знакомые, и отпил моей газировки. Меня это покоробило.

– Ты меня не перепутал со своей подружкой? – спросила я, чем здорово насмешила Калеба.

– Нет. Но мы ведь можем подружиться?

Я кивнула. Он наклонился ко мне и прошептал:

– На дух не выношу новую девицу Макса.

Вздрогнув, я отстранилась:

– Что ты делаешь?

– Признаюсь тебе в том, в чем не признавался даже лучшему другу. И я верю, что ты меня не выдашь. Ну как, друзья?

Я фыркнула:

– Тебе хочется газировки?

– Ты даже не представляешь насколько! Помираю от жажды!

Я прищурилась:

– Обменяю ее на солнцезащитный крем. Чую, у меня вот-вот сгорит нос.

– Не любишь солнце?

– Наоборот, обожаю. Но по жестокой прихоти судьбы без крема с высокой степенью защиты мы выносим друг друга не больше получаса. И время у нас, увы, вышло.

Калеб расхохотался, и мне было приятно слышать его смех. Он снял с головы бейсболку, надел ее на меня и поправил козырек. Я заткнула за уши доходившие до плеч волосы, и Калеб убрал пальцами упавшую мне на лицо светлую прядь.

– Так лучше? – спросил он.

Я взглянула на него из-под козырька. На его светло-каштановые волосы, местами выгоревшие почти до белизны, на кожу золотистого оттенка, на изогнутый в улыбке уголок губ. Он выглядел так, будто они с солнцем созданы друг для друга.

Калеб тоже смотрел на меня. Я сделала долгий глоток газировки и протянула напиток ему. Так мы и стали друзьями. И наш круг знакомых соединился по цепочке: от Хейли к Софи, от Софи к Максу, от Макса к Калебу. Прежде чем стать парой, мы еще где-то с месяц просто дружили, но Калеб сразил меня в сердце прямо там, на пляже. Легко и непринужденно, поймав на удочку своим секретом.

Полдень субботы

Из воспоминаний меня вырывает голос Макса.

– Джесса? – зовет он громким шепотом, словно боясь, что его услышат. Наверное, стоит внизу лестницы. Его голос доносится до меня, отражаясь эхом от узких стен.

Слышен звук льющейся воды – мама Калеба либо в ванной, либо моет посуду.

– Ты там нормально? – шепотом кричит он.

Нормально? То, чем я здесь занята, язык не поворачивается назвать «нормальным». Моя ладонь лежит на бейсболке, но мне трудно заставить себя снять ее с дверной ручки. Я боюсь потревожить покой этой комнаты. Если я уберу бейсболку, то все изменится. Атмосфера в комнате. Сама комната.

– Скажи ей, что мне нужен скотч, – отвечаю я. Ничего лучше в голову не пришло. Мне видится Калеб – лежащий на постели и сдерживающий улыбку. Его всегда забавляло, когда я ляпала что-то не то.

Я открываю первую пустую коробку и кладу в нее одежду и бейсболку – когда-то любимые Калебом вещи. В горле стоит ком. Оглядываю комнату: что-нибудь изменилось? Нет, все осталось как прежде. Мы здесь. Калеба больше нет.

Снизу снова доносится голос Макса. Ему отвечает мама Калеба. Скотч мне приносит Макс. Я слышу его неспешные шаги, скрип деревянных ступенек, через которые обычно перепрыгивал Калеб. Макс вытирает подошвы кроссовок о лежащий у входа в комнату коврик.

Мне почти чудится звук щелчка – он раздавался, когда Калеб шлепал ладонью по выключателю, после чего спотыкался о коврик и сломя голову влетал в комнату. Но Макс не включает свет. И не подходит ко мне.

– Я сказал ей, что сделаю это сам, – говорит он, не глядя на меня.

Макс с Калебом друзья, а не братья, но они рассказали мне, как однажды убедили весь класс в обратном. Они совсем не похожи: Макс высок, худощав и черноволос, а у Калеба широкие плечи и светло-каштановые волосы, выгорающие летом на солнце. Однако у них схожая манера речи, словно они учили слова одной роли и с тех пор придерживались единого ритма и темпа. Такой привычкой обзаводятся люди, общающиеся друг с другом долгие годы. Я не обращаю на него внимания, одним махом вываливая в новую коробку содержимое ящика комода. Летнюю одежду Калеба. Весь сезон… месяцы и месяцы жизни… на выброс.

Макс прислоняется к стене позади меня. Я вижу краем глаза его кроссовки, то, как он покачивается на пятках, словно не зная, остаться или уйти.

– Нам не хватало тебя на сборе, – роняет он.

Теперь я замечаю, что волосы у него еще влажны после душа и что он в спортивном костюме. Должно быть, пришел сюда сразу после состязания. Сегодня проходил последний забег сезона. Я пропустила его, как и все остальные, начиная с сентября. Мгновение мне кажется, будто я слышу крики зрителей, присутствующих на утреннем субботнем забеге, слышу аромат покрывающей траву росы, ощущаю циркулирующий в крови адреналин. Инстинктивно коснувшись шеи, вспоминаю: на ней нет цепочки с кулоном. Я наконец вернула их себе, но знаю точно, что никогда больше не надену.

Мое украшение, подобно всем остальным вещам в этой комнате, принадлежит другому времени. Даже погода изменилась. И летняя одежда Калебу никогда уже не понадобится.

– Джесса… – Макс тянется к коробке. – Давай я тебе помогу.

– Она хочет, чтобы это сделала я, – отвечаю я резко, закрываю коробку и протягиваю руку за скотчем. Ставлю коробку между ног и заклеиваю. Повисшую в комнате тишину пронзает звук отматываемого скотча. Я обрезаю клейкую ленту и заклеиваю верх второй полосой, пересекая первую в форме буквы «X». Поднимаю коробку и сую в руки Макса.

– На. Иди скажи ей. Скажи, что я это делаю.

Я пихаю его коробкой, и Макс пятится, отступая назад, словно по инерции. Я тоже могу по инерции продолжать собирать вещи Калеба.

* * *

Сначала я принимаюсь за одежду. С самой сложной частью покончено первым делом – убраны футболка и джинсы, лежавшие на полу, те самые, в которых я все еще представляю себе Калеба. Полагаю, его вещи отдадут в качестве пожертвования, и они в скором времени станут принадлежать кому-то другому. Я каждый год занимаюсь чем-то подобным: подчищаю свой шкаф, освобождая место для одежды нового размера или нового стиля, а также избавляясь от шмоток, которые папа нечаянно испортил в сушилке. Пустота в моем шкафу временна и будет непременно заполнена. Она – символ перемен, происходящих во мне и в погоде.

Легче всего дается опустошение ящиков комода. Одежда в них аккуратно сложена. Она пахнет стиральным порошком, антистатиком и сосновой древесиной. Я ее не разворачиваю и стараюсь не разглядывать. По большей части тут джинсы, штаны цвета хаки и спортивные шорты. Футболки с названиями брендов и музыкальных групп. Носки, майки и боксеры. Я их не разбираю. Мне все равно. Мама Калеба сказала все собрать, я и собираю. Кидаю в коробки, не позволяя себе ни минуты размышлений. Заклеиваю их, расставляю на полу, укладывая одну на другую, и перехожу к следующей, к следующей, к следующей.

В какой-то момент слышу, как открылась и закрылась задняя дверь. Из дома вышел Макс. Я знаю это, потому что подхожу к окну и провожаю его взглядом. Макс с опущенной головой пересекает двор, отодвигает щеколду на калитке и, прежде чем войти к себе во двор, смотрит вверх, на окно в комнате Калеба. Я прячусь за штору, но он успевает меня заметить.

В этот миг я вижу в окне отражение стоящей в дверях мамы Калеба. Резко разворачиваюсь и вжимаюсь спиной в стену возле постели. Веки у женщины покраснели. Она смотрит на коробки, а потом переводит взгляд на меня, замершую у окна. Я жду, что мама Калеба сжалится и отпустит меня, так как она всегда хорошо ко мне относилась – приглашала на ужины, интересовалась моими планами, – но вместо этого она бесстрастным и холодным голосом произносит:

– Подпиши их. – И протягивает мне черный маркер.

Мне остается лишь взять его и кивнуть. Что еще я могу сделать? На стене надо мной продолжают тикать часы. Они идут вперед, жестоко и беспристрастно отсчитывая вереницу мгновений, которые оставляют Калеба все дальше и дальше позади. Мне хочется сказать маме Калеба, что я еще не обедала, что мой брат приехал домой из университета на выходные, что мне очень жаль.

– Я почти закончила с одеждой, – говорю я, поскольку она не уходит, а я не знаю, что еще сказать ей – женщине, которая наверняка винит меня в смерти сына.

И только отвернувшись к шкафу, я слышу ее удаляющиеся вниз по лестнице шаги.

Табличка для «бункера»

Корзина для грязного белья в углу шкафа пуста. Я складываю ее деревянную подставку и расправляю на полу ткань. А прямо под корзиной нахожу деревянную дощечку с веревкой, закрепленной вбитыми по углам гвоздями. На ней вырезано одно слово. Я провожу пальцами по буквам. Скорее всего, эта табличка висела на дверной ручке комнаты Калеба, когда он был младше.

«Бункер», – гласит она. И даже здесь, даже сейчас я не могу сдержать улыбки.

* * *

Впервые я побывала у Калеба дома в прошлом году, в выходной по случаю Дня труда. Днем раньше мне исполнилось шестнадцать. Занятия в школе начинались во вторник, и мы с друзьями наслаждались последними летними деньками. Хейли в этот выходной нужно было уйти пораньше, чтобы закупиться к школе. Ее мама приехала за нами обеими, но Калеб предложил отвезти меня домой позже. Хейли понимающе улыбнулась.

На обратной дороге Макс с Софи ехали с нами на заднем сиденье. Макс страшно спешил – ему нужно было на работу, а Софи оставила свою машину возле его дома. Поэтому сначала мы подвезли Макса. Я тогда впервые увидела их с Калебом дома и очень удивилась. Ребята ходили в мою школу, частную и далеко не дешевую, однако их район говорил о том, что его обитатели вряд ли могут позволить себе отправить детей в частное заведение.

Сам городок считался зажиточным, но дома Макса и Калеба были узенькими и старыми, с прилепившимися друг к дружке крохотными задними дворами. Макс негласно получал бейсбольную стипендию (негласно, потому что школа официально не давала спортивных стипендий, но «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет»[1]). Я знала об этом, поскольку именно мой брат убедил Макса подать документы в нашу школу. Но я не знала, как обстоят дела в семье Калеба.

– Я живу прямо за этим домом, – сказал Калеб, когда Софи с Максом вылезли из машины и вытащили свои пляжные принадлежности. – Зайдешь на минутку? Перекусить чего-нибудь?

Он барабанил пальцами по рулю и, задавая вопрос, не смотрел на меня.

– Почему бы нет, – отозвалась я, и сердце учащенно забилось.

Калеб объехал дом Макса и лихо припарковался возле построенного параллельно с ним маленького кирпичного домика. Я поднялась за ним по бетонным ступеням, держась за шаткий железный поручень. Калеб открыл дверь ключом из связки, на которой висели буквы, составляющие название его любимой команды.

– Мам? – позвал он, распахнув дверь.

Слово эхом пронеслось по узким коридорам. Пол был деревянным, как и лестница, расположенная прямо напротив входной двери. Бросив на пороге сумку, Калеб провел меня через две комнатушки – гостиную с огромным диваном, стоящим напротив телевизора, и столовую с развешанными по стенам семейными фотографиями и деревянным столом с красными подложками под приборы – в кухню. Сначала открыл кладовку, потом холодильник.

– Хм… Вынужден признать, что продуктов у нас с гулькин нос. – Он зажмурился и вытянул вперед руки. – Еда есть в моей комнате, но, клянусь, я не пытаюсь тебя так соблазнить.

Я засмеялась, и Калеб, открыв глаза, смущенно улыбнулся.

– Тогда идем в твою комнату.

Я прошла за ним по узкой лестнице один пролет, затем второй. Переступила порог его комнаты и оглядела встроенные в боковые стены полки, которые и впрямь были заставлены спортивными напитками и разнообразными закусками.

– Добро пожаловать в бункер, – заявил Калеб, обведя комнату рукой.

– Можно? – Я подхватила с нижней полки пакетик драже «Эм-энд-Эмс», прислоненный к стопке книг.

– Конечно, – улыбнулся Калеб.

Я вскрыла пакетик. Удивительно, насколько светло было в комнате, залитой солнечным светом из одного-единственного окна за кроватью.

– Если честно, твоя комната не очень-то похожа на бункер, – заметила я.

Калеб с деланым ужасом схватился за сердце.

– А как же вещественное доказательство номер один? Полки!

– Книжные? – снова огляделась я.

– Не книжные. Люди, жившие тут до нас, стопудово верили в конец света.

Шоколадные драже слегка подтаяли под прямыми солнечными лучами, и мои пальцы окрасились в красный, зеленый и коричневые цвета.

– А ты не веришь в возможный конец света? – спросила я.

– Верю. Ну, то есть, возможно, солнце взорвется или нас сотрет с лица земли какой-нибудь супервирус. Но я не верю, что от конца света может спасти забитый снедью чердак.

– Или все-таки тут была библиотека, – предположила я.

– Да? – Калеб, прищурившись, осмотрел свою комнату. – Есть такая вероятность, спорить не стану. Однако в день переезда я нашел здесь только коробку с хлопьями. Всего одну запечатанную коробку с хлопьями, стоявшую посреди полки. Словно ее просто поленились забрать.

Я опять обвела взглядом комнату, пытаясь представить себе забитые едой стеллажи. Не получилось.

– Прости, Калеб, но я вижу здесь лишь библиотеку.

– Не нахожу ничего клевого в том, чтобы называть свою комнату библиотекой. Не подрывай мой имидж, Джесса Уитворт.

Калеб шагнул ко мне (я этого ждала) и положил ладонь мне на талию (чего я тоже ждала).

– Каюсь, солгал, – признался он. – Я хотел тебя соблазнить.

– Знаю, – ответила я.

Калеб рассмеялся, но затем посерьезнел. Его ладонь обхватила мою щеку, и он шагнул еще ближе, вплотную ко мне. От него пахло солнцезащитным кремом, солью и солнцем. Я ощущала его дыхание и легкую дрожь ладони, когда он наклонился меня поцеловать. Я ответила на поцелуй, обняв Калеба за пояс. Думая о том, что все в нем напоминает мне об океане, и это прекрасно. Его кожа была разгоряченной от солнца, в волосах засохла соль, и я ощущала себя так, будто медленно плыву по течению.

Внизу послышалось топотанье, словно с поводка спустили животное. Калеб прервал поцелуй и отстранился.

– Мама пришла, – сказал он.

О да, каждая девушка мечтает услышать эти слова. Он слетел по ступенькам в своей фирменной манере – той самой, к которой я потом привыкну, но в ту минуту я не обратила на это внимания, судорожно пытаясь придумать подходящее объяснение своему пребыванию в его комнате. «Здравствуйте, я проголодалась, а шоколадные конфеты были наверху». Боже, я это серьезно? Серьезно? Я чуть не навернулась, догоняя Калеба.

– Привет, мам, – сказал он, стоя у подножия лестницы.

Его мама держала в руках бумажный пакет с продуктами, из которого торчал салат-латук. У нее были длинные волосы чернильного оттенка, бледно-розовые губы и зеленые глаза, умело подчеркнутые макияжем. Она перевела взгляд с Калеба на меня – стоящую позади него и помирающую от смущения. По дому бегала, то появляясь, то исчезая из виду, маленькая девчушка – точная копия матери. Она не обращала на нас ни малейшего внимания.

– Это Джесса, – представил меня Калеб.

И больше ничего не добавил. А ведь мог представить меня совершенно по-разному. Прояснить ситуацию, как для мамы, так и для меня.

«Это Джесса, и я ее только что поцеловал».

«Моя подруга, Джесса».

«Сестра Джулиана, Джесса».

– Джесса Уитворт. – Я вышла из-за спины Калеба и протянула руку, словно собираюсь ей что-то продать.

Калеб с улыбкой покачал головой. Его мама опустила продуктовый пакет и взяла мою ладонь в свои руки.

– А, Джесса, – произнесла она таким тоном, будто не раз уже слышала мое имя.

Калеб покраснел. Я тоже.

– Оставайся на ужин, – предложила она. – Мы накупили много еды, а Шон поздно вернется домой.

Я вопросительно взглянула на Калеба. «Останься», – беззвучно попросил он.

– Хорошо. Спасибо, миссис… – Я стушевалась. Фамилия Калеба – Эверс. Но его мама повторно вышла замуж. Я понятия не имела, как ее называть.

– Ив, – сказала она. – Меня зовут Ив. А это… – кивок в сторону девчушки, повисшей у Калеба на поясе, – …Мия.

* * *

Дом без Калеба кажется намного больше. Как они тут вдвоем – Мия и Ив? Отчим Калеба Шон покинул их первым, а теперь нет и Калеба. Этот дом был построен для четверых. На первом этаже – спальня родителей, кухня, гостиная и столовая. На втором – комната Мии, еще одна спальня (видимо, предназначавшаяся для Калеба) и ванная. Узкая деревянная лестница ведет на чердак, уж точно не служивший раньше спальней. «Бункер», – шепотом вырывается у меня.

Я пытаюсь представить эту комнату такой, какой ее впервые увидел Калеб. Голые стены и пол, одинокая коробка с хлопьями на полке. Почти кладовка. Единственное отличие – шкаф. В кладовках не бывает шкафов. Я как-то сказала об этом Калебу. «Зато они бывают в бункерах», – ответил он.

Я стараюсь удержать в сердце звук его голоса, запечатлеть в голове его слова, но чувствую, как они потихоньку ускользают. Теряются в дымке памяти. При Калебе дом был полон жизни. Внизу громко работал телевизор, на втором этаже топотала Мия, на чердаке слушал музыку Калеб. Я бы рассказала ему сейчас о тишине. О том, как она способна заполонить собой комнату, просочиться в каждый ее уголок, воцариться в ней навсегда. О том, как она душит, вытесняя из памяти его голос. Я бы рассказала ему, как всю первую неделю звонила на его мобильный (пока карту не заблокировали), чтобы услышать его голос на автоответчике, потому что ощущала давящую тишину. Все воспоминания о нем ускользают сквозь идущую трещинами память, унося с собой и меня.

Серый костюм в полоску

Я кладу дощечку в другую коробку, предназначенную для его личных вещей. Калеб сам смастерил табличку, и, возможно, мама или сестренка захотят ее сохранить. А сама возвращаюсь к разбору одежды.

В шкафу висят поло с горизонтальными полосами – школьная униформа Калеба. Школа не притесняет учеников в плане одежды. Брюки у парней могут быть черные, синие и цвета хаки. Верх любой, но обязательно с воротником. Вот ребята и одеваются кто во что горазд: в обтягивающие стильные поло, свободные спортивные поло, безрукавки поверх белых консервативных рубашек. У девушек тоже немаленький выбор в одежде. Нам разрешается носить платья, юбки и бриджи.

В нашей школе все на порядок круче, чем в других. Шкаф хранит в себе образ школьного Калеба. Комод – его непринужденный прикид. В его школьном шкафчике всегда лежали футболка и джинсы, в которые он переодевался после трех часов дня. В пакете на молнии в углу шкафа висит костюм. Калеб надевал его в прошлом октябре на школьный бал.

Я касаюсь пальцами холодной молнии, но не расстегиваю ее. Тем вечером, когда я одобрительно провела ладонями по облаченным в пиджак рукам Калеба, он сказал мне, что этот костюм – отцовский. Тогда я взглянула на него по-новому. Папа Калеба умер. Калеб вырос и возмужал без него, и вот настало время, когда костюм отца стал ему в пору. Я сочувствовала утрате Калеба, но порой забывала о его горе, так как при мне в его жизни всегда присутствовал Шон. Короткое признание Калеба еще больше сблизило нас. Он позволил мне увидеть частичку своего прошлого.

Я кидаю пакет на постель. Он размером почти с человеческий рост, и меня вдруг переклинивает. Мне кажется, что я найду в нем не костюм, а что-то другое. Руки чешутся от нетерпения. Я расстегиваю молнию. В нос дает крахмалом – значит, костюм сдавали в химчистку. Я не вынимаю его, поскольку он сложен идеально, аккуратно и так, как того желал Калеб. Он хранит собственную историю, подобно любой фамильной вещи. Я скольжу пальцами по костюмной ткани. Закрываю глаза и «вижу» Калеба, вытянувшего руки на пороге моего дома и позволяющего мне точно так же погладить ткань костюма. Серого, в тонкую полоску. Старомодного.

– Ну ничего себе! Ты только посмотри на себя, – восхитилась я.

Калеб промолчал – позади маячил мой брат в ожидании своих товарищей по команде и их девушек, чтобы отправиться на бал всем вместе. Мама сфотографировала нас: Калеб обнимал меня одной рукой, а галстук у него был в тон моему небесно-голубому платью и его глазам. Я представила Калеба брату, и они обменялись в гостиной неловким рукопожатием, хотя наверняка уже были знакомы – уж во всяком случае, наслышаны друг о друге.

– Пока, мам, – крикнула я и потянула Калеба за руку.

Мы оба улыбались. Все это для нас было в новинку, и мы ужасно хотели остаться наедине.

– Увидимся, Джесса, – бросил мне в спину Джулиан, и его слова прозвучали предупреждением.

Парни на балу как на подбор оделись в однотонные черные или темно-серые костюмы, и Калеб среди них выделялся. Цвет костюма подчеркивал его голубые глаза и стройную фигуру. Я помню ощущение ткани под пальцами, когда прильнула к нему, тепло его ладоней на своей спине, движение наших тел под музыку. Тот вечер остался в памяти буйством цвета и смеха.

Танцевальным залом на балу служила школьная столовая. В ее большие окна, занимавшие целую стену, заглядывала полная луна. В бальных нарядах мы будто стали совсем другими людьми, и место, где мы обедали каждый будний день, тоже преобразилось.

Я отгоняю мысли о пиджаке, небрежно брошенном на заднее сиденье автомобиля. О развязанном галстуке в цвет моего платья без бретелек. О том, как мои пальцы расстегивали пуговицы на белой рубашке. О ладонях Калеба на моих обнаженных плечах во время нашего поцелуя. О том, как после поцелуя он сказал: «Вот те раз, Джесса Уитворт. Похоже, я в тебя влюблен». Он частенько говорил «вот те раз» или «ну и ну», когда хотел, чтобы его слова прозвучали шутливо.

На следующее утро за завтраком Джулиан меня предупредил:

– Держи ухо востро с этим парнем, Джесса. Он старше тебя.

– Всего на год, – возразила я, и брат посмотрел на меня так, словно напрочь упустил из виду то, что я уже не ребенок, играющий в переодевалки и поющий под караоке в своей спальне. – К тому же он друг Макса.

Я знала Макса с начальной школы – так же, как знала большую часть ребят из бейсбольной команды брата. Они просто присутствовали в моей жизни. А я – в их. Когда я перешла в среднюю школу, целая орава парней уже знала, что я – сестра Джулиана, Джесса. Калеб был исключением. Макс с Калебом были на год старше меня, а Джулиан на год старше них. В отличие от меня, с девятого класса занимавшейся бегом, Макс начал бегать только в этом году, чтобы быть в хорошей форме к началу бейсбольного сезона. В лето нашей с Калебом встречи Джулиан перешел в двенадцатый класс, Макс с Калебом – в одиннадцатый, я – в десятый.

– Макса я бы тоже для тебя не выбрал, – проворчал брат.

– В таком случае мне повезло, что выбираешь не ты.

Джулиан постепенно оттаял, насколько это было для него возможно. Он не вмешивался в наши отношения и при встрече с Калебом смотрел на него с легким удивлением, словно у него каждый раз вылетало из головы, что мы с ним встречаемся.

* * *

Я застегиваю пакет, складываю его пополам и осторожно укладываю в коробку поверх поло. Закрывая верх коробки, отвожу взгляд. Голубое платье с прошлогоднего школьного бала нетронутым висит в моем шкафу в полиэтиленовом пакете из химчистки. В этом году я не пошла на бал. Он проходил в прошлом месяце, в ясный и свежий субботний вечер. На платье, купленном мной на бал в конце лета (Хейли сняла его с вешалки и с сияющими глазами протянула мне: «Ты должна взять его, Джесса. Оно потрясающее. И идеально тебе подходит»), все еще висит бирка.

Я купила это платье, потому что оно продавалось со скидкой и потому что я оптимистка. Но я обманывала саму себя. Пыталась вернуть то, что уже было утеряно между нами.

Расстроенная гитара

Когда я выгребаю из шкафа остальную одежду Калеба, раздается глухой стук о заднюю стенку и тихое, звенящее гудение. Я сдвигаю в сторону вешалки и нахожу гитару. Она прислонена к стенке между сдутым футбольным мячом и сложенным запасным одеялом, на котором собралась пыль. Я хватаю гитару за гриф, задевая пальцами струны, и тишину пустой комнаты прорезает резкий натянутый звук. Пальцы сами собой пробегаются по разлаженным струнам, и приходит новое воспоминание.

* * *

Стоял ноябрь. Только-только закончилась сдача экзаменов, проходивших утром. Те, кому предстояло сдавать экзамены еще и днем, пошли в школьную библиотеку, а освободившиеся ребята или отправились обедать в столовую, или разошлись по кружкам. Мы решили позаниматься у Калеба.

– У меня дома никого, – сказал он.

Мия училась в третьем классе, Ив подрабатывала в агентстве недвижимости, а Шон в зависимости от проектов работал то в ночные, то в дневные смены. Из компьютерных колонок лилась музыка – похоже, Калебу она помогала сосредоточиться, а меня, наоборот, отвлекала. Я сидела за письменным столом, опустив тетради по математике на колени, и вращалась под музыку на компьютерном кресле. Калеб, лежа на кровати, читал записи по физике. Я не занималась, а смотрела на его отражение на мониторе, поэтому сразу заметила, как он внезапно напрягся. Он потянулся рукой к столу, прикрутил звук в колонках и нахмурился.

– Ты чего? – спросила я, но тут и сама услышала то, что его потревожило. Медленные шаги на лестнице.

Глаза Калеба широко раскрылись. Он положил ладони мне на плечи и мягко подтолкнул меня к шкафу.

– Тсс, – шикнул он.

Меня поглотила темнота, вокруг сомкнулись рубашки. В узкой полоске света мелькнуло бледное лицо Калеба, затем он плотно прикрыл дверцу шкафа. Я постаралась дышать потише, чтобы не выдать себя лишним звуком.

– Калеб? – Дверь в комнату со скрипом приоткрылась, и кто-то вошел. – Мне показалось, я тут кого-то услышал. – Голос у Шона был низким и хриплым. Прокуренным. Хотя я никогда не чувствовала в их доме запаха сигарет.

– Ага. Меня.

– Ты разве не должен быть сейчас в школе? – прозвучали обвинительные нотки.

– У нас экзаменационная неделя. Я готовлюсь к тестам. – Голос Калеба изменился под стать голосу Шона. – А ты что делаешь дома?

Раздался шелест – что-то взяли и положили на место.

– Мы сегодня рано закончили. Учишь физику?

Шон, наверное, брал с кровати учебник Калеба. Послышалось легкое позвякивание, когда он шагнул ближе к шкафу: звякнула его цепочка от карманных часов, прикрепленная к ременной петле.

– Или бездельничаешь? Мне бы не помешала твоя помощь. Нужно оттащить кое-что из гаража в пункт переработки.

Повисло молчание. Казалось, воздух дрожит от напряжения. Я задержала дыхание, уверенная, что в наступившей тишине меня запросто можно почувствовать. Так, как чувствуешь присутствие другого человека, не видя его. Я – лишь шорох в стенах, лишь тень в шкафу. Не смотрит ли сейчас Шон под закрытую дверцу шкафа?

– Знаешь, – заговорил наконец Калеб, – а пойду-ка я лучше в библиотеку.

Шон издал звук, похожий на смешок. Я не видела позу и выражение его лица в этот момент, поэтому мне трудно было понять, смех это или нет. Что-то уперлось мне в спину, и я вздрогнула. Показалось, это чья-то рука. Я потянулась за спину и схватила помеху. Пальцы коснулись струн, и я сжала ладонь на грифе, чтобы они не зазвенели. Гитара в шкафу? Интересно. Понятия не имела, что Калеб умеет играть на этом инструменте.

Я замерла с гитарой в руке, слушая удаляющиеся шаги Шона. Калеб не сдвинулся с места, пока где-то под нами не закрылась дверь. Затем он открыл дверцу шкафа, и я раздраженно оттолкнула его рукой. Он засмеялся, потирая якобы ушибленное плечо.

– Не знала, что меня нужно прятать, – с досадой заметила я.

– Поверь мне, так было проще от него избавиться.

Я закатила глаза.

– Ты полон секретов, Калеб. Умеешь играть на гитаре?

Увидев инструмент в моей руке, он снова рассмеялся.

– Едва ли. Мне ее в детстве подарили бабушка с дедушкой. Я не умею на ней играть.

– Совсем?

– Ага.

Я взглянула на гитару. Ее бока покрывал толстый слой пыли, на колках клочками висела паутина. Я смахнула пыль с паутиной и повесила на себя гитару, перекинув ремень через плечо. Потом положила пальцы на струны и извлекла аккорд, который знала лучше всего. Которому давным-давно меня научил папа.

– Ты что, умеешь играть на гитаре? – На лице Калеба отразилась смесь удивления и восторга.

– Не особо. Но, видимо, знакома с ней получше тебя.

Я попробовала другой аккорд, с улыбкой вспоминая базовые баррэ[2]. В средней школе я брала уроки игры на гитаре. Гитара была расстроена, но ноты звучали знакомо.

– Чего еще я не знаю о тебе, Джесса Уитворт? – прошептал Калеб, нагнувшись ко мне.

Мы находились на той стадии отношений, когда все самое важное друг о друге известно, но порой случается какая-то мелочь, и ты понимаешь, как много предстоит еще узнать и обнаружить.

– Для начала то, – я зажала ладонью струны, и в комнате воцарилась тишина, – что мне не нравится прятаться в шкафах.

Откинув голову, Калеб расхохотался. Он сам не ожидал от себя столь громкого смеха и резко оборвал его, метнув взгляд на лестницу.

– Заметано, – сказал он. – Но если ты не хочешь опять там оказаться, то нам лучше убраться отсюда до возвращения Шона.

Я спустила с плеча ремень гитары и протянула ее Калебу. Он поставил инструмент на место, задвинув в глубину шкафа.

– Как можно, имея гитару, не научиться на ней играть? – проворчала я.

– Если хочешь, научи меня этому сама, – ответил Калеб. Бросил на меня взгляд через плечо и жестом показал следовать за ним.

Мы тихонько спустились по лестнице. Осторожно выглядывая из-за углов, добрались до входной двери, вышли на улицу и, сев в машину Калеба, куда-то поехали. Не помню куда.

* * *

Я прижимаю гитару к бедру. Калеб больше ни разу не просил меня обучить его игре на ней. И сама я не упоминала об этом. Почти год прошел, а она так и простояла на своем прежнем месте – нетронутой, ненастроенной. Я провожу пальцами по струнам и тут же зажимаю их рукой, заглушая звук. Бережно прислоняю гитару к стене у двери – в коробку она не поместится. Это недешевый инструмент, и, возможно, мама Калеба захочет ее продать. До меня наконец дошел смысл разбора вещей в его комнате: нужно разделить их на те, которые родные захотят сохранить себе, и на те, которые они захотят отдать даром или продать.

Я заполнила и подписала коробки: «Рубашки», «Брюки», «Футболки», «Шорты», «Носки». Они выстроились вдоль стены одна на другой, но комната все еще полна вещей. Полна им. Здесь везде Калеб. Сколько времени уйдет на то, чтобы эта комната перестала быть комнатой Калеба? Сколько вещей нужно убрать, чтобы я перестала видеть его в каждом уголке, каждое биение сердца, каждую секунду, отсчитываемую дурацкими тикающими часами? Чтобы я могла вздохнуть полной грудью, не ощущая удушающего чувства.

Наверное, дело в фотографиях. В его глазах. Они везде. Я вспоминаю, как поднималась по этим ступеням в последний раз, как заглядывала в его комнату, когда Калеб был еще с нами. Он подпирал косяк, преграждая мне путь вытянутой рукой. Его тело говорило: «Ты здесь нежеланна». И теперь я здесь – там, где была нежеланна, – и у меня такое ощущение, будто Калеб наблюдает за мной. Наблюдает за тем, как я копаюсь в его вещах, раздербанивая его жизнь на кусочки. В тот день он с бесстрастным лицом бесстрастно спросил: «Что ты здесь делаешь, Джесса?» Сейчас мне снова слышатся эти слова. Они идут от стен. Идут отовсюду.

Наши фото

Я бросаюсь к окну и распахиваю его. От ворвавшегося в дом холодного воздуха перехватывает дыхание. Комната оживает: фотографии колышатся, постукивая о стены, на столе переворачивается лист. Такое ощущение, будто по комнате кружит сам Калеб. Я высовываюсь из окна. Наверное, это выглядит так, словно я пытаюсь сбежать. Словно дом горит, и я спасаюсь от огня или густого дыма. Раньше на окне была сетка. Не знаю, куда она делась.

Я некоторое время слушаю пение птиц, шелест листьев на ветру, двигатель поворачивающего за угол автомобиля, затем закрываю окно. В комнате остается прохлада, но это ненадолго. Скоро воздух начнет теплеть. Затем я принимаюсь за фотографии, снимая их одну за другой. С них на меня смотрит Калеб. С них смотрю на себя я. И это невыносимо. Мучительно видеть нас счастливыми и влюбленными друг в друга. Удивительно, что он не снял наши снимки. Может, просто делал вид, будто ничего не произошло. Может у него не было ни сил, ни времени на то, чтобы полностью стереть меня из своей жизни. А может, он просто привык к этим фотографиям и не замечал их точно так же, как играющую фоном музыку. Или, может – и об этом думать больнее, – он тоже был оптимистом.

Снимая со стены снимки, я замечаю на обратной стороне карандашные надписи, и сердце щемит. В наше время фотографии-то не распечатывают. А тут такое. Это невероятно мило. И от этого болит душа. На одной фотографии мы сидим на пляже. Пока еще друзья, а не возлюбленные. На мне толстенный слой солнцезащитного крема, волосы растрепались, нос облупился, пальцы зарылись в песок. Дело было в августе, в лето нашей встречи, что и подтверждает дата на оборотной стороне снимка. Калеб придвинулся ко мне, вытянул руку с фотоаппаратом и велел мне улыбнуться. На фото я щурюсь на ярком солнце.

«В тот день я уже знал, что мы будем вместе», – сказал он, показывая на эту фотографию на своей стене. Я улыбнулась про себя. Я поняла это раньше. В самый первый день, когда он сел на мое пляжное полотенце и отпил моей газировки. Я ощутила себя достойной мужского внимания, и мое сердце затрепетало. На следующем снимке мы с Калебом перед школьным балом. Его сделала моя мама. И это наше первое фото в качестве влюбленной парочки. Мы сияли улыбками, лучась от радости. Помню, как мне безумно хотелось поскорее сбежать из дома. Казалось, я взорвусь от переполняющих меня эмоций.

Калеб коллекционер… точнее, был им. Он собирал все что ни попадя. Еще чуть-чуть и начал бы коллекционировать газетные вырезки. Он хранил корешки билетов после наших свиданий, старые домашки с оценками, школьные записки. Поэтому проставленные на фотографиях даты не удивляют меня. И все же я ощущаю какую-то отчаянность в том, как с течением времени подписи становятся бледнее, мельче, отодвигаются к углам. Словно Калеб думал, что однажды мы останемся парой лишь в воспоминаниях. Словно чувствовал, что наши отношения постепенно сойдут на нет. Словно пытался удержать ускользающие сквозь пальцы мгновения. Он черкал на обратной стороне дату, липучкой пригвождал фото к серой стене и, отступив, любовался им.

Следующим идет фото с Хэллоуина, на который мы с Хейли из года в год традиционно маскируемся под всем известную парочку близняшек, хотя совершенно не похожи друг на друга (школьные правила обязуют нас придерживаться дресс-кода, поэтому приходится проявлять чудеса изобретательности). Мы прикидываемся близняшками из «Сияния» с тех пор, как Хейли зафанатела от Стивена Кинга. И нам плевать на то, что Хейли на несколько дюймов выше меня, что у нее карие глаза, а у меня – голубые, что она пошла в отцовскую родню из Пуэрто-Рико и у нее очень смуглая кожа, а ко мне даже загар не липнет. В прошлом году Хейли завила свои длинные темные волосы, чтобы они казались короче, а я спрятала свою светлую копну под каштановый парик, и мы обе нацепили сбоку заколки. Мы нашли в комиссионке одинаковые платья и завязали пояса бантами. На фотографии Калеб стоит между нами. На нем плащ, полурасстегнутая синяя рубашка открывает букву «S» – его костюм супермена. (Калеб заявил, что школьный дресс-код не запрещает плащей.)

На следующем снимке запечатлена рождественская вечеринка. Наши с Калебом глаза сияют похлеще окружающих нас огней. На другом фото мы сидим у него в комнате – я тогда проводила больше времени у него дома, чем у себя. Есть снимок с нами и Максом, а также с младшей сестренкой Калеба, сидящей у меня на коленях. На мгновение я замираю с мыслью: оставить фотографии на стенах для нее? Но нет. Я продолжаю двигаться. Продолжаю собирать снимки. Они все ложатся на ковер лицевой стороной вниз, датой вверх – в виде своеобразной кривой развития наших отношений.

На снимках меняется длина моих волос, моя улыбка становится все более расслабленной, мы с Калебом постепенно сближаемся и вот уже привычно держимся за руки. Я снимаю фотографии со стены, одну за другой, переворачиваю и складываю стопочкой. Выкинуть их я не могу. Мама Калеба дала для его личных вещей отдельную коробку. Но я не хочу, чтобы она перебирала наши снимки. Они мои. В этой комнате везде я. Она сама так сказала. Я не могу обрезать фотографии – на моей части снимка останется его рука, на его – моя.

Фотографии заканчиваются задолго до разрыва наших отношений. Снимок с бейсбольной игры. Фото в комнате Калеба: мы сидим на постели, он целует меня в щеку, держа фотоаппарат перед нами, а я смеюсь, морща нос. Фотография из похода. После него мы больше не снимались. Возможно, в какой-то момент Калеб понял, что мы расстанемся. Так же, как в какой-то момент понял, что мы будем вместе. Это понял первым он? Или я? Отчетливо ли он осознал это, или у него в душе, как и у меня, поселилось странное, тревожное чувство, которое пробуждало меня ночами, глодая изнутри?

Я переворачиваю последнюю фотографию – сделанную в походе – и опять вижу дату. Июнь этого года. Пять месяцев назад. Внизу – мое имя. «Джесса Уитворт. Делавэр-Уотер-Гэп». Словно снимок был всего лишь документом для музейного архива. Словно Калеб уже знал, что однажды все эти фотографии будут принадлежать кому-то другому.

Я переворачиваю стопку, собираясь убрать ее к себе в сумку, и вот мы снова вместе, на пляже. Мне хочется спросить его: «Знал ли ты, Калеб? Что всего лишь год спустя тебя не станет, а я буду срывать с твоей стены доказательства наших отношений? Что твоя мама возненавидит меня, Макс перестанет смотреть мне в глаза, а твоя сестренка не скажет мне ни слова, сколько бы я ни пыталась с ней заговорить?»

«Соленая вода помогает держаться на плаву», – сказал ты мне в нашу первую встречу на пляже, когда я призналась, что плохо плаваю. Что мне не нравится ощущать течение в океане. Что меня пронизывает иррациональный страх быть унесенной и никем не найденной.

Ты рассмеялся. Ты рассмеялся, Калеб.

Его очки

Без фотографий стены смотрятся голыми. На них остались лишь кусочки липучки и тикающие над письменным столом часы. Последние представляют собой скорее футбольный сувенир, чем прибор для определения времени, поскольку на них трудно разобрать цифры. Комната выглядит точно так же, как в мое первое посещение, когда я поднялась сюда и Калеб назвал ее «бункером». Кажется, прошла вечность. Кажется, прошел миг. Целый год вместе, запечатленный в фотографиях.

Здесь мы начали отдаляться друг от друга. Здесь Калеб преградил мне дорогу в комнату, изгоняя из своей жизни. Здесь я отвернулась и ушла. Здесь он переоделся, взял ключи и в последний раз вышел из комнаты… Но сейчас мне необходима частичка Калеба. Я хочу найти его здесь, вспомнить таким, каким он был в те мгновения, когда у нас все было хорошо. И я знаю, что ищу. Темно-синий жесткий очечник, обычно лежавший на верхней полке стола. Однако я не нахожу его там. Его нет на привычном месте.

В том, как я бросаюсь на поиски одной-единственной вещи, сквозит какое-то отчаяние. Я ищу простенькие очки Калеба в черной оправе, с линзами, помутневшими из-за частого протирания подолом рубашки. Очки Калеб носил только дома, хотя порой жаловался, что от контактных линз у него устают глаза. Я вот думаю: возможно, в какие-то дни он и контактные линзы не надевал? Возможно, поэтому он что-то во мне не замечал, на что-то не обращал внимания? Мне нравится мысль, что поначалу было именно так. Что из-за близорукости он многого просто не видел.

Калеб ненавидел эти очки. Ненавидел носить их и ненавидел, когда его в них видели. Я застала его в этих очках, придя в «бункер» без предупреждения. Случилось это накануне рождественских каникул. Я запомнила это, поскольку Калеб до последнего дня корпел над рефератом по истории, ворча, что тот портит ему праздничное настроение. Я постучалась, но Калеб сидел в наушниках и не услышал стука. Осторожно приоткрыв дверь, я позвала его по имени – дала время отреагировать на мой приход. Калеб сидел за компьютером с открытым на столе учебником. В очках с толстой оправой, которые придавали ему одновременно и серьезный, и детский вид. Из наушников доносилась тихая музыка.

Он не сразу меня заметил, а когда увидел, развернул кресло и так резко сорвал с лица очки, словно я застукала его за чем-то крайне неловким – к примеру, ведением дневника. В этом мгновение и пришло понимание: я не просто увлечена им. И меня тянет к нему не только из-за его харизмы, улыбки и ощущения, что я желанна. В это мгновение я осознала свои чувства к нему. И чуть не призналась в них, уверенная, что Калебу и так все ясно по потрясенному выражению моего лица. Однако глаза у него заслезились, и он сказал:

– Я сейчас притворяюсь, что вижу тебя, но это не так.

– Ты меня совсем не видишь?

– Ну, я вижу твои очертания. – Он провел рукой в воздухе, изображая контуры моего тела, и у меня по спине пробежала дрожь. – Но не могу сказать, улыбаешься ты сейчас, насмехаешься или неприятно удивлена.

Я сделала шаг к нему.

– А теперь?

– Все еще ничего, – поморщился Калеб.

– Тогда почему бы тебе не вернуть на нос свои моднявые очки?

Он встал с кресла, вытянув ко мне руки, но я отступила в сторону, и он промахнулся. Я захохотала. Калеб обхватил меня за талию и притянул к себе.

– Поймал, – шепнул он, разглядывая мое лицо. Его губы растянулись в широкой улыбке. – Глаза устали от контактных линз. Очки я надеваю только в крайнем случае, – объяснил он.

– Так надень их.

– О нет, нет, нет. Ты не увидишь меня больше в этих очках, пока окончательно и бесповоротно не влюбишься в меня.

Я застыла в его руках, и Калеб, видимо, что-то почувствовал. Возможно, разгадал мои чувства. Его проницательность и недавняя уязвимость покорили меня. Дыхание Калеба коснулось моего лица. Губы нежно прижались к моим. Он не стал выуживать из меня признание и сам ничего не сказал. Отступил, нацепил на нос очки, в которых его глаза казались огромными и сияющими, и вернулся к работе над рефератом. Его признание я услышала позже тем вечером по дороге домой. Было уже темно. В машине работала печка, и я куталась в куртку, натянув на уши шапку.

– Знаешь, я ведь тоже тебя люблю, – произнес Калеб так, словно всю дорогу только и думал над этим. Слова, сказанные тихим голосом, повисли между нами.

– Тоже? – переспросила я.

– Да, тоже, – повторил он.

– Ты нарушил порядок фраз, – с улыбкой заметила я, трепеща всем телом.

– Но это не меняет их сути. – Калеб отстегнул ремень безопасности и наклонился ко мне.

За секунду до того, как его губы коснулись моих, я прошептала ему слова любви. Так, словно первая призналась ему в своих чувствах.

– Я это знал, – ответил он мне. И его улыбка согревала меня, пока я шла до двери своего дома тем зимним холодным вечером.

* * *

Я снова перебираю вещи в верхнем ящике стола, разыскивая очки. Их нет. Осматриваю поверхности комодов и брошенный в угол рюкзак – в нем лежат учебники с последнего учебного дня. Очки – та часть Калеба, которую позволялось видеть лишь мне. А теперь их нет. Они пропали.

Я не слышу шагов Ив на лестнице. Не чувствую ее, стоящую наверху. Не замечаю ее, пока не разворачиваюсь и не встречаюсь с ней глазами.

– Что ты ищешь, Джесса? – спрашивает она. Не грубо, но и не мягко. Ей больше ни к чему проявлять ко мне доброту.

– Я не могу найти его очки.

Но мама Калеба не понимает глубинного смысла моих слов. Не осознает значимость этой вещи. А во мне все еще теплится надежда на то, что происходящее – огромное недоразумение. И очки Калеба тому подтверждение. Они доказывают: мы упускаем что-то из вида. Что-то очевидное. И рано или поздно я в этом разберусь.

Ив не обращает внимания на мой ответ.

– Ты только начала собирать его вещи, – говорит она, и я киваю.

Они могут быть где угодно, подразумевает она. Продолжай собирать тут все, подразумевает она. Однако скоро время субботнего ужина, и меня ждут дома родители. Я объясняю ей это. Ив несколько секунд размышляет и кивает, освобождая меня от наказания.

– Во сколько тебя завтра ждать? – спрашивает она.

Завтра, в воскресенье, столько всего предстоит сделать.

– Утром, – отвечаю я. – Приду, как только проснусь.

Когда я выхожу из комнаты, она закрывает за мной дверь.

* * *

Есть некая тайна, если можно так выразиться, в последнем дне Калеба. Поэтому мать Калеба и винит меня. Поэтому я позволяю ей винить меня и прихожу сюда в надежде узнать правду. Поэтому люди не знают, как себя со мной вести, сочувствовать мне или нет. Эта тайна привязала меня к комнате Калеба. Я надеюсь, что если не сдамся, то наконец-то окончательно все пойму. Потому что я не понимаю. И это мучает меня. Я не получила ответа на один очень важный вопрос. Боюсь, меня так и будет терзать неведение и некая незавершенность. Из-за этого я не смогу спокойно жить дальше. Так и вижу, как десять лет спустя я все еще оглядываюсь назад.

Вопрос заключается в том, куда направлялся Калеб и почему он пришел на мой забег. По привычке, считает одна часть меня. Он забыл, что ему больше не нужно приходить на состязания. Он пришел ради Макса, считает другая. Но факт остается фактом: Калеб сказал матери, что не может присмотреть за сестренкой, поскольку у меня забег. Он всегда приходил на мои соревнования. Оговорился ли Калеб, не привыкнув еще к мысли о нашем разрыве? Или не рассказал пока маме о нем? Надеялся ли он все исправить? Пришел ли по своему желанию, а потом почему-то передумал и ушел?

А может он просто не хотел присматривать за сестрой? Калеб был хорошим братом, и Мия обожала его, но он никогда бы не стал менять свои планы ради матери или Шона. «У Мии и так двое родителей», – как-то сказал он маме в качестве оправдания. Она вздрогнула и отвернулась. Услышала ли она за горечью в голосе сына тоску по отцу?

В общем, он сказал матери, что не сможет присмотреть за сестрой, и пошел на место сбора бегунов. Я увидела его, но почему-то не удивилась. И попросила подержать мой кулон. Прозвучал стартовый выстрел. Заморосил дождь. Лишь к концу забега морось сменилась ливнем. Мы, как и всегда в таких случаях, продолжали бежать. К тому времени в состязании парней уже, наверное, определился победитель.

Дождь не кончался. Когда я пересекла финишную ленту, мокрую и заляпанную грязью, Калеба уже не было. Возможно, он ушел из-за усиливающегося дождя, а не из-за меня. Сначала он вернулся домой. Доказательством этого служит его брошенная на полу одежда, к тому же его машину видел сосед. Мы в это же самое время ждали после забега, когда закончится дождь. Насквозь промокшие тренеры и зрители укрылись в спортивном центре. Пол вестибюля покрыли грязные лужи, влажный воздух пропитался запахом пота. Помню, как прижав ладони к стеклянным дверям, я смотрела на стоящий стеной дождь.

– Мы словно стоим внутри водопада, – сказала Хейли. Ее ладони прижимались к стеклу рядом с моими. Ногти были поочередно покрашены зеленым и черным – цветами нашей школы.

Потом мы уселись по-турецки на линолеуме и начали играть в карты Оливера. Остальные торчали в мобильных, откинувшись на свои спортивные сумки. Макс ритмично стучал по полу карандашами, взятыми у Скайлер, которая делала домашку. Прошел час. Второй. Нас распустили по домам, когда тренеры посчитали, что опасность ливневого паводка миновала и можно садиться за руль.

Пока мы все сидели там, болтая и играя в карты, отстукивая по полу бешеный ритм, пытаясь вспомнить, как найти арктангенс, подремывая… что делал ты, Калеб? Куда ты направлялся? Никто не знает этого наверняка. Но последние твои слова были обо мне. Последнее место, о котором ты сказал матери, было связано со мной. Что повлияло на изменение твоего решения и хода событий? Что побудило тебя вернуться домой и снова куда-то уйти?

Эта тайна не дает мне покоя. Я хочу знать ответ. Меня гложет болезненная надежда: вдруг я что-то обнаружу в этом ящике стола, или найду написанную твоей рукой записку под той книгой, или разгляжу на календаре то, чего там быть не должно, и тогда все станет ясно как день. Тайна откроется. И я почувствую избавление.

Калеб, пожалуйста, мне нужно знать.

Вечер субботы

Что Джулиан дома, видно сразу. Папа готовит его любимый куриный пирог. Мама смотрит телевизор, поставив на кофейный столик корзину для белья и собрав на диване стопку сложенных рубашек брата.

Даже если бы родители не предупредили меня о приезде Джулиана (а они предупреждали об этом каждое утро, тем самым отсчитывая дни), сейчас его присутствие стало бы очевидным. Последние годы в нашей семье все настолько крутилось вокруг бейсбольных игр Джулиана и его расписания, что теперь мы словно и не знаем, как быть, когда он не с нами. Вот родители и пытаются всячески угодить брату, чтобы ему хотелось возвращаться к нам снова и снова. Они стирают его белье. Готовят его любимые блюда. Не лезут к нему.

Когда Джулиан приезжает, в доме царит спокойствие. И я снова нахожу свое место в нашей семье. Без брата внимание родителей приковано только ко мне. И они словно удивляются тому, каким человеком я стала.

– Где ты была? – спрашивает мама вместо приветствия, поскольку раз Джулиан дома, то я должна подстраиваться под семейные посиделки.

– Помогала Ив собирать вещи, – отвечаю я.

– Оу! – печально произносит мама, и на ее лице тоже отражается печаль. Обогнув диван, она кладет ладонь мне на щеку, и я отвожу взгляд, чтобы не смотреть в ее проницательные глаза. – Как она? Не могу поверить, что они решились на это. Что они действительно уезжают.

Я молчу. Да и что на это сказать? Шона нет и Калеба нет. Скоро не будет и Ив с Мией. И ничто больше не будет о них напоминать.

– Мне придется вернуться туда завтра.

Рука мамы напрягается. Проведя пальцами по моим волосам, она замечает:

– Но ты же не повидаешься с братом. Он уезжает завтра вечером.

– Я повидаюсь с ним сегодня.

Мама качает головой.

– Он уйдет сразу после ужина. Бейсбольные дела. О, иди с ним! – И она, повысив голос, зовет: – Джулиан! Ты не возьмешь с собой Джессу?

– Ой, мам, не надо.

Последнее, чего мне хочется – таскаться с Джулианом в качестве его придатка. Там, куда он собрался, будет полно людей, которых я знаю почти всю свою жизнь, и мои одноклассники, которым известно о наших с Калебом отношениях. Два моих мира сольются в один, и я не знаю, кем в нем быть.

– Возьму, – отвечает брат, выйдя из кухни, где вне всякого сомнения помогал папе. Разумеется, Джулиан и готовить умеет. – Я поеду к тренеру, пообщаться с командой.

«Возьму», – сказал он таким тоном, словно я – обуза.

– Боже, Джулиан, не нужно делать мне одолжений. Может, я не хочу никуда идти.

Мама ворчит себе что-то под нос, глядя в экран телевизора и складывая очередную рубашку брата. Джулиан, склонив голову набок, широко улыбается.

– Ты предпочтешь… – Не закончив фразы, он вытягивает руки в стороны, изображая весы. Мол, выбирай, Джесса: вечер с родителями, пристающими к тебе с расспросами, или побег?

– Ладно, – киваю я, и брат смеется. Обожаю его и ругаю себя за это.

* * *

Я в некотором смысле унаследовала машину Джулиана – в том плане, что машина здесь, а брат почти всегда в отъезде. Однако по возвращении домой он напоминает мне о том, что первым владел этим автомобилем. Брат по-хозяйски снимает ключи с крючка в кухне и занимает водительское сиденье. Я молча злюсь. Он заметил вообще мое имя на брелоке (на самом деле там написано «Джессе», и «Е» исправлено несмываемым красным маркером на «А» – Калеб, как и я, не смог найти брелока с моим именем) или то, что водительское сиденье отрегулировано под мой рост, а зеркала повернуты под мой угол зрения?

Пока я с демонстративным недовольством сажусь на пассажирское место, Джулиан, не моргнув и глазом, выправляет под себя высоту и водительского сиденья, и зеркала. Ну хоть радиостанцию не меняет. Дом тренера находится недалеко от кампуса – это старинное здание колониального стиля. Интересно, сколько получают учителя – тренеры по бейсболу? Словно читая мои мысли, Джулиан говорит:

– Миссис Петерс работает в банке.

Подъездную дорожку к дому уже заполонили автомобили, несколько машин припаркованы вдоль тротуара.

– Будешь толкать парням речь об учебе в универе? – спрашиваю я.

Брат пожимает плечами.

– Учителя любят собирать бывших выпускников. Дают шанс ребяткам позадавать вопросы о поступлении, бейсбольных агентах и прочем. – Он несколько нервным движением выключает фары. – Мы здесь ненадолго. Может, заскочим в кинотеатр на обратном пути. Или мороженого купим.

Джулиан произносит это, не отрывая взгляда от лобового стекла.

– Боже, – доходит до меня. – Тебя мама надоумила?

– Нет, я просто подумал…

– Я в порядке, Джулиан.

– Знаю, знаю. Просто…

– Мы расстались, – говорю я, и брат выпрямляется на сиденье. – Мы с Калебом расстались. – Я потеряла не бойфренда. Если бы Калеб оставался моим парнем, я бы знала, как себя вести. Была бы трагической фигурой. И мучила себя, представляя, что у нас с Калебом могло быть, но никогда уже не будет.

– Да, я слышал. И все же…

И все же… Ты прогуляла неделю школьных занятий. Перестала участвовать в забегах. Не встречаешься с друзьями. Привидением ходишь из дома в школу, из школы – домой, застряв в этом безжизненном цикле.

– И все же что? – Пусть скажет это. Разделит со мной этот неловкий момент.

Однако брат не успевает ответить. В окно машины стучит еще один выпускник нашей школы, на год старше Джулиана. Терранс Билсон. Он улыбается во весь рот. Джулиан выскакивает из машины и со смехом обнимает своего бывшего товарища по команде. Потом они направляются к дому, и я иду вслед за ними. Повернувшись ко мне, брат спрашивает:

– Помнишь мою сестру, Джессу?

Улыбка Терранса дрогнула на секунду. Я бы не заметила этого, если бы он не стоял прямо под светом лампы на крыльце.

– Точно, – быстро поправляется он. – Привет, Джесса. Рад видеть тебя.

В доме на длинном обеденном столе расставлена еда. Знакомые ребята из школы кивают мне в знак приветствия и тут же бросаются вилять хвостиками перед Джулианом. Порой в том, чтобы быть его сестрой, есть свои преимущества. Я могу затеряться на заднем фоне, не привлекая к себе ничьего внимания. Вокруг меня гудят разговоры, но я в них не участвую. Беру себе газировку в пластиковом стаканчике, сажусь в кресло с жесткой спинкой, достаю мобильный и делаю занятой вид. Притворяюсь, что читаю сообщения. Как будто в последний месяц мне хоть кто-то писал.

Меня задевает чье-то колено. Решив, что это случайность, я не обращаю внимания и сдвигаю ноги в сторону. Однако чувствую новый толчок коленом. Вскинув взгляд, вижу Макса.

– О, привет, – говорю я, снова уставившись в мобильный. – Мой брат в кухне. Но ты, похоже, не просто так здесь уселся.

Макс никак не отвечает на мою фразу, болтая ногой.

– Сколько ты там пробыла? Когда я уезжал на работу, твоя машина все еще стояла у дома Калеба.

– Угу. Я пробыла там до ужина. – И затем, в наступившей тишине, я ему признаюсь: – Я не могу найти его очки.

Возможно, он тоже в этом что-то увидит? Возможно, тоже этому удивится?

Макс перестает болтать ногой.

– Ты о тех, которые остались у него со средней школы? Черные, с толстой оправой?

Я киваю.

– Давным-давно их не видел. Он их хранил?

– Он их носил.

Макс смеется, а мне становится печально. Значит, этим Калеб поделился только со мной.

– Может, он их в конце концов выбросил? – предполагает Макс.

Он ничего в этом не увидел. Не удивился.

– Завтра снова их поищу, – говорю я и чувствую его взгляд на своем лице.

– Опять пойдешь туда?

Конечно, пойду. Вещи Калеба – это все, что от него осталось. Пусть меня и заставляет собирать их его мама. Меня впервые пригласили вернуться в этом дом после того дня. Это мой последний шанс найти ответы на мучающие меня вопросы и своего рода освобождение. Попробовать разобраться в том, что он делал и куда направлялся. Понять, почему все сложилось именно так.

– У меня, наверное, не меньше недели уйдет на разбор его вещей, – продолжаю я.

– Ты не обязана это делать. Я сам их соберу. Не приезжай туда завтра, и я сам этим займусь, хорошо?

– Макс, не трогай ничего в этой комнате, – серьезно говорю я. Настолько серьезно, что хватаю его за руку.

Все, что там есть, мое. Моя печаль, моя вина и все остальное… Понятия не имела, что испытываю к Калебу такие собственнические чувства. А ведь Макс, вероятно, имеет больше прав на его комнату. И может указать мне на это. Но он этого не делает.

Вместо этого Макс, похоже, вспоминает, что больше не смотрит на меня, а я – что больше не касаюсь его. И мы поспешно отводим взгляды друг от друга и расходимся в разные стороны.

Я нахожу Джулиана, сажусь рядом с ним на диван и слушаю его рассказы об университете – сдержанные и приличные, поскольку его слушают не только ребята, но и тренер со своей женой. А потом он заявляет:

– Мне нужно отвести Джессу домой.

И я вздыхаю. Брат прощается со всеми, пожимая сотню рук и сверкая улыбкой. Идеален во всем. Даже его волосы – той же структуры и цвета, что и у меня, – идеальны. В то время как у меня к концу дня на голове всегда царит полный хаос.

– Спасибо тебе за достойный повод свалить оттуда, – благодарит меня брат по дороге к машине. – Уныло там, да?

– Еще как.

Мы идем в кино, а после фильма покупаем мороженое. Домой возвращаемся в полночь. Родители уже спят. Мы сидим у дома в машине. Джулиан тихонько постукивает пальцами по рулю, словно внутренне подготавливаясь к чему-то.

– Мне очень жаль, Джесса, – произносит он.

«Не надо», – хочется остановить мне его, но я с этим опоздала. Слова сказаны, и меня накрывает лавиной чувств. Глаза жжет, по лицу текут горячие слезы. Я отвожу взгляд.

Мы сидим в машине с выключенным двигателем, пока холод не начинает просачиваться внутрь: под куртку, под белье, под кожу. Я вытираю щеки, и брат молча протягивает мне салфетку.

– Естественно, у тебя есть салфетки, – фыркаю я, скатывая ее в комок. – Как же иначе.

– Мне следовало вернуться домой, – говорит Джулиан. – Прости.

– Не извиняйся. Мама была права. Тебе необходимо было освоиться в университете. Пообвыкнуться там. Акклиматизироваться.

У брата дергается уголок губ.

– Она так и сказала: «Акклиматизироваться»?

– Так и сказала. Я слышала их с папой разговор. – Тут я смотрю Джулиану прямо в глаза. И даю ему освобождение, которого всей душой жажду сама: – Ты бы ничем не смог помочь. Правда. – После чего толкаю дверцу и выхожу из машины в ноябрьскую ночь.

– Нет, – возражает брат, тоже выходя из машины. – Я должен был быть рядом с тобой. Мама была неправа.

Я с усмешкой разворачиваюсь к нему.

– Боже, Джулиан, только не говори этого ей. Никогда!

Он улыбается, идя к входной двери. Мы отпираем ее моими ключами. Родители оставили включенным свет в коридоре. Я сразу иду наверх, а брат направляется в кухню. Мы не прощаемся, хотя я знаю, что завтра его не увижу. Когда все говорят, что мне повезло иметь такого брата, как Джулиан, я делаю гримасу. Но я и сама это знаю. Мне действительно повезло.

Утро воскресенья

Легче всего уйти из дома, пока все еще спят. Пока не посыпались вопросы. Пока в связи с отъездом брата не поднялся хаос, за которым последует неизбежная тишина: мы снова растеряемся, не зная, куда себя деть без всяких бейсбольных дел Джулиана. И со стола опять придется убирать мне.

До дома Калеба, расположенного в Олд-Стоун-Пойнт, и моего собственного, в Ист-Арбор, можно добраться двумя маршрутами. Первый большой петлей огибает центр города и подводит к дому Калеба с ближней от берега стороны. На этом маршруте нет светофоров, но он занимает чуточку больше времени – примерно двадцать минут вместо пятнадцати. Второй маршрут прямой. Он идет через центр города, с его жилыми улицами, торговыми рядами и рекой.

Я решаю ехать вторым путем. Выбираю кофе. И реку. Я давно не ездила этим маршрутом. Похоже, на меня подействовало пребывание в комнате Калеба. Оно как-то встряхнуло меня. Сначала идут торговые ряды, потом – заправка, кафе-мороженое, магазин одежды. Небо светлое, но в воздухе ощущается приближение тумана.

Возле знака «Коутс-мемориал-бридж» висит легкая дымка. Дорога сужается, деревья по бокам от нее становятся гуще. Ладони вцепляются в руль, легкие горят – я задержала дыхание. Мы ни разу не задавались вопросом, почему этот мост назван мемориалом. На новом дорожном ограждении играют блики от солнца. Я улавливаю их краем глаза. Миг – и я пролетаю мост и снова могу дышать. Деревья снова редеют, один за другим появляются магазинчики. Я въезжаю на стоянку кофейни, в которой раньше встречалась с Хейли каждое субботнее утро. Мы с ней занимали угловую кабинку и делали домашку за кофе с шоколадным пирожным (я) и горячим шоколадом (она).

Продавец подает мне кофе не глядя. Бумажный стаканчик обжигает холодные руки. Только взяв его в ладони, я осознаю, что пальцы дрожат. Парень поднимает на меня взгляд и улыбается.

– Тебе точно нужен кофе?

Я делаю глоток, обжигая небо.

– Точно.

Возвращаясь к машине, вижу Хейли. Она сидит в автомобиле со своими родителями и ест что-то завернутое в бумажную обертку. Подруга, как всегда, в платье, только в более скромном и сдержанном, чем обычно: темно-синем, с высоким воротником. Даже через стекло я вижу, что и макияж у нее приглушенный, умеренный. Ясно. Они или в церковь едут, или оттуда.

Я не стучу в ее окно и не машу ей, но Хейли все равно замечает меня. Она замирает, перестав жевать. Я поднимаю руку в приветственном жесте, и Хейли в ответ медленно поднимает свою. У нее такие ошарашенные глаза, словно она вечность меня не видела. А может, так оно и есть. За последние месяцы я оплела себя уютным и прочным коконом, сквозь который ко мне трудно пробиться. Я хожу в школу. Сижу дома. Продолжаю двигаться.

Но я забросила команду. И забросила друзей. Или друзья забросили меня. Не помню, из-за чего так вышло: то ли из-за их бездействия, то ли из-за моего безразличия. Знаю только, что почувствовала облегчение. Никто не ожидал от меня такого и ничего от меня не требовал.

И я не могла ничего испортить какими-либо действиями или словами. Мое присутствие или отсутствие не сказывалось ни на ком. И винить меня было не в чем.

Кажется, в последний раз я разговаривала с Хейли на церковной службе по Калебу. Сейчас и не вспомню, что говорила она мне или я ей. Но я запомнила ее туфли – серебристые, с ремешком и пряжкой. Я тогда еще подумала: «Неужели она не нашла чего-то более подходящего?» И сама себе ответила: «Видимо, нет». Не помню, сказала ли я это вслух. Похоже, сказала. В том-то, наверное, и проблема.

Я не могу вспомнить, что там было, поскольку до сих пор не отошла от похоронной службы. Вместо гроба в церкви стоял коллаж с фотографиями Калеба, на некоторых из них была и я. На одном снимке Калеб был со своей командой, в форме для лакросса. На другом катал на спине сестренку. На третьем улыбался вместе с Максом, глядя в камеру и держа топор, – между ними лежали дрова.

Коллаж сделали, потому что ничего другого не осталось. Покореженный номерной знак, застрявший между речными камнями у города ниже по течению; кусок бампера, валяющийся возле залива; вынесенная на ближайший пляж одинокая шина.

Машина Хейли отъезжает, оставив после себя облако выхлопных газов. Грудь сдавливает, и мне не хватает воздуха. Я представляю себе сбегающего с крыльца Калеба. Низко опустившего голову из-за дождя. Шины его автомобиля взвизгивают на мокром асфальте. Видел ли он хоть что-то сквозь дождь? «Это просто дождь, – сказал наш тренер. – Просто дождь». Мама всегда говорила, что безопаснее всего во время грозы находиться в машине. Резиновые шины не проводят электричество, поэтому удар молнии не страшен. Машина – две тонны металла, созданные для нашей защиты. В ней есть подушки безопасности. Протоколы безопасности. Анти-блокировочная система. Все для нашей безопасности.

Ливневый паводок случился позже. О разливе реки предупредили по радио. На мобильные тоже всем пришли экстренные предупреждения, но мы их постоянно получаем. «Выберите безопасный маршрут, не приближайтесь к реке», – говорится в таких смс, но никто не воспринимает их всерьез.

Река Олд-Стоун, извиваясь, пересекает весь город, течет под мостом Коутс-мемориал-бридж и устремляется дальше. В тот день уровень воды в реке продолжал неуклонно расти, и ей некуда было деваться, кроме как вылиться за ограждения моста. Если дорогу покрывает шесть дюймов воды, ты теряешь контроль над управлением машиной. Если двенадцать – машина начинает плыть. И ее уносит течением. По пути к побережью река протекает еще через один город, а затем впадает в Атлантический океан. Целый океан, где может быть Калеб.

Нечего было хоронить. Нечего кремировать. И нечего было чувствовать, сидя во втором ряду церкви, кроме пустоты. По телу пробегает дрожь, и я крепче сжимаю в ладонях стаканчик с кофе. Пролистав в мобильном контакты, нахожу имя Хейли. Рядом ее аватарка – фото наших лиц крупным планом: зажмурившись, мы прижимаемся друг к дружке щеками. Я не знаю, что ей сказать. Не знаю, с чего начать. «Привет», – пишу я. Мобильный звякает, возвещая о получении ответного письма, когда я нахожусь уже на полпути к дому Калеба.

Последние мили дорога пролегает через слабый туман. Большие загородные дома уступают место узеньким кирпичным зданиям, теснящимся на маленьких улочках. Однако место тут замечательное. Дом Калеба расположен недалеко от берега, и никакие шоссе не мешают ходить по магазинчикам на окраине города.

Я припарковываюсь на том же месте, где оставлял машину Калеб. В переднем окне отодвигается занавеска и появляется профиль темноволосой девочки. Я машу ей рукой, и занавеска падает. Девочка исчезает. Смотрю в мобильный. Хейли ответила просто: «Привет». Открывается входная дверь. Меня ждет Ив. Ее губы недовольно поджаты.

– Кто тебе написал? – спрашивает она. Ее взгляд падает на мобильный, который я все еще держу в ладони.

– Хейли Мартинес. – Я чувствую себя вынужденной показать ей дисплей мобильного, чтобы она впустила меня в дом. Вынужденной доказывать, что я не нашла себе нового бойфренда. Что даже сейчас верна ее сыну и его памяти.

Глядя на ничего не значащее сообщение на экране, Ив спрашивает:

– У тебя есть мой номер телефона, Джесса?

– Нет, – отвечаю я.

– В следующий раз позвони мне по дороге сюда, чтобы я успела вернуться домой, если что-нибудь случится.

Она протягивает руку, и я кладу мобильный в ее ладонь. «Если что-нибудь случится». Это пустая комната. Что в ней может случиться?

Ив добавляет номер своего телефона в мои контакты. У меня за спиной раздаются шаги, и я вздрагиваю от неожиданности. Оборачиваюсь и вижу, как Мия взбегает по лестнице. Наверху хлопает дверь. Ив молча возвращает мне мобильный, и я поднимаюсь в мансарду. Сегодня я собираюсь основательно подчистить ее. Чтобы она перестала напоминать комнату, когда-то принадлежавшую Калебу. Как будто от этого мне станет легче.

Птицы

Сегодня, как и вчера, дверь в комнату закрыта. Но Ив заходила сюда: она убрала собранные мной коробки. По большей части я разбиралась с вещами, лежавшими в ящиках и шкафу, поэтому комната, не считая опустевших стен, внешне практически не изменилась. И в ней стало темнее. Окно зашторено, по стене танцуют тени. Под столом жутковатым красным огоньком на стабилизаторе напряжения светится выключатель. Он заметен только при выключенном свете и сгустившихся тенях.

Тень падает не от окна, а от занавески для ванной, служащей шторой. Белой, с черными птицами. Птицами в стиле Альфреда Хичкока. Птицами из ужастиков. Поначалу даже не разобрать, что это птицы. Кажется, будто белый фон перечеркивают жирные черные линии. Эдакий своеобразный узор. Нужно отступить назад, к самой двери, и приглядеться. Стоит различить одну птицу, и остальные оживут сами собой.

Калеб повесил эту занавеску в прошлом году на Хеллоуин. «Чтобы проникнуться духом праздника», – объяснил он. Однако так ее потом и не снял. Когда утром в окно светит солнце, птицы с занавески отбрасывают тени на кровать, стены, пол. На нас.

* * *

– Моя душа – из этой тени… – сказал как-то Калеб. Моя голова покоилась у него на груди, и слова отдались в ней вибрацией. Мы лежали поперек постели. Он рассеянно перебирал мои волосы.

– Ого, как романтично, – отозвалась я.

Над нами тикали часы. До девяти утра оставались считаные минуты. Я разбудила Калеба. Или он все еще находился в дреме. Я приехала к нему домой, поднялась по лестнице и без спроса вошла в его комнату. Был первый день летних каникул после года, проведенного вместе. Калеб должен был присматривать за сестренкой. Когда я пришла, она смотрела внизу телевизор.

– Ты идешь на вечеринку в эти выходные? – спросила я.

– Хмм…

– На вечеринку Джулиана в честь окончания школы? Она будет в эту субботу.

Рука Калеба напряглась под моей головой.

– Вряд ли твой брат захочет меня на ней видеть. Он от меня не в восторге.

Это правда. Джулиан так полностью и не принял его, не потеплел. Может потому, что Калеб был моим первым постоянным бойфрендом. А может, ему не нравилось то, что наши круги общения сильно пересекались. В любом случае Калеб так же чувствовал некий дискомфорт, как и я.

– Я хочу, чтобы ты пришел.

– Позвони мне после вечеринки. Я должен кое с чем помочь маме.

– Ясно. – Я приподнялась на локтях. В последнее время у меня складывалось ощущение, что наше совместное времяпрепровождение зависело только от его расписания, его планов, его семьи.

– Подожди, не вставай, – попросил Калеб, обхватив пальцами мою руку.

– Твою сестру нужно накормить завтраком, – напомнила я.

– Да, – согласился он. Тут же вскочил, подхватил с пола штаны и натянул их на боксеры. Посмотрев через плечо, поймал на себе мой взгляд. – Но это моя забота. – И прежде чем за ним закрылась дверь, добавил: – Не вставай. Я мигом вернусь.

Парень, заботящийся о своей младшей сестренке, невероятно притягателен для девушек. Это у нас в генах, поймите. Поэтому я многое ему прощала: его слабые оправдания, рассеянный взгляд в окно, пока я что-то рассказывала, табу на разговоры об университете, словно я мешала принять правильное решение.

Услышав поднимающиеся по лестнице шаги, я села и заметила на письменном столе конверт. Он был вскрыт, неровно и грубо. Калеб открыл дверь как раз в ту секунду, когда я протянула руку к письму.

– Не трогай, – сказал он.

Но я, естественно, не послушалась. Калеб вырвал письмо у меня из рук, прежде чем я успела прочитать хоть слово из написанного от руки текста. Средний палец ожгло болью – бумага порезала кожу.

– Какого черта?

– Просто не бери в голову, Джесса. – Калеб кинул письмо в нижний ящик стола и прислонился к нему. Оберегание секретов вместо их раскрытия – путь, ведущий к концу отношений.

«Просто скажи, просто скажи, просто скажи…» Напряженную тишину прорезал крик Мии. Глаза у Калеба широко раскрылись. Он пулей слетел вниз по лестнице, а я побежала за ним. Мия стояла у кухонного стола, глядя на перевернутую миску с хлопьями, стеклянные осколки и заливший пол сок. Из ранки на ее ноге текла кровь.

– Вот это да! – Калеб подхватил сестру на руки. – Все хорошо, Мия.

Ее огромные зеленые глаза переполняли слезы.

– Я хотела долить себе сока, – пожаловалась она и горько заплакала.

Пока Калеб обрабатывал ногу Мии, я осторожно собрала осколки и вымыла пол. Я напрочь забыла о произошедшем наверху, но мне напомнил об этом порез на пальце. Его так больно защипало от апельсинового сока, что у меня дыхание перехватило. Дрожащими руками я закончила уборку под тихий и успокаивающий голос Калеба. Слов я не разбирала, так как он сидел с Мией в другом конце кухни. Потом Калеб ушел выбросить осколки стекла в контейнер за домом.

– Он должен был приглядывать за мной, – упрекнула меня Мия с другого конца кухни, и уголки ее губ поползли вниз. В эту секунду она очень напоминала Ив. Да и фраза, скорее всего, была эхом слов, произнесенных в этом самом месте мамой Калеба.

«Я не виновата в случившемся, – крутилось на кончике языка оправдание. – Калеб спал, когда я пришла».

– Мне пора, – сказала я Калебу, как только он вернулся. – Поправляйся, Мия.

Я вновь слышу те слова Мии, стоя на пороге комнаты Калеба, наблюдая за тем, как из-за закрывающих солнце облаков темнеют и бледнеют тени от птиц на стенах, покрывале, столе. «Он должен был приглядывать за мной». Если бы Калеб сделал то, о чем просила его мама, ход событий бы изменился. А сама Мия ощущает эхо своих слов? Понимает, что все могло сложиться иначе, если бы Калеб сделал то, что должен был сделать? Если бы он находился дома, а не ехал куда-то в ливень? «Я не виновата в случившемся», – снова хочется оправдаться. Бесполезные слова. Я и сама не особо в них верю.

Я раздраженно пересекаю комнату, собираясь первым делом снять занавеску. Мне приходится встать на компьютерное кресло, чтобы достать до карниза. Оно крутится подо мной. Металлический стержень карниза клонится вниз, когда я вынимаю его из держателя, и птицы ворохом соскальзывают на пол. Яркий солнечный свет слепит глаза, и я инстинктивно зажмуриваюсь. Комната теперь залита солнцем. Никогда больше птичья тень не ляжет на стену. На кровать. На нас.

Занавеска оказывается почти невесомой. Я складываю ее и опускаю в коробку. Ткань идет волнами, и я придавливаю ее руками. На столе, не считая монитора компьютера, ничего нет. А в ящики стола я еще не заглядывала. Мне вспоминается, как Калеб прислонился к ним, закрывая доступ к письму, которое я не успела прочитать. Я подтаскиваю к столу коробку. Опускаюсь на колени. Хочу, чтобы секреты Калеба снова стали моими, как тогда, когда он поделился со мной одним из них на пляже. Как будто тем самым могу спасти наши отношения. Даже сейчас.

Университетские письма

Мое воображение занимает тот образ Калеба, которого не существует. Я задаюсь вопросами: куда он мог бы поступить и чем мог заняться? Какие университеты желали его заполучить, присылали ему письма и просили их посетить? У Джулиана к началу двенадцатого класса все уже было решено. Письма из университетов приходили в течение всего одиннадцатого класса. Помню, как мама с папой раскладывали их на столе, Джулиан садился между родителями, и они втроем строили планы.

Я начинаю поиски с нижнего ящика стола. Им Калеб пользовался меньше всего. Там лежат редко используемые вещи: компьютерные провода, старая колонка, спутанные кабели, запасная мышка. Я вываливаю их в коробку с надписью «Электроника». Письма в этом ящике нет. Открыв средний ящик, нахожу в нем университетские брошюры. Калеб играл в лакросс, но это не послужило бы бонусом при приеме в высшее учебное заведение. Во всяком случае, так он мне сказал, объясняя, почему столь прилежно учится.

Будучи сестрой Джулиана, я прекрасно его понимала. Спортивный талант брата обнаружился еще в раннем детстве. Я, к примеру, бегаю получше многих, но добилась этого долгими и тяжелыми тренировками. И ни один университет не будет приглашать меня к себе, основываясь на моих спортивных достижениях. Однако Калебу приходили приглашения. Ему предлагали приехать, осмотреться, пообщаться со студентами. Калеб был хорошим учеником. Хорошим спортсменом. На экзаменах получал высокие оценки. Он бы поступил в достойный университет.

Все брошюры из государственных университетов. Это письма с отпечатанным на конвертах адресом. В каждом расписаны преимущества конкретного университета, который Калебу и предлагается посетить. Пухлые конверты с заявлениями для поступления даже не вскрыты. Но я не вижу конверта, подписанного от руки. Того, который порезал мне палец. Возможно, Калеб выкинул его. Не представляю, что в нем могло быть такого, чтобы скрывать это от меня. Что могло меня встревожить? Это же просто письма из госуниверситетов. Видимо, такое поведение Калеба было началом конца наших отношений.

Калеб демонстративно спрятал от меня письмо. Разволновал меня попусту. Чтобы при любом упоминании университета мое сердце сжималось, плечи напрягались и я представляла себе другого Калеба в другом месте с другой девушкой, пока сама торчу здесь, оканчивая последний год школы. Первую ознакомительную поездку он совершил в этом году в начале сентября. Университет находился менее чем в тридцати милях отсюда.

– Я буду недалеко, – сказал Калеб, не глядя на меня и собирая вещи в спортивную сумку, лежавшую на кровати.

Я смотрела ему в спину, стоя у двери.

– Джесса, ты меня нервируешь, – бросил Калеб.

Мне хотелось ответить, что это он нервирует меня. Что мне не нравится его состояние, то, как он двигается. Он словно ни на чем не мог сосредоточиться. Я больше не могла на это смотреть. Не могла облечь в слова растущее между нами чувство.

– Мне пора, – выдавила я. – Мы с Хейли собирались вместе позаниматься.

– Увидимся через несколько дней, – отозвался Калеб, когда я уже дошла до середины лестницы.

Всю поездку его мобильный переправлял мои звонки на голосовую почту. Калеб сказал, что забыл зарядку. Сказал, что был очень занят. Так занят, что вернулся домой с похмельем и в футболке с эмблемой университета. «Просто не бери в голову, Джесса», – снова услышала я от него. Какой смысл искать то письмо? Калеба не вернуть. Я решаю положить университетские письма в коробку с личными вещами. Пусть мама Калеба увидит все возможные пути, которыми мог пойти ее сын. Представит, как он мог жить. И каким он мог стать.

Канцелярский нож

Под письмами лежат знакомые мне тетради на спирали. Черным маркером на обложке написаны дисциплины: «математика», «английский», «естествознание». Калеб не выбрасывал тетради даже после окончания семестра. Говорил, что однажды они могут пригодиться. У меня это вызывало смех. Но он говорил на полном серьезе. Ты столько всего планировал, Калеб. Столько всего хранил. А под тетрадями обнаруживается канцелярский нож. Острое лезвие ловит свет, идущий от голого окна, и я беру нож в руку. Металл оказывается холоднее, чем я ожидала. Впервые я увидела этот нож в субботний день в начале июля. Он лежал на тумбочке Калеба. Я приняла его за обычный нож. Калеба это сильно насмешило.

Я сидела на краю его постели, ожидая, когда он выйдет из душа. С себя я смыла соль и песок водой из шланга на заднем дворе. Мы только-только вернулись с пляжа – места, где казалось, что у нас с Калебом все по-прежнему хорошо, что мы не отдаляемся друг от друга и между нами нет гнетущего молчания и секретов. Калеб стоял в дверях, улыбаясь и вытирая полотенцем мокрые волосы.

– Хулиганка с канцелярским ножом, – пошутил он.

– С чем? – удивилась я, опустив взгляд на нож. Он выглядел как миниатюрный меч, сильно заостренный на конце.

– С ножом для бумаги. – Калеб пересек комнату, взял его у меня из руки и продемонстрировал на деле.

Нож чиркнул по сложенному вдвое бумажному листу со звуком, похожим на скрежет ногтей по классной доске.

– Я извиняюсь, а нам что, нужен для этого специальный инструмент?

Калеб улыбнулся, перевернул нож и показал мне его основание.

– Он принадлежал моему деду. Потом – отцу. Теперь – мне.

На серебряной рукояти были выгравированы инициалы «Д. Э.». И канцелярский нож в ладони Калеба стал чем-то гораздо большим. Передаваемой по наследству частичкой семьи. Кому он достанется теперь? У Мии другой папа. Возможно, мама Калеба знает других его родственников по линии отца. Возможно, у него есть двоюродные братья. Хотя он никогда о таковых не упоминал. Тогда, сжимая нож в руке, я почувствовала необычайную важность момента. Я словно держала не металл, а поколения, историю, кровь и плоть.

Для меня это было серьезно. Но я обратила все в шутку, отчаянно скучая по тем мгновениям, когда мы с Калебом много смеялись и все было свежо и в новинку. Я забрала нож у Калеба, выставила его вперед на манер меча и встала в позу, будто защищаясь. Он обошел меня, обнял за талию и, чмокнув в шею, обезоружил, выхватив из пальцев нож. Потом развернул меня к себе и улыбнулся.

– Ловкач, – проворчала я.

– Практика – наше все, – еще шире улыбнулся Калеб. Повернулся и метнул нож в стену, как это делают в кино. Мы сто раз видели подобное в фильмах. Однако нож угодил в стену рукояткой, отрикошетил от нее и с глухим стуком шлепнулся на ковер.

Я захохотала – так это было нелепо. Я смеялась, желая заполнить смехом молчание, которое углубляло растущую между нами пропасть.

* * *

В том месте на стене, куда попал нож, откололась краска, и мой взгляд скользит туда сам собой. В комнате светло, и на стене хорошо видны зазубрины и царапины. Словно загипнотизированная, я встаю, обхожу кровать и подхожу к этому месту. Провожу пальцами по бороздкам в серой краске, не в силах отличить выемку, сделанную Калебом в тот день, от других. Похоже, после случившегося Калеб, сидя на постели, метал в стену нож, отрабатывая прием. Желая всадить его в стену острием. Загоревшись этой целью. «Практика – наше все», – сказал он.

Я вглядываюсь в лезвие канцелярского ножа. На его грани осталась серая краска. Должно быть, Калеб добился цели. Мне вдруг кажется, что это не моя, а его рука сжимает рукоятку ножа. Секунду я ощущаю слабый запах реки, и мои пальцы разжимаются. Нож падает. И Калеба снова нет.

Туристические ботинки

Рагнувшись за канцелярским ножом, я заметила под серым подзором кровати тень в форме стоп. Как будто кто-то стоял по другую сторону постели, наблюдая за мной. Подняв подзор, я нахожу этому объяснение: ботинки. Я вытаскиваю их из-под кровати на свет – коричневые и грязные. В резиновой рифленой подошве застряли камешки. Развязанные шнурки заскорузли от грязи и воды. Я отставляю ботинки в сторону, собираясь выбросить – видок у них, прямо скажем, неприглядный, – но, по словам Калеба, это хорошая походная обувь.

* * *

Когда в начале июня мы отправились в поход, я надела кроссовки. Свои беговые кроссовки. На какой только местности я их не проверила. Я бегала в них все тренировки: по холмам, в дождь и ветер, бывало даже и в снег.

Калеб заехал за мной утром в субботу, еще до рассвета. Мои все спали. Было ощущение, что весь мир принадлежит только нам. Калеб выгнул бровь на мою серо-фиолетовую сумку-рюкзак. И на мой выбор обувки. То есть кроссовки. У него был оценивающе-осуждающий взгляд, хотя днем раньше он всего-навсего спросил: «Пойдешь со мной завтра в поход?»

– Прости, что не успела прикупить камуфляжный костюм и туристическое снаряжение, – подколола его я. – Однако к походу я готова.

Мы отправились в путь в шесть утра и ехали к Делавэр-Уотер-Гэп пару часов. Большую часть дороги я дремала. Меня разбудил треск гравия под колесами автомобиля, когда мы свернули с главной дороги. Я прижималась головой к окну. Смотревший в лобовое стекло Калеб вскинул взгляд вверх.

– Приехали? – спросила я.

Мы свернули на дорогу со знаком в виде стрелочки, названием пешеходной тропы и значком в виде закусочного столика. Калеб медленно заехал на круглую, незаасфальтированную стоянку. Двое туристов выгружали из пикапа свое снаряжение. Калеб поставил машину на паркинг. Повернулся на сиденье, подхватил свои походные ботинки и переобулся, сняв кроссовки. Это был уже второй показатель того, что наш поход будет совсем не таким, каким мне представлялся. Первый показатель – выход из дома в шесть утра.

Я довольно быстро сообразила, что зря надела кроссовки. Было скользко от утренней росы и сыро от текущего рядом ручья. Я не сходила с грязной тропки, ощущая, как натираю на пятках мозоли. А ведь я бегала в кроссовках и по проселочным дорогам, и вверх-вниз по холмам. Разница заключалась в том, что сейчас мне приходилось двигаться с другой скоростью. В какой-то момент я не выдержала, скинула на землю рюкзак и громко фыркнула.

– Идем. – Калеб даже не улыбнулся.

– Может, мне бросить рюкзак здесь и дальше просто бежать?

Калеб глянул на часы и снова посмотрел на тропинку. Пока я поправляла носки, он нетерпеливо постукивал пяткой по камню.

– Делай что угодно, только не тащись как черепаха, – пробормотал он.

Я нарочно огрела его рюкзаком, закидывая тот себе на плечи, и Калеб, смягчившись, усмехнулся. Я не сводила взгляда с его двигающихся ног, пытаясь идти с ним шаг в шаг, дышать ему в унисон. Всего несколько минут спустя я добилась полного синхрона с Калебом и чувствовала нашу близость несмотря на то, что он шел молча и не смотрел на меня.

Постепенно он ускорил шаг, и наш путь пошел вверх. Я выпала из синхрона с ним, костеря про себя и неподходящую для походов подошву своих кроссовок, и не ждущего меня Калеба. Затем он внезапно остановился, и я чуть не влепилась ему в спину. Калеб застыл перед расчищенным участком земли, огороженном валунами. Мы поднялись на вершину горы. Дальше шел обрыв. А под нами бесконечной зеленью и синевой тянулись равнина и река.

– Ого! – поразилась я.

Калеб слегка приоткрыл губы, и на его лице появилось уже знакомое мне отстраненное выражение. От его красоты у меня перехватило дыхание. Он не глядя взял меня за руку и сплел мои пальцы со своими. Наши ладони после тяжелого подъема казались обжигающе горячими на холодном ветру, гуляющем по открытому пространству.

Калеб не стал ничего фотографировать. И я тоже. Фотоаппарат не передаст такую красоту. Пытаясь поймать ее в кадр, заключить в плоскую проекцию, мы бы разрушили чудесное мгновение. Мы сели на валун.

– Это не конец похода, – заметил Калеб, посмотрев на меня.

Я потерла лицо. Подумала о проделанном нами долгом пути и о том, что нам еще придется возвращаться.

– Ты был прав, – признала я. – Насчет кроссовок.

Калеб притянул меня к себе и прижал крепко-крепко. И не было больше никого и ничего. Только мы, деревья и небо.

– Это стоит того. Поверь мне.

В этот раз тропка, извиваясь, вела вниз по горе, в лес. Под ногами снова были грязь и корни. В отдалении чирикали птицы и стрекотали насекомые. К их тихому гомону примешивался какой-то шелестящий звук.

Калеб целенаправленно шел к чему-то, и слабый гул постепенно перерастал в рев. В конце концов мы достигли полянки. Та уступала место широкой реке, струящейся между огромными плоскими валунами, и ниспадающему в стороне от нее водопаду. Все вокруг окутывал подымавшийся от воды пар. На другой стороне реки группа людей обедала, несколько человек купались. Чуть дальше сквозь деревья виднелись палатки походного лагеря. Калеб уселся на камне возле воды и принялся палкой выковыривать застрявший в подошве ботинка камешек.

– Это конец, – произнес он.

– Похода?

– Да, – ухмыльнулся Калеб. – И Нью-Джерси.

– Ух ты! – Я приложила ладонь козырьком ко лбу, сделав вид, будто внимательно обозреваю иноземную территорию. – Так это и есть легендарная Пенсильвания? Наслышана о ней.

Калеб рассмеялся и сковырнул в воду с подошвы большой кусок грязи. После этого он молча наблюдал за семьей по другую сторону реки – родителями и их детьми. Остальные мужчины и женщины, видимо, были их родственниками. Несколько человек плавали поодиночке у водопада. Тосковал ли в эту минуту Калеб по тому, чего ему так не хватало в жизни, – по полной семье? Или просто проголодался и с жадностью смотрел на их еду?

– Нам нужно было устроить пикник, – заметила я.

Калеб вздрогнул, словно позабыв о том, что я рядом. Звук воды гипнотизировал, заглушая раздающиеся поблизости голоса.

– Да? И кто бы тащил сюда еду? – Калеб покачал головой и достал фотоаппарат. – Иди сюда, – позвал он, развязывая шнурки на ботинках.

Я тоже сняла кроссовки, порадовавшись тому, что беговой сезон подошел к концу. Ступни изрядно пострадали от похода, и тренер бы разошелся не на шутку, если бы на тренировке я начала жаловаться на мозоли. Калеб потянул меня за собой в реку. От холодной воды у меня перехватило дыхание, но он продолжал идти вперед, пока я не заупрямилась. Вода была выше коленей и намочила края наших шорт. Мы стояли на отмели, ощущая босыми ступнями песок и камни.

– Мы больше не в Нью-Джерси. Но и не в Пенсильвании, – сказал Калеб.

– Мы нигде, – отозвалась я.

Обнаженные ноги немели в холодном потоке, и я запрыгнула на спину Калеба, чтобы он вынес меня на берег. Мои ступни коснулись воды, когда он притворился, что роняет меня, и я громко захохотала.

Вернувшись на берег, мы попытались сфотографироваться вместе на фоне водопада. Однако наши лица в кадре заслоняли его. Один из купальщиков выходил из воды и предложил нас сфотографировать.

– Похоже, вам не помешает чья-нибудь помощь, – заметил он.

Калеб передал ему фотоаппарат, и мужчина, прежде чем взять его, стряхнул с рук воду. Он не вел отсчет и не просил нас приготовиться, – а просто нажал на пуск и вернул Калебу камеру. На снимке я морщусь из-за подмерзших ног, а Калеб выглядит отвлеченным и смотрит куда-то в сторону. Мы не улыбаемся, но тем не менее есть в этом фото какая-то особенная красота. Может, дело в водопаде. Может в том, что мы вышли естественными. А может, в нашем окружении: в поднимающемся от воды паре, запечатленных на заднем плане людях, набирающих воду ладонями, застывших аркой каплях, замершем с приподнятой рукой малыше.

* * *

Калеб был прав: это того стоило. Потому что на обратном пути он остановился у аптеки, усадил меня на заднее сиденье и, держа мою обнаженную ногу в своей ладони, заклеил мозоли пластырями. И потому что, высадив меня у дома – потную, грязную и изможденную, сказал:

– Спасибо за сегодняшний день, Джесса.

Тогда был последний раз, когда он меня за что-то благодарил. И поблагодарил он меня от души.

Я кидаю туристические ботинки в пустую коробку, и их стук эхом отзывается в комнате. Мне вспоминается фотография с водопадом – наше последнее совместное фото на этой стене. Начало конца. Что еще я найду? Я возвращаюсь к письменному столу.

Корешки билетов с бейсбольной игры

Опустошив средний ящик, я перехожу к последнему. В верхнем ящике, как и ожидалось, полный беспорядок. Здесь и калькулятор, и стопка бумаг, и корешки билетов, и чеки. Все свалено в кучу. Разбирать этот хаос сверху вниз все равно что двигаться назад во времени. Вот только кое-что выбивается из общего бардака. Лежащий сверху чек годичной давности прикрывает билеты с концерта, проходившего прошлой весной. Я осторожно перебираю бумаги, не нарушая их последовательности.

Почти в самом низу – судя по времени, совсем не там, где они должны были быть, – нахожу корешки от двух билетов на игру «Янкис». Секрет, который я до сих пор храню от родителей. В это время я не должна была находиться в Нью-Йорке. Я вообще не должна была покидать пределы школы.

* * *

Конец апреля. Макс, Хейли и Софи. Парень по имени Стэн – приятель Макса, живущий в Нью-Йорке. Провалившееся свидание Хейли с Крэйгом Киганом. Все мы, переполненные энергией, на вокзале – прогуливаем школу.

Макс раздобыл места на трибуне через своего приятеля Стэна. Мы отдали по двенадцать баксов за билет. В тот солнечный апрельский день поездка на игру была как никогда кстати – все выпускники прогуливали школу, так что половина учеников в любом случае на уроках отсутствовала. Джулиан уехал осматриваться в кампусе Пенсильванского университета. Родители отвезли его и остались там на день. Я школу никогда раньше не прогуливала, и это добавляло адреналина.

Мы доехали до города на поезде, пересели на метро и на нем добрались до Бронкса[3]. Держась в переполненном вагоне за поручни над головой, хватаясь друг за дружку. Поднялись по длиннющим переходам стадиона наверх и вышли к залитой солнцем арене – зелено-коричневому полю, на котором игроки казались миниатюрными фигурками.

Об игре я мало что помню. Но запомнила хот-доги, крендельки, мороженое. То, как высоко мы сидели на трибунах. Почти неразличимых игроков. Три часа смеха с Калебом и Хейли. Взгляд Хейли, говорящий: «С Крэйгом? Никогда!» Большую часть времени Крэйг приставал к Стэну с вопросами, какие еще билеты тот может достать. Похоже, игру смотрел только Макс. Мы же просто радовались жизни.

На обратном пути нас захватил людской поток, излившийся по лестницам стадиона на улицу и унесшийся к метро. Мы с Калебом подсчитали, во сколько обойдутся четыре поездки на метро, и взяли на эту сумму карту, не сообразив, что часть денег ушла и за саму карту. Мы поняли это только когда Калеб пересек турникет, протянул ее мне, и она не сработала. Я осталась по другую сторону турникета, а за мной – огромная толкающаяся масса людей.

– Тебе нужно добавить деньги на карту, – объяснил отпихнувший меня мужчина.

Я повернулась. Турникеты и платежные автоматы окружали толпы людей. Мои друзья на платформе уже бежали к прибывающему поезду, подгоняемые всеобщим хаосом. Мы были живой цепочкой, соединенной руками и скользящей через толчею. И я выпала из нее. Я с тоскливой безнадежностью шагнула в сторону. У меня не было наличных, чтобы положить их на карту. Поперек горла встал ком. «Все это было ошибкой. Ошибкой», – думала я.

Мне придется использовать кредитку, выстоять бесконечную очередь к одному-единственному автомату, который их принимает, пропустить несколько поездов и надеяться на то, что друзья подождут меня на Пенсильванском вокзале, а не поедут без меня в Нью-Джерси. Я глубоко вздохнула, осознав: возможно, мне предстоит весь путь до дома проделать в одиночку. Меня захлестнули злость и обида.

Это Макс протолкался ко мне сквозь толпу. Это он окликнул меня и сунул стоявшей за мной женщине пятидолларовую купюру, умоляя позволить мне пройти через турникет по ее карте. Она не улыбнулась, но деньги взяла и приложила карту к валидатору. Макс схватил меня за руку и протащил через турникет. Мы неслись к платформе, не расцепляя рук и огибая скопления людей. Я была уверена – мы успеем. Мы выиграем этот забег. Но когда мы добежали до платформы, она уже была пуста. Вдали затихал гул поезда. Все уехали. Мои звонки Калебу и Хейли сразу перенаправлялись на голосовую почту – наверное, между станциями отсутствовала мобильная связь. Я села на скамейку у стены, закрыла глаза, откинула назад голову и прерывисто вздохнула.

Макс уселся рядом, скованно обнял меня одной рукой и положил мою голову себе на плечо.

– Мы встретимся с ними на Пенсильванском вокзале, – успокоил меня он.

– Я думала, мы успеем, – объяснила я в надежде, что он поймет. Я испытывала не огорчение или грусть, а скорее разочарование, крушение вспыхнувшей было надежды.

За один короткий день я ощутила все прелести свободы взрослого человека: окрыляющее чувство независимости и убийственное чувство одиночества. Большой-преболыпой мир жил своей жизнью. Мои друзья не стали дожидаться меня в сутолоке шумного города.

– Ну хоть игра вышла на славу, – заметил Макс.

– Поверю тебе на слово, – отозвалась я. – Она как-то умудрилась пройти мимо меня.

Его плечи затряслись от смеха.

– Ты ее совсем не смотрела?

– Не-а, – тоже засмеялась я.

– Во прикол. Не видела даже двойной аут возле третьей базы в конце?

Я подняла на него взгляд.

– Не видела. Страшно признаваться тебе в этом, но меня уже тошнит от бейсбола. – Благодаря Джулиану меня всю жизнь окружает бейсбольная болтовня: накануне игр все говорят о подготовке к ним, а после – бесконечно трындят о том, как они прошли. Джулиан – питчер, поэтому обсуждаются не только результаты игры, но и варианты действий, стратегия. Но сущий кошмар, если игра заканчивается поражением. Тогда мне приходится выслушивать перечень совершенных ошибок, намерений и нескончаемых «если бы». На сегодняшнюю игру я поехала только из-за Калеба и Хейли. Хотелось иметь возможность щегольнуть: «Я прогуляла школу и скатала на поезде в город посмотреть игру».

– Я думал, тебе нравится бейсбол. Ну, то есть я видел тебя на сотне игр.

Это правда. Мы были до мозга костей бейсбольной семьей. Но я ходила на игры не из любви к ним, а «по умолчанию». Джулиан – великолепный игрок. Папа с мамой – великолепные родители игрока. Мама взяла под свое материнское крылышко всю команду, папа готовил на все командные посиделки, и оба многие годы развозили брата на всякие турниры, игры и в клиники. И я везде их сопровождала. Для меня тоже всегда находилась роль: я считала очки, вела статистику, готовила гамбургеры и служила навигатором. Однако это был мир Джулиана, и я просто являлась его частью.

– Ага. И я их пересмотрела. Мне кажется, что я уже видела в бейсболе все что только можно.

Макс открыл рот в притворном шоке.

– Джессамин Уитворт, ты сильно заблуждаешься. Бейсбол полон безграничных возможностей и безграничного количества результатов. Безграничных вариаций в каждой игре. Это невероятно захватывающе.

Его безудержный энтузиазм вызвал у меня смех. Однако пока мы ждали следующего поезда, Макс пересказывал мне ход игры, и воображение живо рисовало мне подробности. Возможно, я бы действительно наслаждалась ее просмотром. Я не заметила, как мы сели на поезд, а потом пересели на другой. Как Макс непринужденно вел меня за руку сквозь толпу, а я наклонялась к нему в вагоне, чтобы слышать его голос в людском гаме. Я не слышала звонка и заметила, что пропустила его, только увидев на Пенсильванском вокзале таращившихся в мобильные и собравшихся в кучку Калеба, Хейли, Стэна и Крэйга.

Калеб наградил Макса выразительным взглядом. Макс ответил ему таким же и коротко качнул головой. Я не слышала слов Калеба, но слышала ответ Макса:

– Ты бросил ее там.

* * *

Сейчас я кожей ощущаю эти слова. Даже сильнее, чем раньше. Под билетами лежит поздравительная открытка по поводу дня рождения. Странно. Я подарила ее Калебу летом, спустя несколько месяцев после поездки в город на игру. Часть вещей в ящике разложена не по порядку. Можно подумать, что все в нем свалено в кучу, но это не просто хаос, а организованный хаос. Я не сразу поняла: в беспорядке Калеба есть определенная система. И если он не искал что-то лихорадочно, переворачивая в ящике вещи, то совершенно очевидно: я – не первый человек в этой комнате.

Тиканье часов в тишине кажется оглушительным. Все меняется. Под закрытую дверь за моей спиной падает тень, но уже через миг исчезает, и я не уверена, не привиделась ли она мне. Я снова оглядываюсь и, задержав дыхание, напряженно всматриваюсь в тьму под синей дверью. Мне чудится, что я здесь не одна.

Полдень воскресенья

Я стою, уставившись на закрытую дверь, слушая тикающие на стене часы. Уже полдень, я проголодалась, и с голодухи мне мерещится невесть что. То, чего нет. Комната всегда была забита едой. Словно быстрый перекус не стоил титанических усилий в виде спуска на первый этаж. Осмотрев полки, я вижу пакетик с арахисом – наверное, оставшийся с бейсбольной игры – и почти пустую коробку хлопьев. И то и другое идет в мусорку под столом.

За стопкой книг нахожу заначку Калеба: набор из мини-коробочек с разными видами хлопьев. Он опорожнял такую коробочку в один присест. Их осталось три из восьми. Пальцы дрожат. Возможно, от голода. Я выбираю свои любимые хлопья «Попе». Обычно Калеб хранил их для меня, хотя и сам любил их больше всего. «Попе» всегда доставались мне, и мое сердце разбивается, когда я вижу коробочку с ними. Эти хлопья по-прежнему ждут меня. Я открываю коробочку, переворачиваю ее и высыпаю хлопья в рот. Они покрыты медовым сиропом, и их хочется есть и есть бесконечно. Я вижу донышко коробки. Этих хлопьев никогда не бывает достаточно. Никогда они не остаются несъеденными.

Калеб любил приносить еду с собой в экзаменационные дни. Говорил, она нужна ему для мозга, для концентрации внимания. И ему это сходило с рук. Он каким-то образом убедил учителей, что его оценка зависит от того, будет ли при нем пакетик с чипсами.

Единственным местом, куда его не пускали с едой, была библиотека, поэтому тут ему приходилось особенно изощряться.

В щели под дверью темно, снизу не доносится никаких шагов. Я приоткрываю дверь и вздрагиваю от ее скрипа. В комнату просачивается теплый воздух. Держась ладонями за стены, как Калеб, спускаюсь по ступенькам вниз. Останавливаюсь у закрытой двери на втором этаже. Прижимаюсь к ней ухом, но ничего не слышу. Я тихонько стучу в дверь.

– Мия?

Ответа нет. Я опускаю ладонь на дверную ручку и слегка поворачиваю ее – посмотреть, заперта ли дверь, можно ли ее при желании открыть.

– Ив? – зову я.

Теперь слышно только тиканье часов в гостиной на первом этаже. Это старые часы дедушки Калеба в виде узкой башенки. Они уже не отбивают звоном каждый час, а лишь глухо гудят, как при сломанном механизме. Да и гудение это слышно лишь в непосредственной близости от них. Скорее всего, это Мия шарила в комнате Калеба. Видимо, она против моего присутствия в доме и считает, что вещи брата должны достаться ей. Наверное, она хочет узнать, каким он был – ее брат, без которого ей теперь придется расти.

Затаив дыхание, толкаю дверь. Я приоткрываю ее, чтобы заглянуть внутрь и убедиться – Мии в комнате нет. Не знаю, что я ожидала увидеть. Возможно, разложенные на полу вещи Калеба, как дань его памяти. Или коробки с ее собственными вещами, указывающие на неспешные сборы. Однако комната осталась точно такой, какой я ее помню: стены бледно-лавандового цвета, целая куча плюшевых единорогов, разбросанные по полу игрушки, кресло-мешок, книги в мягких обложках, набор для изготовления колье.

Мне казалось, все вокруг пропитается печалью, и Мия станет такой же мрачной и замкнутой, как и я. Что она бросит друзей и секции и сосредоточится на том единственном, чего лишилась. Вдоль стен здесь не стоят коробки. Видимо, выставив дом на продажу, Ив решила оставить все как есть, чтобы возможные покупатели с легкостью могли представить в этих комнатах собственных детей – как они тут растут и радуются жизни. Только комната Калеба должна исчезнуть. Снова превратиться в чердак. Кладовку. Библиотеку. Бункер. Никто не хочет видеть комнату, принадлежащую призраку. Я закрываю дверь, преодолеваю оставшиеся ступеньки вниз и зову:

– Есть тут кто?

Тиканье часов здесь гораздо громче. Я вздрагиваю, когда включается ледогенератор и в морозильное отделение падают свежие кубики льда. Я вдруг осознаю, что никогда не оставалась на кухне одна. Я была здесь с Калебом. С Мией. С Ив. С Шоном. Без них кухня выглядит заброшенной и старой. Даже ламинат кажется более желтым и расслоившимся. Я обхожу комнату кругом, ведя пальцем по краю кухонной стойки. Мне бы пообедать. Дверца в кладовку открывается со скрипом. Вспоминаются слова Калеба: «Продуктов у нас с гулькин нос».

В кладовке есть хлеб и арахисовое масло. Ненавижу арахисовое масло. Еще есть хлопья, но коробка пока не вскрыта. Наверное, это хлопья Мии, а она явно была бы против того, чтобы я их ела. Да и вообще, вряд ли я имею право брать их еду. Нет, я уверена, что не имею на это права.

Глянув в боковое окно, вижу машину Ив. Она стоит на длинной и узкой подъездной дорожке, ведущей к гаражу за домом. Значит, они с Мией где-то поблизости. Я открываю ящик рядом с холодильником в поисках бумаги и ручки – хочу оставить записку. Однако он пуст. Я заглядываю в остальные ящики. В одном звякают столовые приборы, в другом лежат запасные батарейки, в нескольких находятся кухонные принадлежности. Но не меньше половины ящиков уже вычищены. Такое ощущение, будто Ив, как и я, начала сборы с мест, скрытых от глаз. И опустошает их недра, оставляя одну оболочку.

Я решаю просто уйти. В миле отсюда, возле съезда, находится закусочная. Я могу обернуться за полчаса. Могу даже поесть на обратной дороге сюда. Входная дверь не заперта. Видимо, Ив с Мией отлучились ненадолго. Когда я выхожу на улицу, у самого крыльца застывает Мия. Она сидит на корточках с мелком в руке, ее ладони окрашены в розовый и зеленый. Перед ней цепочка из нарисованных квадратов – похоже, она рисует классики.

Я спускаюсь на одну ступеньку. Мия отворачивается к тротуару и выводит мелом новую линию.

– Привет, Мия, – здороваюсь я и не получаю ответа.

Лицо девочки скрыто за завесой длинных волос.

– Я иду обедать. Ты здесь одна?

Оторвавшись от рисования, Мия бросает на меня через плечо короткий, но твердый взгляд.

– Мне запрещено с тобой раговаривать, – тихо произносит она и возвращается к рисованию.

Слова Мии как удар под дых. Придя в себя, я аккуратно обхожу ее.

– Где твоя мама?

После недолгой заминки, не поднимая глаз, она отвечает:

– В гараже.

– Ясно. – Я стою рядом с Мией, и моя тень падает на ее нарисованную игру. – Если она спросит, где я, скажи, что я ушла на обед. Скоро вернусь.

Мия молчит, но, направляясь к машине, я не слышу скрипа мела по асфальту и ощущаю на себе взгляд девочки.

* * *

Когда я возвращаюсь, от моего сэндвича с ветчиной остаются лишь обертка и салат латук. Двор перед домом пуст, но машина Ив все еще стоит на дорожке. Я решаю до того, как зайти внутрь, выбросить обертку в контейнер за домом. Как-то неприлично возвращаться с мусором: свидетельством того, что для продолжения жизни мне требуется пища, напоминанием о том, что я здесь, а Калеб – нет.

Мусорные контейнеры стоят в крытом бетонном ограждении, построенном впритирку к задней стене дома. К ним ведет подъездная дорожка, проходящая между домом Калеба и соседским. Мне приходится сначала отодвинуть контейнер для вторсырья, чтобы добраться до обычного мусорного бака. Его колеса скребут по бетону, и я брезгливо морщусь. Поднимаю крышку, выбрасываю обертку от сэндвича и тут замечаю в баке красные подложки под столовые приборы, кулинарные книги и магниты – вещи из кухни, брошенные и забытые. Я прикрываю крышку бака и выхожу из бетонного пятачка.

За домом открывается гаражная дверь. Из нее выскакивает Мия, а за ней идет Ив с гидравлическим шлангом, включенным в расположенную в гараже розетку.

Мы тоже отмывали летом дом, поэтому я сразу понимаю, что собралась делать Ив. Подготовить дом к показу, выставить его на продажу. Я поспешно огибаю угол здания, чтобы она меня не заметила.

Входная дверь по-прежнему не заперта. Когда я захожу внутрь, поток воды из заработавшего шланга с шумом бьется о стену дома. Я ощущаю присутствие чужого человека даже прежде, чем слышу его. Возможно слух притупился из-за шума работающего во дворе агрегата, поэтому обострилось чувственное восприятие. В любом случае сначала я ощущаю чье-то присутствие в доме и только потом слышу шаги наверху. Там кто-то ходит. Я поднимаюсь на второй этаж и останавливаюсь, прислушиваясь, не вернулась ли Мия в дом раньше меня. Однако звук вновь раздавшихся шагов доносится не из комнаты Мии. А с третьего этажа, из-за синей двери – не запертой, а просто прикрытой. Я могу посмотреть, кто там ходит.

И опять же я полагаю, что, пока меня нет, вещи Калеба перебирает Мия. Мне не хочется ее спугнуть. Я хочу, чтобы она посмотрела на меня. Хочу выразить ей свои сожаления. Поэтому я на цыпочках поднимаюсь по лестнице, перешагнув скрипящую ступеньку, и заглядываю в приоткрытую дверь. В комнате суматошно двигается человек – слишком большой, слишком быстрый, – и я удивленно отскакиваю назад. Наверное, я чем-то выдала себя, может, охнула, потому что человек за дверью замирает.

– Мия? – зовет грудной голос.

Всего два слога, но я узнаю обладателя этого голоса, и мой страх сменяется яростью. Я со злостью распахиваю дверь и влетаю в комнату. Макс отступает, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Он пытается заговорить, но я уже вижу, что он натворил. Книги на полках свалены. Ящики полуоткрыты. Рюкзак выпотрошен, и все его содержимое валяется на ковре. Макс поковырялся и в открытой коробке, вывалив часть собранных вещей на пол.

– Что ты творишь?! – ору я. Мне наплевать, слышат ли меня Мия и Ив. Я так взбешена, что не могу сдержаться.

Макс, поморщившись, вытягивает вперед руки.

– Пожалуйста, Джесса, – говорит он, но я не понимаю, о чем он просит.

В горле встает ком, глаза жжет от выступивших слез.

– Зачем ты это сделал? – спрашиваю я, обведя взглядом полки.

Макс проводит ладонью по лицу.

– Я кое-что искал, – отвечает он и смотрит на меня в упор. Смотрит прямо в глаза, чего не было уже целую вечность. А точнее, несколько месяцев. – Пожалуйста, не кричи. – Он устремляет взгляд за мое плечо, в коридор. Внизу не стихает шум работающей гидравлической системы.

У меня перед глазами все расплывается, Макс расплывается. По щекам бегут горячие слезы, и я отвожу взгляд, злясь на себя за них.

– Это не твоя комната. Здесь нет твоих вещей. Убирайся отсюда.

Я выталкиваю его, выпихиваю из комнаты на лестницу, и он снова просит меня о чем-то, обхватив ладонями за плечи и медленно пятясь.

– Это мое, – наконец регистрирует его слова мозг.

– Что твое? – Уж точно не эта комната. Уж точно не эти вещи. Уж точно не оставшиеся здесь воспоминания.

– То, что я ищу. Не Калеба. А мое.

Я неверяще мотаю головой. Какие вещи здесь могли принадлежать ему? Рубашки, которые я не стала разглядывать? Школьные записи, которые сунула в коробку?

– Что ты ищешь, Макс?

Он не сразу отвечает. Смотрит через плечо. На его шее дергается кадык.

– Деньги, – говорит он, не глядя мне в глаза. Так тихо, что я неосознанно наклоняюсь к нему – убедиться, правильно ли расслышала.

– Здесь нет денег, – качаю я головой. Я осмотрела ящики стола и карманы брошенных на полу джинсов. Бумажник исчез вместе с Калебом. – Если ты одолжил ему деньги, то, скорее всего, они были при нем. Похоже, тебе придется простить ему долг, ведь отдать его он тебе не сможет.

Мне представляется соленая вода и подводные течения, песок и океан – бесконечные просторы, неизмеримые глубины.

– Я не одалживал их ему, – говорит Макс.

Недоуменно моргаю. Это как? Макс почему-то не хочет ничего пояснять.

– Какую сумму ты ищешь? – тихо спрашиваю я, давая ему возможность не ответить, якобы не расслышав моего вопроса.

– Шесть сотен баксов, – отвечает Макс. – И еще девять.

– Ты думаешь, он взял у тебя без спроса шестьсот долларов? – Раз он не хочет произносить этого вслух, я произнесу это за него.

– Я не знаю.

– Когда?

– Давно. За несколько недель до несчастного случая.

– Ты думаешь, он взял у тебя без спроса шестьсот долларов…

– Шестьсот девять, – поправляет меня Макс.

– Шестьсот девять долларов, – послушно повторяю я, – но ты его об этом не спросил?

– Я не был уверен. Ну, то есть я практически уверен, что это он. Только он там был. Только он знал, где я их держу.

Предположение Макса абсурдно по множеству причин. Калеб не нуждался в чужих деньгах. Как я узнала позже, он мог позволить себе учиться в частной школе, потому что отец оставил ему по завещанию счет в банке. Управлял этим банковским счетом адвокат, но деньги принадлежали Калебу, и помимо крупных сумм на такие вещи, как оплата обучения в школе, он получал еще и ежемесячные выплаты. В отличие от Макса ему не нужно было беспокоиться о том, потянет ли он обучение в университете. Ему не нужны были ни стипендия, ни работа. Однако все это не важно. Важно другое.

– Калеб никогда бы ничего у тебя не украл. Он – твой лучший друг.

Макс прищуривается.

– А лучшие друзья никогда ничего друг у друга не берут, да?

Мои щеки вспыхивают. Зло пройдя мимо меня, он бросается на поиск денег, обыскивает полки, коробки. Пинает мусорную корзину, роется в пустых упаковках из-под еды, сдвигает оставшиеся вешалки. Он носится по комнате вихрем. Ураганом. Мне видится, как он разносит на части весь дом.

– Перестань! – кричу я, глядя на то, во что он превращает комнату.

Но Макс меня не слышит. Или не хочет слышать. Он шарит пальцами под матрасом. Потом с громким стуком вовсе спихивает его. Останавливается и медленно поворачивается ко мне. Должно быть, я снова закричала. Я крепко зажмуриваюсь, заткнув уши ладонями. Голова разрывается от рева. Макс мягко отнимает мои ладони от ушей. Его губы шепчут: «Мне очень жаль». И ему действительно жаль, как и мне. Он притягивает меня к своей груди, и я обнимаю его. Крепко-крепко, до боли, прижимаю к себе.

– Мне очень жаль, Джесса, – повторяет Макс еще раз.

Его грудная клетка тихонько сотрясается. Он плачет. Макс оставляет меня одну в комнате Калеба. Оцепеневшую. Неподвижную. Опустив голову, пересекает газон. Он проходит прямо мимо Ив и Мии, которые не замечают его. Макс даже не утруждает себя, чтобы открыть калитку. Просто перепрыгивает через забор и бежит. Не останавливаясь.

Пустой вентилятор

Я не сразу осознаю, что шум на улице стих. И что в комнате стало страшно неуютно. Не только из-за устроенного тут беспорядка, выплеснутой злости и еще не выветрившегося адреналина. В ней стало холоднее. Я ощущаю это, несмотря на тяжелое дыхание и учащенно бьющееся сердце. Затем я понимаю, в чем дело, и мне чудится, будто о себе дал знать наблюдающий за происходящим призрак: не горит свет, не работает вентилятор, под письменным столом не светится красным выключатель на стабилизаторе напряжения. В наступившей тишине отражается и разносится эхом по дому тиканье настенных часов.

Стоя у окна, я ощущаю просачивающийся сквозь трещины в раме холодный воздух. Я прикладываю ладонь к подоконнику, в том месте, где в щели между деревом и стеной висят тоненькие нити паутинки. Такое чувство, словно в комнату проникают струйки дыма и постепенно заполняют весь дом. Как-то раз со мной уже случалось подобное – все звуки воспринимались ярче, отчетливее, ближе. Меня накрывают испытанные тогда чувства, и пол уходит из-под ног. Кажется, стены смыкаются, ковер идет волнами и пахнет затхлостью, пылью и вытащенными на свет вещами, которые когда-то были упрятаны и позабыты.

Закрыв глаза, я представляю стоящего рядом Калеба – в этой комнате без света, без отопления, без электричества. Слышу эхо его вздоха. Ощущаю проникающий сквозь уплотнитель стекла холодок. Чувствую прошедшего мимо Калеба и тянусь за ним в темноте, но хватаю пальцами пустоту.

* * *

Это было в конце ноября, почти год назад. Пятничным вечером. Мы пошли в кино с Максом, Софи, Хейли и ее временным бойфрендом по имени Чарлз, роман с которым был настолько мимолетным, что я о нем чуть не забыла. Возможно, он на одном-единственном свидании и закончился. В Чарлзе не было ничего примечательного. Он Хейли совершенно не подходил. При нашей кратковременной встрече мне представилось, как бедный парень будет поглощен Хейли, просто стоя рядышком с ней.

Я рассказывала об этом Калебу, когда мы поднимались по ступенькам на крыльцо его дома.

– Поглощен? – переспросил он, вставив ключ в замочную скважину.

– Ну, ее аурой, – пояснила я.

– Неужели у Хейли есть аура? – Калеб прислонил ладонь к двери.

– Ага. – Я потерла плечи и, чтобы рассмешить его, добавила: – Оранжевая. Давай побыстрее, а? – Я дрожала и ежилась, жаждая попасть в благословенное тепло. Через полтора часа я должна была вернуться домой, а мы ценили каждую свободную минуту. Наши отношения перешли на ту стадию, когда невозможно надышаться друг другом. Мы урывали по паре минут между уроками, он усаживал меня себе на колени в столовой, и я соскальзывала с них лишь после недовольного кивка учителя. Мы не могли отлепиться друг от друга все десять минут до тренировок.

Хейли, глядя на нас, забавно морщилась, высовывала язык и изображала рвотный позыв. «Верни мою подружку, – шутила она, махая передо мной рукой с воображаемой волшебной палочкой. – Прочь, заклятие. Она слишком много улыбается. Это уже просто за гранью приличия». Переступив порог дома, Калеб сразу остановился, словно каким-то шестым чувством понял: что-то не так.

– Есть здесь кто? – спросил он в пустоту.

Его мамы и Шона не должно было быть дома, а сестра ночевала в гостях. Калеб щелкнул выключателем, но свет не включился. Я споткнулась обо что-то – возможно, о ножку столика в прихожей. Во тьме казалось, все стоит не на своих местах. Щелкнув по другому выключателю, Калеб выругался.

– Да вы шутите, блин? – проворчал он себе под нос.

В кромешной темноте я неожиданно ощутила тепло его кожи – Калеб на секунду сплел наши пальцы, и меня как током ударило.

– Жди здесь, – сказал он. И ушел.

Я слышала, как он вышел через заднюю дверь. По-видимому, направился в гараж. Секунды шли за секундами. Обнаженной кожи касалось прохладное дуновение воздуха, будто в доме находилось что-то живое.

– Джесса? – позвал Калеб будто издалека, хотя находился в соседней комнате и нас разделяла одна стена.

– Я здесь.

– Я попытался перезапустить электропитание. Не получилось. Электропроводка у нас фиговая, поэтому при перегрузке такое случается.

Ко мне двигался пучок света – светившийся в темноте мобильный. Калеб схватил меня за руку и потянул за собой наверх, освещая ступеньки фонариком на телефоне. Войдя в комнату, прижал мобильный к уху, и я услышала в тишине раздающиеся из трубки гудки. Казалось, холод усиливался с каждой проходящей минутой, и по рукам и спине бежали мурашки.

Сработала голосовая почта матери Калеба. Сама она не ответила.

– Если ты не в курсе, электричество вырубилось, – сказал Калеб в трубку и нажал на отбой.

Все, что я слышала, – его дыхание, глубокое и тяжелое от еле сдерживаемой злости. Это не помешало мне придвинуться к нему.

– Может, стоит позвонить в электроэнергетическую компанию? – спросила я.

Он некоторое время молчал, и я сдвинула в сторону шторку на окне, пуская в комнату лунный свет. Калеб сел на край постели и, опустив лицо в ладони, ответил:

– Это не поможет. Нам отключили электричество, потому что мама с Шоном не оплатили счета.

Я попыталась уложить в голове полученную информацию. Калеб учится в нашей частой школе. Купил новую экипировку для лакросса. Планирует поехать зимой на лыжную базу. Никто из моих знакомых не купается в деньгах, но насущные вещи они в состоянии оплатить.

– Но… – Что бы я ни сказала – все не то. – Ты же учишься в нашей школе…

Калеб вздохнул. Обнял меня за талию, притянул к себе и уткнулся лбом в мой живот.

– Мой отец умер, когда я был маленьким. Он оставил на мое имя банковский счет. Я получаю ежемесячные выплаты, но пока не управляю этим счетом и не могу по желанию снимать с него деньги.

– Ого! – Получается, у него есть деньги, а у его мамы и отчима – нет.

– Это не значит, что я богатый, а они бедняки, – продолжил Калеб. – Я не смогу жить припеваючи с той суммой, которая лежит на счету. Но ее хватит на оплату обучения в университете и, возможно, на покупку первого дома…

Он вдруг неожиданно отстранил меня, вскочил на кровать и потянулся к вентилятору. Открутил низ с металлического полушария, служившего ему основанием. Казалось, внутри ничего нет, кроме проводов. Однако Калеб сунул туда руку и вытащил конверт. Он открыл его, и я увидела толстую пачку денег. У меня глаза полезли на лоб.

– Это твой тайник? Для денег, получаемых каждый месяц?

Их ведь безопаснее держать в банке, подумалось мне. Там деньгам ничего не угрожает, там они застрахованы. Калеб сжал зубы, словно размышляя, как мне ответить.

– До восемнадцати лет я не могу открыть в банке счет без посредника. Часть моих денег и так уже идет на оплату счетов за дом, чтобы я имел возможность вести привычный образ жизни. – Он произнес это официальным тоном, будто повторяя слова матери или адвоката. – С остальной суммы я глаз не спускаю.

До меня не сразу дошли его слова. Тот, кто будет выступать его посредником в открытии банковского счета, тоже сможет снимать с него деньги. Невообразимо, чтобы родитель занимался таким. Меня разобрали обида и злость за него. Нас разделяла кровать, но в этот момент мы, наверное, были близки как никогда. Калеб открывал мне свои секреты, и связь между нами становилась прочнее. Он отсчитал несколько банкнот, спрятал остальную сумму и жестом показал мне следовать за ним. Мы спустились по лестнице и вошли в кухню. Калеб положил деньги на стол и вздохнул.

– Я здесь задыхаюсь. Мне нужно убраться отсюда.

«Тогда идем», – мысленно ответила я и, взяв его за руку, повела к входной двери, а потом – к его автомобилю. Сев в машину, Калеб включил зажигание, откинул голову на подголовник и признался:

– Жду не дождусь восемнадцатилетия. А потом – отъезда в университет.

И я поняла: он говорит не только о том, что оставит свою комнату и свой дом. Но и о том, что оставит меня.

* * *

Я думаю о вещах, которые в этой комнате были скрыты от глаз. Макс сдвинул матрас, обнажив пружинную сетку кровати и открыв наш тайник. Теперь на виду лежит запечатанная пачка презервативов. Именно эта находка остановила Макса. Заставила вспомнить, что я стою у него за спиной и наблюдаю за всем. Заставила осознать, что он копается не только в вещах Калеба, но и в моих.

Кинув презервативы в сумочку – такие вещи матери видеть не надо, – я возвращаю матрас на место. Встаю на него, как когда-то это делал Калеб, и откручиваю низ основания вентилятора. Он сам падает мне в руки. Внутри вентилятора пусто. Провода разворочены и висят, словно кто-то уже рылся там и остался недоволен найденным.

Потерянная книга

Кроме проводов, внутри ничего нет. Не осталось. Может, Калеб перепрятал деньги в другое место? После пережитого потрясения в ушах до сих пор стучит кровь. Я пытаюсь осознать слова Макса. У него взяты деньги. Украдены. Какая-то бессмыслица, ведь в случае необходимости у Калеба был доступ к деньгам. Однако меня не оставляет в покое мысль: возможно, Калебу в тот злосчастный день для чего-то понадобились деньги – для чего-то, не имеющего отношения ко мне. Это сняло бы с меня вину. И я цепляюсь за эту «соломинку». И все же… Макс нуждался в этих деньгах. В приступе ярости он всю комнату разворотил.

Я все еще стою на матрасе посреди утроенного Максом беспорядка, когда слышу, как Ив с Мией входят в дом с заднего двора.

– Посмотри, есть ли наверху свет, – говорит Ив. Кто-то поднимается по лестнице, и я паникую. На полках хаос. На полу хаос. Комната перевернута вверх дном, и привести ее в более-менее божеский вид не стоит и пытаться. Я спрыгиваю на ковер и начинаю закидывать валяющиеся на полу книги в коробку. Однако шаги замирают этажом ниже, у комнаты Мии. – Света нет, – кричит Мия маме.

– Джесса? – зовет с первого этажа Ив. – Ты наверху? – Да, – отзываюсь я. – Электричества нет.

– Сейчас будет, – отвечает она. – Подожди. Спустя какое-то время электричество, действительно, включается. Внизу закрывается дверь – это Ив выходила в гараж перезапустить электропитание. Выключатель на стабилизаторе напряжения под столом вспыхивает красным. Загорается лампа в углу. Порыв теплого воздуха от заработавшего вентилятора ощущается как дыхание, и у меня на шее поднимаются волоски.

* * *

Я продолжаю собирать книги, пытаясь навести в комнате хотя бы минимальный порядок, на случай если Ив вдруг поднимется. У одной из книг, «подержанной» (о чем возвещает желтый стикер, который Калеб не отлепил), оборотная сторона обложки порвана по краям. Я переворачиваю книгу лицевой стороной, и у меня перехватывает горло. Эту книгу я нашла почти в самом конце учебного года. В машине Калеба, под сиденьем.

Мы ехали на бейсбольную игру Джулиана и Макса – какую-то важную игру из серии плей-офф, – и я указывала Калебу нужное направление, ориентируясь по карте на мобильном. Стекла были опущены, и воздух пах весной и выхлопами.

– Вот черт! – ругнулся Калеб, вытянув шею на высоко висящий дорожный знак. – Трасса платная.

– Сколько стоит проезд?

Я нагнулась и открыла бардачок, но, порывшись в нем, нашла лишь руководство к машине, маленький фонарик, страховку и регистрационные карточки. После чего обшарила пальцами держатели для чашек и карманы в дверях.

– Посмотри под сиденьем, – подсказал Калеб.

Я вытащила из-под сиденья фантик от конфеты, три монеты по двадцать пять центов и книгу с порванным корешком.

– Так и знал, что они у меня есть! – обрадовался Калеб, когда я подняла монеты в победном жесте.

– Легкое чтиво? – спросила я, протянув ему книгу. – Никак не начитаешься «Гроздьями гнева»?

Калеб выхватил ее у меня одной рукой, на секунду оторвав взгляд от дороги.

– Да ты шутишь! Я ее вечность ищу. Мне пришлось полчаса проторчать в библиотеке, дочитывая этот роман. Миссис Лаверн не дала мне на дом второй экземпляр, сославшись на очередь.

– И как же она оказалась тут?

Пожав плечами, Калеб сунул книгу рядом со своим сиденьем. Он оплатил проезд по платной дороге и повернул на съезд.

– Наверное, выпала из сумки. А ты ее ногой запихнула под сиденье, – ответил он с улыбкой.

– Я? – охнула я.

– Ага. Ты же крутишься, как волчок. – В подтверждение своих слов он положил ладонь на мою ногу. На ту, которую я только что засунула под другую, на секунду отстегнув ремень безопасности, чтобы устроиться поудобнее.

В окне мелькнул маленький знак с названием города, и пальцы Калеба слегка сжали мою ногу.

– Слушай, мне нужно кое-что проверить.

– Что?

Калеб не ответил и проигнорировал мои указания насчет дороги.

– Просто потерпи немного.

Мы ехали несколько миль вдоль кукурузных полей, потом добрались по извилистым дорогам до более лесистой местности. В конце концов Калеб свернул на необозначенную проселочную дорогу.

– Смотри, – кивнул он в окно. Остановил машину, но двигатель не заглушил.

– Ух ты! – Мы стояли рядом со старым деревенским домом, местами почерневшим и обвалившимся, с заколоченными досками окнами. – Чей это дом?

Калеб облизнул губы и достал из бардачка фонарик.

– Хочешь заглянуть внутрь?

Если честно, мне этого не хотелось. Но и сидеть одной в машине тоже не улыбалось.

– Калеб, мои родители разволнуются, если я опоздаю на игру. – К этому времени они уже прибыли на стадион вместе с командой. И игра начиналась всего через десять минут. Я просто обязана была присутствовать на игре, где мой брат выступал подающим.

– Пять минут, – отмахнулся от моих слов Калеб.

Трава неподалеку от дома разрослась и высохла, а земля вокруг него была голой и выжженной. Прохудившаяся дверь распахнулась от легкого толчка. Внутри пахло трухлявой древесиной, опаленным пластиком, плесенью. Калеб освещал путь фонариком. Деревянные половицы местами выгнулись и провалились, образовав черную дыру. За заколоченными окнами раздавалось чириканье птиц.

Увидев выражение моего лица, Калеб засмеялся.

– Это просто дом, Джесса.

– Он вот-вот рухнет, – заметила я. – Калеб, не ходи туда.

Но он уже поднимался по лестнице наверх.

– Я быстро, – бросил он.

Затаив дыхание, я слушала его шаги, скрип открываемой двери, снова шаги. Затем наступила тишина. Спустя какое-то время Калеб спустился, осмотрел остатки кухни и вернулся к входной двери, от которой я ни на шаг не отошла.

– Удовлетворил свое любопытство? – недовольно спросила я.

Он сжал губы. Его взгляд снова заскользил по комнатам.

– Я здесь родился.

– Ох! – Я посмотрела на дом другими глазами, мысленно расставляя в опустевших комнатах мебель из нового дома Калеба, пытаясь представить, как здесь можно жить.

– Я совсем не помнил его. Хотел посмотреть.

Он заметно напрягся.

– Это тут… твой отец… – Я не закончила фразу, почти ощущая присутствие призраков, чувствуя запах дыма, слыша детский плач.

– Нет, – коротко ответил он. Убрал с моего лица прядь волос и придвинулся ближе. – Он погиб в автомобильной катастрофе. Мне было пять. Я совершенно не помню этот дом. Не знаю, что здесь случилось.

* * *

Я переворачиваю книгу. Больше ничего о ней не помню. Я нашла ее и сразу же о ней забыла. Мы ушли из обветшавшего дома. Приехали на игру Джулиана и Макса. Поужинали с бейсбольной командой в честь победы: родители ребят занимали половину ресторана, а мы с Калебом, Максом и его друзьями устроились в кабинке на другой половине. После ужина я уехала домой с мамой и папой. Наверное, вернувшись к себе, Калеб поставил роман на полку к своей книжной коллекции.

Похоже, внутри книги закладка, которой не было в тот день. Тогда Калеб просто сунул роман рядом с сиденьем. Воображение рисует, как он возвращается домой и перечитывает отрывки из книги. Потом кладет ее лицевой стороной вниз и забывает о ней. Я открываю книгу, чтобы посмотреть, где он остановился.

Он прервал чтение посреди главы, не разделенной ни звездочками, ни стихом. Однако в книге лежит не закладка, а сложенный пополам конверт. Развернув его, вижу неровные, черные, написанные от руки буквы. Те, что не успела тогда прочитать. Это письмо, которое отобрал у меня Калеб. На конверте написано его имя. Только имя.

Я достаю из конверта тетрадный листок и читаю текст, который Калеб желал от меня скрыть:

«К… я скучаю по тебе. Я ужасно по тебе скучаю. Но боюсь, что если отправлю тебе это письмо, а ты не приедешь, то мне станет еще тяжелее».

Больше ничего не написано. В большом конверте всего три предложения. Три предложения, которые разбивают мне сердце. В моих руках секрет Калеба. То, чего я не понимаю. Калеб начал общаться с другой девушкой задолго до нашего расставания. Она скучала по нему и была явно небезразлична ему, раз он скрывал это от меня. Для меня не секрет, что Кайли Ван была когда-то влюблена в Калеба. Для меня не секрет, что она просила его помочь ей с домашней работой в уголке школьной библиотеки, а потом поцеловала его, когда он этого совсем не ожидал. Он сразу же рассказал мне об этом. Так у нас было заведено. То есть я думала, что у нас так заведено.

У меня кружится голова. От этих слов. От правды. От воспоминаний. Пока я отчаянно пыталась склеить осколки наших отношений, Калеб уже оставил нас в прошлом и просто позабыл мне об этом сказать?

Красные лыжные очки

Секреты. Калеб знал, как ими делиться, как поймать тебя ими на крючок. Поэтому, скорее всего, он знал и как их хранить. Что мне о нем известно? Какие книги он читает и любит. Чего не хочет показывать мне и почему не хочет этого делать (письма из университетов, наше туманное будущее). Однако было то, что он действительно хотел скрыть от меня, – кое-что более потаенное, неприятное, личное. Назревающее предательство.

Макс уже нашел тайник между матрасом и пружинной сеткой кровати. А я просмотрела ящики комода, шкаф и сброшенные с полок книги. Опускаюсь на четвереньки и касаюсь лицом ковра, ворсинки которого царапают щеку. Я в новых поисках. Что еще хотел скрыть от меня Калеб? На ковре есть вмятина длиной десять дюймов, как будто кровать недавно сдвигали влево. Может, это дело рук Макса, а может она была сдвинута раньше. В учиненном здесь беспорядке этого теперь не понять.

Первым делом я просматриваю места, куда Калеб мог запихнуть свои деньги и деньги Макса, если на самом деле их взял. Я обшариваю основание кровати – пружинную сетку, металлический каркас, – но ничего не нахожу. Ни конверта, ни пакета с наличкой. Возможно, когда Калебу исполнилось восемнадцать, он наконец открыл счет в банке.

Большую часть пола под кроватью занимает объемная сумка. Я дергаю ее на себя и тащу по ковру. Она цепляется за ножки кровати. Это спортивная сумка с экипировкой для лакросса. Калеб носил ее на спине, перебросив ремень через грудь. Однако, расстегнув молнию, я вижу длинные и тонкие лыжные палки, защитные очки, прикрепленные к лыжам жесткие ботинки. Калеб собрал все свое снаряжение в одном месте. Все самое ценное припрятал под кровать.

Лыжные палки и клюшку для лакросса я оставляю в сумке. Очки разворачиваю к окну и смотрю сквозь них. Они окрашивают окружающее пространство красным, приглушая яркий свет. Я надеваю их и опускаю взгляд на руки. Те словно принадлежат кому-то другому, из другого времени и места.

* * *

Калеб дал мне поносить эти очки в январе, во время группового выезда за город, за несколько месяцев до нашего с ним похода. Фотография, сделанная в тот день, тоже висела у него на стене. Снежный фон, наша скученная группка, улыбки. Родители заставили Джулиана сопровождать нас. Я ведь даже не спрашивала, можно ли мне поехать за город. Да и не думала, что должна спрашивать на это разрешения. Я просто сказала родителям о поездке, а они спросили:

– Кто еще едет?

– Хейли, Софи, Макс, Калеб, – ответила я.

Не стоило упоминать имя Калеба. Тем более заканчивать им перечисление. У родителей создалось ощущение, будто мне есть что скрывать, – то, что, возможно, им не понравится.

– Только если брат поедет с тобой, – был их ответ.

Чертовы двойные стандарты, знаете ли. Джулиан годом раньше тоже ездил кататься с друзьями на лыжах. Но он, конечно же, заслуживал доверия. А меня на днях застукали в комнате с Калебом, когда его там не должно было быть. Мы всего-навсего делали домашку. И да, его ладонь лежала на моей пояснице, под футболкой, но, блин… Мы делали домашку. Меня до сих пор жгло чувство обиды. И угнетало недоверие родителей. В нашей семье, похоже, только мне требовался сопровождающий.

Джулиан встречался с кучей девчонок – я знала это, поскольку мы учились в одной школе. Полагаю, ему просто не хватало храбрости тайком провести их к себе. Или рассказать о них нашим родителям. Брат повел себя так, словно ему не в лом нас сопровождать. Он даже предложил отвезти меня на лыжную базу. И притворился, будто сам хотел покататься на лыжах и если бы знал, что я хочу того же, то давно бы уже съездил со мной. По дороге мы заехали за Хейли, а Калеб подвез Макса с Софи. Все это походило на свидание под контролем – так в школах на экскурсиях сопровождают детей. В этом были и свои плюсы, и минусы. Увлеченность Хейли моим братом только возросла за прошедшие годы, и кое-какие мысли, касающиеся их двоих, напрягали меня больше, чем их возможное объединение.

Я не запрещала подруге подкатывать к брату, но умоляла ее не делиться со мной никакими подробностями. Никогда. Никогда, никогда, никогда. К счастью, Джулиан не выказывал к Хейли особого интереса. Думаю, он все еще не отошел от шока, вызванного недавним осознанием: Хейли – моя ровесница, я встречаюсь с тем, кого он знает, и дружу с его друзьями, наши миры соединились и наслоились друг на друга без всяческих границ и рамок.

Позже, на базе отдыха, мы с Максом и Джулианом взяли напрокат лыжное снаряжение и встретились с Калебом, Хейли и Софи, у которых на хранении лежал их собственный инвентарь. Бросив взгляд на мои защитные очки, Калеб нахмурился.

– Дрянные очки. Ты сломаешь себе нос, если они не сядут как надо.

– Печально. Они совершенно точно не сядут как надо.

Калеб снял свои очки и поменялся со мной. По размеру те как раз ему подошли.

– Спасибо! – Я чмокнула Калеба в щеку. Опустила его очки на глаза, и мир окрасился приглушенно красным.

– Не за что. Мне просто нравится твой нос.

* * *

Мы с Хейли сначала попробовали спуститься по самому легкому склону. Я – потому что по привычке пошла от простого к сложному. Она – потому что ужасно стояла на лыжах. Правда, при этом она столь же ужасно очаровательно катилась на попе вниз, крича: «О черт, о черт, о черт!» Поднявшись, Хейли медленно направилась к подъемнику, но не совладала с лыжами и снова бухнулась на пятую точку. Ей крайне повезло, что она ничего себе не сломала. Жаль, у меня не получается лажать так эпически очаровательно.

Подруга даже умудрилась привлечь внимание Джулиана. Захваченный происходящим, он пораженно смотрел на чудо по имени Хейли Мартинес. Я ждала Хейли внизу лыжной трассы, потому что она упала почти в самом ее начале и сейчас медленно пыталась подняться. Джулиан смотрел на нее, а не на меня. Он сопровождал нас на спусках, словно был приставлен к нам нянькой.

Краем глаза я заметила Калеба, идущего к подъемнику с другой стороны. Подняла руку окликнуть его… и застыла. К нему подъехала какая-то девушка, и даже издалека я по языку его тела поняла, что он ее знает. Что она ему нравится. Да и какому бы парню она не понравилась? Обтягивающий фигурку красно-белый лыжный костюм, длиннющая светлая коса, безукоризненная осанка. И ясно как день, что она катается намного лучше меня.

До меня донесся смех Калеба. Я оглянулась посмотреть, обратил ли на это кто-нибудь внимание, но Джулиан по-прежнему не сводил глаз с Хейли. Снова развернувшись в сторону Калеба, я в приглушенном монохромном свете линз на секунду увидела, как он обнимает девушку, прижавшись к ее лицу своим. Затем меня охватили сомнения: не привиделось ли мне это? Весь мир был неверного цвета, с закругленными гранями, с отфильтрованными ультрафиолетовыми лучами и солнечным светом. Реальность была искажена. Когда я снова взглянула на Калеба, он уже ехал прочь. Позже, в раздевалке, я сняла лыжный костюм и вернула Калебу его защитные очки.

– Валяй, Джесса. Спрашивай.

– Спрашивать о чем?

Он посмотрел на меня, нарочито вытаращив глаза.

– То, что тебя так интересует.

Калеб увидел, что я наблюдала за ним и девушкой? Сразу или в конце? Он никак этого не показал.

– Ладно. Кто это была?

– Эшлин Паттерсон. Несколько лет назад мы с ней отдыхали вместе в круглосуточном лагере.

– Ты отдыхал в круглосуточном лагере?

Он улыбнулся, забавляясь моим недоумением.

– Да. И, опережая твой вопрос, отвечу: да, она была моей девушкой.

Мне вспомнился его смех, то, как они обнимались, прижимаясь друг к другу лицами, и сердце дрогнуло.

– Ее интересует, вакантно ли еще это место?

Калеб хохотнул, отстегивая лыжные ботинки. Мы сидели рядом на деревянной скамейке. Наклонившись ко мне, он ответил:

– Больше – нет. – И коротко поцеловал меня в губы.

Мы переобулись и понесли не взятое напрокат снаряжение к машинам.

– Кстати, – сказал Калеб, – спасибо, что не устроила сцену.

Я разозлилась. За кого он меня принимал? Он был на год старше меня и считал себя гораздо взрослее? Считал, что может в знак приветствия целовать свою бывшую девушку в щеку, спокойно выражая тем самым свою недоступность, и желать ей всего наилучшего, видя, как я молча наблюдаю за этим, и прекрасная зная, насколько меня это расстроит? Я рассказала об этом Хейли в машине на обратной дороге. Упирая на его последнюю фразу.

– Слава богу! – отозвалась она. – Наконец-то заклятие пало.

Помнится, Хейли махала передо мной воображаемой палочкой, прося ту вернуть ей подругу. Я выразительно посмотрела на нее, и она схватила меня за руку.

– Слушай, это нормально – видеть не только хорошее, но и плохое. В отношениях не всегда все солнечно и радужно.

Я кивнула. С моих глаз словно сняли розовые очки. Я видела теперь не только достоинства Калеба, но и его недостатки, наряду с его прошлым. И мне нужно было все это как-то переварить. По дороге домой я снова и снова прокручивала в голове случившееся, окрашенное в красный тон. Вспоминала прилив адреналина. Меня вдруг разобрало любопытство.

– А что обычно делают в круглосуточном лагере? – спросила я, глядя в окно.

Хейли прыснула от смеха.

– Боже! Да ты не на шутку разволновалась.

– Из-за чего? – влез в наш разговор Джулиан.

Хейли не обратила внимания на предназначенный для нее взгляд, который я направила в зеркало заднего вида: «Моему брату совсем необязательно знать об этом. Боже, только ничего ему не говори!» Она цеплялась за любую возможность поболтать с Джулианом, даже если дело касалось меня и моего парня.

– Калеб на базе наткнулся на свою бывшую. Девчонку из круглосуточного лагеря.

Джулиан, нахмурившись, перевел взгляд на меня.

– Правда?

– Господи! Хейли, пройди уже наконец программу по распознаванию сигналов, которые тебе подают глазами.

Подруга ответила мне улыбкой.

– Дай-ка подумать… круглосуточный лагерь. Там ходят в походы, – многозначительно подняла она палец. – Плавают в озере. Спят в летних домиках или палатках. Вода и мыло у них там не в чести. Все зарастают толстенным слоем грязи. Удивительно, как они вообще умудрились друг друга узнать.

Ее слова вызвали у меня смех, а у брата – улыбку.

– Тебя подбросить домой или ты едешь к нам, Хейли? – спросил он.

Я фыркнула. Мне не нужно было смотреть на Хейли, я и так знала, что она сияет, как медный таз. Джулиан обратился к ней, назвал по имени, улыбнулся ее шутке.

– К вам, – ответила она, даже не пытаясь скрыть воодушевление в голосе.

* * *

Я возвращаюсь мыслями к найденному в книге письму. Оно от той девушки? От Эшлин Паттерсон? Если да, то зачем Калеб хранил его, если она была ему безразлична?

Клюшка для лакросса

Под лыжными очками и палками лежит шлем, который Калеб надевал весной, играя в лакросс. Больше всего мне запомнились не его игры, а то, как он выглядел в экипировке. С лицом, закрытым решеткой шлема, его сложно было отличить от товарищей по команде. Они все надевали наплечники и объемные шлемы с решетками. Игроков я узнавала только по именной надписи на спортивной одежде.

В глубине сумки я нахожу наплечники, другие части защиты и клюшку для лакросса. Я достаю ее, и с нее летит пыль. Скотч на конце клюшки местами отклеился и болтается. К нему прилипла грязь.

* * *

Было начало апреля, весенние каникулы, и я только что вернулась с курорта «Ключи», где провела пять дней с родителями и братом, нежась на солнце и занимаясь подводным плаванием. Хейли отдыхала в Пуэрто-Рико – ездила навестить бабушку с дедушкой. А вот Калеб все каникулы провел дома.

Прохладный воздух бодрил и, казалось, радушно заключал в свои объятия. Я все еще ощущала жар солнца на своих обгоревших плечах, ткань рубашки натирала обожженную кожу. Входную дверь открыла Мия. В пижаме, хотя уже стоял полдень. Она обняла меня за талию и спросила, не хочу ли я помочь ей мастерить колье. На полу гостиной кучками лежали разложенные по цветам бусины. Я улыбнулась, подумав: Мия, как и Калеб, унаследовала ген, отвечающий за любовь к порядку.

– Попозже, – пообещала я. – Где Калеб?

Она указала на темную лестницу, затем проводила меня наверх – ей теперь нравилось быть провожатой. Без стука распахнула дверь в комнату Калеба и объявила:

– Пришла Джесса!

Калеб сидел на краю постели с обнаженным торсом, словно только проснулся. Он смотрел в окно, щурясь от света. Замешательство на его лице сменилось улыбкой.

– Ты вернулась.

– Я звонила тебе, – кивнула я.

Его мобильный лежал на тумбочке, подключенный к розетке.

– Он разрядился. – Калеб перевел взгляд на стоявшую рядом со мной сестру. – Эй, Мия, а не сделаешь ли ты Джессе колье? Ее любимый цвет – синий.

Мия начала спускаться, а Калеб подошел ко мне. Перешагнув спортивную сумку, закрыл за мной дверь.

– Я скучал по тебе, – притянул он меня к себе.

– Ай, – воскликнула я. Его ладони больно прошлись по солнечному ожогу на моей спине.

– Ай?

– Оказалось, мы ближе к экватору, чем я думала.

Калеб оттянул в сторону мой воротник. Покачал головой. Затем поцеловал меня в локтевую впадинку – щекотное место, – и я прыснула со смеху. Уступив, я дала ему заключить меня в объятия и уронить на постель. Мы оба смеялись.

– Все еще болит? – спросил он.

– Не-а.

Калеб медленно, очень медленно, опускался на меня, пока не коснулся своими губами моих. Я обхватила его руками и притянула ближе. Он задирал мою рубашку, оголяя обгоревшую на солнце спину, когда дверь распахнулась. Калеб отскочил от меня, словно моя кожа его обожгла. Я поспешно одернула рубашку.

На пороге комнаты стояла Мия, переводя взгляд с меня на Калеба.

– Пришел Макс. – Она указала большим пальцем себе за спину.

Макс, поморщившись, отвел взгляд в сторону.

– Да, эм… я просто… Потом, в общем. Идем, Мия. – Он взял ее за руку.

Она оглянулась, но Макс тянул ее вниз. Калеб тихо смеялся, сидя на краю постели.

– Боже, – простонала я.

– Ей восемь. Она даже не понимает, что видела. Но пора положить конец ее сопровождению моих гостей наверх…

– Я про Макса, – пробормотала я, поднимаясь.

– Ну, он-то все правильно поймет. Знаешь, что нам необходимо? – спросил Калеб, шаря в валяющейся на полу спортивной сумке. – Замок.

Он вытащил клюшку для лакросса и заклинил ею дверь, поставив поперек ручки и втиснув между комодом и стеной. Потянул ручку, но дверь, застопоренная клюшкой, приоткрылась лишь на дюйм. Заглянуть в комнату стало невозможно. Калеб с улыбкой повернулся ко мне.

– Сойдет, – сказал он.

– О нет! – Я вытянула перед собой руки. – Нет, нет, нет, нет. Если ты не заметил, то момент напрочь разрушен.

Я глянула в окно. Макса не видать. Калеб проследил за моим взглядом.

– Ты это серьезно, Джесса? Тебя Макс смущает? Мы с тобой почти год вместе. Уверен, он догадывается о том, как далеко мы с тобой зашли.

Начало апреля. Я почесала нос, мысленно подсчитывая месяцы.

– Мы с тобой вместе не год, а чуть больше полугода, – поправила я Калеба. – К тому же догадываться и видеть – разные вещи. – Тут мне пришла в голову мысль: он рассказывает Максу обо мне, о нас? Делится ли с ним тем, чем мы уже занимались и пока еще не занимались? Я всегда полагала, что Калеб, как и я, оставляет подобные вещи при себе. А теперь эта уверенность пропала. У меня вызвала отвращение мысль, что я – тоже секрет, которым он с кем-то делится.

Я собрала свои вещи и сняла с двери клюшку. Шумно сбежала по лестнице, чтобы предупредить Макса с Мией о своем появлении. Они сидели за кухонным столом. В ушах у девочки торчали наушники Макса, он включил ей какую-то мелодию. Увидев меня, Макс сначала уставился в потолок, а потом прикрыл глаза.

– Я не знал, что ты в комнате. Клянусь. Мия забыла об этом упомянуть.

– Избегая моего взгляда, ты лишь ухудшаешь ситуацию.

Макс засмеялся, опустил голову, посмотрел на меня и улыбнулся. Чересчур широко.

– Так лучше?

– Нет. Ни капли не лучше.

Я развернулась и вышла из кухни. Из-за закрытой двери доносились голоса парней:

– Прости, друг.

– Да пофиг. Не понимаю, чего она раздувает из мухи слона.

В каком-то смысле он прав. Мы с ним встречались почти весь учебный год, больше семи месяцев. Он – мой парень. Мы были одеты (по большей части). Ладно Мия, но Макс?.. Я громко застонала, уткнувшись лицом в ладони.

Калеб встретился со мной на крыльце.

– Я заеду к тебе, когда мама вернется домой, хорошо? Твои ничего не планируют на сегодня?

Я пожала плечами.

– Джулиан вроде собирается посмотреть записи игр. Родители еще не вышли из режима «отдых». Приезжай ко мне в любое время.

Он поморщился.

– Мы можем сходить в кино. Я хотел посмотреть один фильмец.

– А что с моим домом не так?

– Ничего, Джесса.

Неправда. В эту секунду до меня дошло, что мы гораздо чаще бываем у него, чем у меня. Калеб оглянулся на раздавшийся в доме смех сестры.

– Мне кажется, твоя семья удивляется каждому моему появлению.

Я рассмеялась.

– Калеб, у них стадия отрицания. Я младшенькая. К тому же Джулиан тщательно скрывает свою личную жизнь от родительских глаз. По крайней мере изо всех сил пытается это делать.

Калеб фыркнул.

– И вопросы, – продолжил он. – Такое ощущение, будто твой отец собирает на меня досье.

– Боже, не веди себя как ребенок. Ну что ты такое говоришь. Он из вежливости задает столько вопросов.

– Ну да. Бьюсь об заклад, он знает даже мою группу крови.

Я со смехом шлепнула его по руке. Однако приехав ко мне позже тем днем, Калеб так и не зашел в дом. И уже купил билеты на интересующий его фильм.

– Подожди секунду, – попросила я, доставая мобильный. – Я сказала Хейли, что буду дома.

– Позвонишь ей по дороге, – отозвался он, направившись к своей машине. – Мы опаздываем.

Я помню чувство, впервые посетившее меня в ту минуту. Чувство, что существуют два Калеба: парень, которым он был со мной наедине, и парень, которым он был за пределами своей комнаты. Может, поэтому я столько времени проводила у него, а не у себя дома? Потому что там он мне больше нравился? В бункере или на пляже остальной мир отдалялся. Мечтала ли я в душе, чтобы Калеб всегда оставался таким? И возникали ли подобные чувства у него в отношении меня?

Тикающие часы

Больше в спортивной сумке ничего нет, и я ставлю ее со всем снаряжением в угол. Оно дорогое. Его, наверное, можно перепродать вместе с гитарой. Думаю, Ив уберет сумку туда, где складывает все коробки. Я почти ощущаю, как ускользает от меня Калеб – человек, которого, по моему мнению, я знала. Точно такое же чувство у меня возникло тогда. Я прикрываю глаза, пытаясь удержать Калеба рядом. Вспомнить прикосновение его пальцев, переплетенных с моими, звук его смеха, слова, что он шептал только мне. Но открываю глаза и оказываюсь в пустой комнате, одна, в компании тикающих часов. Я не слышу голос Калеба. Слышу лишь мерное «тик, тик, тик». И вдруг: вот он. Стоит на кровати и тянется к минутной стрелке часов.

* * *

– Так? – спросил он, провернув минутную стрелку. Шторка на окне позади него была отодвинута, и за окном падал снег. С выступа крыши свисали сосульки. Стоял ранний февраль.

– Нет, тебе нужно подвинуть часовую стрелку, – ответила я.

Калеб отстранился, чтобы посмотреть на часы.

– А мне кажется, так правильно.

– Только если ты будешь жить по летнему времени. – До перевода времени всего месяц. Можно так и оставить.

– Я с ума от них сойду. – Часы вечно показывали неверное время. Это меня нервировало. Возникло ощущение, что комната находится вне времени и пространства.

– Джесса, – Калеб похлопал ладонью по часам, – это часы в честь победы «Джайентс» в матче за суперкубок. Я их повесил, чтобы сводить с ума Шона, а не тебя.

Шон был фанатом футбольной команды «Иглз», поэтому Калеб обожал свои часы. Как будто те могли отвадить Шона от его комнаты.

Я смотрю на часы. Сейчас они, похоже, показывают верное время. Секундная стрелка монотонно тикает, часовая и минутная стоят на месте. В конце концов мне становится невыносимо это мерное тиканье, с каждой секундой отдаляющее меня от мира, в котором существовал Калеб. Я подвигаю компьютерный стул к стене, встаю на него и срываю красно-синие часы со стены. Они продолжают тикать в моей руке. Я нервно переворачиваю их, чтобы достать батарейки, заставить их остановиться, потому что только это кажется единственно правильным… И вижу засунутый за провода прямоугольный билет – такой же, какие Калеб держал у себя в столе.

Я вытаскиваю его. Это автобусный билет, приобретенный весной и не использованный. Маршрут ведет отсюда до какого-то города в Пенсильвании, о котором я никогда не слышала. Я смотрю на даты. Билет можно использовать в течение года со дня покупки. Его Калеб купил? Зачем ему понадобилось ехать в тот город?

Открыв на мобильном приложение с картой, я вбиваю в поиск название города. Карта показывает северную границу штата. Все названия на ней мне незнакомы. Я уменьшаю масштаб, чтобы проследить путь до города от дома Калеба. Тот ведет через реку, по которой проходит граница штата. В памяти что-то всплывает… Мне знакомы эти места. На ум приходит наша фотография из похода и подпись на ее оборотной стороне. Делавэр-Уотер-Гэп. Интересно, это место – точка встречи на половине пути? Какая дата стояла на фотографии? Я пытаюсь вспомнить дату на снимке. Пытаюсь вспомнить, зачем мы ездили в Делавэр. И почему именно туда. Жаль, фотографии дома и я не могу взглянуть на наш снимок. Теперь меня мучает вопрос, не ездили ли мы туда по какой-то неведомой мне причине.

Возможно, Калеб потом вернулся туда. Возможно, это была ознакомительная вылазка, после чего Делавэр стал его центральным местом встречи с кем-то. Мне представляется девушка, объятия, улыбка. Очевидно, автобусный билет куплен из-за девушки, написавшей письмо. Возможно, Калеб должен был встретиться с ней в том городе. Возможно, она там живет. Возможно, это Эшлин Паттерсон, и их отношения возобновились после встречи на лыжной базе. Меня смущает только одна неувязочка. У Калеба есть машина. То есть была машина. Он ведь запросто мог поехать туда на ней.

Снизу доносится эхо шагов Ив, и я тихонько прикрываю дверь. Расстегиваю стоящую в углу спортивную сумку, достаю клюшку и, стараясь не шуметь, перекрываю ею дверь так же, как когда-то Калеб. Мысли о двойной жизни Калеба будут грызть меня изнутри, пока я во всем не разберусь. Пока не умолкнет голос, шепчущий в голове: «Какой в этом смысл? Его больше нет». Смысл в том, что это касается не только Калеба, но и меня. Это и моя история тоже. Мы связаны с ним – его рука на моей части фото, моя – на его. Я должна во всем разобраться.

Сунув билет в задний карман, я залогиниваюсь на компьютере Калеба, набив простую комбинацию из четырех цифр – месяц и год его рождения. Он вводил этот логин при мне тысячу раз. Даже Мия могла бы его подобрать. На рабочем столе сохранены эссе по литературе, файлы с домашней работой. В музыкальной папке лежат плей-листы. Поддавшись порыву, я кликаю на плей-лист с моим именем, и комнату заполняет знакомая мелодия. В этом музыкальном альбоме Калеб собрал любимые и нелюбимые нами песни, которые рассказывают нашу историю. Сначала играет песня со школьного бала. Я вечно перевирала ее слова, и Калеб не отказывал себе в удовольствии напевать ее каждый раз, как она где-нибудь звучала. Потом – песня, которую мы слушали все лето, врубая на полную катушку в машине по дороге на пляж.

Я нервно выключаю плей-лист. Песни из него бередят душу, возвращая меня в наше с Калебом прошлое. Вместо воспоминаний о Калебе, которого я знала, я сосредотачиваюсь на незнакомом мне Калебе. На том, кто получал письма и прятал их в книгах. Кто покупал автобусные билеты, ведущие в неизвестный мне город. Кто взял деньги Макса. Кто ушел во время моего забега, направившись неизвестно куда, и исчез по пути.

Была ли у него другая девушка на протяжении наших отношений? Помню, как этим летом он сидел за своим компьютером и быстро выключил монитор, стоило мне войти в комнату. Я тогда подумала, что он скрыл от меня информацию, касающуюся университетов. Однако теперь тот случай предстает в другом свете. Я открываю интернет-браузер и вижу: Калеб очистил историю просмотров. Я тоже так делаю. Обзавелась этой привычкой, когда у меня с братом был комп один на двоих.

Нечаянно наткнувшись на последний посещенный им сайт, я осознала, что и он может увидеть просматриваемые мной веб-страницы. Возможно, Калеб переписывался с кем-то, используя компьютерное приложение, но паролей от его мессенджеров я не знаю, а его мобильный пропал – река забрала его вместе с Калебом. Однако я знаю пароль к его электронной почте. По крайней мере знала его.

Я крутилась за столом Калеба на компьютерном кресле, пока он на кровати делал домашку. Была середина учебного года, прямо перед нашей поездкой на лыжную базу.

– Эй, – позвал он, лишь на секунду оторвав взгляд от тетради. – Мне нужно кое-что распечатать из почты. Сделай одолжение, залогинься подо мной.

Я ввела его имя пользователя, но пароль не подставился автоматически. Он не был сохранен. Я обернулась к Калебу. Его взгляд был прикован к экрану.

– Гринривер36, – сказал он.

– Что?

– Мой пароль, – указал Калеб на экран и как ни в чем не бывало вернулся к выполнению домашней работы. Словно пароль к почте – ерунда.

Но для меня это не было ерундой. Для меня сказать свой пароль все равно что дать ключ от своей квартиры. Разрешить входить туда, когда тебя нет. Входить по своему желанию, в любое время. Пароль был комбинацией его номера игрока в лакроссе, названия и цвета нашей школы.

* * *

Калеб знал, что его пароль мне известен. Изменил ли он его после нашего расставания? Или до этого? Возможно, он изменил его, когда стал секретничать.

Попытка не пытка. Я забиваю в почтовом ящике его логин и пароль и не удивляюсь, получая сообщение: «Неверный пароль».

Меня шокирует другое. Я деревенею, пальцы замирают над клавиатурой, слова в расположенной ниже строке расплываются перед глазами. «Пароль последний раз изменен сорок девять дней назад. Если эта информация неверна, пожалуйста, сообщите сюда». Я открываю на мобильном календарь. Ищу нужную дату. Сорок девять дней. Подсчитываю их в уме. Смотрю на календарь. Снова подсчитываю. Оборачиваюсь глянуть на перекрывающую дверь клюшку. Пароль Калеба в последний раз изменен спустя два дня после его смерти.

Вечер воскресенья

– Джесса?

Голос матери Калеба поднимается наверх, на секунду опережая ее шаги. Я выхожу из почтовой программы, выключаю компьютер и монитор. Рысью бегу к двери, убираю перекрывающую ее клюшку и распахиваю дверь прямо в тот момент, когда Ив поворачивает ручку.

– Здравствуйте, – говорю я.

Она слегка склоняет голову набок, наверное, заметив, что я раскраснелась и учащенно дышу.

– Я засомневалась, тут ли ты еще. Слишком тихо было.

Киваю на коробки.

– Я закончила с ящиками. И спортивным снаряжением.

Голова идет кругом, на кончике языка вертятся слова: «Кто-то изменил его почтовый пароль. Кто-то копался в его вещах. В его почте. Здесь». Первая мысль, первая пришедшая на ум картинка – Калеб, склонившийся где-то над компьютером, изменяющий свой пароль. Однако я отмахиваюсь от этой мысли, от болезненной надежды, даже прежде чем в голову приходят другие возможные варианты: Ив, Мия, Макс, безымянная девушка, которая отсылала ему письма, с которой он встречался…

Ив хмурится.

– Ты завтра сюда прямо из школы придешь?

Только тогда я замечаю, что за окном потемнело и на стены легли косые тени от вентилятора.

– Наверное, – отвечаю я. Хватаю сумочку и прохожу мимо Ив. Меня мелко потряхивает.

Она вцепляется в мою сумочку, и мы обе застываем на узком пролете.

– Оставь все здесь.

Я вздрагиваю.

– Я ничего не брала.

Пальцы Ив не выпускают сумочку, но и не тянут за нее.

– Можно посмотреть? – спрашивает она.

Я киваю, отдавая ей сумочку. Меня снова охватывает страх, что она навсегда изгонит меня из комнаты Калеба, из их жизни, и я не успею во всем разобраться. Завеса тайны только-только начала приоткрываться. Я чувствую, Ив мне не доверяет, и боюсь, что она запретит мне сюда приходить. Тогда я не докопаюсь до истины.

Ив расстегивает сумочку, пробегается пальцами по кошельку и мобильному, сдвигает пачку с жвачкой и запасным тампоном, бряцает монетами и тюбиком блеска для губ. Наши с Калебом фотографии у меня дома, благополучно перенесены мной днем раньше. Автобусный билет лежит в заднем кармане джинсов. Если Ив и замечает упаковку презервативов, засунутую в самый низ сумочки, то ничего не говорит.

– Можно? – спрашиваю я и, не ожидая ответа, тяну сумочку к себе. Не хочу, чтобы она трогала мои вещи – мои! – но и не хочу, чтобы она запретила мне сюда возвращаться. Я словно балансирую на краю пропасти. Не знаю, как с ней себя вести. Наверное, это взаимно. Она хочет, чтобы я приходила и собирала за нее вещи Калеба, и в то же время не хочет, чтобы я находилась здесь и рылась в его вещах. Я напоминаю ей о том, с чего началась череда трагических событий: о присутствии Калеба на моем забеге, о начале конца. Ясно одно – нам слишком тесно вдвоем в этой комнате.

Ив молча позволяет мне спуститься по лестнице. Я сбегаю по ступенькам так же стремительно, как это делал Калеб. Меня трясет, воздух дрожит от напряжения. Я двигаюсь быстро, страшась, что Ив заметит очертания билета в моем кармане, что остановит меня, позовет назад.

Выскочив из дома, я стремглав бегу к машине и, лишь заведя мотор, обхватываю голову руками и делаю глубокий вдох. Прикрыв глаза, медленно выдыхаю и только тогда кладу ладони на руль. На крыльце включается свет. Когда я отъезжаю от дома, в окне сдвигается занавеска.

* * *

На кухонном столе лежит записка: «Повезли Джулиана на вокзал». Без брата и родителей дом кажется слишком большим. Из кухни можно пройти сразу и в гостиную, и в столовую, и в прихожую. Лестница в два раза больше, чем в доме у Калеба, а с балкона открывается вид на всю планировку нижнего этажа. Спальни находятся на втором этаже, в задней части дома, окна в них выходят на задний двор и каменную веранду, которой мы почти не пользуемся в холодную погоду.

Здесь везде гуляет эхо. Оставив включенным свет у входной двери, я иду в свою комнату. Дверь оставляю открытой, чтобы слышать, когда вернутся родители. Я хочу просмотреть фотографии Калеба, которые убрала в шкаф на самую дальнюю полку. Разложив их на синем покрывале постели, добавляю к ним автобусный билет. Балдахин, натянутый над кроватью, блокирует свет. Калеб, придя ко мне в первый раз, присвистнул, проведя пальцами по тончайшей белой материи. Упал на спину, заложив руки за голову, и устремил взгляд вверх.

– Пытаюсь увидеть мир глазами Джессы, – пояснил он.

Моя комната просторнее его бункера, но там, в мансарде, ощущаешь большее уединение. Калеб тогда прошелся по моей спальне, как по картинной галерее, протягивая руки к различным украшениям и шкатулке с драгоценностями, но не касаясь их. Словно мир, в котором я обитаю, неприкосновенен. Теперь на той стороне постели, где он лежал, разложены фотографии. Единственная вещь на комоде – стрекоза на лопнувшей цепочке. Не спрятанная, не повешенная на новую цепочку, а просто оставленная как есть, будто я не знаю, что с нею делать. Сейчас она мне напоминает: «Он везде теперь. Даже здесь».

Рассортировав фотографии, я беру наш снимок из Делавэра. Наклоняюсь, чтобы внимательно его разглядеть. Калеб смотрит с него на меня, сквозь объектив и время. Я включаю компьютер и, вспомнив надписи на дорожном знаке, пытаюсь найти на карте то место, где мы были. Снова рассматриваю фото – нет ли указателей расстояния, чего-то, что точно определило бы наше местонахождение. Я изучаю фотографии других людей, ходивших в поход в Делавэр-Уотер-Гэп, пытаясь найти точное соответствие с нашей.

На некоторых снимках есть схожие детали, но идентичного ракурса нет. Да и не будет другой такой фотографии: мы вдвоем на камнях, арка из водяных капель на заднем фоне, наши лица, застывшие в пространстве и времени, выражение моего лица, глядя на которое, я вспоминаю то, что чувствовала в тот момент. Внизу раздается стук в дверь. Я закрываю крышку ноутбука, собираю снимки и убираю их в верхний ящик. Смотрю в мобильный. Хейли бы перед приходом прислала сообщение. Ничего нет. Когда я спускаюсь по лестнице, звенит звонок. Он эхом разносится по дому, заставляя меня нервничать.

В прихожей горит свет, а на подъездной дорожке стоит моя машина. Я не могу сделать вид, что меня нет дома. Глянув в окно, вижу незнакомый автомобиль. В дверь снова звонят. Я смотрю в глазок. Это Терранс Билсон, бывший товарищ по команде моего брата, выпускник нашей школы, парень, одаривший меня неоднозначным взглядом на встрече у тренера.

Расслабившись, я открываю дверь.

– Он уже уехал, прости.

Терранс не уходит. Устремляет взгляд в пустоту темных комнат за моей спиной.

– У меня нет номера твоего телефона. Я бы позвонил перед приходом. – Он ставит ногу на порог, и я напряженно сжимаю дверную ручку. – Я хотел с тобой поговорить.

Я не открываю дверь шире, поскольку знаю о Террансе только то, что он играл в бейсбол с Джулианом и Максом. Наверное, он ощущает мою тревогу, так как отступает назад.

– Ты не выйдешь на минуту?

На улице холодно, и соседи все уже дома. К тому же машина Терранса припаркована рядом с моей, ее любой увидит.

– Нет, все нормально. Заходи.

Терранс осматривается, остановившись в прихожей. Он молчит, видимо, не зная, с чего начать.

– Так о чем ты хотел поговорить? – спрашиваю я. Вспомнив, как он посмотрел на меня вечером в субботу, внутренне ощетиниваюсь.

Терранс, моргнув и словно опомнившись, возвращает взгляд ко мне.

– О Калебе.

Я стискиваю зубы. Имя эхом отдается от чересчур высоких потолков. Язык тела выдает мои чувства.

– Я видел его в сентябре, – продолжает Терранс.

И я понимаю, о чем он.

– Ты об ознакомительной поездке в университет? Вы вместе проводили там время?

– Должны были, – кивает Терранс. – Он показался, а потом исчез.

– Как это – исчез?

– А вот так. Заселился в мою комнату в общежитии, но потом куда-то пропал, и я увидел его только перед самым отъездом. Он вернулся в субботу днем за своими вещами. С пакетом из школьного магазина. Выглядел, прямо скажем, дерьмово. Он извинился, ушел, и больше я его не видел.

Сказал как отрезал. Интересно, у всех есть своя история последней встречи с Калебом? История, которую они рассказывают, стоит всплыть его имени, и с каждым разом все более приукрашенная. Мобильный Калеба в той поездке перенаправлял мои звонки на голосовую почту. Мы из-за этого потом поругались. У меня и так богатая фантазия, и я многое себе напредставляла, а Терранс теперь добавляет масла в огонь, подогревая ее еще сильнее.

– Почему ты решил рассказать мне об этом сейчас?

– Потому что мне противно слышать, какие гадости говорят.

Прямо подмывает спросить: «А что говорят?» Просто чтобы увидеть, как он поморщится. Но это тоже будет гадко с моей стороны. Все говорят: «Он пришел увидеть ее, а она отослала его прочь. Он разозлился. Она прогнала его, и он с расстройства въехал в ограждение. И утонул». Выходит так, что я спровоцировала несчастный случай. В этом нет логики, но это самое простое объяснение случившемуся. Я всего лишь попросила Калеба: «Пожалуйста, подержи ее. Пожалуйста, сбереги». Но никто этого не слышал, и мне приписывают то, чего не было.

Люди верят: Калеб пришел просить у меня прощения (одна версия), или попробовать помириться со мной (другая версия), или признаться в том, что все еще любит меня (бездоказательная, но приятная версия), а я сказала ему «нет». Он ушел, разозленный моими словами, какими бы они ни были, и поэтому был невнимателен на дороге. А потом он погиб. Причина – следствие.

– Я к тому, что он сам далеко не подарок, – продолжает Терранс, заполняя молчание. – Ты ведь ни в чем не виновата, да?

– Я его не прогоняла.

Никогда этого никому не говорила. Сначала – потому что была в шоке; затем – потому что засомневалась, не виновата ли я; сейчас – потому что это больше не имеет никакого значения, уже ничего не изменить. Но стоящий в моей прихожей Терранс задел нужную струнку души. Практически незнакомый мне парень поделился со мной своим секретом, а я к секретам питаю слабость.

– Я попросила его подержать мою цепочку с кулоном. Он ушел. Вот и все. Калеб ничего не сказал. Не знаю, почему он ушел. И не знаю, куда он ушел.

Один из учеников нашей школы и его мама видели Калеба в толпе и сказали, будто он был расстроен.

Больше никто ничего не знал, поэтому их слова обросли выдуманными подробностями. Терранс кивает, не зная, что делать с полученной информацией, верить мне или нет. Затем, кажется, принимает для себя какое-то решение.

– Это еще не все.

– А что еще?

– В те выходные Калеба в нашем общежитии искал один человек.

В голове мелькают картинки: письмо в книге, девушка в лыжном костюме, светлая коса, выделяющаяся даже на снежном фоне. Эшлин, сказал он.

– Высокий и тощий чувак, – продолжает Терранс, стирая своими словами возникшую перед моими глазами картинку. – Не знаю, чего он хотел от него. Он пришел, когда Калеба не было. Сказал, что хочет передать ему кое-что. Я ответил: «Прости, понятия не имею, о ком ты говоришь». По-моему, я правильно сделал. Мне от этого парня стало не по себе. И я не собирался держать в своей комнате какие-то непонятные свертки.

Калеб не отвечал на мои звонки. Я представляла его пьющим на вечеринке с девчонками, развлекающимся на полную катушку. А не занимающимся какими-то делишками с парнем, носящим ему свертки. Я думала, у него с похмелья болела голова. Событие, предшествовавшее разрыву наших отношений, оказалось совсем не таким, каким мне представлялось.

– Ладно, хватит об этом. – Терранс делает шаг ко мне. – Я должен был передать тебе одну вещь. – Он лезет в карман.

– Какую?

Терранс вытаскивает зажатый в ладони белый пакетик.

– Его оставил Калеб. Я собирался позвонить твоему брату, но вчера увидел тебя. Я просто не знал, что с ним делать. Нашел его в общежитии, когда собирался домой. Думаю, он предназначался тебе.

– Мы с Калебом расстались, – говорю я, уставившись на пакетик и чувствуя себя так, словно не имею права на его содержимое. Я даже не тянусь за ним.

– Когда? – удивляется Терранс.

– После вашей поездки в университет.

– Я об этом не знал. – Он протягивает в мою сторону руку. – Не знаю, легче тебе от этого станет или тяжелее.

В его ладони пакетик из университетского магазина подарков, в нем завернуто что-то маленькое. Я забираю его у Терранса и заглядываю внутрь.

– Это твое имя? Твое полное имя? – спрашивает Терранс, и я киваю.

– Спасибо, – выдавливаю я. Горло перехватило.

Я дрожу всем телом, закрывая за Террансом дверь.

Брелок с моим именем

В пакетике лежит брелок с логотипом в виде университетского талисмана. Но меня потрясло не это. В моей руке подарок, купленный для меня, но не подаренный. Мы с Калебом без устали искали мое имя на магнитиках, брелоках и украшениях. Это стало моей навязчивой идеей, поскольку я нигде не могла его найти. И вот в моей руке поблескивает на свету слово «Джессамин».

Я пытаюсь представить, могло ли все пойти иначе, если бы Калеб тем утром по возвращении вытащил из кармана этот брелок. Мог ли наш разговор не принять опасного поворота. Я пытаюсь представить другой ход событий, а не тот, что случился в тот день.

Мы стояли у ряда шкафчиков в ученическом центре. Было утро понедельника после поездки Калеба в университет. Наши голоса разносились по коридору, как бы тихо мы ни говорили.

– Чем ты там занимался, что не мог мне позвонить? – вопрошала я.

Наши отношения уже были на грани. И меня все лето снедало тревожное чувство, которому я не могла дать определения. Однако рвать отношения из-за какого-то непонятного чувства было слишком серьезным и решительным шагом. Мне нужна была причина, которая бы спровоцировала окончательный разрыв. Но вместо расстановки всех точек над «и», мы ходили вокруг да около проблемы. Я жаждала обвинить Калеба в чем-то, дать наконец терзающему меня чувству название.

– Ты мне не доверяешь, – отозвался Калеб.

– А должна?

Он не ответил. Долгое молчание было хуже любых слов.

– Если ты мне не доверяешь, то не доверяешь. Никакие мои оправдания этого не изменят, – наконец произнес Калеб снисходительным тоном. Подобная манера общения, видно, была вызвана определенной степенью зрелости, которой я сама еще не достигла.

Его тон меня взбесил.

– Выходит, я тебе не доверяю. – Я со злостью скрестила руки на груди.

Калеб резко захлопнул дверцу шкафчика и набрал цифры на замке.

– В таком случае вопрос исчерпан.

У меня возникло ощущение, будто нас подхватило торнадо и разбросало по разные стороны границы. Вот только вопрос не был исчерпан. Калеб нашел меня после тренировки в тот день и вынудил поставить точку в наших отношениях. Привел нас к тому, чего не изменить.

– Просто скажи это, – развел он руками.

Ты не любишь меня.

Я не люблю тебя.

Все кончено.

Я не произнесла этих чуждых для меня слов, вместо этого покачав головой. Целый год вместе. Мы слишком сблизились за это время, слишком сроднились.

Мы стояли на травянистом холме после тренировки. Калеб был в джинсах. Он ждал меня. Наблюдал за забегом. Я вспотела, ужасно хотела пить, у меня горели мышцы на ногах, и я ощущала парящее чувство, всегда охватывавшее меня после долгого забега и переизбытка попавшего в кровь кислорода. У меня начали дрожать руки.

Калеб глянул через плечо. Даже в такой сложный для нас момент он не в состоянии был уделить все свое внимание мне. Словно его сознание раздвоилось и он существовал в двух разных местах. И уже тогда находился не рядом со мной, а где-то еще, опережая меня на десять минут, на день, на неделю. А разговор со мной просто входил в его список текущих дел, которые требовалось выполнить и зачеркнуть.

– Уходи, – ответила я.

Калеб прищурился, его лицо ожесточилось.

– И это все? Это все, что ты можешь сказать?

Неужели он не понимал? Я не желала больше отдавать ему ни толики себя. Я отдала ему все, и пришла пора отплатить ему его же монетой. Напустить таинственности. Не самой страдать, а заставить страдать его.

– Да, Калеб. Это все.

Он пораженно уставился на меня, будто неожиданно осознав, что совершенно не знает стоящего перед ним человека.

– Ничего себе. Ну что я могу сказать. Я рад, что мы сделали это, Джесса.

«Я рад, что мы сделали это, Джесса». Его слова звенели у меня в ушах. «Это». Поговорили? Расстались? Встречались весь год? Развернувшись, я стала спускаться с холма к кулеру с водой, где собравшиеся ребята растягивались после забега. И таращились на меня и Калеба.

– Надеюсь, ты будешь счастлива, – крикнул Калеб мне в спину.

Я не обернулась, но поняла, что он пошел прочь, поскольку внимание ребят переключилось с него на меня.

Я чувствовала на себе их взгляды, зная: мне нужно что-то сказать. Слухи все равно расползутся по школе вне зависимости от того, скажу я это или нет.

– Меня кто-нибудь подкинет до дома? – спросила я.

Хейли шагнула ко мне. Макс не сводил взгляда с пустого места, где недавно стоял Калеб.

– Вот придурок, – обронила Хейли.

Я бы сказала ей то же самое, случись с ней похожая ситуация. Подруга положила ладонь на мое плечо и ободряюще сжала его.

– Черт, похоже, и меня теперь некому подкинуть до дома, – добавила она и тихо хихикнула.

Я тоже прыснула. Мы обе неуместно и несколько истерично смеялись, и я прятала за своим смехом боль в душе и слезы. Я знала, что Макс переоденется и подождет нас. Мне даже не надо было просить его подвезти нас, а ему предлагать это сделать, я просто знала: он именно так и поступит, несмотря на мужскую солидарность. Я прекрасно помнила, как он протолкался ко мне сквозь толпу и как сказал Калебу позже: «Ты бросил ее там».

Сначала мы подвезли Хейли. Почти у самого моего дома Макс спросил:

– Хочешь об этом поговорить?

Я смотрела в окно, прижав голову к стеклу. На меня навалилась реальность происходящего, мысли занимали предстоящие перемены. Оказавшись в комнате одна, я не достану мобильный, чтобы написать Калебу сообщение. Он не заедет за мной завтра утром. Придется просить у родителей разрешения пользоваться машиной Джулиана для поездок в школу. Они обязательно спросят, что случилось. Придется им все рассказать. Мне еще предстояло много разговоров. И сейчас хотелось тишины.

– Нет, – ответила я.

Макс остановил машину возле моего дома, и я взяла с заднего сиденья свою сумку.

– Спасибо за то, что подвез.

Он кивнул, на его лице не дрогнул ни один мускул. Я вышла из машины, закрыла дверцу и направилась к дому. Макс окликнул меня. Я обернулась.

– Ты – мой друг. Не важно, встречаешься ты с ним или нет. Мы с тобой дружили задолго до вашей с ним встречи.

И правда, я знала Макса целую вечность, но за год отношений с Калебом наша дружба сильно окрепла. Я кивнула и поспешно отвела взгляд. В горле стоял ком, глаза жгло от слез.

Слова Макса были и правдивы, и нет. Он был моим другом на тренировке. При надобности подвозил меня домой. Но мы не могли просто взять и позвонить друг другу, встретиться на пляже, поругаться из-за места на переднем сиденье. Это тоже изменилось.

Утро понедельника

После отъезда Джулиана машина снова принадлежит мне. Я паркуюсь в дальнем конце стоянки вместе с остальными одиннадцатиклассниками, имеющими водительские права. Взгляд устремляется к любимому месту парковки Калеба – под деревом, возле спортивного поля. В прошлом году он всегда оставлял там машину. Не самое удобное местечко с утра, но самое лучшее для отъезда после окончания занятий. В этом весь Калеб: всегда планировал все наперед.

Я занимаю первое попавшееся свободное место, внутренне подготовившись еще один день провести в помещениях, где нет больше Калеба. С его пустого школьного шкафчика снят кодовый замок. Я не услышу его голоса в коридоре, его доносящегося из-за угла смеха, не увижу его макушку в толпе, не поймаю его взгляд поверх разделяющих нас людей. Здесь вокруг пустые пространства. Для меня они – зияющая в мире дыра. Но сегодняшний день отличается от предыдущих. Наверное потому, что я столько времени провела в комнате Калеба. Теперь я вижу его везде. Вижу не пустоту, а вещи, оставленные им.

Мне в глаза бросается жирная царапина на дверце его шкафчика, прочерченная клюшкой для лакросса. Мелькает воспоминание: я шепчу «бу!» в ухо Калеба, он резко разворачивается, и торчащая из сумки на спине клюшка царапает металл. Проходя на первой перемене мимо двери класса Калеба, я замечаю, что его место теперь занято другим парнем из его команды. Но за секунду до этого я вижу Калеба, рассказывающего историю и оживленно размахивающего руками. На уроке математики, проходящем перед обедом, я смотрю в стеклянное окошко в деревянной двери. Взгляд притягивает клейкий след на нем и уголок скотча. Я тут же вижу Калеба, отскребающего этот клей и покусывающего губу.

* * *

В прошлом году на Неделе школьного духа команда по лакроссу прилепила школьные флаги ко всем окошкам в дверях классных аудиторий. И все бы ничего, но парни подписали черным маркером фразочку о команде противника. Что те плохо играют и вообще полные лохи. Потому вся команда по лакроссу и торчала в коридоре после занятий с ведрами воды, губками и мылом, отскребая прилепленное ногтями или скребками для лобовых стекол из их машин.

Сидя на математике, я представляю Калеба по другую сторону двери, очищающего окошко вместе с остальными товарищами по команде. Я тогда, проходя мимо него по коридору, неодобрительно поцокала языком и засмеялась в ответ на взгляд, каким он меня одарил. Калеб провел мыльной рукой по своим светлым, выгоревшим на солнце волосам и смущенно улыбнулся. Я остановилась и уперла руку в бедро.

– Ты пропустил клейкое пятнышко, – указала я.

Один из его товарищей по команде спросил:

– Ты не попросишь свою подружку помочь?

– С чего это мне просить свою девушку отскребать клей от стекла? Беги, Джесса. Беги, пока можешь.

Все в его комнате и вне ее напоминает мне о нем. Даже мое собственное отражение, уловленное краем глаза в стекле двери, воскрешает в памяти образ Калеба.

Кто-то зовет меня по имени, и я не сразу осознаю, что это – учитель. А когда наконец, осознав, опускаю взгляд в тетрадь и готова ответить, он уже опрашивает других, не зная, что со мной делать.

* * *

Звенит звонок, и все ученики покидают класс. Из коридора доносится приближающийся стук каблучков. Его издают пурпурные туфли на ремешке, с черной шпилькой. Их обладательница, войдя в класс, постукивает носком туфли рядом с моей сумкой.

– Готова? – спрашивает Хейли.

Я поднимаю на подругу взгляд. Ее длинные темные волосы стянуты в высокий хвост. Она старается вести себя как ни в чем не бывало. И до меня вдруг доходит, как сильно мне повезло, поскольку я вспоминаю наш с ней последний разговор. Он произошел не в церкви, а на следующий день. Хейли пришла ко мне домой. Родители пустили ее, а я повела себя очень некрасиво: грубо отбрила ее односложными ответами, а потом попросила уйти. Ее последние слова: «Я просто пытаюсь тебе помочь».

«Что ж, ты ни фига не помогаешь».

«Ты-то хоть все не порть».

«Ты-то». Два маленьких слова. Они сидят у меня под кожей и каждый раз, когда я слышу голос подруги, впиваются в мое сердце.

– Хейли… – выдавливаю я, подбирая слова для извинения.

– Сегодня дают картошку-фри, – перебивает она меня, вновь постукивая носком туфли. – Ты знаешь, какая за ней выстраивается очередь. Ну, я это просто к слову.

Я закидываю рюкзак на плечо и благодарно улыбаюсь подруге.

– Идем.

По дороге в столовую Хейли пытается увести меня в другом направлении. Пытается отвлечь болтовней о своем последнем бойфренде.

– Что это, черт возьми, такое? – спрашиваю я, когда она поспешно тащит меня мимо информационного стенда.

Она не хочет, чтобы я его видела. Но опаздывает с этим.

Спортивная футболка Эверса

К стенду прикреплены бумажные листы, тут же висит ручка. Это петиция, понимаю я. Петиция с требованием переименовать Коутс-мемориал-бридж в Эверс-Коутс-мемориал-бридж. На листах не меньше сотни подписей. В самом верху фотография Калеба из его школьного пропуска, а рядом на стене в стеклянной рамке его серая спортивная футболка. Она сложена так, чтобы всем была видна его фамилия, напечатанная под логотипом нашей школы.

– Где они ее взяли? – спрашиваю я.

– Из его шкафчика, – отвечает Хейли. – Идем, – тянет она меня за руку, но я упираюсь.

– Когда?

– Его мама приходила в школу в ту первую неделю, когда ты…

Подруга умолкает. Но ей и не нужно продолжать. Когда я сидела в своей комнате, в темноте, не отвечая ни на телефонные звонки, ни на сообщения, ни на звонки в дверь. Когда Хейли заглянула проведать меня, а я прогнала ее и ночью (родители уже спали) вышла на пробежку. Мне тогда чудилось, что я слышу доносящийся издалека гул речной воды.

– Так почему его футболка здесь? – допытываюсь я. Калеб всегда держал в своем шкафчике сменную одежду – тот Калеб, которым он становился в три часа дня. Но мне неприятно видеть эту футболку не у него дома, а выставленной напоказ в рамочке. Это как-то неправильно.

Хейли пожимает плечами.

– Его мама хотела взломать замок, но Макс знал к нему код, поэтому она открыла шкафчик Калеба при нем. – Подруга указывает на стену. – Там лежала только эта футболка.

– И больше ничего?

– Не считая карандашей, больше ничего.

Это футболка с благотворительной акции, проходившей в пользу нового спортивного центра год назад. У меня такая же, только с фамилией «Уитворт» под логотипом нашей школы. На футболке Калеба написано «Эверс». Мы все купили себе такие и надевали их в дни матчей, забегов, да и просто так.

– Мама Калеба отдала футболку школе?

– Она отдала ее Максу. Видимо, решила, что ей не нужны вещи сына из школьного шкафчика. А Макс не знал, что с ней делать, и отдал футболку тренеру. Типа, в память о Калебе.

– И теперь она висит здесь.

– Теперь – да.

Она висит здесь. И обвиняюще смотрит на меня, как в тот последний раз, когда я была в доме Калеба. Как в тот последний раз, когда я была в его комнате. Если не брать в расчет эту неделю.

* * *

В тот день на холме после беговой тренировки мы с Калебом разговаривали не в последний раз. На следующий день после нашего разрыва я пришла к нему домой. Мне ужасно не нравилось то, чем закончились наши отношения. Не нравилось злое выражение лица Калеба, его равнодушие и резкость слов. Все, что между нами было, свелось к этому. Меня впустила Мия. Я в одиночестве поднялась по лестнице.

– Что ты здесь делаешь, Джесса?

Калеб преградил мне вход в комнату рукой. Позади него царил бардак. На полу валялись вещи. Громко играла музыка – мелодия, действующая на нервы и совершенно не во вкусе Калеба, которого я знала. Мне было что ему сказать. Но я не могла этого сделать в дверях и в темноте. Плюс Калеб сильно злился. Об этом ясно говорил беспорядок в его комнате.

– У тебя мой проект. – На прошлой неделе я работала над докладом и все собранные статьи оставила в папке на полу возле стола Калеба. Я не просила его вернуть, словно одно только это могло послужить финальной точкой в нашем разрыве. Но доклад мне нужен. Мне нужно его сдать.

Калеб захлопнул дверь прямо у меня перед носом. Послышались шаги по другую ее сторону. Снова открыв дверь, он с бесстрастным лицом пихнул мне папку.

– Калеб… – Год, проведенный вместе, канул в лету. Этот отрезок жизни закончился, дверь в него навсегда притворилась.

– Мия, – позвал Калеб сестру, и его голос гулко отдался от стен. – Попрощайся с Джессой.

Я сжала зубы и одарила его взглядом, который, как надеялась, он запомнит. И потом пожалеет о сделанном. Значит, по прошествии времени у нас с ним не будет так, как с той девушкой с лыжной базы: нечаянная встреча, поцелуи в щечку, смех. Я отвернулась и пошла вниз, не отрывая взгляда от ступеней, уверенная, что спускаюсь по этой лестнице в последний раз.

– Кстати, Джесса, – в голосе Калеба прозвучала незнакомая мне интонация. – Я знаю.

Почувствовав слабость в ногах, я на миг остановилась, затем заставила себя двигаться. Заставила себя идти.

* * *

Воспоминание наводит меня на определенную мысль: мне много чего неизвестно о Калебе и его жизни.

После невероятно неловкого обеда, на котором Хейли говорила о своих уроках, а я кивала в ответ и мы обе делали вид, что я в полном порядке, я не иду сразу в класс, а направляюсь сначала в библиотеку и залогиниваюсь на компьютере. Я думаю о названии города в Пенсильвании и автобусном билете, спрятанном за часами. Вспоминаю девушку в лыжном костюме. Калеб не любил социальные сети. По его словам, в них общаются люди, которым больше нечем заняться. Я скривилась на это, поскольку он, конечно же, намекал на то, что мне больше нечем заняться. А теперь я рада, что у меня есть учетная запись в одной из крупнейших социальных сетей. Это облегчит мне поиски. Я вбиваю имя: Эшлин Паттерсон. Неожиданно для меня таковых оказывается немало.

Просматривая фотографии и названия населенных пунктов, я нахожу аккаунт, который может принадлежать нужной мне девушке. Ее профиль закрыт от посторонних, но упомянута школа. Она учится в двенадцатом классе государственной школы Северного Нью-Джерси. Это не объясняет билета в пенсильванский город, но, возможно, они по какой-то причине встречались именно там. С другой стороны, он все же не является центральной точкой на маршруте отсюда до Нью-Джерси. Я пишу этой девушке сообщение. Перехожу сразу к делу: «Когда ты в последний раз видела Калеба Эверса?»

Полдень понедельника

Хейли рядом со мной, когда я после уроков вижу возле школьных шкафчиков Макса. Не знаю, ждал ли он меня, но на стоянку мы идем ноздря в ноздрю.

– Я хотел поговорить с тобой. О вчерашнем дне. Хотел извиниться, – говорит Макс.

Он идет задом наперед, а мы с Хейли не замедляем шага. Подруга хочет знать, еду ли я домой, – с окончанием бегового сезона по пересеченной местности она тоже готова после занятий сразу ехать домой. Я не отвечаю Максу, и Хейли, видимо, в знак солидарности не обращает на него никакого внимания. Она даже не знает, в чем, собственно, меня поддерживает, но она всегда такая, и я обожаю ее за это.

– Мне нужно домой к Калебу, – отвечаю я и подруге, и Максу.

– Ты хотя бы позволишь тебе помочь? – спрашивает Макс, все еще продолжая пятиться, лицом к нам.

– Ив будет против.

Я буду против. Одна в комнате Калеба я сохраняю хрупкий баланс. Если же Макс присоединится ко мне и, руководствуясь собственными мотивами, примется расшвыривать вещи, я могу что-то упустить из виду. Что-то потерять. Калеб для меня словно мираж. Стоит только нащупать какую-то зацепку – его возможные намерения, возможный путь, – как он исчезает. И оказывается, что я ошибалась.

Хейли кто-то окликает, и она смотрит на меня.

– Он меня подвезет. Во всяком случае, должен был меня подвезти.

– Я позвоню тебе вечером? – Это вопрос. Я прошу разрешения.

– До вечера, – отвечает она. Сжимает мою ладонь, зыркает на Макса и разворачивается.

Я смотрю Максу прямо в лицо и спрашиваю без обиняков:

– Он изменял мне?

Макс знал Калеба лучше всех. Лучше, чем я, – теперь я это понимаю. Ответ на мой вопрос, возможно, многое прояснит.

– Нет, – отвечает Макс. Вопрос явно удивляет его. Он открывает рот, закрывает его и, наконец, говорит: – Не думаю.

У меня все внутри переворачивается.

– Ты сомневаешься.

– Калеб не все мне рассказывал. – У Макса дергается кадык. Понизив голос, он добавляет: – И я не все ему рассказывал.

Мне вспоминаются слова Калеба, сказанные в тот день, когда я спускалась по лестнице в его доме.

– Ты уверен? Потому что он знал, Макс. Он знал.

Макс поднимает взгляд к небесам, как будто те могут даровать ему прощение.

– Не от меня, Джесса. Да и знать было нечего.

– Может, для тебя и нечего.

Он качает головой.

– Это случилось под влиянием момента. Ты ни в чем не виновата.

Какие избитые фразы. Интересно, а кто же виноват в случившемся?

– Если мне не изменяет память, – замечаю я, – то именно ты меня остановил. Так что это тебя винить не в чем.

– Я не сразу это сделал. Недостаточно быстро.

– Но сделал. – Я помню свое смущение. Помню свои мысли: «О, вот, значит, каково настоящее унижение. Теперь мне известно это чувство».

– Сам того не желая, Джесса. Сам того не желая.

Его слова эхом отдаются у меня в голове всю дорогу до дома Калеба. Но даже мысли о них ощущаются как предательство.

* * *

Когда я подъезжаю к дому Калеба, из школьного автобуса выходит Мия. Я слежу за ней, как будто сталкер. Ее фиолетовый рюкзак висит слишком низко, темные волосы переброшены через плечо. Внезапно она поворачивается и смотрит на меня в упор, словно знала, что я все это время наблюдаю за ней. Я поспешно выхожу из машины, не собираясь упускать возможности поговорить с сестрой Калеба, однако в туже самую секунду распахивает входную дверь Ив, и Мия шмыгает в дом. Ив придерживает дверь открытой, пропуская заодно и меня.

В кухне пахнет затхлостью, словно здесь давным-давно никто не готовил. Собирая вещи Калеба, я начинаю ощущать запахи самого дома: штукатурки, дерева, пыли. Такое ощущение, будто все его обитатели отправились в долгий отпуск. Я так же начинаю замечать детали, на которые раньше не обращала внимания: расслоившийся в кухне ламинат, дедушкины часы, переставшие отбивать звоном каждый час, пустые ящики, издаваемые домом звуки.

Помню, как сюда приехала полиция в тот первый день, когда Калеб пропал и его судьба еще не была решена, его еще официально не признали мертвым. Тогда, с толпившейся в дверях кучей людей, дом выглядел совсем по-другому. Очевидно, полицейские, проводя расследование, каким-то образом получили доступ к почте Калеба и сменили пароль. Возможно, они даже удалили учетную запись.

Я стою у входа напротив Ив и смотрю в ее зеленые глаза. Оказывается, мы с ней одного роста. Ее губы плотно сжаты. Она потеряла своего первого мужа и сына. Я не знаю, как задать вопрос, поэтому начинаю издалека.

– Полицейские просматривали почту Калеба? Чтобы узнать, чем он занимался?

Ив отрицательно качает головой, окидывая меня странным взглядом.

– Нет. Ему было восемнадцать. Его машину унесло за ограждения моста. Полиция не посчитала нужным добиваться разрешения о доступе к почте. Пришлось бы требовать его через суд. Письма Калеба – полученные или отправленные – не имели значения. Был ливневый паводок. Произошел несчастный случай. – Она хмурится, словно тоже не раз раздумывала над этим.

– И даже после?.. – После того, как его объявили мертвым. Скажи это, Джесса. Но я не говорю. Только не ей. Ив сначала не поверила в смерть сына. Опровергала ее. Говорила, что нет никаких доказательств, что всегда есть надежда. Пока несколько недель спустя течение не сменилось и к берегу не стали прибиваться части от его машины. Если река смогла раскурочить железо, то… об остальном не стоит и говорить.

– Да, даже после получения свидетельства о смерти. Аккаунт Калеба предоставляла почтовая служба, не дающая доступа к учетным записям даже после смерти их владельцев. Даже тогда люди имеют право на защиту частной жизни.

Ив произносит слова, которых я избегаю. Слово «смерть» дается ей с трудом и звучит на ноту выше остальных. Она словно бросает мне вызов – осмелюсь ли я сделать то же самое или докажу, что морально слабее. Мать Калеба наклоняется ко мне, и я чувствую резкий запах ее парфюма и кокосовый аромат шампуня.

– А что, ты знаешь его пароль?

Я мотаю головой, давая молчаливый ответ. Значит, это не полиция. И не его мама. И не я. Остается Макс.

– Тогда в чем дело, Джесса?

Я не умею ничего скрывать. Калеб всегда читал все на моем лице. Поэтому я судорожно подыскиваю подходящий ответ.

– Не могу найти его очки. Куда он направлялся, если они ему понадобились?

В школе я подмечаю все пустующие места, которые обычно занимал Калеб. Вижу только то, чего нет, но было бы, будь жизнь справедливой. Ив грустно качает головой.

– Он направлялся к тебе, Джесса. Как обычно. – Она слегка придвигается ко мне. – Ты так и не сказала, какими были его последние слова. Тебе не кажется, что я заслуживаю знать правду?

Это напоминание о том, почему я здесь. Почему я здесь.

Калеб ничего не сказал в тот день. И только когда Ив спрашивает об этом, я осознаю, насколько мне самой не хватает его последних слов. Я жажду вернуть время вспять и заставить Калеба сказать, куда он идет, чтобы я наконец-то во всем разобралась. Чтобы я освободилась. «Я иду в библиотеку». Или: «Проголодался, пойду перекушу». Или: «Я встречаюсь с другой девушкой и сейчас еду к ней». Пусть даже: «Прокачусь-ка с ветерком на машине». На меня давит тяжесть непроизнесенных слов, и я говорю матери Калеба правду:

– Он ничего не сказал. – Это печально и больно признавать. Последние слова, предназначенные мне, он произнес здесь, на лестнице, зло и в спину.

Ив несколько секунд ждет, словно мой ответ может вдруг измениться. Но я стойко выдерживаю ее жесткий взгляд, и она отходит в сторону, пропуская меня к ступеням лестницы.

Чемпионский трофей

Нужно снова побеседовать с Максом. Теперь, когда я знаю, что в почте Калеба копались не полицейские и не мать Калеба. Я бы позвонила ему, но звуки здесь разносятся по всему дому. Я бы написала ему сообщение, но не знаю, с чего начать. Макс был в этой комнате. Возможно, залез и в почту Калеба. «Ты взломал почтовый аккаунт Калеба? Что ты искал? Нашел искомое?» «Можно мне посмотреть?»

Я выглядываю в окно, но не вижу в доме Макса движения. Да и Ив внизу. Не могу же я уйти без объяснений. Вместо этого я начинаю разбирать оставшиеся на полках вещи, прятать в коробки призы и награды (с соревнований по карате, футбольных матчей, математических олимпиад, чемпионата по лакроссу). Золотые статуэтки все кажутся похожими друг на дружку, застывшими во времени.

«Калеб Эверс, капитан команды», – написано на подставке чемпионского трофея. Мои ногти впиваются в бороздки вырезанного имени.

* * *

Мы с Хейли ехали почти час. Тогда ни одна из нас еще не получила водительские права, поэтому за рулем сидел Макс. Вот только у Макса пока не было своей машины («Я все еще коплю на нее», – бормотал он, когда мы поддразнивали его этим), поэтому он одолжил машину у Калеба (сам Калеб ехал с командой в автобусе).

– Софи сказала, что вы с ней расстались, – заметила Хейли с заднего сиденья, подавшись вперед.

– Ага, – отозвался Макс, не отрывая взгляда от дороги.

– Хмм.

Я развернулась к ней с пассажирского сиденья и посмотрела многозначительным взглядом, говорящим: «Прекрати!» Еще дня не прошло, как Макс и Софи разорвали отношения. Калеб придет в восторг, подумалось мне. Хотя он вроде уже попривык к Софи. Или терпел ее ради Макса. Если честно, я не понимала его неприязни к ней. Она была скромной девушкой без особых претензий.

– А что случилось?

– Хейли… – предупреждающе протянула я.

Она вытаращила на меня глаза: «Что?»

– Ничего, – ответил Макс.

Было начало мая, к этому времени Макс с Софи встречались уже дольше нас с Калебом. Без веской причины столь долгие отношения не разрывают.

– Но должно же было что-то случиться, – настаивала подруга.

– Хейли… – попыталась я снова остановить ее.

«Ну что?!» – снова вытаращилась она на меня.

– Ничего не случилось. – Макс недолго помолчал. – Ничего так и не случилось.

– Ну вот! – произнесла Хейли.

– Ну вот! – повторила за ней я.

Ясно. Оставаться в столь долгих отношениях без причины тоже не резон. С другой стороны, возможно, импульсивное решение расстаться дается гораздо легче, чем если бы к расставанию пришлось морально готовиться какое-то время. У меня на душе заскребли кошки.

– Если ты еще раз скажешь «ну вот», Хейли, то я выброшу твои любимые туфли в реку, – предупредил Макс.

– Твои угрозы сейчас ни к чему, – заметила Хейли. – Я уже доверила тебе свою жизнь. Не в обиду Калебу, но его машина явно не является наибезопаснейшим средством передвижения.

Разграничения на асфальте отдавались мерным стуком, пока мы ехали в молчании следующие полчаса по шоссе, минуя съезды, дорожные указатели с названиями городов и торговые комплексы. Калеб позвонил, когда мы были в дороге.

– Привет. Автобус только пришел. Как там Макс ведет себя с моей девочкой?

– Его руки лежат на десять часов и на два. Там, где надо, не беспокойся.

Он рассмеялся и, понизив голос, сказал:

– Джесса, я говорил не о машине.

У меня в груди потеплело. Воображение нарисовало его чуть склонившим голову, почти шепчущим в трубку.

– Мы скоро будем. Очень скоро.

– Скажи Максу, чтобы прибавил скорости.

– Макс, – обратилась я к нему, – прибавь скорости.

– Мне нужно увидеть тебя перед игрой.

– Мы успеем.

Тогда я чувствовала себя необходимой ему. Настолько важной, что его товарищи по команде расступались, пропуская меня к нему перед игрой. Настолько желанной, что мы минут десять обнимались и целовались в раздевалке до начала предматчевой разминки. Пока в кармане у него не зажужжал мобильный. Калеб разочарованно застонал и, глянув на экран телефона, нахмурился.

– Прости. Я должен ответить.

И ушел, оставив меня в уголке мужской раздевалки придумывать, как оттуда удрать незамеченной. Его голос эхом разнесся по пустому пространству.

– Да. Я здесь. А ты?

Я подумала, что звонит Ив, которая должна была приехать позже вместе с Мией. Калеб завернул за угол, раздался звук открываемой и закрываемой двери. Черт, ругнулась я про себя. Затем подумала: какого хрена? Мимо двери постоянно маячили чьи-то тени. Я не хотела попасться в одиночку, поэтому искала другие пути отступления. Застучали бутсы – в раздевалку вошли ребята. Я спряталась в ближайшей кабинке и набрала Хейли сообщение: «SOS. Застряла в раздевалке парней. Прячусь в кабинке. Есть идеи?»

Через пару минут раздался звук открывающейся двери, и комнату заполнил громогласный голос подруги:

– Отвернитесь, парни! Мне нужно в душ, а в соседней раздевалке длиннющая очередь.

Наверное, она повергла всех в шок, поскольку никто ей не возразил и никто ее не остановил. Услышав приближающиеся шаги, я распахнула дверь кабинки. Хейли подняла бровь.

– Готова?

Она подняла вверх три пальца, загнула их поочередно, ведя отсчет, и схватила меня за руку. Мы пулей вылетели в коридор. Парни не знали нас, поскольку были игроками из команды соперников. Да и пронеслись мы мимо них слишком быстро. Они, наверное, только размытое пятно и увидели. Завидев нас, сидевший на трибуне Макс расхохотался. Видимо, был посвящен в план Хейли.

– С вами двумя не соскучишься, – сказал он.

Приехала Ив, и Мия тут же забралась к нам на трибуны. Макс встал, освобождая для нее место. Когда она втиснулась между нами, я наклонилась к Хейли и спросила:

– Тебе нравится Макс?

Подруга загадочно улыбнулась и, подвинувшись вперед, окинула его оценивающим взглядом. Макс болтал с каким-то парнем.

– А что в нем может не нравиться?

В эту секунду он перевел взгляд на меня. Улыбка на губах отражалась и в его карих глазах. Темноволосый, высокий, стройный и атлетически сложенный. С ним всегда легко и просто в общении. И правда: что в нем может не нравиться? Уж точно не то, как он смотрит, улыбается и ведет себя. Как относится к своим друзьям. Он ко всем добр. Мне вспомнилось, как он вернулся за мной в метро, как взял меня за руку и провел сквозь толпу.

– И?.. – наседаю я на Хейли.

– Он только что расстался с Софи, которая – так уж случилось – моя подружка. Я не могу с ним замутить. Это запрещено девичьим кодексом. Ну вот представь, что я однажды заведу роман с Калебом.

– О боже! Только посмей!

Хейли улыбнулась с насмешливым прищуром.

– Видишь? – Она снова подалась вперед, чтобы посмотреть из-за меня на Макса. – Но как же обидно. Прям слов нет.

Ракушка

У стены за наградами приткнута ракушка: коричневато-белая, спиральной формы, длинная и узкая. Мое сердце ухает вниз. Калеб ее сохранил! Мне в это не верится. Я знать не знала, что он засунул ее за кучу золотых призов, поставив в ряд со своими жизненными достижениями.

* * *

День святого Валентина. Калебу приспичило отвезти меня на пляж. Он сказал, что в ресторанах сейчас бешеные цены, к тому же туда пойдут все кому не лень. Везде, по словам Калеба, будет полно народу, все будет дорого и до жути банально. А мы можем провести праздник там, где у нас все началось. На пляже. О чем и говорит наша первая совместная фотография на стене. Запечатлевшая тот самый момент, когда Калеб понял, что мы будем вместе.

«Это важное для нас место, – сказал он. – Значимое».

Праздник пришелся на выходные. Калеб заехал за мной в три часа, и мы отправились на просторный, покинутый всеми пляж. Тут царили два оттенка: холодный беж и глубокая синева. Насколько хватало глаз, пляж был пуст и принадлежал только нам. От воды дул порывистый ветер, и Калеб, взявший меня сначала за руку, передумал и обнял меня за плечи. Вот что я скажу вам про зимний пляж: песок неприятно впивается в кожу, ветер воет, брызги холодной соленой воды попадают в глаза, вызывая слезы.

– Ничего менее романтичного, наверное, и не придумаешь. Я ошибался, – засмеялся Калеб. Он притянул меня к себе, и я зарылась лицом ему в грудь.

– Это ужасно.

– Хуже просто некуда.

Его слова отдались в груди. Я еле услышала их сквозь вой ветра. Нагнувшись, запустила пальцы в песок.

– Вот, держи ракушку. В ней когда-то было живое существо.

– Ой, спасибо, не стоило. Правда. – Калеб поднес ракушку к лицу. – Я буду хранить ее как зеницу ока. Вот только выветрю оттуда запашок дохленького моллюска.

Он поднял пальцами мой подбородок, и я поморщилась.

– Похоже, мне в ботинки песок попал.

Калеб улыбнулся, его взгляд переместился на бушующий позади нас океан.

– Мне казалось, ужины при свечах избиты и банальны, но, похоже, я ошибался.

– Все, что мне сейчас нужно, – тепло, – заметила я, картинно вцепившись в его куртку.

– Это можно устроить.

– Не у тебя дома.

– Не у меня дома, – согласился он.

– И не у меня.

Он задумался на пару секунд, потом ответил:

– Лады.

Десять минут спустя мы припарковались у городской библиотеки.

– Эм… – удивилась я.

– Доверься мне, – попросил Калеб. Взял меня за руку на почти пустой стоянке, театрально нажал на кнопку автоматической двери и сделал приглашающий жест рукой.

В коридоре возле входа в библиотеку стояла тишина. Стены украшали нарисованные детьми плакаты. Была даже экспозиция из цветов и ярко-розовых и красных сердец, сделанных детьми на уроке труда. Женщина, находящаяся по ту сторону стеклянных двойных дверей, коротко взглянула на нас, улыбнулась и вернулась к чтению книги.

– Здесь пусто, – прошептала я.

– Сегодня День святого Валентина, – отозвался Калеб, обняв меня за плечи.

Нежась в тепле и тишине библиотеки, мы неспешным шагом, словно по-прежнему гуляя по пляжу, прошли к стеллажам. Калеб провел меня через ряды художественной литературы к компьютерам, скрытым от глаз в уютных кабинках.

– Идем, – потянул он меня за руку к разделу с периодикой. Там никого не было. По его периметру стояло несколько компьютерных кабинок. – Мой любимый раздел, – шепотом признался Калеб, ведя меня к кабинке у окна.

Он воровато оглянулся, затем открыл дверцу в кабинку. Внутри, под письменным столом, гудел системный блок. Над ним располагался один-единственный ящик и полка. Калеб открыл этот ящик, засунул в его темное нутро руку и вытащил горсть конфет, шурша в тишине обертками.

– Твоя заначка? – спросила я.

Он улыбнулся.

– Они тут точно церберы сидят, не дают проносить еду. Но ты же знаешь, что я без нее никак. Вот и запасся загодя на всякий случай. – Калеб похлопал по столу и, когда я уселась на нем, развернул и протянул мне конфету.

– И тебя ни разу не застукали? – спросила я.

– He-а. Я уже год пользуюсь этим столом. Ящики никто не проверяет.

Я заглянула в открытый ящик. Там лежали ручка и наполовину сделанная домашняя работа по математике.

– Обещай, что сохранишь это в тайне, – шепотом попросил Калеб.

– Обещаю.

– Идем. – Он стянул меня со стола. – Мы еще здесь не закончили.

Калеб показал мне огромные незанавешенные окна, выходящие на лес. Кресла-мешки в форме животных в детском отделе библиотеки. Оформленный в раму атлас на стене, с подписью художника. Он целовал меня между стеллажей в разделе путешествий, а я обнимала его за шею и думала: я люблю его, люблю его, люблю. Я действительно его люблю.

* * *

После его смерти я много времени просиживала за открытой на компьютере картой, прослеживая возможные пути, куда мог направляться Калеб. На пляж мы как раз ездили через мост, поэтому эта местность была мне знакома. Я вспоминала все кафешки, в которых мы останавливались по пути к океану или на обратной дороге. На автозаправке мы брали лед для кулера, который таскали с собой на пляж. Кафе-мороженое работает только летом. Я предположила, что Калебу вдруг захотелось купить себе сэндвич. Но перекусить можно было и в местечках поближе.

Я просмотрела дороги, идущие от моста в обе стороны, в поисках других возможных вариантов цели поездки. Пришла мысль о библиотеке. Из всех, кого я знала, только Калеб ходил в государственную библиотеку, другие пользовались школьной. Если же мои одноклассники собирались позаниматься вместе, то шли не в библиотеку, а к кому-нибудь домой. Но Калеб на самом деле занимался в библиотеке. Наверное, ему нравилось вырываться из дома. Нравилась библиотечная тишина. Если я приезжала к нему, а его не оказывалось дома и он не отвечал на мобильный, то я знала, где его искать. В библиотеке он находил покой. Некоторое время я была уверена, что Калеб направлялся туда. После того как появился на забеге. Однако при нем не было рюкзака. Тот лежал в его комнате. Калеб не взял ничего, что могло бы дать нам хоть какую-то зацепку. Поэтому все возвращается ко мне.

Золотая лента

Поперек горла стоит ком. Хочу взять ракушку себе. Боюсь, что Ив обыщет меня и найдет ее, но все же рискну. Прячу ракушку в сумочку.

Раньше мне помнились те мгновения, когда я чувствовала: у нас с Калебом ничего не получится, слишком много дыр придется латать. Но пока я разбирала в его комнате вещи, мне вспомнилось и другое. Мгновения, когда я была искренно, всей душой уверена: наши отношения не были ошибкой и я могу их залатать. Когда-то я любила его. Любила, несмотря ни на что. Любила и потеряла. Поэтому неудивительно, что я нахожу в этой комнате и частички себя. Я точно знаю, что ищу, ведя свой бесконечный поиск, в котором, сколько бы ни находила, этого все равно недостаточно.

Калеб ушел, забрав с собой и частички моей души. Не имея возможности их вернуть, я копаюсь в его вещах, пытаясь залатать и себя. Я убираю награды и книги. Все, что остается, – белая полка и кусок золотистой ткани, заткнутой между ней и стеной. Я тяну эту ткань на себя, и она раскручивается, превращаясь в ленту.

* * *

Было Рождество.

Калеб снял эту ленту с коробки в подарочной упаковке и кинул через голову за спину. Скомкал оберточную бумагу и повторил маневр.

Шел снег. Большие пушистые хлопья собирались горками на подоконнике и покрывали все вокруг. Калеб открыл коробку и достал из нее брелок в форме плоского металлического шлема. На обратной стороне брелока стоял автограф его любимого игрока. Мой папа познакомился с мамой этого игрока через их делового партнера и раздобыл для меня его автограф. Все последние недели мне не терпелось подарить Калебу брелок, и теперь губы сами собой расплывались в улыбке. Я затаила дыхание, когда он повесил его на свой указательный палец. Боже, надо было видеть выражение его лица.

Осколки пурпурного стекла

Я встаю на цыпочки, высматривая, нет ли чего еще в щели между полками и стеной, но ничего не нахожу. Подношу одну из пустых коробок к стене, кидаю в нее содержимое полок и, встав на колени, заклеиваю ее скотчем. Чтобы подняться, упираюсь ладонями в ковер, и в кожу впивается осколок стекла, застрявший в ковровой складке у стены. Я подношу осколок к окну. Он треугольный, прозрачный, с легким пурпурным оттенком. Я провожу ладонями по краю ковра, зарываясь пальцами в его ворсинки, и нахожу еще один осколок.

Всего я обнаруживаю четыре осколка, все – у стены рядом с прикроватной тумбочкой. Положив их на ее деревянную поверхность, пытаюсь по-разному состыковать осколки, как элементы мозаики. Не получается. Слишком много кусочков не достает. Что на тумбочке стояло стеклянное, чего сейчас нет? Что можно было смахнуть на пол и разбить?

На тумбочке есть лампа, кабели для зарядки, пустой пластиковый стакан с какого-то спортивного соревнования. Может, тут стоял и стеклянный стакан. А может, рамка для фото. Я закрываю глаза, пытаясь внутренним взором увидеть тумбочку и вещи на ней. Ничего путного в голову не приходит. Однако мне вспоминается, что Калеб постоянно скидывал с этой тумбочки вещи. Он называл ее «зоной риска». У нас это стало шуткой: не клади на тумбочку ничего, чем дорожишь. Калеб во сне раскидывал руки. В детстве он опрокинул лампу, и с тех пор новая лампа стоит вне его досягаемости.

Как-то в мае я заглянула к нему и увидела его рассматривающим порезы от разбитого стекла на пальцах вокруг костяшек. Он разбил что-то во сне. Но я, хоть тресни, не могу вспомнить, что именно. Какого предмета не хватает в его комнате.

– Калеб… – Я хотела посоветовать ему показаться врачу, зашить порезы или хотя бы забинтовать руку, но он углядел из окна Макса с полотенцем на плече, и его губы растянулись в улыбке.

– Макс! – крикнул он. – Стой на месте! – Затем бросил мне: – Идем.

Калеб стащил меня за собой вниз по лестнице, мимоходом захватив из бельевого шкафа на втором этаже два полотенца. Я лихорадочно пыталась не отставать.

– Я думал, мы запланировали это на завтра, – сказал он, выйдя к Максу во двор.

Макс посмотрел на небо.

– Завтра может пойти дождь. Лучше перенести это на сегодня. – Он кивнул мне и запоздало поприветствовал: – Джесса.

Я тоже взглянула на сероватое небо.

– Что лучше перенести на сегодня?

Улыбка Калеба стала еще шире.

– Увидишь.

* * *

Мост находится в соседнем городке от дома Калеба, по дороге на пляж. Река Олд-Стоун протекает через наш город и через следующий, после чего впадает в океан. Большую часть времени она не кажется опасной. Ее воды с моста выглядят мирными и спокойными. Мы втроем стояли, прислонившись к ограждению автодорожного моста с односторонним движением. Калеб оставил машину на обочине, за поворотом. Я потрясенно качала головой. И делала это с того самого момента, как осознала, чего ожидают от меня парни.

– Чего ты боишься? – спросил Калеб.

– Акул, – ответила я. – Утонуть. Размозжить голову. Сломать ногу. Угодить под арест. – Калеб с Максом таращились на меня, не понимая, серьезно я это говорю или шучу. – Мне продолжать?

– В реках не водятся акулы, – отозвался Калеб.

– Во-первых, не отнекивайся, ты видел «Челюсти». Во-вторых, этот фильм основан на реальных событиях. В-третьих, на реальных событиях, произошедших здесь.

Щеки Калеба грозили треснуть от широченной улыбки. Его забавляли мои многочисленные страхи.

– Сегодня в реке нет ни одной акулы, – сказал он. И я почему-то поверила ему. Я всегда ему верила.

– А что насчет остального списка?

– Я прыгну первым. И не дам тебе утонуть.

И не дав мне времени на возражения, забрался на металлическое ограждение ко мне лицом, раскинул руки, улыбнулся и шагнул назад. Бросившись вперед, я увидела, как он шлепнулся в воду.

– Давай же, Джесса! Вода приятная, – позвал он, вынырнув и смахнув с глаз мокрые волосы.

Я подумала о порезах на его руке. Об акулах под водой. О камнях, корнях и грязи. А затем под моими ногами завибрировал мост.

– Машина! – крикнул Макс Калебу, схватил меня за руку, понесся к дальнему концу моста и нырнул за стоящие у дороги деревья.

Я пыхтела, как паровоз, к тому времени, как мимо промчалась машина.

– Слушай, – почти шепотом произнес Макс. – Ты не попадешь под арест, потому что мост слишком узкий и водителям приходится снижать скорость. Мы чувствуем приближение машин прежде, чем водители могут нас заметить. Ты не сломаешь себе ногу, потому что река глубже, чем кажется. Уровень воды сейчас выше, чем в прошлом году, а я и тогда не мог достичь дна ногами. И ты не ударишься головой о заграждение, потому что наклонишься вперед и я буду держать тебя, пока ты не скажешь мне тебя отпустить. Хорошо?

Было жарко и влажно, Макс говорил грудным голосом и стоял очень близко ко мне.

– Хорошо, – кивнула я.

Он шагнул назад, на дорогу.

– Тогда давай сделаем это.

Я вернулась к тому месту, с которого прыгал Калеб, и увидела внизу его самого.

– Готова, Джесса? – спросил он.

Я скинула шлепанцы, перелезла через ограждение и задержала дыхание. Макс положил ладони мне на талию, стоя по другую сторону поручня.

– Наклонись вперед, – сказал он.

И я послушалась. Затем посмотрела вниз – чего совершенно точно не надо было делать. Калеб внизу скандировал мое имя. Вода казалась неподвижной и темно-синей. Руки Макса напряглись на моей талии, пальцы крепко держали меня. Я прикрыла глаза и вытянула руки, представляя себя бесстрашной девчонкой.

– Отпускай, – попросила я. Почувствовала, как Макс отпустил меня, и… ощутила падение.

Вода была холодной, и у меня перехватило дыхание, когда я в нее бухнулась. Миг спустя я уже вовсю гребла руками, выбираясь к поверхности, к солнцу. Выплыв, хватанула ртом воздух. Калеб с улыбкой подплыл ко мне. Он смеялся, и я тоже залилась смехом.

– Вот видишь, тебе понравилось! – Он потянулся к моей руке. – Сказал же, что не дам тебе утонуть.

Макс с разбегу запрыгнул на ограждение моста, оттолкнулся от него ногой и бомбочкой бултыхнулся в реку. По воде пошли круги. Мы поплыли к берегу, и когда выбрались из воды, Калеб обронил:

– Я же сказал тебе, что она прыгнет.

Макс застонал и забрался на мост, чтобы прыгнуть еще раз. Калеб взглянул на меня так, словно гордился мной.

– Софи так ни разу и не прыгнула, – шепнул он.

Мне хотелось сказать ему, что я тоже не прыгала. Что я просто попросила Макса меня отпустить, и сила тяжести взяла свое. Мне помог Макс. Держал меня, пока я не была готова. Я наклонилась вперед и просто упала.

Список текущих дел

Я дергаю на себя ящик прикроватной тумбочки. Может, там лежат осколки разбившейся вещи? Однако ящик практически пуст. В нем лежат карандаш, скрепка, написанный от руки список – смятый и снова разглаженный. Похоже, это список школьных дел на конец учебного года. «Экзамен по литературе. Библиотека. Экзамен по естествознанию. 22. Открытка для Дж.».

Экзамены у нас проходили в июне. Что может означать число двадцать два? И в честь чего Калеб хотел подарить мне открытку? Ничего в голову не приходит. Да и ни одной открытки не помню. Затем до меня доходит. «Дж.» – это Джулиан. А двадцать два – это дата. Двадцать второе июня – вечеринка брата в честь окончания школы.

* * *

Калеб не пришел на нее. Я постаралась не выдать лицом своего разочарования, так как Джулиан был счастлив и у нас дома собрались все его – нет, наши – друзья. Я знала, как все потрудились ради сегодняшнего дня, какие смешанные эмоции испытывали родители: они радовались за сына, но грустили из-за того, что им предстояло отпустить его из родного гнезда.

Я пыталась веселиться вместе со всеми, но уже опускался вечер, а Калеб весь день не отвечал ни на мои сообщения, ни на звонки. Папа жарил мясо на гриле, мама болтала с родителями ребят из бейсбольной команды Джулиана. Я следила за тем, достаточно ли напитков, и при необходимости приносила лед. Отвечая на всякие родительские «Джесса, ты не могла бы…», я наконец отвлеклась от мыслей, на которых зациклилась: «Почему он не пришел? Почему не предупредил? Почему не отвечает на мои звонки?»

– Джесса, – позвал папа из-за раздвижных стеклянных дверей. – Ты не могла бы оказать мне услугу и посмотреть, чем там заняты парни? Убедись, что они там не делают глупостей.

Я закончила укладывать нарезанные фрукты.

– А поконкретнее, пап? Какие именно глупости?

– Ну просто… – Папа возвел глаза к небу, словно ища там ответа.

Похоже, он не знал, как подобрать нужные слова для объяснения дочери-подростку. Но я и так прекрасно поняла, о чем он говорил. С террасы недавно пропал контейнер со льдом, в котором охлаждалось дешевое пиво. А с заднего двора доносились уж больно радостные крики. Однако папа не хотел ущемлять ребят. Он хотел дать им попраздновать на славу.

– Мне стоит проверить, не приносят ли они там в жертву греческим богам девственниц? – пошутила я.

Лицо у папы не просто покраснело, а стало пунцовым. Ух ты! Я использовала слово на «д», которое строго воспрещалось в отцовско-дочерних разговорах.

– Что-то вроде того, – пробормотал он, зайдя в дом, и забрал со стойки поднос с фруктами.

В этот момент вошла Хейли, в сарафане и балетках, с накрашенными красной помадой губами. В руке она держала упакованный подарок. Я улыбнулась ей и ознакомила с миссией, которую на нас возложил папа.

– А поконкретнее? Какие именно глупости? – уточнила она.

Папа со стоном опять возвел глаза вверх и что-то тихо проворчал. Хейли так и не поняла, почему я согнулась от смеха.

– Мы со всем разберемся, пап! – крикнула я ему в спину, когда он понес поднос во двор.

За углом дома, на пятачке под покровом деревьев, Джулиан с несколькими товарищами по команде играл в футбол. Правда, спустя секунду я поняла, что это вовсе не футбол. Брат в одиночку пытался пробиться с мячом через команду из пяти человек.

– Эй, Джулиан! – позвала Хейли. Он остановился и оглянулся. – Нужен напарник?

Брат покачал головой и снова сорвался с места, но был сбит с ног Максом и Лиамом почти у самодельной очковой зоны. Он вытянул руку к траве между деревьями, где стоял пропавший контейнер с пивом.

– Это считается, – заявил он, не дотягиваясь до контейнера всего пару-тройку дюймов.

Макс вытащил из контейнера пиво и протянул ему.

– Только потому, что это пиво – твое, – ответил он, и они засмеялись.

Макс помахал рукой, а Джулиан закричал:

– Кто следующий?

Хейли повернулась ко мне с улыбкой.

– Как думаешь, это глупости или нет?

Подруга скинула балетки и вытянула руку в сторону мяча.

– Давайте его сюда. Только нас двое!

Я со смехом разулась.

– Не-не-не, – покачал головой Джулиан и наградил каждого из своих друзей твердым взглядом.

Однако Макс, засмеявшись, бросил мяч в мою сторону.

– Посмотрим, на что вы способны!

Я поймала мяч и повернулась к подруге.

– Готова?

– Минуточку.

Хейли завязала волосы в хвост и выжидающе присела. Я улыбнулась ей.

– Поехали, – сказала она.

Игра началась.

Я бросила мяч Хейли, давая ей возможность добежать, докуда она сможет. Лиам подхватил ее сзади в свои медвежьи объятия, и она заверещала:

– Мое платье! – А когда он опустил ее на землю, со смехом метнулась прочь, крича через плечо: – Лошки!

Подруга бежала прямо на Джулиана, который, я это знала точно, ни за что на свете не пропустит ее, поскольку ее победа принесет его младшей сестренке и ее лучшей подружке пиво. И тут Хейли, не сводя глаз с Джулиана и не глядя на меня, бросила мяч в сторону, зная: я держусь рядом. Мне оставалось лишь пробиться через оборону Макса.

Я бежала прямиком на него, думая, что он в последнюю секунду не выдержит, отойдет и пропустит меня. Однако он не сдвинулся с места и предупреждающе покачал головой. Я налетела на него левым плечом. Макс гораздо выше меня и согласно непреклонным законам физики, конечно же, должен был меня остановить. Он обхватил меня за талию руками, и я застопорилась, но попыталась отбиться, и Макс потерял равновесие. Его тело накренилось, и мы начали заваливаться назад.

Макс, охнув, шлепнулся на траву, а я – на него. Он все еще обхватывал меня руками, зажав между нами мяч.

– Победа! – донесся крик Хейли.

Мы с Максом расхохотались.

– Ты в порядке? – спросила я его.

Он уронил руки и откинул голову на траву.

– Буду, когда ты с меня встанешь.

Я выпустила мяч, поднялась, разгладила платье и протянула Максу руку. Хейли позади подтрунивала над Джулианом:

– Считал себя единственным крутым Уитвортом, Джулиан? Тогда позволь познакомить тебя с твоей сестрой.

Макс забросил руку мне на плечи, он тяжело дышал.

– Неплохая игра, Джесса.

Хейли рылась в контейнере с пивом, а Джулиан буравил ее хмурым взглядом, скрестив руки на груди. И тут я почувствовала, как Макс напрягся. Поспешно убрав с моих плеч руку, он крикнул:

– Попытаешь удачу, Калеб?

Я тоже напряглась. Повернулась к дому и увидела Калеба, прислонившегося к стене и молча наблюдавшего за нами.

– Хей! – Я побежала к нему. – Ты приехал!

По его лицу невозможно было понять, о чем он думает. У меня же в голове скакали мысли: «Где ты был? Где тебя носило? Почему ты не отвечал на мои сообщения?» Под мышкой у него был зажат конверт с отпечатанным на нем именем Джулиана.

– Прости, что опоздал, – всего лишь сказал Калеб.

Но празднество устраивалось не ради меня, и мне не хотелось его омрачать.

– Идем! – Я подхватила Калеба под руку. – Я только что заработала тебе пиво.

И все дурное было позабыто.

* * *

– Полагаю, это объясняет, почему сборы занимают у тебя столько времени.

Слова Ив выдергивают меня из воспоминаний. Она стоит в комнате, у самой двери. Ногти на ее босых ногах накрашены темно-бордовым лаком. Ив застала меня уставившейся в окно, но не заметила лежащий на тумбочке у кровати листок со списком.

– Я просто кое-что вспомнила, – объясняю я.

Ив делает шаг ко мне.

– Что ты вспомнила, Джесса?

Я сглатываю, чувствуя себя загнанной в угол. Такое ощущение, будто эта комната и вправду является бункером, как называл ее Калеб, и выбраться из нее невозможно. Узкую лестницу преграждает Ив. Окно за спиной расположено слишком высоко над землей, а внизу – голый бетон.

– Рождество. – Я киваю в сторону золотой ленты на полке, поблескивающей в сумеречных лучах солнца. – Она осталась от подарка, который я подарила Калебу.

– Нашла еще что-нибудь интересное?

Я не понимаю, Ив спрашивает меня об этом из любопытства или она знает, что меня в этой комнате ждут сюрпризы? Возможно, Калеб приводил сюда свою бывшую девушку. Возможно, его мама знает об этом и хочет меня таким образом наказать – надеется, что я сама все раскрою.

– Нет, – отвечаю я. Не проглочу наживку. Ни из ее рук. Ни из рук кого-либо другого. Я медленно отступаю, обводя рукой стойку у изголовья кровати.

В ту секунду, когда я произношу это слово, мои пальцы касаются какого-то провода, ремешка. Чего-то, незаметно проходящего через переднюю спинку кровати. Я усилием воли заставляю себя не смотреть туда. Мне нужно дождаться ухода Ив.

– Я скоро уйду – говорю я. – У меня завтра экзамен. На сегодня я заканчиваю собирать вещи.

Ив явно недовольна. То ли напоминанием о том, что для меня жизнь продолжается и я делаю вид, будто мне не наплевать на такие обыденные вещи, как экзамены, то ли затянувшимися сборами из-за моих постоянных отлучек. Ив так же сильно не хочет меня больше видеть, как я хочу во всем разобраться. Вот только мне тяжело покидать эту комнату. С каждой убранной вещью здесь остается все меньше и меньше Калеба. Я не хочу спешить со сборами, страшась того, что тут совсем ничего не останется. И в то же время страшась того, что останется слишком много. Из тех вещей, которые я не желаю знать. Которыми Калеб не хотел со мной делиться и скрывал от меня.

– Я завтра приду пораньше, – обещаю я Ив. – И побольше успею сделать.

Ничего не ответив, она идет вниз, и я замечаю на лестничном пролете вторую тень – Мия, спрятавшись за угол, подслушивала наш разговор. Как только Мия уходит в свою комнату, а Ив пропадает из виду, я прослеживаю пальцами ремешок, свисающий с передней спинки кровати, и нахожу болтающийся у стены предмет. Это маленький бинокль, и я уверена: принадлежит он не Калебу. Приходят воспоминания о тепле и сменившем его резком холоде. Я несколько секунд сжимаю бинокль в ладони, а затем быстро прячу его в сумочку и ухожу.

Вечер понедельника

Я объезжаю на машине дом Калеба, решительно настроившись сложить вместе разрозненные кусочки пазла. Как будто это каким-то образом поможет обрести то, что мы потеряли. Я стучу в дверь Макса, зажав бинокль в руке. Никто не отвечает. Нажимаю на звонок. Никакого ответа. Машины Макса тоже у дома нет. Послать ему сообщение? Но мы больше не пишем друг другу. С того самого ливневого паводка.

* * *

– Я дома, – сообщаю я родителям, переступив порог, и сразу же поднимаюсь в свою комнату.

Там просматриваю фотографии Калеба, пытаясь отыскать на них стеклянный предмет, стоявший у него на тумбочке и разбившийся. Я изучаю их одну за другой, пока не нахожу снимок, где сижу с Мией на постели Калеба. За нами на тумбочке стоит лампа и маленькая стеклянная статуэтка.

Вспомнила! Это единорог. Его подарила Калебу Мия. Если бы я заметила исчезновение этой статуэтки, если бы задумалась о том, куда она могла деться, то решила бы, что Калеб переставил ее на полку или убрал в ящик или что Мия, передумав, вернула ее в свою коллекцию. Но я не заметила. Теперь понятно: Калеб разбил в тот день единорога Мии. Это его осколки затерялись в бежевом ковре. Стеклянная статуэтка оказалась очередной жертвой его рук, которые он раскидывал во сне или в кошмаре.

Душа встает на место – найденная толика информации успокаивает меня, показывая, что я все-таки способна во многом разобраться. В голове будто прокручивается задом наперед сцена из фильма: осколки с пола соединяются в статуэтку, она летит наверх и опускается на тумбочку Калеба. Кусочки мозаики складываются в единую картину, и я снова верю в то, что могу найти путь от начала и до конца, постичь причины и следствия, отследить цепочку событий, которые привели Калеба в машину и направили на восток.

* * *

Залогинившись на своем компьютере, вижу новое сообщение. Мой пульс учащается, пальцы зависают над иконкой. Сообщение пришло от Эшлин Паттерсон, и у меня возникает ощущение, будто где-то за монитором скрывается другой Калеб – тот, которого я не знаю. Я почти вижу его, молчаливого и выжидающего.

Эшлин Паттерсон написала в ответ всего одно предложение: «Не знаю, кто ты такая, и не знаю никаких Калебов Эверсов». Я издаю разочарованный стон и возвращаюсь к просмотру фотографий в профилях мессенджера, но ни одна Эшлин Паттерсон больше не подходит под мои критерии. Они или слишком юные, или слишком старые, или совершенно другой внешности. Я продолжаю изучать лица на снимках, пока папа не зовет меня ужинать.

Ужинаю с родителями в столовой, но душой я не здесь. И кусок в горло не лезет. Родители не пристают ко мне с вопросами, видя, что я просто возюкаю едой по тарелке. Они не обращают на это внимания. Со мной частенько случается подобное после того сентябрьского дня, когда Калеб съехал в реку с моста. Я то сижу в прострации, то мысленно где-то витаю. Я перестала принимать участие в забегах по пересеченной местности, но бегаю одна, ночью, в темноте, слыша в тишине лишь свое дыхание, а между вдохами – воображаемое гудение реки.

Еще я целыми днями просиживаю в своей комнате. Если я не спускаюсь есть, мама приносит мне еду наверх. Родители изо всех сил пытаются мне помочь, я это вижу. Говорят правильные слова, когда нужно – уделяют мне внимание, когда не нужно – не трогают меня. Скорее всего, они прочитали книгу, как вести себя с горюющими подростками. Их фразы осторожны и выверены, словно взяты из соответствующей литературы.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает папа, прочистив горло.

Он спрашивает не только о еде. Открывается для разговора со мной. Наверное, я их совсем измотала.

– Нет, у меня много домашки, – отвечаю я. – Спасибо за ужин.

– Джесса, – окликает мама, но интонации в ее голосе дают мне по нервам. Я столько времени провела в комнате Калеба, что сейчас воспринимаю все чересчур остро.

Мне необходимо поскорее убраться отсюда. Я собираю рюкзак, кидаю в него бинокль и вихрем слетаю с лестницы. Сейчас почти восемь вечера, Макс должен уже вернуться домой.

– Я встречаюсь с Хейли, – кричу родителям и ухожу, прежде чем они успевают мне хоть что-то ответить.

* * *

Я жму на дверной звонок и на этот раз слышу спускающиеся по лестнице шаги. Дверь распахивает Макс, одетый в поношенные джинсы и майку. Наверное, тренировался. Когда он видит меня, у него сбивается дыхание.

– Макс, ты лазил в его почту? – спрашиваю я.

Он мотает головой, не понимая, о чем я.

– Куда лазил?

– В почту Калеба. Ты перевернул его комнату в поисках денег. А в его почтовой программе изменился пароль.

Мы стоим в тускло освещенной кухне, рядом с входной дверью.

– И ты решила, что это сделал я?

– У меня не осталось других вариантов.

– Я не знал его пароль.

– Никогда не видел его?

Макс отвечает не сразу. Он не лжет и не говорит «нет».

– Специально я не смотрел. Но видел часть пароля.

– Какую? – с нажимом уточняю я.

– Цифру «тридцать шесть». Его командный номер.

– Да, – киваю я. – А теперь пароль изменен.

– Значит, Калеб сам его изменил.

Я качаю головой.

– Изменен после, Макс. Кто-то изменил его после несчастного случая.

Макс застывает, одновременно и веря, и не веря в это.

– Что ты хочешь услышать от меня, Джесса? Повторяю, я не менял его пароль.

Я хочу, чтобы он сказал мне правду. Хочу посмотреть ему в глаза и все по ним прочитать. Хочу увидеть в них ложь. Увидеть, как предательски дрогнут уголки его губ и взгляд скользнет в сторону. Вместо этого я расстегиваю рюкзак и вытаскиваю бинокль. Макс тяжело сглатывает. Он машинально делает шаг назад, словно вспомнив вместе со мной ту самую ночь.

Бинокль

Бинокль свисает с моей руки.

– Твой? – спрашиваю я, стараясь не встречаться с Максом глазами.

– Ого! – тянется он за биноклем. Подносит его к лицу, но ремешок все еще намотан на мою ладонь, и я его не выпускаю. – Возможно. Похоже на то. Где ты его нашла?

– В комнате Калеба, – отвечаю я, и наши с Максом взгляды встречаются. – Ты сам отдал ему бинокль?

– Нет, – мотает головой Макс и, глядя на бинокль, прищуривается. – По-моему, в последний раз я видел его у себя в машине.

Сказанное повисает между нами, а несказанное заполняет пространство вокруг.

* * *

После того происшествия в Нью-Йорке многое изменилось. То, как смотрел на меня Калеб. То, как смотрел на меня Макс. Каждый вел себя так, как должен был вести себя другой. На реке, на вечеринке Джулиана, на пляже.

В августе Калеб уехал отдыхать с мамой и сестрой. Это было уже после ухода Шона. Ив сблизилась с сыном, стала больше полагаться на него. Они сняли домик в горах Поконо, а там не было ни мобильной связи, ни интернета. Калеб просто исчез для меня. На той же неделе я столкнулась в торговом центре с Максом. Меня подвез туда Джулиан, и я сказала, что позвоню ему, если меня позже нужно будет забрать. Мы с Максом прогулялись так, как если бы Калеб был с нами. Сходили в кино, посидели в кафешке при торговом центре – вроде ничего такого. Пока не задумаешься над этим. Пока не обратишь внимание на то, что Калеба-то с нами нет.

Это я предложила Максу поехать куда-нибудь еще. Это я не желала идти домой. Это я захотела мороженого, а когда стемнело, спросила: «Ты в курсе, что сегодня можно увидеть Сатурн?» Тот день был вереницей мгновений, которые я не хотела ни приостанавливать, ни обрывать. Мы действовали импульсивно, поддаваясь желаниям и порывам.

– Здесь слишком много света, – сказал Макс, уставившись на уличные фонари у кафе-мороженого.

Это Макс предложил захватить бинокль. Оставил меня бездельничать в своей машине, а сам побежал за ним домой. Бинокль у него маленький, в такой смотрят игры с мячом. Но это я предложила поехать к пустующим летом за школой спортивным полям. Мы уселись между футбольными воротами. Ночной воздух овевал прохладой, трава щекотала ноги. Я взяла бинокль Макса и попыталась настроить его, но у меня ничего не получилось и небо выглядело мутным.

– Мне кажется, это он, – указала я пальцем в небо и со смехом добавила: – Может, стоит посмотреть, как он выглядит, в интернете?

Макс достал свой мобильный и открыл какое-то приложение.

– У тебя есть приложение для изучения ночного неба? – Я шутливо пихнула его в плечо.

– О да, давай поприкалываемся над Максом, пока никто из нас не может найти Сатурн.

Он направил мобильный на небо, сдвинул его в сторону, а затем переместил мою руку с вытянутым пальцем в другом направлении.

– Вот он. Ты даже близко не угадала, Джесса.

Пальцы Макса обхватывали мое запястье, и мы оба смотрели на яркую точку в отдалении. Нам ни к чему был бинокль – все в необъятной вселенной вдруг стало ощущаться невероятно возможным. Это я повернула к Максу лицо. Это я заговорила так тихо, чтобы он перевел на меня взгляд. Это я закрыла глаза и наклонилась к нему. Но Макс остановил меня, твердо положив ладонь на мое плечо. Мое лицо замерло всего лишь в дюйме от его лица, в такой близости, что я чувствовала его дыхание.

– Боже, – выдохнула я. – Прости. Я просто…

Я что?.. Мне казалось, все идет, как должно идти под ясным ночным небом с парнем, который мне нравится. Вот только этим парнем был не Калеб. Не глядя на меня, Макс покачал головой и внезапно поднялся. Я тоже вскочила на ноги – так поспешно, что закружилась голова. Макс уже достал ключи от машины.

– Боже, – повторила я, поскольку одно это слово выражало все мои чувства. – Пожалуйста, ничего не говори. Пожалуйста, Макс. Ты мой друг. – Я практически умоляла его. Нельзя так рвать отношения с человеком – походя разбивая ему сердце.

Макс по-прежнему не смотрел на меня.

– Хорошо, – отозвался он.

– Макс, я не знаю, что на меня нашло.

По дороге домой я судорожно сжимала бинокль, разматывая ремешок и с каждом разом все крепче наматывая его на ладонь. Пока Макс не припарковался у моего дома и я не оставила бинокль на пассажирском сиденье. При расставании никто из нас не произнес ни слова.

* * *

Теперь Макс уставился на бинокль с таким выражением, словно вспомнил то же самое, что и я.

– Калеб был у тебя в машине? После того вечера? – Я избегаю уточнения, после какого именно вечера.

– Да, конечно. Множество раз. Даже одалживал мою машину пару раз. У него были какие-то неполадки с автомобилем. Наверное, увидел бинокль и решил и его одолжить. Это же недорогая вещь. Где ты его нашла?

– Висящим на передней спинке кровати. – Спрятанным, хочется добавить мне, но я не уверена в своей правоте. – Для чего, по-твоему, он взял бинокль?

Макс пожимает плечами.

– Да мало ли для чего. Чтобы игру посмотреть?

– Он собирался идти на игру?

– Не знаю, Джесса. – Лицо Макса выдает растерянность и досаду. – Он тебе что-нибудь говорил?

Я всплескиваю руками. Он ничего мне не говорил! Его поступки абсолютно мне непонятны. «Он направлялся к тебе, Джесса. Как обычно», – сказала его мама. Зачем? Я понятия не имею.

У меня в голове не состыковываются два разных Калеба. Тот, кто лгал мне и многое скрывал от меня. И тот, кто водил меня в библиотеку, хранил ракушку и ленту с подарка. Его лицо. Оно не лгало. Не могло лгать. В голове также не состыковываются два разных Макса. Тот, кто на редкость аккуратно вез нас на игру и вернулся за мной в Нью-Йорке, и тот, кто в ярости переворошил вещи Калеба. Если я что и поняла, так это то, что оба парня – не такие, какими я их представляла. У всех свои секреты. Доверие – роскошь для дураков. Чем больше я узнаю, тем меньше доверяю даже собственным воспоминаниям.

– Макс? – зовет женский голос сверху. – Кто-то пришел?

Посмотрев на меня, он отступает.

– Нет, мам.

Он словно снова отталкивает меня. Напоминает: между нами граница, о которой я позабыла. Услышав спускающиеся по лестнице шаги, я пячусь назад. И едва успеваю отвернуться, как за моей спиной закрывается дверь. Из-за всей этой истории я потеряла не только Калеба. Я потеряла и Макса. Существует черта, которую нам нельзя переступить – ни тогда, ни сейчас. Это самое ужасное в смерти. Я навсегда останусь подружкой Калеба. И никем больше.

Утро вторника

Проснувшись, я обнаруживаю на мобильном сообщение от Макса. Он просит меня приехать в школу пораньше. Я бегу в душ, по-быстрому одеваюсь, хватаю печенье и юркаю за дверь. Макс почти два месяца мне ничего не писал. Возможно, он что-то вспомнил. О бинокле. Что-то такое, от чего все расставится по своим местам и обретет смысл: потерянный кусочек информации, объясняющий, почему Калеб с забега поехал на мост, найденная причина и следствие. Я сильно разволновалась и лишь огромным усилием воли заставляю себя не превышать скорость по дороге в школу.

На магазинах по обе стороны моста установлены камеры видеонаблюдения. Одна, расположенная перед мостом, зафиксировала машину Калеба, несмотря на темные ливневые потоки. Другая находится в миле-двух за мостом и больше направлена на стоянку, чем на дорогу, но проезжающий транспорт она все равно регистрирует. Машину Калеба она не засняла. Это несомненный факт. И именно он не позволил разрастись нашей надежде, пока из реки не вытащили обломки машины. Тогда надежды уже не осталось.

Я думаю об этом каждый раз, когда куда-то еду. Думаю о людях, которые могут ненароком стать свидетелями чего-то, и о системах видеонаблюдения, записи с которых могут использоваться в качестве доказательств. Я думаю об этом сейчас, когда рано подъезжаю к школе. Есть ли тут камеры? Снаружи или внутри зданий? И какие мысли придут людям на ум, если они просмотрят записи с них?

* * *

Машина Макса – единственная на стоянке двенадцатиклассников. Ее двигатель еще заведен, в зимнем воздухе белеют облачка выхлопных газов. Пересекая стоянку одиннадцатиклассников, я зябко тру ладони. Прежде чем открыть пассажирскую дверцу, предупреждающе стучу. Я всегда обожала машину Макса. Он приобрел ее в конце прошлого года. Подержанную, с фабричными чехлами на сиденьях. В старых машинах есть особая прелесть. Можно вообразить целую историю про людей, когда-то сидевших на этих сиденьях; представить, какими они были. В ней ощущаешь: ее хорошенько объездили.

– Ее заездили, – рассмеялся Макс, когда я поделилась с ним этими соображениями. – Но она на ходу. Большую часть дней.

Сейчас я чувствую тепло, идущее из вентиляционных отверстий, за пластиком слышится громкое дребезжание. Макс крутит регулятор громкости радио, пока не раздается щелчок. Он не смотрит на меня. Его рука дрожит – не знаю, от холода ли.

– Калеб знал, – начинает он. Я напрягаюсь, и Макс, покачав головой, начинает снова: – Он знал о моих чувствах к тебе. Вот и все.

– О твоих чувствах ко мне… – повторяю я, осмысливая услышанное.

– Он понял это, поскольку ты предложила мне заняться бегом, и я согласился. Понял по тому происшествию в Нью-Йорке. Понял, поскольку я всегда спрашивал, идешь ли ты с нами.

Макс облизывает губы, и мой взгляд скользит к его рту.

– Поэтому я тогда не особо обращал внимание на то, чем занят Калеб, прости. Я не могу ответить на твои вопросы. Я пытался сохранить дружбу с ним – понимающим, что мне нравится его девушка. Я мог отрицать это сколько угодно, но он слишком хорошо меня знал. Пытаясь скрыть от него свои чувства к тебе, я не замечал того, что происходит с ним. – Макс с силой сжимает руль, так что костяшки пальцев белеют. – Я не знаю, куда он ехал. Не знаю, с кем он общался. Не знаю, зачем он пришел в тот день на забег и почему потом ушел. – Он поворачивается ко мне и широко раскрытыми глазами всматривается в мое лицо. – Калеб отдалился от меня, но я думал, что это связано со мной. Прости.

Я смотрю на сидящего передо мной Макса. Под его карими глазами залегли тени. Темные волосы взлохмачены, словно он вновь и вновь нервно ворошил их рукой. На накачанных руках при каждом движении играют мускулы. Губы приоткрыты, взгляд скользит по моему лицу. Я пытаюсь уложить в голове его слова. Вспоминаю, как он оттолкнул меня, равнодушно обращался ко мне, как в тот последний вечер заехал за мной и в течение нескольких часов возил меня по округе.

– Макс, – произношу я.

– Я знаю, – отвечает он. – Знаю.

Вот что мы оба знаем: мы навсегда и неразрывно привязаны к Калебу. Между нами прочерчена линия, которую нельзя пересечь: у него дома, в школе, даже в этой машине. Мы сидим тут тайком, чтобы никто нас не увидел и не начались пересуды. Мне вспоминаются слова Калеба: «Я знаю». Что он знал или думал, что знает? Может, просто блефовал?

– Но он сказал это мне, – говорю я. – Мне. Не тебе.

Макс опускает голову. Он не хочет произносить того, о чем думает, того, о чем мы оба думаем. Что если Калеб видел чувства Макса ко мне, то, должно быть, видел и мои чувства к Максу. Внезапно я вижу нас со стороны – такими, какими видел нас в тот день Калеб на забеге. Мы смеялись перед тем как выстроиться на старте. Говорят, Калеб разозлился. Я вижу, как он уезжает, и дворники метут по стеклу, смывая потоки воды. Как он заезжает на мост, с которого мы втроем прыгали, на котором он обещал не дать мне утонуть, а Макс держал меня, пока я не упала. Я чувствую, как он перестал управлять машиной из-за потери сцепления с дорожным покрытием. Чувствую, как машину несет на заграждения, сила притяжения берет свое, металл скрежещет и из каждой щели течет вода…

Я ощущаю ладонь Макса на своем плече. Он окликает меня, и я слышу свое собственное оглушительное дыхание.

– Повторяю, ты ни в чем не виновата, Джесса. Это я виноват.

Я устала от чувства вины, и с меня достаточно громких фраз и слов. Как мне доверять ему, когда я столько всего узнаю о человеке, которого когда-то любила?

На стоянку въезжает машина, и я знаю: мне пора уходить. Но мой взгляд приклеился к пластиковому улыбающемуся личику на приборной панели машины Макса – фигурке с качающейся головой. Кажется, она стоит здесь вечно. Я смотрю на счастливую болтающуюся мордашку, и на меня обрушиваются воспоминания о том ужасном вечере.

Улыбающаяся мордашка

В тот день в сентябре, после забега и дождя, я была в душе, когда позвонил Макс. Я услышала звонок, входя в спальню. Затем увидела на экране его имя. Я несколько секунд держала мобильный в руке, решая, ответить на звонок или нет. После того вечера с Сатурном мы с Максом вели себя очень осторожно, не забывая о границах дозволенного. В отсутствие Калеба общались только на тренировках, где вокруг всегда были люди. В сообщениях задавали только конкретные вопросы, вроде: «Во сколько отходит на состязания автобус?» И не звонили друг другу.

Наконец я решилась и ответила:

– Алло?

– Пожалуйста, скажи мне, что Калеб с тобой, – приглушенно попросил Макс.

Я растерянно оглядела комнату. С чего это Максу нужно, чтобы Калеб был со мной? С чего такое отчаяние в голосе?

– Нет, Калеба со мной нет. – Я в замешательстве свела брови.

Макс не ответил.

– Макс? – Мы потеряли связь?

Секунда молчания, затем:

– Джесса… – полузадушенно выдавил он, и я опустилась на край постели.

– Что случилось, Макс? Что?!

В ушах бешено стучал пульс.

– Они думают, что машина Калеба свалилась с моста.

Из моих легких разом вышел весь воздух.

– Думают?

Макс нес какую-то бессмыслицу. Я недавно видела Калеба. Недавно. И потом, думать не значит знать. Можно только предполагать. Я тоже могу всякое предположить.

– Они ведь не уверены? Скорее всего, он поехал куда-то перекусить. Или заехал к кому-нибудь из друзей.

Он может быть где угодно.

– Заграждения нет, – ответил Макс. – Калеб пропал.

Я неверяще мотала головой. Этому есть другое объяснение. У Калеба моя цепочка с кулоном. Я попросила его подержать их. В последний раз я его видела у стартовой линии на забеге.

– Я сейчас за тобой заеду, – прошептал Макс.

Одевшись, я сбежала по лестнице вниз. Лихорадочно пробормотала родителям какие-то оправдания по поводу позднего отъезда и выскочила на крыльцо ждать Макса. Родители слишком растерялись для возражений. Наверное, почувствовали: на нас надвигается что-то неминуемое.

Я думала, Макс заедет за мной, чтобы я как-то помогла в поисках, чтобы мы вместе додумались, где же на самом деле может быть Калеб, и вздохнули с облегчением. Но он приехал не за этим. Вернувшись к себе, Макс увидел перед домом Калеба полицейские автомобили и столпившихся в дверях мужчин в форме. Он, не останавливаясь, проехал мимо. И так как он не знал, куда ехать, мы просто колесили по дорогам.

Спустя какое-то время я сосредоточила все свое внимание на качающейся фигурке. Она стояла на приборной панели прямо передо мной и неустанно болтала головенкой. Простая и обычная вещь. Мы катались и катались, час за часом. Пока не зазвонил лежавший в чашкодержателе мобильный. Макс припарковался, чтобы ответить на звонок, и я услышала, что ему сказали с той стороны трубки. Он крепко зажмурился. Макс возил меня с собой, чтобы мы не в одиночестве услышали убийственные слова. Поймав мой взгляд на качающейся фигурке, он сказал:

– Это его вещь, ты знала?

– Нет.

– Калеб выиграл ее в одном из торговых автоматов, которые понатыкали на тротуары. Посчитал ее нелепой безделушкой и прилепил сюда по дороге домой. Сказал, она вписывается в декор моего авто.

Я тихо рассмеялась. Мы частенько дразнили Макса из-за его машины.

– Но он был прав, – улыбнулся Макс. – Это действительно так.

Я столько времени смотрела на качающуюся игрушку, пытаясь отвлечься от мыслей о Калебе, но, оказывается, даже она была связана с ним.

Полдень вторника

После уроков я еду к Калебу домой. На звонок никто не отвечает. Машина Ив стоит на подъездной дорожке, и, подождав немного, я пробую повернуть дверную ручку. Она поддается, и дверь от мягкого нажатия со скрипом открывается.

– Есть кто дома? – спрашиваю я, и мой голос эхом отскакивает от стен. Я заглядываю в коридор. Со стен сняты картины и фотографии. С пола убраны коврики: там, где они лежали, остались квадратные пятна – дерево там темнее, чем во всем остальном коридоре. – Ив?

Школьный автобус Мии подъедет не раньше чем через час. Я ушла с последнего урока и, как и обещала Ив, приехала пораньше. Стоя на пороге, достаю мобильный и ищу в контактах номер, который внесла в него Ив. Отправляю ей сообщение: «Я здесь».

Где-то в доме – со стороны кухни – пиликает телефон. Ив нигде нет. Я снова окликаю ее. Не вижу, где ее мобильный. Но, проходя по дому, замечаю, что дверь в ее спальню закрыта. Я посылаю ей еще одно сообщение: «Входная дверь не заперта». На этот раз пиликанье раздается ближе. Оно доносится из-за закрытой двери, ведущей в гараж. Я прижимаюсь к ней ухом и слышу, как что-то передвигают по полу. И только я тянусь к дверной ручке, как на мой мобильный приходит ответ: «Поднимайся наверх. Я скоро приду».

Дверь в комнату Мии на втором этаже открыта, и пол в ней выглядит точно таким, каким я видела его в последний раз. Как будто вещи здесь застыли во времени.

Я переступаю порог комнаты, и мне открывается вид на стоящий рядом с кроватью стол. Он завален книгами, карандашами и цветными мелками. А затем глаз улавливает темно-синюю кромку, и я стремительно пересекаю комнату.

Под открытым альбомом для рисования лежит очечник Калеба. Я не собиралась искать сегодня его очки, и вот они здесь, в моей руке. Последняя частичка Калеба, которая, как мне казалось, прольет свет на то, куда он мог направляться. А очки все это время лежали тут, в комнате Мии. Мне приходится посмотреть правде в глаза. Возможно, я вижу лишь то, что хочу видеть. Возможно, Калеб никуда больше не направлялся. Возможно, его мама права, и он приехал поговорить со мной, разозлился, потерял управление над машиной и утонул. И все произошло именно так, как считают остальные.

Сверху раздаются шаги. Кто-то спускается по лестнице. Из комнаты Калеба. Я в ловушке. Если выйду в коридор и попробую сбежать по ступенькам вниз, меня увидят. Поэтому я стою столбом, надеясь, что человек продолжит спуск. Мне не везет. Звук шагов обрывается, и перед открытой дверью появляется Мия. Она смотрит на меня и очки в моих руках.

– Я просто хотела знать, где они, – обращаюсь я к ребенку просящим, умоляющим голосом. Я молча молю: «Пожалуйста, не говори ничего маме».

– Верни их на место, – отвечает Мия, подходя ближе. Ее глаза широко открыты. Я никогда не слышала, чтобы она говорила так жестко и твердо.

– Хорошо. – Я протягиваю ей очечник.

Мия выхватывает у меня из рук и крепко сжимает ладонями. Какую историю хранят для нее очки Калеба? Какую частичку брата она в них видит? Мне вдруг хочется рассказать ей, как я впервые увидела его в них и влюбилась. Хочется, держа очки в руке, поделиться с ней и своей историей.

– Он не может читать без них, – шепчет Мия.

Я открываю рот, но не издаю ни звука. Слова застревают в горле. Присев перед девочкой на корточки, я киваю и судорожно пытаюсь подобрать успокаивающие слова, какие бы сказал на моем месте кто-то другой.

– Ты можешь оставить их себе. – Только это приходит мне в голову.

Мия быстро качает головой.

– Они не твои. – Она вызывающе вздергивает подбородок: посмею ли я ей перечить? Затем шагает в сторону, освобождая выход из комнаты, и я понимаю, что она меня выгоняет.

Я в замешательстве останавливаюсь на пороге. Почему Мия так рано вернулась из школы?

– Почему ты не в школе? – спрашиваю я.

– Заболела, – отвечает она будничным тоном. Потом пожимает плечами, словно поняв, что ее ложь никуда не годится. – Мы все равно скоро переезжаем.

Она наконец заговорила со мной! От радости я пытаюсь продолжить разговор:

– Тебе известно, куда вы едете?

Мия щурится и поджимает губы. Вспомнила, кто я и для чего тут нахожусь.

– Мама права. Ты проныра.

Я дергаюсь, как от удара. Значит, вот что она обо мне думает? Что я здесь делаю то, чего не должна?

– Я скучаю по тебе, потому и спрашиваю об этом, – объясняю я. И это чистая правда.

Но Мия стоит возле двери, намекая: мне пора уходить.

– Ты тайком пробралась в мою комнату, – говорит она.

– Я из коридора увидела очки. Я искала их.

– Они не твои, Джесса, – повторяет Мия.

Она переводит взгляд на окно, а я произношу вслух то, о чем молила ее молча:

– Пожалуйста, не говори ничего маме.

Старые кроссовки

Меня все еще колотит после разговора с Мией. Я ошеломлена ее словами и ее мыслями обо мне. Чем еще мне заниматься в комнате Калеба, кроме сбора его вещей? Меня ведь для этого и пригласили. Меня попросила об этом Ив. Уже многое разобрано. Осталось постельное белье, компьютер, рюкзак, всякие мелочи. Но полки очищены, ящики стола пусты, одежда упакована, стены голы. Я не могу заставить себя заняться кроватью. Душа противится. Слишком неприятно будет видеть его постель без белья. Это все равно что поставить точку: Калеб сюда больше никогда не вернется.

Вместо этого я переключаюсь на шкаф. Одежду я уже убрала, но пока не трогала обувь, обувные коробки и верхние полки. Почти вся обувь выстроена парами, и я ее так парами и складываю в большую коричневую коробку. Здесь есть бутсы, зимние ботинки, шлепки и кроссовки – все их я видела на Калебе. А потом, в правом углу шкафа, я нахожу завязанный сверху магазинный пакет.

Я разрываю его и тут же понимаю, зачем он понадобился Калебу. В пакете песок и пахнущие океаном старые кроссовки. Я представляю идущего по пляжу Калеба, из-под кроссовок которого летит песок. Жаркий воздух, разгоряченную кожу, ослепительный блеск отражающегося от воды солнца.

* * *

Моя тренировка должна была проходить на пляже. Я ненавидела это: взметающийся песок, уходящая из-под ног земля, бег в тягучем замедленном темпе – как во сне. Калеб приобщил меня к походам, а я его – к забегам. Бег на пляже входил в мою летнюю тренировку, но я страшно не любила заниматься им в одиночку. Мне не нравилось спозаранку находиться одной на пляже, когда все еще спят. Чудилось, что в любой момент поднимется цунами, меня смоет гигантской волной и никто об этом не узнает.

– Ну пожалуйста, Хейли, – умоляла я подругу в середине июля.

Мы сидели группкой на пляжных полотенцах, плечом к плечу.

– Ни за что. Ненавижу бегать по песку.

– Тогда в сентябре тебе придется несладко.

– И ладно. Зато я вдоволь наслажусь летом.

Хейли по природе быстрее меня и не нуждается в усиленных и постоянных тренировках, чтобы рвануть со стартовой линии и за четверть часа покрыть больше трех миль. Она запросто преображается из «хрупкой девушки в платье» в «девушку, которая задаст тебе жару». Для этого ей нужна лишь минута – надеть беговые кроссовки.

– Давай пробежимся с ней за компанию, – предложил Макс Калебу, пока я шарила в сумке в поисках солнцезащитного крема.

Калеб поморщился, но тут увидел мое озарившееся надеждой лицо. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», – беззвучно молила я, наклонившись к нему. Я уже готова была просить об одолжении брата, а мне этого очень не хотелось.

– Хорошо, – согласился Калеб. – Но завтра я вас обставлю.

Я закатила глаза и сказала обоим:

– Наденьте старые кроссы.

– Я думал, по пляжу бегают босиком, – удивился Макс.

– Тебе точно не захочется бежать босиком пять миль.

Макс поджал губы.

– Уже жалею о своем решении.

* * *

До того дня я понятия не имела, насколько Калеб стремителен. Я видела, как он играет в лакросс и как бегает на тренировках, но не знала, выдержит ли он долгую дистанцию по песку. Мы сидели на ведущих к пляжу потертых деревянных ступенях. Макс перешнуровывал кроссовки.

– Итак… – Я сощурилась на ярком солнечном свете. – Мы бежим до розового отеля. – Он был прекрасным ориентиром, поэтому я выбрала его конечным местом нашего назначения. – Затем поворачиваем и бежим обратно.

Калеб кивнул.

Макс облокотился на шершавый поручень и устремил взгляд на берег.

– Проигравший поет на углу улицы государственный гимн, – ухмыльнулся Калеб.

– Боже, – проворчала я, – что вы оба прицепились к этому гимну?

Любое пари всегда заключало в себе какую-то вариацию государственного гимна. Калеб спел его посреди урока, Макс на спортивном банкете (пока его не заткнул директор). Калеб затянул его в поезде по дороге в город, но гимн подхватил весь вагон, так что этот раз не считается.

Калеб пожал плечами.

– Готовы? – спросил он.

Вместо ответа я побежала, и Калеб тоже понесся вперед – песок из-под его кроссовок полетел в меня.

– Черт! – ругнулся Макс и бросился нас догонять.

Макс в бейсболе шорт-стоп[4]. Он отлично бегает на короткие дистанции. Но я решила, что оба парня выдохнутся и спекутся за первую сотню метров, и собиралась обогнать их на первой миле. Вот только мне это не удалось. Макса я догнала на полпути к розовому отелю, но Калеб все удалялся и удалялся от нас. И даже, повернув у отеля назад, без потери скорости сделал петлю вокруг меня и Макса.

– Джесса, – позвал он, проносясь мимо, – не вздумай проиграть Максу, а то будешь распевать во все горло на стоянке «Усеянное звездами знамя»! [5]

– Чего?! – возопила я.

Я думала, пари касается только их двоих. Прибавив жару, я оторвалась от Макса, но в самом конце он меня нагнал. Он выбился из сил и тяжело дышал, однако его беговые шаги были почти вдвое больше моих. Я чувствовала, Макс победит. Прикрыв глаза, я представила, что это не тренировка, а состязание. Что под ногами твердая земля, а не песок. Что бегущий рядом человек – мой соперник, и я выносливей его, я дольше и усерднее тренировалась, и у меня есть еще порох в пороховницах. Я снова поравнялась с Максом, а на последних метрах рванула что есть мочи и все-таки его обошла.

Я рухнула на песок перед сидящим на ступеньках Калебом. Он улыбался. После долгой пробежки у него лишь слегка сбилось дыхание. Макс застонал. Его ноги заплетались, и он шмякнулся на песок.

– Я позволил тебе выиграть, – заявил он, распластавшись на спине возле нас. Его грудь тяжело вздымалась.

– Так я тебе и поверила, ага, – отозвалась я, поддав кроссовкой и обсыпав его ноги песком.

Макс сел на колени. Скинул кроссовки и футболку.

– Пойду-ка я… – Он не договорил, направившись к кромке воды. Вошел в воду по бедра, затем повернулся лицом к нам и подставил спину под большую волну. Покачнулся под ее ударом, упал и позволил волне вынести его на берег.

– Боже, Макс, ты похож на выбросившегося на берег кита! – крикнула я.

Обернувшись к Калебу, поймала на себе его внимательный взгляд.

– Идешь? – спросил он, сменив серьезность на улыбку.

Я кивнула на кроссовки Макса.

– Кто-то должен их охранять.

– Чушь какая, – рассмеялся Калеб. Перекинул меня через плечо и побежал к океану.

– Нет, нет, нет, нет! – орала я, молотя по его спине кулаками. – Подожди! Дай мне хотя бы кроссовки снять. Они дорогие.

Калеб опустил меня на песок, и я шагнула назад, чтобы разуться.

– Ты свои тоже сними, – сказала я ему, но он лишь с улыбкой смотрел на меня.

Резко повернувшись, я рванула от Калеба по пляжу, но он был к этому готов и поймал меня в три прыжка. Я взвизгнула, когда он снова закинул меня на плечо.

Калеб забежал в воду и бросил меня в нее. Та была ошеломляюще холодной и в то же время приятной. Не достав ногами дна, я запаниковала. Затем нащупала разъезжающийся под ступнями песок. Мы оказались глубже, чем я ожидала, и я машинально погребла к берегу.

– Ненавижу тебя!

Калеб, хохоча, приподнял меня и вынес на берег на спине, как за месяц до этого – из реки.

– Я же говорил, Джесса: не дам тебе утонуть.

На пляже он снял мокрые, облепленные песком кроссовки. Перевернул и вылил из них воду.

– Говорила же тебе, Калеб, – передразнила я его. – Сними кроссовки.

Макс лежал на песке, греясь на солнышке. На берегу появились другие бегуны.

– Пожалуйста, скажите мне, что вы взяли с собой воду, – взмолился он. – Пожалуйста! Я к такому был не готов. Кажется, я помираю.

Макс лежал без рубашки, и пробегающая мимо девушка впилась в него взглядом. Он с усмешкой вскинул руку, и я хлопнула его по ладони, чтобы он ее опустил.

– Напитки в машине, развратник.

В машине Калеб открыл багажник, и парни взяли из моего кулера по изотоническому напитку.

– Ребята, вам надо заняться бегом по пересеченной местности. Вместе со мной. Ты, Калеб, просто молниеносен. И благодаря бегу вы оба останетесь в хорошей физической форме.

– Ты не сказала, что я тоже молниеносен, – заметил Макс.

– Я сказала, что ты останешься в хорошей физической форме, – широко улыбнулась я. – Соглашайтесь. Это прикольно.

– Наш забег не был прикольным, – проворчал Макс.

– Уверяю тебя, чуть позже ты будешь чувствовать себя потрясно.

– Почему-то я в этом сомневаюсь.

– Вы оба только что без подготовки зарядили пять миль. Эта пробежка была тяжелее большинства наших тренировок. Ну соглашайся, Макс! Я видела тебя в тренажерке. Ты же хочешь поддержать форму до следующего бейсбольного сезона. Я видела тебя на беговой дорожке.

Макс уставился на меня, сделал долгий глоток и смахнул с глаз влажные волосы. Я затаила дыхание в ожидании его ответа.

– Ладно, – сказал он. – Согласен.

Мы повернулись к Калебу, который не сводил взгляда с Макса. Посмотрев на меня, Калеб глубоко вздохнул и ответил:

– Прости, Джесса. Это не для меня.

Потом он снова перевел взгляд на Макса. Последовало неловкое молчание. Меня охватило странное и непонятное чувство. Подумалось: что происходит?

– Вперед, Макс, – наконец прервал молчание Калеб. – Мы уже тебя заждались.

Макс отдал ему бутылку с водой и забрался на капот машины. Потом залез на крышу, раскинул в стороны руки и громогласно запел: «Скажи, видишь ли ты…»[6]

* * *

Кроссовки безнадежно испорчены водой и песком. Мне жаль выбрасывать их, но кто их теперь такие наденет? Я предупреждала Калеба. Просила его снять их. Но в этом весь Калеб: не любил, когда ему указывали, что делать. Даже если советы давала я.

Подписанные обувные коробки

На верхней полке стоит целая башня из обувных коробок. Черно-оранжевых, с миниатюрными изображениями бутсов, кроссовок, ботинок. Под размер ноги Калеба. Помню, как в середине прошлого учебного года Мия сказала брату в кухне:

– Мне нужна коробка для диорамы.

– Возьми ее из башни.

Мия испуганно вытаращила глаза и замотала головой. Калеб ухмыльнулся.

– Там не водится монстров.

– Но я слышу их, – ответила Мия.

Калеб устало вздохнул, а секунду спустя взлетел по лестнице наверх и вернулся с пустой обувной коробкой.

– У тебя есть башня из коробок? – спросила я.

– Есть. Сначала я держал в коробках обувь, потом стал оставлять коробки для всяких проектов и вещей. Оглянуться не успел, а у меня уже целая башня из коробок в шкафу.

– Обычно такая история с кошками приключается. Заводишь одну, вторую, третью…

* * *

Первые несколько коробок пустые, какими я их и помню. Но потом я слышу, как что-то бряцает в одной из нижних коробок. Я достаю ее и открываю. Она доверху забита деталями из конструктора лего. Я улыбаюсь, представляя себе маленького Калеба, сидящего в этой комнате на ковре и строящего городок или космический корабль. Некоторые детали все еще соединены: какие-то полубашни и полуроботы – не разобрать.

Я вдруг замечаю на коробке букву «Л». Другие коробки тоже подписаны. Я достаю и открываю их одну задругой. В них лежат старые статуэтки, коллекционные предметы, бейсбольные карточки. Коробки подписаны маркером, одной буквой. «Л» – лего, «Б» – бейсбольные карточки, «Ф»… Фигурки? Это статуэтки людей в движении. Среди них игрушечные фигурки солдатиков.

Я слышу, как Ив возвращается в дом и Мия разговаривает с ней внизу. Надеюсь, она не расскажет про то, что обнаружила меня в своей комнате. Затаив дыхание, жду шаги на лестнице, но голоса смолкают, и дом вновь погружается в тишину. Почти в самом низу стоит коробка с буквой «О». Она перетянута резинкой, и на секунду меня охватывает страх: вот они – вещи, связанные с бывшей или новой девушкой, которые Калеб от меня скрывал. Но первое, что я вижу, открыв коробку – фотографию мальчика и мужчины. В руках у них удочки. Они стоят по колено в реке. Я машинально переворачиваю снимок. На оборотной стороне сделана еле различимая карандашная подпись: «Делавэр-Уотер-Гэп»?

На снимке отец Калеба. Сейчас, по прошествии времени, это легко заметить. В глаза сразу бросается сходство между повзрослевшим Калебом и его отцом – таким, каким тот был десять лет назад. Фотографии разделяет где-то пятнадцать лет, но Калеб вырос за это время, а его отец на снимке за эти же годы не изменился. Они словно встретились посередине. У Калеба такое же телосложение, как у отца. Такие же волосы. Я и сама поняла, что он пошел в папу. Ив темноволосая и хрупкая, с зелеными глазами и бледной кожей, как и Мия.

Деталей на снимке не разобрать. Но я представляю, как мужчина с фото поворачивается лицом к камере, и вижу, каким бы Калеб стал постарше – каким я его никогда не увижу, но каким он однажды существовал в другой жизни. Мне приходит мысль: возможно, именно для этого мы пошли в поход? По следам отцовской жизни? По местам, которые они когда-то посещали вдвоем?

Я убираю фотографию посмотреть, что под ней, и нахожу еще несколько снимков. На всех Калеб с отцом. И ни на одном нет Ив. На оборотной стороне фотографий написаны года (после каждой даты стоит вопросительный знак) и слова «дом», «задний двор», «лето», «зима». На одном фото Калеб с отцом моют старый черный автомобиль. За ними – угол дома, дальше – деревья. Не тот ли это дом, возле которого мы останавливались по дороге на игру Джулиана и Макса? В руках у маленького Калеба на снимке шланг, у его папы – губка. Они оба в плавках. Калеб направил шланг на отца, и тот, смеясь, загородился рукой.

Я закрываю коробку крышкой. У меня дрожат пальцы. Я собираюсь поступить, как Калеб. Собрать в коробку оставленное им, чтобы рассказать историю о любимом мной человеке. И эта коробка однажды тоже окажется в шкафу.

Не знаю, что делать с найденным. Если фотографии когда-то принадлежали Ив, то Калеб забрал их у нее по какой-то причине. Он пытался что-то выяснить – то, о чем мама бы ему не рассказала. Если бы он спросил: «Где был сделан этот снимок?», она бы, естественно, ответила ему. Но разговор об отце был запретной темой. Интересно, не развелись ли его родители до несчастного случая? Мне этого никогда не узнать. Я не сую нос в дела, которые мне все равно не понять, и не хотела наводить Калеба на размышления о прошлом. Все, что мне известно: отец Калеба погиб в автокатастрофе, когда Калебу было пять лет, через несколько лет его мама встретила Шона и вышла за него замуж. Мия родилась, когда Калебу исполнилось девять, и их семья переехала сюда прямо перед тем, как он пошел в среднюю школу. Это я знала о Калебе еще до нашей встречи. А потом позволяла ему показывать мне то, что он хотел показать, и видела только то, что хотела видеть.

Я мысленно собираю собственную коробку, подписанную буквой «К» – Калеб. Сначала – мои с ним фотографии. Затем – ракушка. А теперь я держу в руках снимки, буквально взывающие к тому, что им место рядом с моими фотографиями. Я закрываю коробку и засовываю ее под кровать. Дождусь подходящего момента, когда Ив уйдет из дома или будет чем-то занята, и унесу их к себе домой. Прислушиваюсь: не течет ли за стенами вода? Но слышу лишь тишину и тиканье дедушкиных часов.

Фонарик

Поднявшись, тянусь к верхней полке шкафа. Ощупываю ее, проверяя, не оставила ли чего. Там лежат галстуки на любой вкус и цвет, щитки на голени – возможно, футбольные, хотя не припомню, чтобы Калеб играл в футбол. Какой-то предмет, попав под руку, откатывается в сторону. Нащупав его снова, обхватываю пальцами что-то резиновое.

Я достаю черно-красный фонарик с выключателем на основании. Пробежавшись по нему пальцами, щелкаю выключателем и свечу фонариком в углы комнаты. И тут же ощущаю Калеба позади себя, слышу его шепот, чувствую прохладу вечернего воздуха. «Выключи его», – просит Калеб. Это произошло где-то в середине марта. Калеб поругался с Шоном, и тот запретил ему покидать дом. Но Калеб заявил, что Шон не имеет права на подобные запреты.

– Ты мне не отец, – сказал он.

Мы вернулись из школы и, бросив ключи на столик в прихожей, почти дошли до лестницы, когда из кухни вышел Шон. Калеб не ожидал увидеть его дома. А Шон, похоже, не ожидал увидеть нас.

– Ты вроде должен заниматься в библиотеке, – приподнял бровь Шон.

– А ты вроде должен быть на работе, – отозвался в тон ему Калеб.

– Ясное дело. Значит, вот чем ты занимаешься? Говоришь нам, что занят, чтобы мы отвезли Мию к няням, а сам приводишь сюда свою девчонку? Ты лжешь нам и Мие, чтобы покувыркаться тут с ней?

Я вздрогнула и напряглась, готовая дать отпор.

– Эй!

Однако меня опередил Калеб, шагнув вперед.

– Мы вернулись за учебниками, Шон.

– Ну да, конечно.

Он прошел мимо Калеба, задев его плечом, и схватил со стола ключи от его машины.

– Почему ты не на работе, Шон? – спросил Калеб, не собираясь отступать.

– Уходи, – велел мне Шон через плечо Калеба.

Но мне некуда было идти. Я приехала сюда на машине Калеба. Мелькнула мысль пойти к Максу. Постучать в его дверь и сказать: «Меня выкинул из дома отчим Калеба». Затем мелькнула мысль позвонить Джулиану или родителям.

Происходило что-то странное. Было непонятно, Шон застукал Калеба или Калеб застукал Шона, но ни один из них не желал отступать. А потом, прежде чем кто-либо успел принять какое-то решение, свет замигал и погас. Остановилась стиральная машина – я даже не осознавала, что она работает, пока она не затихла. Шон нахмурился и несколько раз щелкнул по выключателю на стене.

– Серьезно? – Калеб впился взглядом в Шона, и мне вспомнился ноябрьский вечер, когда тут отрубили электричество за неуплату счетов.

– Очередной скачок напряжения в сети, – скорее агрессивно, чем оправдательно сказал Шон.

– Этот дом разваливается на части, – вздохнул Калеб. Достал из кухонного ящика фонарик и открыл гаражную дверь.

Я последовала за ним в темноту.

– Куда ты деваешь деньги, Шон? Вот правда, куда? – крикнул Калеб Шону из гаража.

За мной со стуком захлопнулась дверь, повернулся замок.

– Смотри под ноги, – предупредил Калеб.

Две деревянные ступени вниз, и я ступила на бетонный пол. В этом гараже не держали машин. Его использовали в качестве склада. Тут пахло раствором для удаления краски, бензином и деревянной стружкой. Калеб зажег фонарик, прошел к электрощитку, одним плавным движением – словно делал это сотни раз – вернул в нужное положение выключатели, и электричество включилось. Бросив взгляд на дверь, ведущую в дом, Калеб открыл гаражную дверь.

– Идем отсюда, – сказал он.

Мы отправились к Максу и просидели у него до самого ужина. Его мама заказала нам пиццу. Макс не спрашивал, чего это мы вдруг к нему заглянули, а Калеб не стал ничего объяснять. Дважды звонили мои родители: один раз – узнать, буду ли я с ними ужинать (нет), второй раз – спросить, в библиотеке ли я сижу до сих пор. Я ужасно не люблю обманывать родителей. И не умею это делать.

– Попрошу Джулиана заехать за мной, – пробормотала я.

Буду его должницей, что ж поделать. Придется отбрехиваться от родителей, но брат меня точно не сдаст.

– Нет, – возразил Калеб. – Я сам тебя отвезу.

Я подумала о Шоне, торчавшем в доме с ключами от его машины. Но так как Калеб не хотел обсуждать это в присутствии Макса, согласилась. Калеб отдал мне фонарик, и мы прошли по двору Макса, освещая им себе путь.

– Выключи его, – попросил Калеб, когда мы подошли к калитке.

Его двор мы пересекли в темноте. Под ногами похрустывала покрытая инеем трава – ранней весной еще выпадал снежок. У задней двери в дом мы услышали приглушенные стенами голоса родителей Калеба. Они ругались.

– Наверное, из-за меня, – прошептал Калеб. – Не двигайся.

Он взял у меня фонарик и посветил им в окно на втором этаже. Затем выключил его и повторил это же действие. Вскоре в окне появилось личико Мии. Калеб изобразил ей руками: «Открой окно!»

– Мия, мне нужны запасные ключи, – сказал он сестре. – Они в маминой сумочке.

Мы молча ждали в темноте возвращения Мии. Она вытянула вперед маленькую ладошку и уронила ключи стоявшему внизу брату. Калеб направил луч фонарика себе в лицо, чтобы Мия увидела его улыбку – жутковатую в свете фонарика, – одними губами произнес «Спасибо!», схватил меня за руку и повел прочь.

* * *

Он вернулся домой тайком? Оставил фонарик себе, чтобы не шуметь на кухне?

Я спросила Калеба на следующий день, что было у него дома.

– Ничего, Джесса, – ответил он. – Ничего не было.

Потайная дверь

Я освещаю фонариком углы шкафа: ничего не пропустила? В углу стоит деревянная полка, забитая старыми учебниками с потрескавшимися корешками. Похоже, со шкафом я почти закончила.

Вытащив книги, складываю их стопкой посреди комнаты. Положу в коробку со школьными принадлежностями. Ив отдаст ее даром. Калебу бы это пришлось по душе. Он не понимал, зачем нам приходится каждый год покупать себе новые учебники. Почему они не могут быть собственностью школы и использоваться из года в год? Вместо этого мы приобретали новье или шли на школьную книжную распродажу на цокольном этаже, где покупали друг у друга подержанные книги со скидкой.

Однако тут все учебники с прошлого года: физика, тригонометрия, испанский язык (третий уровень). А где остальные? С этого года? Они должны быть здесь же или в его школьном шкафчике, но тот пуст. Не помню, чтобы видела учебники у него в машине, или рюкзаке, или на его столе. Меня это напрягает. Я вообще их не видела.

* * *

Я спустилась на цокольный этаж в первый же учебный день после занятий. Искала Калеба, но нашла только Макса. Я спросила его, где Калеб, и Макс пожал плечами. Он нес стопку книг.

– Если ему будет нужно, мы оба можем заниматься по этим учебникам, – сказал он. – Или он может купить себе новые.

Переживая, что Калеб просто забыл об этом и потом расстроится, я отослала ему сообщение: «Тебе купить учебники? Если да, то напиши, какие нужны».

Калеб мне так на него и не ответил, и я добавила его к списку тех звонков и сообщений, которые словно канули в бездну. Я спросила его об этом, когда он подвозил меня с тренировки домой.

– Что? – не сразу понял Калеб, о чем я. – О, я об этом уже позаботился.

Ох уж эти его расплывчатые ответы. Как мало он на самом деле мне рассказывал.

* * *

Встав на цыпочки, пытаюсь разглядеть, не осталось ли еще чего на верхней полке, но ничего не вижу. Додумываюсь использовать в качестве подставки пустую книжную полку. Однако, перевернув ее, обнаруживаю то, что она прикрывала. Дверь. Невысокую потайную дверь. Я вытаскиваю книжную полку из шкафа, и сама залезаю в него. Дверь доходит мне до груди. Приходится присесть на корточки, чтобы заглянуть в помещение за ней.

У Хейли в доме почти весь третий этаж состоит из гостевых комнат, и везде есть подобные маленькие двери, ведущие в незаконченные помещения, на чердак, в кладовки. Несколько лет назад ее папа повесил на них снаружи замки, после того как брат Хейли, играя летом в прятки, так хорошо спрятался за одной из них на чердаке, что его нашли обезвоженным и в полуобморочном состоянии от духоты и жары.

Я открываю потайную дверь в шкафу Калеба, и меня обдает холодом. Дверь ведет на чердак. Внутри слышен вой гуляющего на улице ветра. Стены облеплены розовым пенистым материалом. Света нет. Я провожу рукой по стене у входа, но выключателя не нахожу. А Калеб ведь оставил фонарик прямо возле двери. До него можно было рукой дотянуться. Я вылезаю из шкафа в комнату достаю из коробки фонарик и возвращаюсь в шкаф. Сажусь на четвереньки у двери и направляю луч света в темноту. Другой рукой придерживаю дверь, готовая в любую секунду ее захлопнуть, – не знаю, почему. Чего я боюсь? Возможно, какую-нибудь приютившуюся здесь живность.

Пол чердака состоит из балочного перекрытия и фанеры. Наверное, мне не стоит ступать на фанеру. Кто знает, выдержит ли она меня. В любом случае, этим помещением не собирались пользоваться. Здесь нет ни отделки, ни твердого покрытия над балками.

За обшивкой дома завывает ветер, наверху что-то дребезжит. Я резко направляю туда фонарик и вытаращиваюсь на одинокую вешалку, покачивающуюся на крючке. Ветер затихает, и она замедляет свое покачивание, но я уже прошмыгнула на чердак и ползу к ней, балансируя на деревянных балках. Добравшись до вешалки, встаю на ноги и останавливаю ее, зажав рукой. Она похожа на остальные вешалки из шкафа Калеба. Металлическая, но потолще тех, на которых нам возвращают вещи из химчистки.

Что она здесь делает? Медленно разворачиваясь, обвожу лучом фонарика остальное пространство. Стены покрыты розовым изолирующим материалом. В местах, где скошенная крыша соединяется с полом, пробиваются полоски дневного света. Пахнет затхлостью, деревом и фиброй. Балки покрыты толстым слоем пыли и строительным мусором.

Луч фонарика вдруг выхватывает гладкую и чистую поверхность. Деревянную балку под вешалкой. На ней нет пыли, и она глаже остальных. Ее словно вычистили всю, до самой двери в шкаф Калеба. Возможно, по ней что-то тащили. И тут я слышу голоса. Они раздаются прямо подо мной, отчетливые и не приглушенные ни коврами, ни гипсокартоном. Мия разговаривает со своей мамой. Привычно повышая и понижая интонации. Я замираю, осознав, что если я могу их слышать, то и они могут слышать меня.

– Мы не можем просто взять и уехать… – говорит Мия.

– Я же сказала тебе, милая, – прерывает ее Ив, – он ушел. И не вернется. Мы не можем себе позволить остаться здесь.

Они говорят о Шоне. Сначала ушел отец Мии, прихватив приличную сумму из скопленных ими денег. Потом погиб ее брат. Летом Ив велела Шону покинуть их дом, что он и сделал. Калеб с Шоном все чаще ругались, сталкивались лбами и напирали друг на друга. Я думала, напряжение спадет, когда Шон наконец-то ушел. Но как бы не так. Оно продолжало висеть в воздухе, не находя выхода. Не винила ли Ив в душе Калеба? Не затаила ли на него обиду за то, что ей пришлось принять чью-то сторону и окончательно разрушить раскалывающуюся семью? Зная ее, могу предположить, что она в открытую обвиняла сына, не делая из своей обиды тайны.

– Это несправедливо, – плаксиво ноет Мия. Такие вопли прощаются только детям.

– Конечно, – соглашается Ив. – Но такова жизнь. И сейчас ты должна принять решение. Вот твоя сумка. Положи в нее то, что хочешь сохранить. Остальное нам придется продать.

Я припадаю к балке, так как голоса становятся тише – должно быть, Ив с Мией перешли в другой конец комнаты. Чутко прислушиваясь, улавливаю что-то краем глаза. Какой-то блестящий предмет упал между балками и застрял в теплоизоляционном материале.

Я осторожно расколупливаю стекловолокно, чтобы частички стекла не впились в кожу, и когда понимаю, что за предмет в нем застрял, волоски на руках встают дыбом. Это ключ от дома. И висит он на знакомом мне брелоке, который я подарила Калебу на Рождество, с подписью его любимого игрока. У меня дрожат пальцы. Не понимаю. Не понимаю, почему ключ лежит здесь, на чердаке, под вешалкой.

Не понимаю, как он сюда попал. Почему Калеб не взял его с собой? Сидя на корточках на чердаке, снова прокручиваю в голове тот день. Калеб бросил одежду на пол. Переоделся. Ушел… Погруженная в свои мысли, я слишком поздно слышу поднимающиеся по лестнице шаги. Мне остается только укрыться на чердаке. Я закрываю ведущую на него дверь и съеживаюсь в уголке.

Со скрипом открывается дверь в комнату Калеба. Кто-то ходит по ней. Молча. Моя сумочка лежит в изножье кровати. Я чертыхаюсь про себя. Затем шаги направляются к шкафу, прямо ко мне. Дверь распахивается, и на чердак просовывает голову Мия. Ее губы приоткрыты, глаза повлажнели от слез. Я включаю фонарик, и бледное личико Мии расстроенно вытягивается. Она садится на пятки.

– Это ты, – вздыхает она.

Кого, интересно, она ожидала здесь увидеть? О, понятно. У нее в руках очки. Она намеревалась вернуть их Калебу. Я выползаю к ней в шкаф.

– А кого ты ожидала увидеть, Мия?

Девочка качает головой и, икнув, задерживает дыхание, словно пытается не расплакаться.

– Я слышала его шаги, – отвечает она.

– Это я тут ходила.

Мы сидим в пустом шкафу Калеба, и Мия позволяет мне себя обнять. Она несколько месяцев меня к себе не подпускала. От радости я боюсь лишний раз шелохнуться.

– Нет, – возражает Мия. – До этого.

Меня мороз по коже пробирает. Такое ощущение, что за спиной стоит призрак.

– Я вынимала из шкафа вещи, – говорю я и Мие, и себе. Наверное, она слышала, как я копалась в шкафу.

Она смотрит на меня так, будто я ничего не понимаю.

– Когда он был здесь, я иногда слышала ночью его шаги. Думала, это монстр. Но Калеб сказал, что это он. Его шкаф как раз над моей комнатой. Я об этом не знала. – Она указывает на открытую дверь, на холод во тьме.

Я глажу ее по волосам. Пусть выговорится. Пусть вспоминает.

– Но я слышала его шаги и после приезда полиции, – шепчет Мия.

Моя ладонь застывает. Воздух вокруг застывает. Кто-то рылся в вещах Калеба? Возможно, поэтому в ящике его стола беспорядок и все не на своих местах.

– Это могли быть полицейские. Или твоя мама.

Но ключ. Вешалка. У меня спирает дыхание. Нельзя дать разрастись болезненной надежде, которая идет вразрез со всей известной мне информацией.

– Он был здесь, Джесса. Несколькими днями позже. Я слышала его ночью, когда мама легла спать.

– Ты видела его? – спрашиваю я.

Это прямо настоящая история про привидение, и я позволяю Мие делиться ею со мной. А сама жадно слушаю ее и задаю наводящие вопросы, желая поверить в эту историю. Мия игнорирует мой вопрос, словно чувствуя: честный ответ разрушит историю, и Калеб вновь испарится.

– Я думала, он ищет свои очки. Он вернется за ними. Обязательно.

– Ты рассказала об этом маме?

Мия, кивнув, понижает голос:

– Но она запретила мне рассказывать об этом тебе. Запретила мне с тобой разговаривать.

Я отвожу назад ее темные волосы, и она обнимает меня, забравшись ко мне на колени. И на мгновение я ощущаю то, что чувствовал Калеб. Ощущает ли то же самое Мия? Что я сейчас заполняю растущую пропасть, возле которой мы обе отчаянно заламываем руки.

– Мия, – тихо говорю я ей на ушко. – А когда точно ты слышала здесь чьи-то шаги?

Вечер вторника

Мия думает, это случилось через два дня после приезда полицейских, но она не уверена. Она все повторяет и повторяет это. Однако ее уверенности хватило на то, чтобы подняться сюда и залезть в шкаф в надежде там кого-то найти. На чердаке была вешалка. Гладкая балка. Ключ от дома. Слова Мии становятся для меня спасательным плотом. Они являются конкретным фактом и имеют вес. Даже если девочка солгала, я все равно цепляюсь за них.

Она слышала шаги на чердаке через два дня после того, как Калеба унесло в океан. Когда полиция еще прочесывала реку. Когда школу еще будоражили волны потрясения и ни один слух не обходился без моего имени. Когда взгляды, обращенные на меня, были не безразличными, а цепкими и колкими. Но. Его ключ здесь. Его ключ. Может, Мия ничего и не слышала. Может, она это нафантазировала. А может, слышала, но это был не Калеб, а кто-то другой. Однако Калеб вылезал на чердак, поскольку обронил здесь ключ.

Я представляю, как он снимает что-то с вешалки. Потом тащит что-то по балке. Роняет ключ и не замечает этого. Слишком много непоняток: деньги, которые он предположительно взял у Макса и которые мы не нашли, неиспользованный автобусный билет, история, рассказанная мне Террансом Билсоном об искавшем Калеба в университете человеке. Калеб словно вел двойную жизнь и тщательно от нас это скрывал.

Я снова вернулась к тому, с чего начала, к самому первому дню своих изысканий. Такое ощущение, будто я бегаю на одном месте. Куда же ты направлялся, Калеб? И для чего?

* * *

Ко времени ухода из дома Калеба – я подхватываю с кровати сумочку, провожаю Мию в ее комнату и спускаюсь по лестнице вниз – чувство смятения сменяется злостью. Я злюсь на Калеба и на себя. Если честно, все это очень в его духе. Вот просто от и до. Все, что даже сейчас привязывает меня к его комнате.

Калеб с самого начала привлек меня своими секретами – тем, чем делился со мной помаленьку, частями. Он внушил мне, что я все больше сближаюсь с ним, все лучше понимаю его. Но теперь я осознаю: во многом он признался мне вынужденно. Впервые я услышала упоминание о его отце только через три месяца после нашего знакомства, и то Калеб рассказал мне о нем, поскольку ему пришлось объяснять денежную ситуацию в семье. А о его бывшей девушке я узнала лишь благодаря случаю.

Я верила, что достойна не только его привязанности, но и доверия. Но я неверно истолковывала знаки. Калеб делился со мной сокровенным по необходимости, под влиянием, отвечая на вопросы, от которых нельзя уклониться. Всегда оставалось что-то скрытое под поверхностью, до чего я не могла дотянуться. Своей таинственностью Калеб держал меня на крючке. И секреты вроде «На дух не выношу новую девицу Макса» он выдавал лишь для того, чтобы скрыть более потаенные.

Меня многое притягивало в Калебе и многое хотелось разгадать. Его взгляд из-под полуопущенных век. Его несхожесть с матерью и черты внешности и характера, унаследованные от отца, которого он когда-то знал, но которого я никогда не видела даже на фотографиях. История шрамов на его теле: внизу живота – от аппендицита, под коленной чашечкой – от падения на лыжах, между большим и указательным пальцами – от кухонного ножа.

Калеб так никогда и не открылся мне полностью. Держал коробку с фотографиями, спрятанную сейчас под кроватью, для себя и только себя. Я же отдала ему все. С братом жила, как его тень, и точно так же повела себя с бывшим парнем. Была для него открытой книгой, делилась всем и вся. Кем хочу быть (педиатром), где хочу жить (там, где круглый год тепло), что хочу делать (вступить в организацию «Врачи без границ», повидать весь мир). Чем отвечал мне на это Калеб? Тем, что он хочет быть счастливым и жить здесь, со мной. На последний вопрос он ответил улыбкой, от которой у меня захватило дух.

Калеб показал мне старый дом, где родился, рассказал об отце и счете в банке. Я решила, что он открывается мне. Что он тоже отдает мне всего себя. И с чем я в итоге осталась? С осколками нашей жизни, фрагментами, не вписывающимися в тот образ Калеба, которого, по моему мнению, я знала.

* * *

Домой я еду на автопилоте. Меня лихорадит. Я снова и снова прокручиваю в голове тот последний день: как Калеб появился на забеге; как я увидела его рядом со стартовой линией и отдала ему свою цепочку с кулоном. «Пожалуйста, подержи ее. Пожалуйста, сбереги». Зачем он пришел? Куда потом направился? Обрывками вспоминается дождь, перепрыгивающий через ступени на лестнице Калеб, мост, звонок из полиции, как мы с Максом колесили по дорогам, мгновение, когда нам принесли страшную весть.

Обломки его машины. Осколки его жизни. В чашко-держателе пиликает мобильный, и я вздрагиваю, уже привыкнув к тишине и одиночеству. Пришло сообщение от Хейли. В нем указаны время и место: «Пиццерия на Южной авеню. Шесть часов. Будь там!» Подруга выбрала нейтральную территорию. Сделала пробный шажок перед тем, как мы снова начнем зависать друг у дружки дома. Это новое начало для нас.

Время идет. Я успею на встречу, если поеду в пиццерию прямо сейчас. Да и негде мне больше быть, не с кем говорить – лишь со своими воспоминаниями, но даже они уже кажутся ложью. Я могу поделиться своими мыслями с Хейли. Она спокойно скажет мне, что я не одна, что мне нужно перестать торчать в комнате Калеба, что я зациклилась и накрутила себя.

* * *

Однако, приехав на место, я обнаруживаю совсем не то, что ожидала. В пиццерии толпа знакомых мне людей. Это посиделки команды бегунов. Хейли машет мне рукой. Тренер ободряюще сжимает мое плечо. Я не чувствую никакой враждебности со стороны ребят. Интересно, ее придумало мое воображение или просто время притупило неприязненные чувства людей?

Жизнь продолжается, но есть вещи, которые не меняются: Хейли принимает решения, а другие им следуют. Оливер в какой-то момент достает из кармана колоду карт, Вивиан дожидается подходящего момента и подсаживается к Брэндону, Брэндон делает вид, что не замечает, но он прекрасно это видит, как и все остальные, и только команда бегунов способна умять такое количество пиццы. Я единственная выпадаю из общей картины, позабыв свою роль и реплики.

Макс тоже здесь. Сидит в кабинке с Брэндоном и Вивиан. Он каменеет на секунду, увидев меня, затем приветствует взмахом руки и слабой улыбкой. Я зеркально повторяю его приветствие, растерявшись: что я здесь делаю? Хейли освобождает мне место в кабинке напротив, и я сажусь рядом с ней. Подруга ставит передо мной бумажную тарелку, даже не прерывая беседы:

– Да пофиг, зато Брэндон отпаднее выглядит.

– Между прочим, я тоже здесь сижу, Хейли, – замечает Брэндон из соседней кабинки.

– Я знаю. – Откусив пиццы, она с улыбкой выглядывает из-за меня, чтобы посмотреть ему в глаза. – Я объясняю, почему наша команда лучше. Это же очевидно. – Только Хейли может так очаровательно болтать с набитым ртом. – Поду-у-умаешь, ты не можешь победить его в забеге. Никогда.

Брэндон со смехом бросает в нее скомканную салфетку.

– В следующем году, ребятки, – обещает Хейли.

– Жаль, меня уже не будет, чтобы вам помочь, – вставляет Макс, и все хохочут.

С того дня на пляже он не особо преуспел в беге. Нет, он ни в коем случае не медлителен, а просто крепкий середнячок, как и я. Макс зарабатывает очки для команды, но не побеждает. Он фактически играет ту же роль, что и я, только в рядах парней.

Я бегаю немного быстрее середнячков, но этого недостаточно, чтобы на меня позарился какой-нибудь университет. Мне приходится тренироваться вдвое больше Хейли, а я все равно не дотягиваю до нее. Чаще всего мне даже не хотелось, чтобы на состязания приходили родители. Казалось, они будут видеть только мои огрехи, сравнивая меня со своим вторым ребенком – одним из лучших питчеров в штате, талантливым от природы. Если мой тренер и скучает по мне, то лишь потому, что я приносила команде пятое место. Однако моя замена ненамного медлительнее меня. Мое отсутствие в команде не критично ни для кого, кроме меня самой. Если я брошу бегать (что я почти и сделала), то практически ничего не изменится.

В содовой слишком много газов, пицца слишком горячая, и я сижу на нервах, пока Хейли не кладет на мою руку ладонь.

– Ты в порядке? – спрашивает она, когда на нас никто не обращает внимания.

Все происходящее в настоящий момент кажется таким далеким и мутным, словно я смотрю на него сквозь толстый слой пластика. Хейли тускнеет. Ее голос затихает. Перед глазами ярко и четко стоят картины сегодняшнего дня: Мия в комнате Калеба, ее слова, ее воспоминания. Ей девять лет. Но это не значит, что она ошибается.

– Мама Калеба попросила меня собрать его вещи, – говорю я, объясняя этим свое поведение и состояние.

Хейли хмурится и бросает короткий взгляд на ребят напротив.

– Прекрати этим заниматься, – почти шепчет она. – Тебе это не на пользу.

Мне вспоминаются слова Хейли о том, что мать Калеба забрала вещи из его школьного шкафчика.

– Когда мама Калеба лазила в его шкафчик?

– Я же говорила тебе. На первой неделе.

– Нет, когда точно. В какой день?

Хейли быстро качает головой – то ли мои расспросы считает бесполезными, то ли не может вспомнить день недели.

– Не знаю… В тот же день, когда проходило общешкольное собрание. После него за Максом кто-то и пришел. Наверное, это была пятница. Разве это имеет какое-то значение?

Забег проходил во вторник. В этот же день Калеб съехал с моста в реку. Двумя днями позже, в четверг, Мия услышала наверху шаги брата и рассказала об этом маме. На следующий день Ив пришла в школу. Это совпадение? Мама Калеба тоже решила выяснить, что задумал ее сын?

Увидев, что я ушла в себя, Хейли снова мягко кладет ладонь на мое запястье.

– Слушай, после пиццерии несколько девчонок едут ко мне домой. Присоединишься? Тебе это поможет. Вытащит тебя из мыслей о нем.

Меня подташнивает. Одно из двух: или я переела, или недоела. Не знаю, смогу ли занять свою голову мыслями о чем-то другом.

– В следующий раз? – спрашиваю я и улыбаюсь подруге, давая понять, что я благодарна ей. И я действительно благодарна. Но мне нужно найти ответы на свои вопросы, а это никак не получится сделать в компании других девчонок, засевших в онлайн-кинотеатре. – Тебя подкинуть домой? – Подруге только в конце года исполнится восемнадцать, но ее уже дожидается автомобиль.

Она морщит нос.

– Меня подвезет Крэйг Киган.

– Крэйг? – изумляюсь я.

Хейли, откинув голову, смеется.

– Знаю, знаю. Попытка номер два прошла намного лучше первого свидания. – В их первое свидание Крэйг увлекся разговором со Стэном, вызнавая у того, какие он может достать билеты и, по сути дела, игнорируя Хейли. Подруга не из тех, кто такое прощает.

Хейли выскальзывает из кабинки, и со мной прощается идущая за ней вереница девчонок. Возле меня на секунду останавливается Вивиан.

– Мы скучали по тебе, Джесса, – говорит она.

Хейли машет мне пальцами, беззвучно произносит «пока», и я чувствую себя так, словно возвращаюсь к своей прошлой жизни, только пока еще не синхронизировалась с ней. Я почти вижу ее – свою тень рядом с Хейли, залезающую в машину вместе с нашими подружками.

* * *

Когда все уходят, я подлавливаю в коридоре Макса. Или это он подлавливает меня. Как бы то ни было, мы почти вплотную стоим друг против друга. Из общего зала доносятся приглушенные звуки.

– Мне нужно с тобой поговорить, – обращаюсь я к Максу.

Он прислоняется к противоположной стене. При ярком искусственном освещении наша кожа приобретает болезненный синеватый оттенок.

– Я говорила с Мией и… – Голос надламывается, я закрываю глаза и с трудом выдавливаю следующие слова: – Она что-то слышала. Спустя два дня. – Нет нужды уточнять, после чего. На наших календарях застыла одна и та же трагическая дата.

Макс тяжело сглатывает.

– Услышала что-то где?

– В доме Калеба есть потайная дверь на чердак, она была скрыта за книжной полкой в шкафу. Я лазила на чердак и кое-что нашла. Его ключ от дома.

Макс прищуривается.

– Он взял твои деньги, – добавляю я, умоляя его сложить разрозненные кусочки информации в ту же картинку, что и я. Услышать ту же самую историю про привидение, представить те же самые мгновения, сделать тот же самый вывод.

Поэтому я озвучиваю мысль, которую боялась озвучить, но которая не выходила из головы. Делюсь поселившейся в сердце и изводящей меня надеждой.

– Макс, а что, если он не умер? – шепчу я, прикрыв пальцами губы.

Он качает головой, прикрывает глаза.

– Не делай этого, Джесса.

– Не делать чего?

– Не трави душу. И так тяжело.

– Как я могу травить тебе душу тем, что, возможно, он жив?

Макс устремляет взгляд поверх моего плеча, на настенные лампы. Его лицо кривится, глаза влажнеют.

– Надеждой, вот как. Потому что мне очень хочется тебе поверить.

Я была девушкой Калеба, но не мне тяжелее всех. Макс был Калебу лучшим другом. Сколько лет дружбы их связывало? И теперь, когда он уже отгоревал по потерянному, я вселяю в него ничем не подкрепленную надежду.

Утро среды

Макс не пришел в школу. Я осмотрела всю автостоянку и прождала его у шкафчика. Он не появился. Звенит звонок на урок. Пора принимать решение. Я звонила ему. Дважды. Первый раз вчера вечером, после того как мы разъехались из пиццерии. Макс не ответил, и я не винила его в этом. Наверное, он не хотел снова слышать историю про призрака, которую мне рассказала Мия и за которую я отчаянно уцепилась. Но я позвонила ему и сегодня утром. Опять тишина. Тогда я отправила ему сообщение: «Я волнуюсь».

Нехорошо поступать, как он: не отвечать таким людям, как мы. Тем, кто знает, куда подобное может завести. Макс сразу же ответил: «Я в порядке. Мне нездоровится». В его плохом самочувствии виновата я. Поэтому я принимаю соответствующее решение. Звенит второй звонок – на урок идти поздно. Черт с ним. Второй раз за всю свою ученическую жизнь я прогуливаю школу.

* * *

Я проезжаю мимо дома Макса, но, похоже, там никого нет. И машина Макса не стоит на подъездной дорожке. Но я все равно звоню в дверь. Жду минуту, две. Тишина. Я посылаю Максу сообщение: «Стою у входной двери. Где ты?» Он незамедлительно отвечает: «Размышляю. Возвращайся в школу». Значит, Макс не ездит по округе. В голову приходят только два места, куда он мог отправиться с мыслями о Калебе. И только одно место, куда он мог отправиться, размышляя о сказанных мной вчера вечером словах.

Я еду медленно, почти ожидая, что знакомая мне местность будет выглядеть как-то иначе. Но ничего не изменилось, все выглядит обычно: выстроившиеся вдоль дороги магазинчики, ресторан, густые деревья и знак «Перед мостом на дороге наледь». Машина Макса приткнута к обочине прямо перед поворотом. Я останавливаюсь рядом с ней, под шинами хрустит песок и мелкие камни. Автомобиль ведет по склону вперед, он слегка кренится, и меня внезапно охватывает страх, что я достигну критической точки наклона. Но нет, обошлось.

Снаружи зябко, но на дорогу падает солнечный свет – он слепит меня, когда я с асфальта ступаю на мост.

* * *

Я нахожу Макса на середине моста, сидящего на том самом месте, где заменили кусок ограждения – яркий и гладкий, он сразу бросается в глаза. Макс задумчиво смотрит на воду и не замечает моего появления.

– Макс, – зову я.

Он поворачивает в мою сторону голову, но молчит. От его взгляда щемит сердце. И я не в силах побороть желание приблизиться к нему.

– Тебя не должно здесь быть, Джесса.

Не знаю, говорит ли он о том, что мне следует быть на занятиях в школе, или о том, что мне не следует быть здесь, на мосту, рядом с ним.

– Как и тебя, – отвечаю я.

– Видеокамеры записали, как его машина заехала на мост, но не съехала с него. Полиция нашла в реке ее обломки. – Он давится словом «обломки», заставляет себя его произнести.

– Я знаю.

– То же самое произошло несколько лет назад с парнем по фамилии Коутс. Его четыре месяца не могли найти из-за океанических течений.

– И это мне тоже известно.

Именно поэтому полицейские все еще ищут Калеба, все еще ждут, все еще обыскивают реку, но при этом сердце у них не болит. Если бы в это время года река не текла так быстро, если бы погода не изменилась и не поднялся Гольфстрим…

Но мой мозг цепляется за мучительную надежду, рисует мне, как Калеб выбивает ногой стекло в машине, плывет к берегу, выбирается на землю, выкашливает воду и переводит дыхание. Он поднялся по склону? Вышел на дорогу? Выжил? Одно только не состыковывается. То, из-за чего рушится собранный пазл: Калеб не вернулся. Должно быть, Макс думает о том же. Он уставился на синеву извилистой реки, обманчиво спокойной и неподвижной.

– Я ничего о нем не знаю. Не знаю, почему он взял мои деньги. Я не понимал, что с ним происходит.

– Потому что он не говорил с нами об этом, – замечаю я.

Он снова поворачивает ко мне голову. Я стою рядом, на дороге.

– Тогда что я за лучший друг такой, раз он ничего мне не рассказывал? Раз я сам ничего не замечал?

Я знаю, о чем он думает, поскольку думаю о том же. Мы были озабочены произошедшим между нами. Хотели отделаться легким испугом. Считали, что это у нас от Калеба есть секрет. И ходили вокруг него на цыпочках, радуясь любой будничной теме разговора. Мы страшились услышать: «Мне нужно с тобой кое о чем поговорить». Мы не спрашивали, что происходит, – боясь затронуть нежеланную тему.

– Помнишь тот день, когда ты прыгнула с нами? – спрашивает Макс, глядя вниз. Его ступни касаются бетона под заграждением.

Мне хочется схватить его за рубашку, не дать упасть.

– Я не прыгала. Сама по себе я бы ни за что не прыгнула.

Он качает головой.

– Мы считали себя неуязвимыми. Думали, нас не коснется беда. – Макс переводит взгляд на меня. – Я солгал тебе. Ты могла утонуть. Или удариться головой. Или сломать ногу.

В эту секунду я понимаю, что должна сделать. Это кажется неизбежным. Я действую импульсивно. Скидываю кроссовки, засовываю в них носки. Стягиваю с себя кофту, но остальную одежду не снимаю. Я стою на ноябрьском холоде в майке и черных брюках. Тело начинает бить дрожь. Нужно двигаться. Я перелезаю через ограждение и встаю на край моста так, чтобы Макс до меня не дотянулся.

– Джесса, – предупреждает он.

И я прыгаю. Холодный воздух хлещет в лицо. Мгновение чудится, что он может подхватить меня и унести. А затем я падаю, падаю быстро. Сила тяжести неумолимо тащит меня вниз, к жесткой и шокирующе ледяной воде. Макс погружается в реку секундой позже меня – звук эхом разносится под водой, – и когда я прорываюсь к поверхности, в тенях деревьев звучит мое имя.

– Я здесь, – отзываюсь, наконец вдохнув воздуха.

От пронизывающего холода перехватило дыхание, свело легкие. Я медленно плыву с середины реки к берегу. Макс сосредоточенно и быстро плывет навстречу мне брассом. Поравнявшись со мной, обхватывает меня рукой. Он зол.

Ему тяжело плыть, его тянут вниз мокрые джинсы с толстовкой.

– Нужно было снять кофту. Ты замерзнешь.

Теперь уже я поддерживаю его, а не он меня. Макс кашляет. Не пойму, смеется он, что ли? Мы выбираемся на берег. Кожа покрывается мурашками, меня трясет. Макс отходит в сторону и окидывает меня взглядом с ног до головы.

– Калеб бы возненавидел меня сейчас.

– Ему было бы не до ненависти, он бы сейчас сам трясся от холода, – отвечаю я, обхватив себя руками, чтобы хоть чуть-чуть согреться.

– Тогда твой брат меня возненавидел бы. – Макс произносит это, отбивая зубами дробь, так что нужного эффекта не достигает. – Помнишь, твои родители устроили вечеринку для бейсбольной команды в честь нашего с Джулианом окончания девятого класса? Ты тогда еще в средней школе училась.

Если честно, не помню. Но вспоминаю, когда Макс начинает рассказ, и вижу эту историю его глазами.

– Ты была на кухне, наливала мне газировку. Я даже не помню, о чем мы болтали. Наверное, я смеялся, поскольку после твоего ухода Джулиан встал нос к носу со мной и произнес одно-единственное слово: «Нет». Только это. Нет, и все. Признаюсь, на меня это сильно подействовало. Я боялся твоего братца.

Я беру его за руку, влажную и холодную. Он не противится, и тогда я утыкаюсь лбом в его плечо и вдыхаю его запах. Но от него пахнет только рекой. Макс дрожит, натянутый, как струна. Я чувствую, как бьется его сердце. Он не смотрит на меня, но касается свободной ладонью моего затылка и нежно пропускает мои волосы сквозь пальцы. Я прижимаюсь губами к его щеке, и он расслабляется. Опускает голову и говорит:

– Джесса, я – не он.

Я провожу пальцами по его скуле. У Калеба совсем другой овал лица. Макс – не Калеб, это правда. Это он помог мне прыгнуть с моста. Он отвез меня домой после разрыва с Калебом. Он возил меня по округе, когда Калеб пропал. Он вернулся за мной в Нью-Йорке, когда я потерялась в толпе.

– Я знаю.

Затаив дыхание, жду. Мы укрыты деревьями, внутри нас холод, и я только что прыгнула с моста по собственному желанию. В эту секунду мы словно оказываемся сами по себе. Оторванными от тех событий, которые привели нас к этому мгновению, и тех, которые последуют за ним. Слова, произнесенные тут, не считаются. То, что мы делаем здесь, лишь наполовину реально. А может, и нет. Потому что когда Макс наконец-то накрывает мои губы своими, я понимаю: никогда и ничего для меня еще не было настолько реальным.

* * *

В доме у Макса приятно и тепло, хотя меня и потряхивает в чужой одежде. Я поехала сюда вслед за ним, после того как мы разделились. После того как он отстранился и сказал, прислонившись лбом к моему лбу: «Ты так заработаешь переохлаждение», – и мы вернулись к нашим машинам, словно между нами совершенно ничего не произошло.

Коридор от входной двери ведет в кухню и гостиную – только эти комнаты я и видела раньше. На бежевых стенах развешены семейные фотографии. Макс – единственный ребенок в семье, поэтому он на всех снимках, кроме одного – со свадьбы его родителей. Моя гостиная тоже увешана моими с Джулианом фотографиями. Я вдруг понимаю, чего не хватает в доме Калеба. В нем нет его детских снимков. Есть фотографии Мии и Калеба с Мией, но на всех снимках он уже взрослый.

– У Ив нет детских фотографий Калеба, – говорю я. – В гостиной.

Макс, нахмурившись, отворачивается к холодильнику – ищет, что бы поесть. Я осознаю свою ошибку. Знаю, о чем он думает: я постоянно сравниваю его с Калебом. Макс выше и стройнее Калеба. Целуется более робко и неуверенно. Первое чувство, посетившее меня на берегу реки, когда Макс наконец коснулся моих губ своими, – страх, что он отстранится и даст задний ход. Но потом он притянул меня к себе. Холодная одежда липла к коже, и я дрожала, прижавшись к нему. С этой секунды все шло естественно и просто. Калеб вечно торопил события и удивлял меня, с Максом же я чувствовала себя так, словно знаю его вечность и все идет своим чередом, как и должно.

Случился ли поцелуй между нами под влиянием момента – двое потеряли близкого им человека и искали друг в друге утешение? Скажет ли Макс сейчас, когда мы вернулись в реальность и сидим у него на кухне, что-то вроде: «Слушай, Джесса…» Казавшееся возможным всего лишь час назад внезапно видится недопустимым в реальности нашей жизни. Макс хочет что-то сказать – я это вижу, – но вместо этого снова окидывает меня взглядом.

– Ты все еще дрожишь, – замечает он.

Наша одежда сушится. Макс оделся потеплее. Я облачена в его толстовку и пижамные штаны его мамы. Но мне по-прежнему зябко.

– Я закоченела. А час назад прыжок в реку казался мне хорошей идеей.

Макс фыркает, улыбнувшись. Затем убирает с лица улыбку, будто вспомнив, почему мы сидим тут.

– О случившемся ранее… – начинает он, и я подаюсь вперед.

Ранее? Когда я поцеловала его и он ответил на поцелуй? Или когда я прыгнула в реку, а он последовал за мной? Или когда я сказала ему, что Калеб, возможно, жив, и он мне поверил? Макс не успевает продолжить – возле его дома раздается резкий и громкий звук, как будто официант уронил поднос с блюдами. Я подпрыгиваю, вся на нервах, а Макс идет к окну в гостиной и смотрит на двор сквозь жалюзи.

– Соседка, – объясняет он. – Мусор выбрасывает. Завтра мусоровоз приезжает. Мы держим контейнеры за нашими домами до дня вывоза мусора, а потом передвигаем их вперед.

Я встаю рядом с Максом. Соседка нас не видит. Она закидывает в контейнер очередной мешок. Звенят бутылки. Мой взгляд скользит к дому за забором, и я знаю, что Макс смотрит туда же. На окно, выходящее на задний двор, на высокий деревянный забор. Видимо, мы одновременно приходим к одной и той же мысли.

– Их нет дома, – говорит Макс.

– Откуда ты знаешь?

Он указывает на гаражное окно и опущенные рулонные шторы.

– Когда они дома, в гараже всегда горит свет.

Сейчас за шторами темнота.

– Всегда?

– Мне так кажется, – пожимает плечами Макс.

– Звучит неубедительно.

Он поворачивается ко мне лицом.

– Я хочу, чтобы ты показала мне, Джесса. Комнату. Потайную дверь на чердак. То, из-за чего ты решила, что он может быть жив.

Конечно, я должна ему их показать. А он должен увидеть. Нельзя выдать человеку подобное и ничем свои слова не подкрепить. Я втянула Макса в это и теперь должна доказать свою теорию: мы далеко не все видели в Калебе. Не все знали. Но все его секреты почти на поверхности, спрятаны на виду, прямо у нас под носом.

А ведь у меня есть ключ от дома. Тот, который каким-то образом оказался на чердаке. Я могу войти в дом Калеба. Незаметно. Поскольку я не доверяю разведывательным способностям Макса, мы дожидаемся, когда сушильная машина закончит свое дело, переодеваемся и сначала обходим дом Калеба, чтобы проверить, нет ли возле него машины Ив.

– Сказал же: их нет, – ворчит Макс.

Но я уже не та, кто без сомнений доверяет сказанному. Макс наблюдает за улицей. Я вставляю ключ в замочную скважину, представляя на своем месте Калеба. Ключ поворачивается в замке, и тихий металлический щелчок отдается у меня в груди.

– Дома есть кто? – спрашиваю я, толкая дверь, но Макс внезапно хватает меня за руку, и я умолкаю.

– Просто слушай, – шепчет он.

Я навостряю уши: отсчитывают секунды дедушкины часы, гудит холодильник, наши шаги гулко звучат в коридоре. Дом кажется совсем другим без ковриков под мебелью, без картин на стенах. Остались лишь голые пол и стены да разрозненные предметы мебели.

– Мне не верится, что они и правда это делают, – тихо говорит Макс.

Оставляют дом. Переезжают. И увозят с собой правду. Меня неудержимо тянет наверх, как будто все, что я разузнала, может в любой миг ускользнуть сквозь пальцы. Как будто все, что я рассказала Максу, зависит от определенного временного отрезка. Макс прикрывает за собой входную дверь, и снова раздается щелчок. Я первая поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через ступеньки и упираясь ладонями в стены, как это делал Калеб. В спину мне дышит Макс.

Темно-синяя дверь в темном коридоре закрыта. Я толкаю ее, и она со скрипом открывается. В комнате Калеба невероятно светло – в незашторенное окно заглядывает полуденное солнце. Оно заливает светом пустые поверхности тумбочки и стола. В его лучах кружат пылинки, поднятые мной – нарушительницей равновесия комнаты. Коробок нет. Я не смотрю на стоящую у окна постель, на рюкзак в углу. Это практически все, что осталось тут из вещей.

Открываю шкаф, волнуясь, не убрана ли загораживающая потайную дверь книжная полка, не подводит ли меня память. Но нет, и полка, и дверь на месте. Макс стоит позади меня, молча и не шевелясь. Я открываю дверь и, пригнувшись, вылезаю на чердак. Там встаю в полный рост. Макс следует за мной. Достает из заднего кармана джинсов мобильный и включает на нем фонарик. Я делаю шаг, и под моей ногой скрипит балка.

– Комната Мии прямо под нами. Я слышала здесь, как она внизу разговаривала с Ив. А Мия сказала, что слышала шаги тут, наверху, через два дня после того, как машина Калеба упала с моста.

Я не говорю: «Калеб умер». Я говорю: «Его машина упала с моста». Ведь это единственное, в чем мы стопроцентно уверены. Полиция объявила Калеба мертвым, поскольку он пропал при опасных обстоятельствах. Поскольку много лет назад так уже исчез один человек, и только спустя месяцы его тело вынесли на берег волны. Не имело смысла ждать долго, к тому же не было гарантий, что тело Калеба вообще когда-нибудь найдут.

– Макс, а ты знал, что Калеб унаследовал деньги отца?

Он кивает, оглядывая чердак.

– И что теперь с ними будет?

Макс встречается со мной взглядом, и я практически слышу, как в его голове крутятся шестеренки. Я думала, эти деньги должны отойти матери Калеба или Мие, но Ив сказала дочери, что они вынуждены покинуть дом, так как не могут себе его позволить. Я уже готова озвучить свои мысли, но Макс отвлекается. Он выше меня и видит то, чего я не вижу. Макс протягивает руку к балке над головой и достает красный прямоугольный предмет – складной нож.

Швейцарский армейский нож

Хотя складной нож держит Макс, я почти ощущаю его в своей руке. На одной его стороне есть бороздки – остались после попыток Калеба выковырнуть камни из протектора автомобильных шин, но в этой неравной борьбе одержали победу камни.

* * *

Был август, и Калеб вернулся из семейной поездки домой. Вечером сообщил о своем приезде и на следующий день обещал быть свободным, но утром не отвечал на звонки. Я решила, что после возвращения он поставил мобильный на подзарядку. Джулиан ехал к своим друзьям, и я попросила его по дороге подбросить меня к дому Калеба. Я вздохнула с облегчением, увидев Калеба на подъездной дорожке. Он возился с машиной. Рядом лежал электрический насос, шланг которого тянулся за угол. Если Калеб все это время был на улице, то, вероятно, не слышал звонка телефона.

Брат остановил машину у тротуара, но Калеб даже не поднял на нас взгляда.

– Ты уверена, что он тебя ждет? – спросил Джулиан.

Я ни в чем не была уверена. В последнее время Калеб сам на себя не походил. Но я не собиралась признаваться в этом брату, поэтому с независимым видом вышла из машины. Калеб сидел на корточках у задней шины, орудуя ножом.

– Привет, – поздоровалась я.

Он не обернулся. Увидев, что он в наушниках, я похлопала его по плечу. Калеб подпрыгнул, резко развернулся и выронил красный швейцарский нож. Он поспешно вытащил из ушей наушники и поднялся, опершись ладонью о машину.

– Господи, Джесса, со мной чуть инфаркт не случился.

Калеб подобрал нож, заметил наблюдавшего за нами Джулиана и поднял в приветствии руку. Его плечи окаменели. Громко работал двигатель. В воздухе явно ощущалось напряжение.

После ухода Шона на Калеба свалилось много проблем, и я почувствовала укол вины за проведенное с Максом время. Мне хотелось признаться Калебу в том, что случилось – или почти случилось, – но я не хотела втягивать в это Макса. Что бы ни происходило между Калебом и мной, к Максу это не имело никакого отношения.

Глядя Калебу в лицо, я поняла: сейчас не время для подобных признаний.

– Проблема с машиной? – спросила я, пытаясь разрядить напряженную обстановку.

– Проблема с колесом, – ответил Калеб, ткнув кроссовкой по испорченной шине. Затем передернул плечами и отвернулся. – Не важно. Это может подождать. – Положив ладонь мне на талию, он мягко, но настойчиво повел меня в дом.

Джулиан уехал, только когда мы зашли внутрь. Калеб все еще сжимал в руке складной нож.

– Ого, ты прям как бойскаут. – Я изображала излишние оживление и радость, стараясь загладить вину за чуть не совершенную ошибку, о которой Калеб понятия не имел.

– Как говорится, всегда будь готов, – отозвался он, кинув мне сложенный нож. Сам он в привычной манере понесся наверх, перепрыгивая разом через две ступеньки.

Я засмеялась.

– Сейчас вернусь, – крикнул сверху Калеб.

Только тогда я заметила оставленные им на паркете следы – мокрые и чумазые, как грязь на колесах его машины.

– Бу! – выпрыгнула из кухни Мия, и я реально подпрыгнула от испуга. У меня даже сердце зашлось.

– Мия, ты меня до смерти напугала.

Она улыбнулась и сморщила носик.

– Это невозможно. Нельзя никого напугать до смерти. Для этого нужно причинить боль.

Я вздрогнула. Слова девочки резко контрастировали с легкой улыбкой на губах.

– Мия, – позвал сестру переодевшийся Калеб, спускаясь по лестнице, – хватит страх на людей нагонять.

Он одним ловким движением поднял сестренку, забросил себе на плечо, перевернул и снова поставил на ноги. Мия взвизгнула и засмеялась. Затем Калеб повернулся ко мне.

– Хочешь на самом деле до смерти напугаться? Тогда пусть этот ребенок расскажет тебе о людях, выходящих по ночам из стен.

– О боже, не надо, – взмолилась я.

Калеб смеялся, а у меня мурашки по рукам бежали. Он забрал у меня свой складной ножик и сунул в передний карман шортов.

– Хочешь сходить в парк с Джессой, Мия? – спросил Калеб сестру.

– Ты же собирался красить. – Мия в замешательстве нахмурила бровки.

– Это может подождать.

– Ты что-то красишь? – удивилась я.

– Нашел банки с краской в гараже. Решил, что настало время перемен.

– Я могу тебе помочь, – обрадовалась я выпавшей возможности.

Он замешкался, словно придумывая причину для отказа, но потом пожал плечами.

– Если хочешь.

Калеб пересек кухню, и я последовала за ним в гараж, где он вытащил из-под подставки с инструментами две банки с краской. Одна была закрытой, оттенка яичной скорлупы, другая – темно-синей.

– «Бурное море», – прочитал на этикетке второй банки Калеб.

– Темновата для стен, – заметила я.

– Это да. Но кто говорил о том, чтобы красить стены?

В тот день мы покрасили дверь в бункер – целиком.

* * *

В руке у Макса тот самый нож, и я все никак не вспомню, что еще говорил Калеб в тот день. Объяснял ли он наличие камней в шинах и мокрую подошву кроссовок? По словам Макса, у Калеба были неполадки с машиной, и я предположила, что ему нужно сменить шины. Остаток августа Калеб никуда не возил меня на автомобиле. Но приехал на праздничный ужин в честь моего дня рождения (на выходных в День труда) и возил меня в школу первую неделю сентября. О проблемах с машиной он не упоминал.

Макс переворачивает ножик в ладони и приподнимает в улыбке уголок губ.

– Мы познакомились с Калебом, когда нам было одиннадцать. У него с собой был этот ножик. – Макс понижает голос. – Я знал, что в соседний дом заселилась семья с моим ровесником. Мама постоянно об этом говорила. Днем я несколько раз видел его во дворе и вышел на улицу примерно в то же самое время. Калеб вырезал ножиком табличку. Буквы на дощечке.

– «Бункер», – говорю я, и Макс впивается в меня взглядом.

– Откуда ты знаешь?

– Я ее нашла.

– Да ладно!

– Она теперь в коробке с его личными вещами.

Макс подносит ножик к глазам.

– В общем, так мы впервые с ним встретились. Так наша дружба и завязалась.

Я увлечена историей Макса, столь отличной от моей собственной. Это фрагменты не только потерянной жизни, но и мгновения, принадлежащие мне, Максу и всем, кто знал Калеба. Мы ими связаны. Ножик в руке Макса когда-то был в руке Калеба и моей. Все взаимосвязано.

– Значит, в какой-то момент он оказался здесь, – киваю я на нож.

Мне душно и тесно на чердаке, словно я страдаю клаустрофобией. И кажется, что здесь обитают призраки. Макс хмурится, открывает рот и сразу его закрывает – мы слышим у дома тарахтение двигателя, но на чердаке нет окон и мы не видим, кто приехал.

– Иди, – говорит Макс. Его глаза широко раскрыты.

Я спешу к двери, ведущей в комнату Калеба. Макс вылезает в шкаф сразу за мной, возвращает книжную полку на место, и мы направляемся к синей двери.

– Подожди, – прошу я.

Поворачиваюсь и, опустившись на колени, вытаскиваю из-под кровати коробку с фотографиями отца Калеба – чуть не позабыла о ней. Они были дороги Калебу, и он неспроста их спрятал. Макс ждет меня у двери, затянув монотонное «быстрее, быстрее, быстрее», которое не обрывает, даже когда мы выходим на лестницу. Сделав несколько шагов вниз, я оборачиваюсь к Максу и шепчу:

– Закрой дверь.

Со второго на первый этаж я спускаюсь медленно и на цыпочках, прислушиваясь. Это Ив. Я понимаю это по ритму ее шагов за входной дверью. Так и вижу, как она к ней подходит. Макс хватает меня за руку и дергает в кухню. В ту же секунду Ив вставляет ключ в замочную скважину. Слава богу, Макс запер за нами дверь, как будто в дом никто не входил. Мы идем к гаражной двери, отпираем ее и открываем одновременно с тем, как Ив открывает входную.

Я тихонько прикрываю гаражную дверь, не убирая ладони с ручки, и внимательно слушаю. Мы стоим в кромешной темноте, рулонные шторы на окнах опущены. Слышно, как Ив кидает ключи на столик в прихожей. Я решаю: сейчас или никогда. Вставляю ключ в замок и очень медленно запираю дверь. Прикладываю к ней ухо и слышу пересекающие кухню шаги. Я задерживаю дыхание. Макс задерживает дыхание.

Ив открывает ящик, потом еще один, и еще. Открывает холодильник. Собирается готовить обед? Мы в ловушке. Не можем выбраться из гаража, пока она в кухне. Я молча стою в середине гаража. Глаза медленно привыкают к темноте. Единственный источник света – тонкие полоски сбоку штор и под гаражной дверью. Макс сидит на скатанном в рулон ковре, опустив лицо в ладони. Мы ждем. Мое внимание приковывает ковер, бордовые края которого высвечивает тоненький луч, падающий из угла окна.

Здесь целый ряд свернутых ковров, и все они замотаны в полиэтилен. Я обвожу взглядом загроможденное помещение, наконец видя полную картину. Коробки. Коробки с вещами Калеба. Словно ждущие грузовик для переезда или мусоровоз. Я столько вещей рассортировала и подписала. Ради чего? Они все теперь убраны в гараж, подальше от глаз, распиханы по углам. За коробками стоят несколько чемоданов, но я их раньше не видела. Может, в них вещи Мии или Ив? Я осторожно расстегиваю молнию на ближайшем чемодане и нахожу внутри мужскую одежду. Однако это одежда не Калеба. Это вещи Шона? Он не стал брать с собой все свое, и Ив, подобно мне, пришлось собирать фрагменты оставленной им позади жизни?

Позади Макса на подставке для инструментов лежат предметы, когда-то принадлежавшие либо Калебу, либо Шону, – позабытые и брошенные, наравне с оставленными здесь людьми. Некоторые из них мне знакомы: канцелярский нож, разные электронные устройства. Они вытащены из упакованных мной коробок, перебраны и переложены. По большей части это личные вещи Калеба.

Однако некоторые предметы я вижу впервые. Наверное, они принадлежали Шону. Похоже, тут собраны вещи, представляющие хоть какую-то ценность, которые можно продать. Мобильный без задней крышки. Мужское обручальное кольцо. Возможно, Шон оставил его, когда уходил, на прикроватной тумбочке в качестве последнего «прощай». Или в ярости бросил под ноги Ив, когда она выкинула его из дома.

Внизу лежит еще один предмет. Он плохо виден в темноте, и я ощупываю его – круглый, с цепочкой, – пока он не издает тихий звук. Я резко выпрямляюсь и отшатываюсь назад. Макс поднимается, словно почувствовав что-то в воздухе, в атмосфере гаража. Я ощущаю его приближение и выпускаю из руки круглый предмет. Макс берет его и подносит к свету. Это карманные часы. Очень знакомые. Они принадлежат мужчине, но не Калебу. Я видела их раньше, слышала позвякивание цепочки каждый раз, когда этот человек входил в комнату. Порванная цепочка скользит между пальцев Макса, ее тихое звяканье подобно музыке. Я точно знаю, чья эта вещь.

Карманные часы Шона

Эти серебряные карманные часы с порванной цепочкой принадлежат Шону. Вот что мне о них известно. Шон всегда ходит с ними. Их цепочка негромко позвякивает, как медальон на ошейнике кошки, возвещая о приходе Шона даже прежде его зычного голоса.

«Слушай свою маму, Калеб…» «Прими на себя часть ответственности за семью…»

Я на это фыркала, Калеб же напрягался всем телом, и я прямо чувствовала, как он внутренне ощетинивался. Как там он говорил Шону? «Куда ты деваешь деньги, Шон?» «Ты мне не отец». Что-то крылось за их выпадами друг против друга – весомое и серьезное, – но я не понимала, что именно. И правда в том, что даже не пыталась понять. Я позволяла Калебу отмалчиваться. «Просто не бери в голову, Джесса», – говорил он. Я и не брала.

У Шона была привычка открывать и закрывать часы в ладони, когда он раздумывал, что сказать. Он часто так делал, разговаривая с Калебом. Словно взвешивал возможные варианты: сказать, отстать, уколоть побольнее, слегка задеть. Наверное, однажды это привело к драке с Калебом. Потому как все сходится: порванная цепочка, лицо Калеба, последующие события.

* * *

Калеб должен был встретиться со мной и нашими друзьями из команды по бегу. Мы собирались поужинать в пятничный вечер в конце июля. Он не появился.

И не отвечал на звонки. Но мы были всего в миле от его дома, поэтому пока остальные после ужина лакомились мороженым, я отправилась к Калебу.

Первое, что я отметила, добравшись до его дома: все машины семьи стоят тут. А затем увидела самого Калеба, рассеянно спускающегося с крыльца с мусорным пакетом в руке. У ступеней он остановился и повернул голову в сторону. Слишком поздно. Я увидела синяк на его скуле. Свежий тонкий порез и вокруг него покрасневшую и опухшую кожу.

– Что случилось? – В другой раз я бы не обратила на это внимания. Калеб мог ушибиться, играя на улице в футбол, или Мия могла нечаянно стукнуть его головой. Но он попытался скрыть от меня синяк, и это было странно.

– Что ты здесь делаешь, Джесса?

– Мы сегодня собирались вместе поужинать, – напомнила я.

Калеб побледнел и отпрянул, когда я протянула руку к его кровоподтеку.

– Подрался, – слабым голосом сказал он. Я такого никогда от него не слышала. Он бросил взгляд через плечо: в дом, в приоткрытую дверь. Там, в темноте, маячила чья-то тень.

– С Шоном? – тихо спросила я, потрясенно вытаращившись. И снова уставилась в приоткрытую дверь. Тень исчезла.

Калеб медленно выдохнул, взял меня за руку и потянул в сторону.

– Я кое-чего наговорил.

– И он ударил тебя?

Калеб промолчал, стиснув челюсти.

– Твоя мама знает об этом?

Он снова кинул взгляд на дверь. Послышался тихий плач Мии.

– Она его выгнала.

«Наконец-то!» – подумала я. Но машина Шона еще стояла у дома.

– Не надо тебе находиться здесь, Джесса. Не сегодня.

– Он уезжает?

– Да, уезжает.

– Идем со мной, – взмолилась я.

Мне показалось, Калеб на секунду задумался, но потом закрыл глаза и отстранился.

– Не могу. Я должен быть здесь.

– Можно вызвать полицию.

– Нет. Пожалуйста, Джесса. Не звони в полицию. Не привлекай к нам внимания. Все закончилось. Точка.

– А если он вернется? Если он еще что-нибудь…

– Далеко не у всех идеальная жизнь с идеальными семьями, – осадил меня Калеб, и я вздрогнула от его слов.

Он словно видел во мне героиню из пьесы. Мой дом – декорации. Моя семья – действующие лица. Калеб сделал долгий успокаивающий вздох.

– Пожалуйста, не лезь в это, Джесса, – услышала я.

И я послушно ушла. Посмотрела в окно кафе-мороженого на Хейли, на улыбающиеся лица друзей, на их веселье и не вошла внутрь. Все мы для Калеба – персонажи из пьесы. Он не удосуживался даже заглянуть за внешнюю сторону нашей жизни.

Я позвонила брату и попросила его заехать за мной. Хейли в сообщении написала, что остаюсь у Калеба. Я сохранила его секрет, стала частью его. Позже я звонила узнать, в порядке ли он. Калеб не ответил на звонок, но поздним вечером прислал сообщение, что Шон уехал, а они с семьей собираются отдохнуть в горы Поконо – им нужно прийти в себя, – и он даст мне знать, когда вернется домой.

* * *

– Это часы Шона, – шепотом говорю я Максу во тьме гаража.

Забираю их из его руки и подношу к лицу. Между звеньями цепочки видны пятнышки ржавого цвета. Скорее всего, это кровь. Кровь Калеба? Спекшаяся и высохшая. Единственное, что от него осталось. И эти часы лежат тут, в гараже, наряду с собранными мной вещами, словно Ив и их собирается продать.

Я снова оглядываю притащенные сюда вещи – стоящие в темноте, за закрытыми окнами и запертой дверью. Одежда Шона все еще тут, в чемоданах. Тут и его карманные часы с обручальным кольцом. Рядом – коробки с вещами Калеба. Ковры свернуты и подготовлены на выброс. На часах кровь Калеба. Ив оголяет дом, обдирает его кусок за куском. И внезапно произошедшие события предстают перед глазами в другом ракурсе, под другим углом.

«Она его выгнала». «Да, он уезжает».

«Все закончилось. Точка».

А если все было совсем не так, как мне описал это Калеб?

«Не звони в полицию. Не привлекай к нам внимания».

У меня перехватывает дыхание, голова идет кругом. Я столько вещей перелопатила, столько мыслей передумала, пытаясь отыскать Калеба, которого, как я думала, знаю лучше всех. А в итоге обнаружила нечто ужасное, нечто такое, что и представлять себе не хочу. Калеб, что же ты натворил?

* * *

Ив в кухне отвечает на телефонный звонок:

– Спасибо, что перезвонили. Да, у меня есть крупногабаритные вещи, которые бы мне хотелось продать.

Слышно, как она что-то записывает. Нам нужно выбираться из гаража. Я насколько возможно тихо отодвигаю рулонную штору, но окна здесь только для вида, они не открываются. Их, конечно, можно разбить. Кинуть чем-нибудь в стекло и дать деру. Но Ив меня и со спины узнает.

Я вспоминаю, где находится электрощиток, и, направляясь к нему, ощущаю рядом с собой Калеба. Так же, как и он, одним движением ладони отрубаю электричество во всем доме. Затем возвращаю все выключатели в первоначальное положение и открываю гаражную дверь. Надеюсь, Ив решит, что произошел неожиданный и необъяснимый скачок напряжения.

Макс берет меня за руку и тянет за угол гаража, где нас не будет видно из дома. Под мышкой у него зажата коробка с фотографиями. Раздается звук открываемой гаражной двери, но мы бежим, не оглядываясь. И только завернув за угол и скрывшись из виду, согнувшись и пытаясь отдышаться, я осознаю: в моей ладони все еще зажаты карманные часы Шона.

Полдень среды

Мы сидим в машине Макса, с выключенным двигателем. В тишине слышно лишь наше прерывистое дыхание, которое мы пытаемся восстановить. Карманные часы лежат у меня на коленях, кровь на них в солнечном свете больше похожа на ржавчину. Макс постоянно бросает взгляд в окно с моей стороны, словно ежесекундно ожидая появления Ив. Однако она не выходит из дома.

– Она видела нас? – спрашиваю я.

– Без понятия. Я бежал. – Макс тяжело сглатывает, и на шее у него дергается кадык. Его взгляд скользит к часам на моих коленях. – Что происходит, Джесса?

Мои пальцы стискивают часы.

– Не знаю. Но думаю… думаю, с Шоном что-то случилось. По-моему, он никуда не уезжал.

– И ты подозреваешь… Калеба?

– Не знаю, Макс. – Ложь, сплетенная Калебом, гораздо серьезнее и сложнее, чем мне казалось. Если он и правда жив, то провернул аферу и она коснулась нас всех. – Я приходила к Калебу в тот день, когда его мама выгнала Шона. Они подрались. Шон ударил Калеба. У Калеба на лице был кровоподтек, и на этих часах кровь. Я решила, что из-за этого Ив и выставила мужа. Но все вещи Шона лежат в гараже, в чемоданах. Его обручальное кольцо и мобильный тоже там, в гараже. И вот это. – Я приподнимаю часы. – Ив вытаскивает вещи Калеба из упакованных мной коробок. Зачем тогда я их собирала?

– Все это как-то бессмысленно, Джесса, – говорит Макс, но его голос звучит тихо и неуверенно. – Ты думаешь, Калеб что-то натворил и из-за этого сбежал? И куда он подался?

– Понятия не имею. – У меня вырывается глухой, почти истеричный смешок. – А я-то решила, что он встречается за моей спиной с другой девчонкой.

– С какой?

– С Эшлин Паттерсон. Из круглосуточного лагеря.

Макс хмурится.

– Калеб не ездил ни в какой лагерь.

Я открываю ее профиль на своем мобильном и показываю ему фотографию.

– Мне показалось, на фото она. Но эта девушка ответила, что не знает Калеба.

Макс качает головой, затем хватает меня за запястье и притягивает мобильный поближе к себе.

– Я ее знаю.

– Откуда?

Он прищуривает глаза.

– Не помню. Но точно видел ее раньше.

– Они с Калебом разговаривали на лыжной базе в прошлом году.

Макс задумчиво морщит нос. Видимо, пытается представить ее там. Вписать в запомнившийся пейзаж.

– Нет-нет. О, вспомнил! Помнишь, я как-то отвозил вас с Хейли на игру Калеба? Ты тогда еще не знала, как выбраться из раздевалки парней, и Хейли пришлось тебя выручать?

Волоски у меня на затылке встают дыбом. Калеб ушел, оставив меня одну в раздевалке, когда ему кто-то позвонил. Я решила, что звонит его мама, но если это была не она? Пытаюсь вспомнить, где проходила игра.

Где-то на севере. В стороне от дороги. В школе этой девушки? Где-то поблизости?

– Когда ты ее видел? – Слова раздирают горло, как наждачная бумага.

– После игры. С Калебом. У раздевалки. Мы уезжали, ты с ним уже попрощалась, а я вернулся взять напиток в торговом автомате. Я увидел их, но Калеб просто сказал ей «пока», не делая ничего подозрительного или сомнительного. Я спросил, кто это, и он ответил: знакомая детства. – Макс пожимает плечами. – Не помню толком, что он говорил. Мне это не казалось важным.

Я думаю о найденном письме, об имени Калеба на конверте, об отсутствии адресата на нем, как будто письмо оставили ему где-то, а не послали по почте. Думаю обо всех секретных местечках, в которые водил меня Калеб: библиотеке, обгорелом доме, походе. А потом думаю о том месте, куда Калеб меня не водил, но где куда-то пропал: об университете, в общежитии которого его кто-то искал.

Никакого смысла во всем этом я не нахожу и не могу получить ответы из воздуха. Я открываю сообщение, полученное от Эшлин Паттерсон, и пишу: «Я знаю, что ты лжешь». Однако мое сообщение не уходит. Эшлин добавила меня в черный список, чтобы я ей больше не могла написать. Я судорожно сжимаю мобильный. Это она. Это точно она.

– А далеко отсюда этот город? – спрашиваю я Макса.

Он устремляет взгляд в пустоту между телефоном и мной и, видимо, принимает решение. Он не задает никаких вопросов. Смотрит на часы на приборной панели и говорит:

– Если поедем туда прямо сейчас, то быстро обернемся.

– Тогда поехали туда прямо сейчас, – отвечаю я.

* * *

Чем дольше мы едем, тем тягостнее становится атмосфера в машине. Мы словно пойманы в ловушку молчания и наших собственных мыслей.

– Макс, – тихо зову я, и он вздрагивает, выдернутый из своих дум.

– Да?

– Может, нам следует позвонить в полицию?

Он стискивает зубы.

– И что мы скажем?

– Что в том доме что-то случилось.

– А что случилось в том доме, Джесса?

Я задумываюсь об этом, серьезно задумываюсь. Если что-то произошло в той комнате, то Калеб может оказаться в беде. Думаю, Ив все известно, поэтому она и проводит столько времени в запертом гараже, ища доказательства. Но тогда, хоть убейте, не понимаю, зачем ей понадобилась в доме я. Это у меня с вырисовывающейся картиной не состыковывается. Я не нахожу в этом смысла.

– Не знаю, – отвечаю Максу. – Я не уверена. Возможно, я ошибаюсь. – Однако я так не думаю. Теперь многое в прошлом обрело смысл, многое видится в другом свете.

– Слушай. – Макс тянется к моей руке, но, взяв мою ладонь, не знает, что с ней делать, и снова ее выпускает. Такое ощущение, будто между нами в машине сидит Калеб. – Мы поговорим с Эшлин и выясним, что ей известно. А потом решим, что делать. Хорошо?

Я киваю. Но стоит нам заехать на стоянку при нужной школе, как я осознаю: Эшлин мы тут вряд ли найдем. Ее школа огромна. Раз в пять больше нашей частной. Однако Макса это не смущает. Он идет к входным дверям школы и начинает опрашивать выходящих учеников.

– Я ищу Эшлин Паттерсон, – говорит Макс.

В ответ получает мотание головами, похлопывания по плечу, взгляды мимо проходящих и тихое «прости, нет». Но одна девушка останавливается и задумывается. Она устраивает из этого целое шоу, возводя вверх спрятанные под челкой глаза, изгибая губы и для пущего эффекта добавляя «эм». Она ведет себя так из-за Макса. Он – наш проходной билет: прекрасно выглядит, спрашивает по-доброму и спокойно, ни на кого не давит.

– Она, наверное, сидит сейчас над газетой.

– Над газетой? – переспрашивает Макс.

– Школьной.

– Ты не могла бы показать, где она?

Девушка на секунду оглядывается в поисках друзей, затем пожимает плечами. Она заходит в здание школы, Макс пристраивается рядом с ней, а я – у них на хвосте.

– Она в том классе, видишь? – Дверь открыта, в коридоре стоит тишина. – Прости, я очень спешу.

– Спасибо, – благодарит Макс.

Девушка кивает. Меня она, похоже, даже не заметила.

* * *

Эшлин сидит в классной комнате одна. Перед ней стоит большой монитор, в котором отражаются и поблескивают ее очки. Это точно она. Те же длинные светлые волосы и безукоризненная осанка. Эшлин не замечает нас, застывших на пороге класса. Она ушла в свои мысли, зажав губами ручку. Я стучу в дверь, и Эшлин вздрагивает. Ручка выпадает изо рта.

– Я могу вам чем-то помочь?

Она не знает меня, но пытается понять, кем я могу быть. У нее в голове крутятся смутные догадки, и когда она встает, в ее глазах вспыхивает понимание. Тело напрягается, лицо бледнеет.

– Эшлин Паттерсон? – спрашиваю я, хотя знаю – это она. Я перекрываю ей выход, ощущая себя сильной и властной. – Мы приехали из-за Калеба.

Она качает головой, переводя взгляд с меня на Макса.

– Не знаю никаких Калебов.

– Я тебя помню, – говорит Макс. – Видел прошлой весной на игре. А она тебя видела на лыжной базе.

Эшлин в нерешительности снова переводит взгляд с Макса на меня.

– Слушай, – начинаю я, – мы просто ищем ответы. Я хочу знать, откуда ты его знаешь. Вот и все.

– Ты его девушка, – ровным голосом замечает она.

– Джесса, – киваю я.

– Сочувствую твоей утрате, – добавляет Эшлин и отводит взгляд.

– Откуда ты знала его, Эшлин?

– Поймите, я не хочу быть замешанной в это.

«Замешанной во что?» – думаю я. Но не могу же я вытрясти из нее ответ.

– Я всего лишь хочу выяснить, откуда ты знала Калеба. Я нашла твои вещи в его комнате. – По крайней мере письмо.

– Мои вещи? – удивляется Эшлин. – Но я никогда у него не бывала. – Она плюхается на стул, отчего тот с громким скрежетом сдвигается с места. – Я познакомилась с ним случайно, – сдается она, – когда он несколько лет назад пришел ко мне домой. Но у него я никогда не была.

– Однако он к тебе пришел?

– Да. На встречу с моим папой. Папа – адвокат по сделкам с недвижимостью и работает на дому. Калеб и его мама встречались с ним где-то раз в год, обсуждали финансовые вопросы или еще что. Я не знаю. Не важно. Мы были помладше, пару раз погуляли вместе. Но мы жили далеко друг от друга, и ни у кого из нас не было машины. – Она пожимает плечами. – Отношения… заглохли сами собой. Я тогда, конечно, попереживала из-за этого. Но такова жизнь. Мы были практически детьми. И отношения наши по большей части состояли из звонков и электронных писем.

– Ты никогда не посылала ему настоящих писем? Бумажных?

– Писем? – хмурится Эшлин. – Нет.

– И не просила повидаться с тобой?

– Нет. Ни разу. Наоборот, это он меня просил.

У меня падает сердце. Ненавижу ее ответ. Оказывается, это Калеб за ней приударял.

– Тогда почему ты сделала вид, будто не знаешь его? – спрашиваю я. – Сказала бы все как есть.

– Повторяю: я не хочу быть в это замешанной. Я сделала кое-что для него. Ничего из ряда вон выходящего. Даже не придала этому значения. Но теперь, когда Калеба не стало, не знаю… Если кому-то об этом станет известно, мой папа потеряет работу.

– Что же ты такого сделала?

Эшлин мотает головой. Не хочет признаваться.

– Я даже не поняла толком, что ему показала. Какие-то документы по его счету в банке. Решила: раз он уже видел их раньше, то в этом нет ничего плохого. – Она прикрывает рот ладонью. – Но теперь я уже ни в чем не уверена. Не знаю, что натворила. Несколько недель спустя Калеб погиб, и боюсь, все это взаимосвязано, хотя в этом нет никакого смысла. Я боюсь, что каким-то образом виновата в случившемся. – Эшлин закрывает лицо ладонями.

– Каким именно образом? – уточняю я несколько властно. Я зла, чувствую в себе силу и желаю получить ответы на свои вопросы.

– Скорее всего, никаким. – Девушка глубоко вздыхает. – Просто меня гложет чувство вины, потому что Калеб погиб, а он был моим первым парнем, и папе придется разбираться с кучей бумаг. Теперь понимаете меня? Я не хочу иметь с этим ничего общего. Не хочу в это ввязываться. Я отсылаю заявления в университеты, и мне не нужно, чтобы мое имя светилось в новостях. – Она указывает на компьютер. – Я изучаю журналистику. Последнее, что мне нужно, – самой послужить темой для новостей.

Но я не понимаю ее. Совсем не понимаю.

– Что он искал? – тихо спрашиваю я.

– Не знаю, – пожимает плечами Эшлин. – Папа говорит, с этими счетами все очень непросто. Адвокаты, которые ими управляют, решают, когда получатель может самостоятельно распоряжаться своими деньгами. Я думала, Калеб в теме и просто хочет проверить детали. Это были обычные для таких случаев документы. Попечительство до двадцати пяти лет. И тому подобное.

– До двадцати пяти лет?

Эшлин морщится.

– Ну, это не так уж и плохо. Папа говорит, некоторые получают доступ к счету гораздо позже.

Калеб ждал своего восемнадцатилетия как манны небесной. Думал после него изменить свою жизнь. И все же вряд ли он из-за этого взбесился и решил провернуть аферу.

Эшлин берет меня за руку ее дыхание пахнет мятой.

– Пожалуйста, не говори никому об этом, – умоляет она.

Я представляю, как Калеб с улыбкой наклоняется к ней, как его окутывает ее аромат. Рука Эшлин дрожит.

– Папа убьет меня, – печально говорит она. – Дело было так. В прошлом мае Калеб приезжал в нашу школу и заранее попросил меня встретиться с ним. Сказал, что у него возникли кое-какие вопросы, но он не хочет, чтобы об этом знал мой отец. Спросил, смогу ли я сделать копию документов или хотя бы сфотографировать их. Сначала я согласилась, а потом перетрусила. Встретившись с Калебом, сказала ему, что у меня ничего не вышло. Тогда он снова позвонил мне в начале нового учебного года. В первые же выходные. Спросил, можно ли ему заскочить ко мне. Я подумала, что, может быть, вы расстались и он хочет увидеться со мной, но, приехав, Калеб попросил показать ему документы, касающиеся его банковского счета. Я уверена, ему показывали их его бабушка с дедушкой, и сочла это ерундой, о которой необязательно знать папе.

Она близка к тому, чтобы расплакаться, и мне не хочется видеть ее слез. Ей жаль себя, а не Калеба, а чувства вины мне и так хватает с лихвой. Чужого только не хватало. Однако кое-что в ее объяснениях цепляет меня.

– Документы, наверное, показывали не бабушка с дедушкой, а его отец? – почти шепотом, из уважения к мертвым, спрашиваю я.

Пересилив слезы, Эшлин качает головой.

– Нет, бабушка с дедушкой. Это они открыли счет на его имя.

– Ты ошибаешься. У него есть банковский счет, но он от отца.

– Да нет же, – громко возражает Эшлин, выпрямляя спину. Похоже, она из тех людей, которые во всем любят быть правыми. – В том-то и дело. Деньги перешли не его отцу. А сразу ему.

– Это как?

– Не знаю, как. Знаю только, что его отцу они не достались.

– Его отец умер, – говорю я. Представляю висящий в шкафу костюм. Доставшийся ему по наследству канцелярский нож. Спрятанные на полке в коробке фотографии. То, чего ему так не хватало в жизни, то, в чем он доверился мне.

Эшлин шмыгает носом.

– Его отец не умер. Поэтому мой папа и управляет банковским счетом Калеба.

* * *

Мы с Максом в молчании возвращаемся на стоянку. Я в размышлениях застываю у машины, и он кладет ладонь на мое плечо. Даты совпадают. Вот где пропадал Калеб в те выходные, когда ездил в университет к Террансу. Во всяком случае, какое-то время. Он приехал к Эшлин и попросил ее показать ему документы. Что он в них увидел? Что подтолкнуло его к последующим действиям? И есть еще кое-что, от чего мне сильно не по себе. Я отыскала ответы на свои вопросы, но найденному не рада. Пришло осознание: Калеб лгал мне с самого начала. То мгновение, когда он рассказал мне о своем отце, уткнувшись лбом в мой живот, – мгновение, когда я почувствовала с ним невероятную близость, – было сплошной ложью. И я влюбилась в того Калеба, которого не существовало. В ненастоящего Калеба. Наверное, бывали мгновения, когда правда лежала почти на поверхности, стоило только протянуть к ней руку, и Калеб заглядывал мне в глаза, но не видел в них понимания.

На полдороге к дому звонит мобильный. На экране высвечивается имя «Ив». Я принимаю звонок, и голос на другом конце трубки вызывает несколько другие ощущения, чем раньше.

– Джесса? – спрашивает Ив.

– Да?

– Возникла какая-то проблема?

Мелькает шальная мысль, что она знает, где я. Знает, что я принесу ей проблемы.

Слыша в ответ молчание, она продолжает:

– Ты вроде бы должна была прийти после уроков.

Смотрю на часы: и правда, я должна была прийти к ней час назад. Перевожу взгляд на Макса. Он качает головой. Похоже, Ив не видела мою машину, стоящую у его дома.

– Да, простите. Я припозднилась. Буду через полчаса. – Мне нужно то, что есть в этой комнате. Нужно обыскать ее сверху донизу, поскольку больше от Калеба ничего не осталось.

После очередного десятиминутного молчания, я спрашиваю у Макса:

– Это правда? Про его отца?

Его ладони напрягаются на руле.

– Мне он тоже сказал, что его отец умер. Эшлин может ошибаться.

– Угу, – соглашаюсь я, но сердце у меня не на месте. Чем больше я узнаю, тем больше понимаю, как мало знаю. Тем менее уверенной становлюсь в отношении всего, касающегося Калеба. Этот человек знал меня лучше, чем кто-либо другой, а я не знала о нем ничего.

Я ощущаю растерянность и отстраненность. Смотрю на Макса и думаю: а он на самом деле какой? Мы паркуемся перед домом Макса. Мне нужно пересесть в свою машину. Только бы Ив не видела ее здесь. Не хочу, чтобы она знала, что все это время я была с Максом. Я отмахиваюсь от этой мысли: такая вероятность слишком мала.

– Я тоже собираюсь туда зайти, – говорит Макс. – Не хочу, чтобы ты оставалась с ней наедине.

– Макс…

– Я не спрашиваю твоего разрешения, Джесса.

– И что ты собираешься делать?

– Пока еще не решил. Доверься мне, ладно?

После долгой паузы, во время которой он пристально смотрит на меня, ожидая ответа, я медленно киваю.

– Хорошо.

Мне очень хочется положиться на Макса, но я чувствую в его словах недосказанность. Калеб тенью стоит рядом с нами. Он столько всего скрывал, и я столько всего не понимала.

Я объезжаю квартал и останавливаюсь возле узенького дома Ив. Смотрю на него, пытаясь разглядеть призрак Калеба. Его мама ждет меня и открывает дверь, опережая мой стук.

– Где ты была, Джесса? – спрашивает она.

– В школе.

– Неужели?

В ее глазах странное выражение. Она видела мою машину у дома Макса? Скорее всего, да. Но я уже связана по рукам и ногам своей ложью, поэтому и придерживаюсь ее. Я что-то упускаю из виду. И это что-то может касаться любого. Я никому не доверяю и не хочу сболтнуть лишнего. Такое чувство, будто я иду по туго натянутому канату. Радует одно: вопросы отпадают один за другим.

– Ты почти закончила сборы, – замечает Ив.

– Да.

– За сегодня ведь управишься со всем?

Я напряженно киваю. Вот она, моя последняя возможность разобраться в случившемся, прежде чем все связанное с Калебом исчезнет навсегда.

Рюкзак со сломанной молнией

Первое, что я вижу, поднявшись наверх, – прислоненный к стене рюкзак Калеба. Его зеленое одеяло. Затем – Мию. Она сидит на его кровати и смотрит на меня так, словно я оторвала ее от какого-то занятия. Я тихо прикрываю за собой дверь, чтобы нас не было слышно.

– Мия, – шепотом обращаюсь я к девочке.

– Ты снова здесь, – отвечает она.

– Твоя мама просила меня собрать его вещи. Просила помочь ей. – Я сажусь рядом с ней, но она смотрит в сторону.

– Он и правда не возвращается, – говорит Мия. – Мама была права.

Сначала я молчу, неуверенная в том, правильно ли ее поняла. Потом мне приходит в голову, что она говорит о Шоне. Может, ей что-нибудь известно? Я спрашиваю еще тише:

– Мия, а что случилось с твоим папой?

– Он ушел. – Она отрешенно смотрит в незанавешенное окно.

– Я знаю. Но из-за чего?

– Они с Калебом поругались.

– Ты была здесь?

– Да. – Мия поворачивается ко мне лицом. – Это ведь из-за тебя. Они ругались все чаще и чаще. Калеб постоянно придумывал отговорки, постоянно торопился к тебе. «Мне нужно быть на забеге Джессы, – передразнивает она Калеба. – Я должен помочь подготовить вечеринку для брата Джессы».

– Подожди, что? Он так и сказал?

– Да. Твой брат тогда окончил школу. И Калеб весь день провел с тобой, вместо того чтобы приглядеть за мной и дать родителям отдохнуть.

– Он не… – Я обрываю себя. Не хватало еще спорить с девятилетним ребенком. Но Калеб не провел со мной весь день. Наоборот, он практически не присутствовал на вечеринке.

Мне вспоминается список его текущих дел, который я нашла на прикроватной тумбочке, и записанная в нем дата: двадцать второе. Я решила, что Калеб оставил себе напоминание о вечеринке Джулиана, но, может, я ошибалась. И в тот последний день он отказался сидеть с сестрой под предлогом, что идет на мой забег. Возможно, именно поэтому Калеб не рассказал матери про наш разрыв. Возможно, он использовал мое имя в качестве оправданий. Так куда же он каждый раз отправлялся?

– Мия. – Я наклоняюсь к ней, но в ту же секунду ее зовет Ив.

Девочка поспешно бежит к двери и вниз по лестнице. Я остаюсь одна. Меня слегка потряхивает. В комнате почти не осталось вещей. Только одеяло. Простыни. Прислоненный к стене рюкзак. Помнится, когда Макс искал в нем деньги, там мало что лежало: какие-то тетради, листы, ручка без колпачка.

Учебников в нем не было. Не было их и на полках в шкафу, и на столе, и в его шкафчике. Калеб вообще покупал их в этом году? Рюкзак темно-зеленый, с множеством карманов. Макс в ярости перевернул его и вытряс на пол все содержимое.

На самом дне завалялся карандаш – Калеб засовывал его за ухо или, сосредоточившись на чем-то, закусывал зубами. Смятый и позабытый тест с обведенным красным кружком баллом «девяносто один». В боковом кармане лежит ученический пропуск Калеба с той же самой фотографией, которую повесили над петицией возле столовой. Мы все в начале года фотографировались для своих пропусков и на снимках из-за настроек принтера и белого фона были похожи на бледные привидения. Но Калеб на фото выглядит живым.

Второй карман не использовался с прошлого года – язычок молнии намертво заклинило в закрытом положении. Это я его заклинила. Калеб выложил на стол тетради, собираясь пойти в библиотеку, закинул рюкзак на спину и крикнул мне через плечо:

– Готова?

Где-то посередине лестницы я спросила:

– У тебя есть жвачка?

– Во втором кармане.

Мы не останавливались, продолжая спускаться по ступенькам. Достав жевательную пластинку, я попыталась застегнуть молнию, но под язычок попала ткань. Я дернула сильнее, и когда попробовала потянуть назад и высвободить ткань, язычок не сдвинулся с места.

– Черт! Я испортила твой рюкзак.

Калеб остановился, бросил рюкзак у подножия лестницы и подергал язычок.

– Мою жвачку держат в заложниках, – пошутил он.

– Простишь меня?

– Всегда.

И сейчас я думаю: «Прости меня, Калеб». Поскольку пытаюсь раскопать то, что он хотел оставить в тайне. И чувствую, насколько уже к этому близка. Молния теперь вскрыта. Похоже, ножницами, так как местами порезан материал. Интересно, это Макс постарался, ища украденные деньги, а я не заметила? В любом случае, кто-то рылся в рюкзаке Калеба, уверенный: в нем что-то спрятано. В кармане все еще лежит пачка жвачки, и я прыскаю со смеху, представив, что кроме нее тут больше ничего не нашли. Пластинки жвачки, выпавшие мне в ладонь, затвердели. Я кидаю их в мусорку, и пустую комнату заполняет сильный аромат мяты. Пошел дождь, поэтому я не открываю окно, а выношу мусорку на улицу.

* * *

Я быстро иду сквозь моросящий дождик. Сегодня вечером приезжает мусоровоз. Заглянув в контейнер, вижу там кулинарные книги и подложки под столовые приборы. Безжалостно выкинутые. Ведь это ненужный хлам. Я переворачиваю мусорную корзину Калеба и смотрю, как ее содержимое сыпется поверх остального выброшенного барахла. Одна кулинарная книга съезжает в сторону, и я замечаю под ней что-то радужное, меняющее цвет. Одна из игрушек Мии? Я сдвигаю остальной хлам в сторону. Это блокнот на спирали. В последний раз я видела его меньше недели назад, на пассажирском сиденье машины Ив.

Блокнот на спирали

После несчастного случая я приходила к ним трижды. Меня не впускали. Я поднималась на крыльцо и, стоя у двери, слышала за ней приглушенные звуки. Стучала, и звуки прекращались. Ко мне никто не выходил. За дверью царила тишина. Они знали, что пришла я, и не желали со мной разговаривать. Я старалась уважать их желание. Больше я к ним не приходила, но отправила дурацкую открытку с соболезнованиями – теперь, по прошествии времени, мне это кажется отвратительным, однако выразить соболезнования в лицо у меня возможности не было. Я отправила ее из другого города за несколько дней до похорон.

Я чувствовала себя невидимкой, призраком брошенного человека, которого не замечали ни когда я проезжала мимо дома Ив, ни когда сидела на церковной скамье рядом с Хейли. А потом вдруг Ив меня заметила. И все изменилось.

* * *

Я сидела дома одна. Родители поехали за Джулианом. Тишина была невыносимой. В этой тишине я слышала лишь шепот Калеба: «Просто не бери в голову, Джесса». «Просто скажи это». «Мия, попрощайся с Джессой».

Я вышла на крыльцо глотнуть свежего воздуха и увидела машину Ив, припаркованную на углу моей улицы. Она тоже показалась мне призраком, как и я сама. Опустившиеся сумерки укрыли все тенями, и мне даже подумалось: не мое ли воображение материализовало здесь машину матери Калеба? В салоне было темно, окно приоткрыто. Внутри шевельнулась фигура. Я решила убедиться, что мне это не мерещится, и спустилась с крыльца. Сначала Ив меня не заметила. Она уставилась на большой дом за моей спиной, и мне почему-то стало неловко. За белые колонны и кирпичный фасад, за аккуратно подстриженную живую изгородь. Все это внезапно показалось совершенно ненужным. Ив, прищурившись, смотрела на горящий у крыльца и в доме свет, на зашторенные окна и нахмурилась, увидев меня.

– Здравствуйте, – сказала я, когда она опустила стекло пониже.

Ее взгляд был жесток и холоден. У меня мелькнула мысль: не жаждет ли она мести? Не фантазирует ли сейчас о том, как разлившаяся река вздымает с подъездной дорожки мою машину и уносит прочь? Я осторожно шагнула назад. От греха подальше.

– Джесса, – произнесла Ив так, словно ее озадачило мое появление, словно это не она припарковалась перед моим домом в ожидании меня. – Я собиралась постучать.

Я кивнула, выжидающе глядя на нее. Похоже, Ив не хотела сама начинать разговор. Дыхание вырывалось изо рта облачками пара. В воздухе между нами ощутимо повисло слово «простите». Но я не знала, за что молчаливо извиняюсь.

– Мы переезжаем, – наконец сказала Ив.

Я потрясенно шагнула вперед.

– Куда?

Она отмахнулась от вопроса.

– Мне нужно собрать вещи в его комнате.

Я ясно услышала не произнесенный ею вопрос. Ив облизала губы.

– Подобное не должно ложиться на материнские плечи. – И потом: – В этой комнате везде ты, Джесса.

Это было разом и приглашение, и требование, и я уцепилась за него.

– Хорошо.

– Мы будем ждать тебя в эти выходные.

Бросив последний взгляд на мой дом, Ив завела машину. Я возвышалась над ней, стоя на тротуаре, и она выглядела хрупкой и маленькой. На пассажирском сиденье лежал детский блокнот – наверное, Мии.

Мои родители должны были вернуться с минуты на минуту. Воспоминания о Калебе снова кружили в тишине дома. Я никогда еще не радовалась так свету фар нашей машины и развалившемуся на заднем сиденье детине Джулиану. Я уже шла к подъездной дорожке, когда он вылез из машины.

– Если бы я знал, что ты будешь ждать меня на тротуаре, то приехал бы ранним поездом, – пошутил он. Прижал меня к себе, уткнулся подбородком в мою макушку и добавил: – Рад видеть тебя, малышка.

Я похлопала его по спине, приятно огорошенная внезапным проявлением нежности. Родители отвели взгляды, и я поняла: они говорили с братом, предупредили его о том, что со мной нужно обращаться как с хрустальной вазой. Как со стеклянной статуэткой в коробочке.

* * *

А теперь я нахожу блокнот в мусорном контейнере, под кулинарными книгами, столовыми приборами и подложками под них. Больше никаких вещей Мии тут нет – ни сверху, ни снизу. Я открываю блокнот, ожидая увидеть на его листах почерк Мии. Но вместо этого натыкаюсь на рядком расписанные даты с указанием времени и места. Прямо учетный журнал какой-то. Я переворачиваю страницу. То же самое. Это ежедневник? Хозяйственный дневник? Я пытаюсь прочитать в сумрачном свете слова, положив блокнот на крышку мусорной корзины и ладонью загородив страницы от мороси.

Это список. Перечень-график с примечаниями. Сначала он меня сильно озадачивает. В нем чередуются слова «школа», «дом», «школа» с незыблемой регулярностью и предсказуемым временем. Меня сбивают с толку даты. Они совсем недавние. К этому времени Калеб уже исчез. Затем я замечаю в однообразном графике некоторые отклонения. «Прогулка, десять вечера». Или: «Часовая пробежка». Еще: «Приехала девушка. Уехала через десять минут». За этим следует адрес.

Я приглядываюсь. Мне знаком этот адрес. По нему живет моя лучшая подруга. Хейли. Не понимаю, для чего Ив следить за Хейли. И какое отношение ко всему этому имеет моя подружка? Снова просматриваю даты. Это день после церковной службы. Теперь ясно, куда Хейли ездила на эти десять минут. И откуда за ней проследила Ив. Хейли приезжала ко мне домой. Пыталась вытащить меня из мрака, а я ее прогнала. Я опять сверяюсь с датами. Вечерами, когда все ложились спать, я выходила на прогулку. И бегала во тьме ночи, слыша ровное гудение, напоминающее тихий рокот реки. Нет, это была не река. Это было урчание мотора машины, следующей за мной на расстоянии.

Руки у меня дрожат, и блокнот подрагивает в них. Тут перечислены мои передвижения. Это мой график. Ив следила за мной.

* * *

– Джесса? – зовет от двери Ив. – Это ты?

Я смотрю на окно спальни Калеба, затем опускаю взгляд себе под ноги. Начинаю медленно задвигать мусорную корзину, чтобы Ив ее не заметила, но она стоит прямо на пороге, наблюдая за мной и хмурясь.

– Тебе нужна помощь?

Бросив дневник в контейнер, я вытираю с лица капли дождя.

– Я выбрасывала мусор, – показываю ей корзину. Сама невинность. «Я ничего не видела».

– Уже вечереет, – говорит она. – Верни ее на место, и на сегодня хватит.

Но мне вдруг совершенно не хочется оставаться с ней в доме наедине. Только не на третьем этаже, без возможности сбежать, в ловушке.

– Мне пора домой, – отвечаю я, делая шаг назад. «Я ничего не видела. Я ничего не видела. Я ничего не видела».

Осознав, что задержала дыхание, я медленно выдыхаю. Моя сумка наверху, а в ней ключи от машины. Уйти не получится. Но мне не нравится, как Ив смотрит на меня, словно в чем-то подозревая. Она не отвечает, склонив голову набок и устремив взгляд между мной и корзиной. Зачем она вообще просила меня помочь ей собрать вещи Калеба? В тот день, когда я заметила ее машину… действительно ли она собиралась постучать в дверь моего дома? Или она следила за мной, как в те недели после исчезновения Калеба? И если она следила за мной, то что хотела узнать?

* * *

Меня спасает входящий в калитку Макс. Наверное, он видит что-то на моем лице, так как разворачивается к Ив, нацепив улыбку.

– Увидел вас тут. Может с тяжестями помочь?

Ив поджимает губы.

– Нет, милый. Завтра приедут перевозчики мебели. Заберут часть вещей на свалку, а часть – на продажу. – Куда вы уезжаете? – спрашиваю я.

Она резко переводит взгляд на меня.

– Я пока еще никуда не уезжаю.

Проскользнув в дом, я галопом бегу наверх за своей сумкой. Выглядываю в окно – Макс разговаривает с Ив. Словно почувствовав мой взгляд, Ив медленно откидывает голову назад и смотрит прямо на меня. Я пячусь. Из дома я выхожу, ни с кем из них не попрощавшись.

Вечер среды

Собравшись до дома, сразу звоню Максу и говорю ему о том, что Ив следила за мной. Что я нашла в мусорной корзине блокнот, в котором записаны все мои передвижения, каждый мой шаг. Сначала он ничего не отвечает. Решил, что я спятила? Я уже и сама не уверена, не схожу ли с ума. Наконец Макс говорит:

– Она же должна знать? Должна знать, что случилось с Шоном. У нее были его карманные часы.

А теперь они у меня. О боже! Я вытаскиваю их из верхнего ящика, и металлическая цепочка тихо звякает в тишине. Зачем она оставила их себе, если это улика, сокрытое доказательство? А теперь они сокрыты в моей спальне. Отнесу их в полицию, решаю я. Поеду в полицейский участок. Сделаю вид, будто ничего не знаю. Протяну им часы в полиэтиленовом пакете и скажу, что нашла их, собирая вещи в комнате Калеба. Умою руки.

Однако затем приходят мысли о Калебе. Что мне на самом деле о нем известно? Что мне от него нужно? По меньшей мере правда. Мне необходимо знать ее, прежде чем я влезу в это дело. Если Калеб сбежал, мне нужно знать почему. Из-за Шона или чего-то другого? Если его мама следила за мной, мне нужно понять, для чего.

* * *

Я всю ночь разглядываю фотографии, пытаясь посмотреть на события под разными углами и найти в них смысл. Ввожу имя Калеба в поисковую строку браузера, но нахожу лишь запись о его похоронах и упоминание о нем в местной газете как о жертве ливневого паводка. Имя отца Калеба мне неизвестно. Он мне его никогда не называл. Судя по инициалам на канцелярском ноже, имя дедушки Калеба начиналось на «Д». Неужели это все, что я знаю, и больше ничего о Калебе Эверсе разузнать не смогу?

Я набиваю фамилию Калеба и имя Ив. Фамилию Калеба и несчастный случай. Фамилию Калеба и некролог. Но у него слишком распространенная фамилия, и мои поиски тщетны. Можно было бы спросить имя отца Калеба у Ив, но я ей больше не доверяю. Она заставляет меня нервничать, всегда наблюдает за мной, всегда следит. Она вызывает у меня желание запереть двери и умолять родителей остаться со мной дома. Но я не могу этого сделать.

На секунду меня охватывает ощущение, будто Калеб снова в опасности. В машине, на краю моста, уносимый беснующимся потоком. Я представляю себя на дороге, зовущей его. «Беги! – кричит он. – Беги, пока можешь». Я представляю Калеба на пороге его комнаты, изгоняющего меня из своей жизни. Его слова резки и непреклонны. Уходи. Не оглядывайся. Цепочка с кулоном в кармане его джинсов, брошенных на полу, оставленных позади. «Пожалуйста, подержи ее. Пожалуйста, сбереги».

И тут я понимаю, что должна сделать.

Часть вторая

Пазл

Утро четверга

Звенит будильник, но я и так не спала всю ночь. Папа ушел на работу еще до рассвета. К этому времени я уже бросила попытки уснуть.

– Мне нездоровится, – говорю я маме в кухне.

Она допивает из кружки апельсиновый сок. Мне даже не нужно притворяться больной. Меня подташнивает, и выгляжу я, судя по отражению в окне, как бледная моль. Мама кладет ладонь мне на лоб.

– Записать тебя на прием к врачу?

Я качаю головой.

– Похоже, у меня расстройство желудка. – Расстройство у меня от предательства. Лжи. Собственных заблуждений.

Мама переводит взгляд с меня на часы, словно раздумывая, не остаться ли дома со мной. Я, затаив дыхание, жду. К моему облегчению, она закидывает на плечо сумочку и берет ключи.

– Позвони, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо?

Я киваю, и она застывает в дверях, будто почувствовав что-то. Но в конце концов решает не давить на меня, машет мне на прощание рукой и закрывает за собой входную дверь. Я тут же ее запираю.

Калеб все-таки кое-что мне оставил. Разделил со мной воспоминание. Показал дом, в котором вырос. Если бы у меня был адрес, я бы порылась в открытых источниках и разузнала, кто владел этим домом, когда Калеб был маленьким. А я едва помню название города.

Приходится лезть в электронную карту и вспоминать, где проходила игра Макса. Названия городов кажутся одинаково незнакомыми. Помню, там была платная дорога. А потом мы свернули с пути. Наверное, я смогу найти этот дом, если воспроизведу наш маршрут, воображая сидящего рядом Калеба.

* * *

По-быстрому приняв душ, чтобы проснуться, направляюсь к машине. На подъездной дорожке встречаюсь с идущим навстречу Максом. Он встает как вкопанный.

– Тебя не было в школе.

Макс пришел за мной, как я пришла за ним. Я бросаю взгляд на дорогу – убедиться, что за мной не следит Ив. Макс оглядывает мою сумку и ключи в руке.

– Куда собралась?

– Отыскать дом, в котором рос Калеб. Он возил меня туда один раз. По дороге на одну из твоих игр. Там произошел какой-то несчастный случай. Пожар, может быть. Если я узнаю адрес, то смогу узнать и нужные мне имена, а потом – ответы на свои вопросы.

Макс не приближается ко мне. Его слова преодолевают расстояние между нами.

– Составить тебе компанию? – спрашивает он.

– Мне бы не помешала помощь с маршрутом. Я толком не знаю, куда еду.

– Что это была за игра?

– Из серии плей-офф. Ваши противники были в черной форме. Вы обошли их на одно очко. Ты еще сделал хоум-ран[7].

Макс приподнимает бровь, и мне вспоминается наш последний разговор о бейсболе: в метро, где я сказала ему, что больше не слежу за играми. Ну да, слегка покривила душой.

– Я помню ее, – с улыбкой говорит Макс. – И знаю дорогу.

Мы едем по нужному шоссе, и я начинаю рыться в сумочке в поисках мелочи. Достаю монеты одновременно с тем, как Макс видит предупреждающий знак.

– Черт, платная дорога.

У меня прямо дежавю. Губы сами собой расплываются в улыбке. Я протягиваю Максу мелочь.

– Ну, это-то я запомнила.

К сожалению, это последнее, что я помню хорошо. Помню, как мы ушли с шоссе возле ромбовидного знака, и поэтому мы с Максом несколько раз поворачиваем не туда, возвращаемся на главную дорогу и едем дальше, ища нужный съезд.

– Тут! – восклицаю я, когда мы проезжаем мимо кукурузного поля и густеющего леса. – Сворачивай направо.

После этого я направляю Макса по наитию, по запомнившимся ощущениям, что местность становилась все менее населенной, оставленной и заброшенной. Вот та самая проселочная дорога, я уверена в этом. По моей указке Макс сворачивает на нее, и я вижу дом – отчетливее, чем в прошлый раз.

Покосившийся над крыльцом карниз. Опаленные, расщепленные по краям ступени. Трава, словно выжженная солнцем. Заколоченные окна и заросшая подъездная дорожка без почтового ящика, на котором был бы указан адрес.

* * *

Я иду в дом, словно во сне. Цифр, когда-то прибитых к адресной дощечке у двери, нет. Но они оставили отпечаток – он светлее остального дерева, потемневшего от времени. Семьсот тридцать четыре. Начало положено. Макс открывает электронную карту и читает название улицы:

– Брайер-Рок-роуд.

Тернисто-каменная дорога. Подходящее название. Его будто дали ей после всего случившегося здесь. Я толкаю дверь и становлюсь на том месте, где стояла с Калебом несколько месяцев назад. Но за это время я изменилась и поэтому решительно направляюсь к лестнице на второй этаж.

– Джесса, – зовет меня от входной двери Макс.

– Калеб был наверху, а я – нет. Мне нужно все увидеть самой.

Ступени скрипят и проседают под моим весом. Выдержат ли меня? Упираясь ладонями в стены с остатками цветочных обоев, дохожу до второго этажа. Передо мной темный коридор без дверей и половина обгоревшей стены. Наверху две комнаты в разных концах коридора. И ванная посередине, впереди меня. Дом пострадал не только от пожара, но и от дождя. В первой комнате я нахожу предметы мебели – обгоревшей, разбухшей от воды, испорченной. Остов кровати, полуразвалившийся комод. В комнате на другом конце коридора кое-где на обугленных обоях проглядывает синий цвет. Здесь остался каркас от лошадки-качалки и от детской кроватки.

Я представляю, как Калеб смотрит в комнату, стоя на этом же самом месте. Что он видел? Что понял? Мне пока недоступно. Неожиданно я ощущаю позади себя человека.

– Ух ты, – говорит Макс. – Ничего себе тут все запущено.

Я неопределенно хмыкаю. На что смотрел Калеб? Что искал? Я снова осматриваю комнату, пытаясь увидеть ее его глазами. Он сказал, что не знает, что здесь случилось. Сказал, что его отец мертв. Ложь, кругом ложь. И все же он привез меня сюда. Зачем? Непонятно. Он и сближался со мной, и держал меня на расстоянии.

– Ты это слышала? – спрашивает Макс.

Нет. А потом – звук шагов на крыльце. Из горла так и рвется: Калеб! Только это не Калеб. Я знаю его поступь, размах шагов. Это не он. Не он. Мы с Максом оба задерживаем дыхание. Звук шагов смолкает, но мы по-прежнему боимся вздохнуть. В отдалении слышится урчание заведенного двигателя, затем машина уезжает.

Я стремглав бегу вниз, за работающим двигателем, словно могу поймать призрака. На полпути к машине меня догоняет Макс.

– Ты видела, кто это? – спрашивает он, тяжело дыша.

Я мотаю головой, уставившись на дорогу.

– Здесь кто-то был, – шепчу я. – Говорила же, за мной следит Ив.

– Я не видел, чтобы за нами следовала машина.

– Это не значит, что я не права.

– Ив не видела, как мы уехали. Вряд ли это она.

Меня не оставляет в покое мысль о слежке Ив. Я не понимаю, что ей от меня нужно. Зачем она следила за тем, куда я иду и с кем говорю, и все это записывала? Даже Хейли села на хвост. И почему она перестала это делать? Мне вспоминается, как она попросила мой мобильный – посмотреть, с кем я переписываюсь. Словно хотела подловить меня на чем-то. Только я не знаю, на чем. Я не знаю, что такого совершила.

* * *

Мы возвращаемся к машине. Утро кажется жутковато тихим. Я привыкла жить недалеко от океана и временами слышать в отдалении крики чаек. Здесь стоит мертвая тишина. Холодно, поэтому нет ни стрекотанья насекомых, ни чириканья птиц. Лишь ветер шелестит листвой и раскачивает ветви деревьев – словно мир тихонько вздыхает. Заведя мотор, мы ждем, не вернется ли кто-нибудь. Через какое-то время Макс трогается с места, и мы уезжаем. По молчаливому согласию придерживаемся проселочных дорог. Я беспрестанно бросаю взгляды в зеркала. Ничего. Никого.

– Это ведь мог быть кто угодно, – замечает Макс. – Кто-нибудь не туда повернул и заехал в тупик. А вокруг дома могло бродить животное.

– Ты прав, – отзываюсь я.

Но мы оба в это не верим. В душе растет тревожное, мучительное чувство. Возможно, нам очень не понравится то, что мы найдем, и, возможно, не одни мы ведем поиски.

Полдень четверга

Мы возвращаемся ко мне домой, поскольку чем дальше я от дома Калеба, тем мне спокойнее. Теперь у нас есть адрес. Название улицы. Номер дома. Я открываю официальный сайт округа и просматриваю имущественные реестры – этому меня однажды научила Хейли, когда нас распирало от любопытства, насколько богат Крэйг Киган. А ее, видимо, этому трюку научил отец.

– Пожалуйста, скажи мне, что не смотрела данные о моей семье, – простонала я.

– Это публичная информация, – пожала она плечами.

Я уронила голову на стол.

– Ну что? Я же ничего не делаю с этой инфой. Мне просто было любопытно, вот и все. – Кажется, она удивилась тому, что я не стала бы так поступать.

Я ввожу на сайте адрес дома, в котором рос Калеб, и смотрю результат. Дом принадлежал Карлтону Эверсу.

– Карлтон! – кричу я. – Его имя Карлтон!

– Джесса, я рядом, – отвечает Макс, подпрыгнув от моих децибелов.

Но я ловлю взглядом его улыбку. Он тоже рад добытым нами новым сведениям. Поиск сразу облегчается. Карлтон – мало распространенное имя. Набивая его в поиске, я ожидаю найти некролог. Вместо этого обнаруживаю статью о судебном заседании по уголовному делу. У меня внутри все переворачивается. Эшлин была права.

– О боже. – Я бегло читаю статью.

Калеб солгал о своем отце. Его отец был приговорен к пятнадцати годам заключения за поджог дома и за то, что подверг опасности жизнь людей, оставшихся в нем, – Калеба и Ив. Очевидно, он хотел провернуть махинации со страховкой. Ив и Калеба не должно было быть дома. Но они оказались там. Поэтому все пошло наперекосяк. Нетрудно понять, почему Калеб лгал об этом, обнаружив, что собственный родитель чуть не убил его по небрежности из-за страхового жульничества. И все же меня это уязвляет. Он так и не захотел рассказать мне правду. Даже позже.

Я достаю из ящика, куда убрала вещи Калеба, автобусный билет. Чует сердце, что я нашла нужную ниточку. Ввожу на электронной карте название города. Ищу там тюрьмы и нахожу одну. Теперь я четко понимаю: автобусный билет послал Калебу отец – в надежде, что сын использует его. Чего Калеб так и не сделал. В конце статьи есть фотография. У меня щемит сердце. Отец Калеба совсем не похож на того человека, снимки которого Калеб держал в своей комнате. На них он улыбается издалека. Здесь же камера сфокусирована на его лице, и в такой близи ясно читается выражение неповиновения и презрения.

Я толкаю кресло назад. У меня перехватывает дыхание. Я видела это лицо раньше. Видела этого человека.

– Я знаю его, Макс. Я видела этого человека раньше.

Как и Калеб.

Фотография

Я присматриваюсь к снимку для полной уверенности. Да, это то же самое лицо. Я видела этого мужчину раньше: с более мягким взглядом, слегка поднабравшим вес, с мокрыми волосами, которые он откинул со лба.

День нашего похода. Мужчина на другой стороне реки, плававший у водопада. Он вышел из воды и предложил нам помочь сделать снимок. Я перебираю фотографии с того дня и нахожу нужную. Лицо Калеба, застывшее на снимке, взгляд, словно устремленный прямо на тебя. Так и было. Он неотрывно смотрел прямо в камеру, на мужчину, державшего фотоаппарат. Мне вспоминается письмо, найденное в комнате Калеба. Мольба о встрече. Три предложения, разбившие мое сердце.

Калеб все-таки встретился с отцом, когда тот вышел из тюрьмы. Однако он не хотел в первый раз оказаться с ним наедине, поэтому взял с собой меня в качестве буфера. В тот день они вообще не общались. Но, наверное, это было начало. Я думаю о всех тех разах, когда он меня динамил или когда не был там, где, по его словам, должен был находиться. Обо всех его отговорках. «Иду к Джессе». «Должен помочь подготовить вечеринку для брата Джессы». Была ли та дата в списке текущих дел датой его второй встречи с отцом? Поэтому он сначала сказал, что не сможет прийти на вечеринку? И только я прихожу к выводу, что Калеб бросил меня, как осознаю: все это время он вел меня, приближал к себе, оставил вереницу подсказок. И теперь я обеспокоена тем, во что он меня втянул.

Макс смотрит на меня. Я смотрю на экран компьютера. Все эти найденные мной фрагменты связывают нас.

– Мне нужно поговорить с Террансом Билсоном, – говорю я. – К нему в общежитие кто-то приходил, когда Калеб его навещал. Мне нужно знать, был ли это отец Калеба.

Макс сидит неподвижно, глядя на статью в интернете, – на то, что нам не было известно о Калебе.

– Макс, – повторяю я, и он откидывается назад.

– Я не знаю его номера.

– Ничего. Я знаю, у кого он есть.

Распечатав фотографию отца Калеба, я собираю все необходимое и уже планирую свои дальнейшие действия. Я крепко держу в руках сумочку – в ней вещи, оставленные для меня Калебом. Фрагменты потерянных воспоминаний. Подсказки, которым я должна была следовать. Чтобы найти его.

* * *

Номер мобильного Терранса я решаю спросить у брата. Предполагая, что он на лекции или на семинаре, отправляю ему сообщение. Через минуту звонит телефон. Джулиан, естественно, насторожился.

– Зачем тебе номер Терранса, Джесса?

– У тебя он есть или нет?

Брат вздыхает и тянет паузу. Я представляю, как он ведет мысленный спор сам с собой. Затем отбарабанивает номер мобильного Терранса – возможно, до этого просто искал его контакты.

– Спасибо, – благодарю я.

– Джесса? Все хорошо?

Джулиан в другом штате. Нас разделяет поездка на поезде. Или машине. Он одновременно и близко, и невозможно далеко.

– Да, – отвечаю я.

– Я могу приехать домой в эти выходные, – предлагает брат.

Он не знает, в чем дело, но ради меня примчится домой. Я всегда могу рассчитывать на него.

– Джулиан, ты не сможешь мне в этом помочь.

Брат – сама рациональность и сдержанность. Он думает о людях самое лучшее. Верит, что они говорят ему правду. Что он всегда сможет им помочь. А у меня все на эмоциях, на интуиции. Не знаю, рисковал ли Джулиан хоть раз своим имиджем. Не побоится ли оказаться в затруднительном положении – тем, кто упадет, кто оконфузится при всех. Кто наклонится вперед и позволит другому решать, дать тебе упасть или нет. Кто прыгнет, не видя, что под поверхностью, не зная, что там может быть скрыто.

Вечер четверга

Терранс соглашается встретиться со мной. Хотя я, в общем-то, не оставила ему выбора. Спросила, в какое время могу к нему заскочить, и, должно быть, ошарашила его этим вопросом, так как он ответил, что свободен весь вечер. Макс снова выступает в роли водителя, а я – его навигатора. Мы не разговариваем. Страшимся нарушить хрупкое равновесие между нами. В студенческий городок мы приезжаем затемно. Звонит моя мама, спрашивает, где я. Моя машина стоит у дома, а меня нет. К тому же я сказалась больной.

– Мне стало получше. За мной заехала Хейли. Мы сейчас в библиотеке, – говорю я, и она некоторое время молчит, будто чувствуя ложь.

– Джесса, пожалуйста, возвращайся домой.

Не позвонил ли ей обеспокоенный Джулиан? Он считает правильным предупреждать родителей, когда волнуется обо мне, и всегда «знает», что будет лучше для меня.

– Обязательно, – отвечаю я. – Пока, мам. Я очень занята. – Нажимаю на отбой и выключаю у мобильного звук.

Комната Терранса в общежитии расположена на третьем этаже старого здания без лифтов, стены которого построены из чего-то, смахивающего на покрашенный пеноблок. Открывший дверь Терранс кажется огромным в маленькой комнатке с двумя односпальными кроватями, приткнутыми за двумя письменными столами. За ним маячит еще один здоровяк. Он ест за столом китайскую еду из картонной коробки. Ею пропахла вся комната. Я пытаюсь представить здесь Калеба, но он не вписывается в картину перед моими глазами.

Макс с Террансом обмениваются чудным рукопожатием парней – общепринятым, но, как по мне, странноватым. Терранс награждает Макса взглядом, ясно говорящим: «Что ты здесь делаешь?» Макс взглядом же отвечает: «Понятия не имею». Затем во взгляде Терранса появляется предупреждение: «Ты хорошенько все обдумал?» Стоящий рядом со мной Макс ничего не обдумывал. Как и я. Мы с ним оба на одной волне, желаем жить настоящим мгновением и посмотреть, куда оно нас приведет.

Мы идем с Террансом в зал для отдыха, где студенты группками собрались на диванах и в креслах. На одном столике лежит недоеденная пицца. Я достаю из сумки фотографии. У меня для Терранса два снимка одного и того же человека, выглядящего совершенно по-разному. Фотография, где Калеб вместе с отцом моет машину. На ней мужчина еще худой, с густой шевелюрой и улыбкой на губах. И распечатанное фото из статьи. На ней мужчина уже не такой худой, с редеющими волосами, мрачным лицом и блеклым взглядом. Уголки рта опущены, вокруг глаз и губ собрались морщины. Оба снимка давние, но я надеюсь, Терранс узнает человека на них.

– Этот мужчина искал здесь Калеба?

Терранс отрицательно качает головой.

– Мне жаль, что ты проделала такой путь впустую, но приходивший парень был гораздо моложе. Мой ровесник.

– Ну вот! – Я представляла кого-то в возрасте Шона, представительного мужчину.

Терранс перебирает пальцами сложенные вразнобой фотографии, разглядывая взрослеющего на них Калеба – малыша, ребенка, подростка.

– Ладно, нам пора, – говорит Макс, но Терранс все еще разглядывает снимки.

Его пальцы застывают на нашем групповом фото с игры в Нью-Йорке. Мы сидим на трибунах в обнимку, Хейли хохочет, Крэйг Киган болтает со Стэном, на заднем фоне – бейсбольное поле. Терранс подносит фото к лицу, и я задерживаю дыхание. Он опускает снимок и постукивает пальцем по краю.

– Вот он.

Я озадаченно таращусь на Терранса.

– Этот парень искал Калеба.

– Стэн?

Стэн достал нам билеты на игру, ради которой мы прогуляли уроки. Он встретился с нами на Пенсильванском вокзале. Крэйг Киган половину игры выпытывал у него, что еще тот может раздобыть.

– Откуда ты его знаешь? – спрашиваю я Макса. – Откуда его знает Калеб?

– По Малой бейсбольной лиге. Мы еще мелкие совсем были. Стэн на год старше твоего брата. Он учится в городском университете. Я обращаюсь к нему за горящими билетами, ну и встречаюсь с ним, чтобы их получить. Нас нельзя назвать друзьями.

– Но у тебя есть номер его мобильного. Калеб дружил с ним?

– Нет. Они просто встретились в тот день. Крэйг Киган доставал тогда Стэна по поводу поддельного удостоверения личности. У них всех есть номер мобильного Стэна.

Разговор Крэйга со Стэном насчет фальшивых документов прошел мимо меня. Но теперь понятно, почему Крэйг забил на Хейли в тот момент. Парни планировали ходить в выходные по барам, прикидываясь совершеннолетними? Нелепость какая.

– Поддельные удостоверения, – повторяю я, и Макс удивленно смотрит на меня.

Волоски у меня на затылке встают дыбом. События, приведшие Калеба к падению на машине с моста, начинают потихоньку проясняться.

– Звони ему, – говорю я, но Макс и так уже стоит с мобильным в руке.

В наступившей тишине Терранс наклоняется к нам и спрашивает:

– Что происходит?

– Сами не знаем, – отвечаю я. – Ты сказал, этот парень хотел ему что-то передать?

– Да. Какой-то пухлый конверт. Но я его не взял. Наверное, они договорились потом встретиться в другом месте.

– Макс, – обращаюсь я к Максу, печатающему сообщение, – когда, ты говорил, он взял у тебя деньги?

Фрагменты пазла перестраиваются, встают на свои места и раскрывают план: Калеб берет деньги у Макса, звонит Стэну, оплачивает этими деньгами фальшивое удостоверение личности, которое тот и приносит в общежитие к Террансу, пока Калеб едет на встречу с Эшлин Паттерсон, чтобы попросить показать ему документы по его банковскому счету. А до этого отец посылает Калебу автобусный билет, чтобы тот навестил его в тюрьме. Калеб не воспользовался билетом. Тогда после освобождения этот мужчина оставляет для него письмо с просьбой о встрече. Мы идем в поход, где находимся по разные стороны реки. Короткий контакт. Предваряющий остальные события.

Тишину прорезает телефонный звонок.

– Стэн, это Макс. Мне нужно поговорить с тобой о Калебе. О том, что ты для него достал.

Мне слышно, как Стэн с той стороны трубки отвечает, что, да, он приезжал в универ на футбольную игру и кое-что привозил Калебу. Про поддельное удостоверение он ни слова не говорит.

– Это не телефонный разговор, – бормочет он.

– Калеб погиб, – сообщает ему Макс, и за этим следует томительное молчание. – Мы пытаемся выяснить, что с ним случилось.

Затем Стэн начинает говорить, и Макс увеличивает громкость на мобильном, а я тянусь к нему ухом.

– Мне не нужна здесь полиция, Макс. Если удостоверение имеет к этому хоть какое-то отношение, то мне могут предъявить обвинения.

Мне хочется дать Стэну по мозгам.

– Скажи ему, что мы найдем это удостоверение, – шепчу я.

– Мы его найдем.

– Слушай, в нем не Нью-Джерси указано. В таких случаях всегда просят удостоверение из другого штата, чтобы к нему не особо присматривались.

– Какой штат? – хрипло спрашиваю я. – Какое имя написано в удостоверении? Какой штат?

Макс повторяет в трубку мой вопрос, но Стэн и так его слышал.

– Имя не помню, какое удалось получить. А штат помню, поскольку Калеб просил именно его. Большинству все равно, что там написано в удостоверении. Оно же нужно просто для покупки спиртного.

Я не дышу в ожидании его ответа. В комнате стоит мертвая тишина.

– Он просил Пенсильванию.

* * *

Мы сидим на стоянке, в машине с работающим двигателем. Смотрим перед собой, в ночное небо. Мы не двигаемся. Мы не едем.

Думаю, он жив. Думаю, он всех обманул. Думаю, он все распланировал. Не знаю зачем.

Макс ударяет ладонью по рулю и смачно ругается.

– Кто так поступает? – вопрошает он и уже громче повторяет: – Кто так поступает с другими?

Под «другими» он имеет в виду себя. Не знаю, какими были последние несколько месяцев для Макса, но, наверное, такими же, как для меня. Пронизанными печалью и чувством вины. Я беру его за руку и переплетаю свои холодные пальцы с его. Он горестно опускает голову. Мы так и сидим, пока у меня в кармане не жужжит мобильный. Пришло сообщение от мамы.

– Мне нужно домой, – говорю я.

Макс смотрит в окно. Возможно, пытается выстроить свои воспоминания так, чтобы в них появился хоть какой-то смысл. Я занята тем же, отчего у меня голова идет кругом. Шон ударил Калеба. Не знаю, что случилось после этого. Не знаю, уехал Шон или мертв. Но Ив оставила себе его карманные часы. Оставила все вещи Калеба. И она следила за мной. Запретила дочери со мной общаться, а сама при этом держалась поблизости.

* * *

Мама не принимает моих отговорок.

– Ты была не с Хейли, – припечатывает она, стоит мне войти в дом.

– Нет. Я была с Максом.

Она наклоняет голову набок.

– С Максом-который-играл-в-бейсбол-с-Джулианом? Или с-лучшим-другом-Калеба?

– Это один и тот же человек, мам. И ты это знаешь.

Прикрыв веки, она потирает висок.

– Проблема не в человеке, Джесса. Проблема во лжи. Мы дали тебе время и личное пространство, и я могу только представлять, каково… – Ее голос надламывается. Взяв себя в руки, она говорит то, что собиралась сказать: – Но я не потерплю лжи. Не потерплю уверток.

– Мам, пожалуйста, не надо, – прошу я, поскольку не могу даже сосредоточиться. Меня колотит дрожь.

– Я позволяла тебе делать то, в чем ты нуждалась, – неделю не ходить в школу, бросить команду по бегу, игнорировать нас… – Мама грустно качает головой. – Но я не буду молчать, если ты не идешь на занятия, сказавшись больной, а потом пропадаешь из дома. Я волнуюсь за тебя. И злюсь. Знаю, что не должна такого говорить, так как тебе сейчас нелегко, но как тут смолчать? Ты куда-то ушла, приехала мама Калеба и…

Я выпрямляюсь. От шока у меня на секунду пропадает дар речи.

– Здесь была мама Калеба? Ив?

– Да, Джесса. Она искала тебя.

– Все вещи Калеба собраны. Чего она хотела?

– Я не стала приставать с вопросами к несчастной женщине. Сказала ей, что ты в библиотеке с подругой, но тебя ведь там не было, верно?

Мама смотрит на меня так, будто не знает, как меня наказать. Не помню, чтобы Джулиана когда-либо сажали дома под замок. Но я также не помню, чтобы его когда-либо ловили на лжи. Может, она ему легче давалась?

– Она спросила, может ли подождать тебя здесь, но мне нужно было ехать за продуктами для ужина.

Ив спрашивала разрешения остаться у нас дома. Что ей от меня нужно? У нее есть номер моего мобильного.

– Мам, – тихим голосом начинаю я. – Что-то случилось. Что-то нехорошее. Они говорят нам неправду о Калебе.

Мама закрывает глаза и делает глубокий вздох.

– Не надо, родная.

– Что-то не так с их домом. Что-то не так с этой женщиной. – Я качаю головой. От признания, наконец-то произнесенного вслух, все казавшееся нереальным становится реальным.

Мама кладет ладонь мне на плечо.

– Не надо, Джесса, – повторяет она и пытается притянуть меня к себе, словно объятиями можно избавить меня от абсурдных мыслей.

Я чувствую, что близка к разгадке. Мне просто нужно чуть больше времени. Чуть больше личного пространства. Быть подальше от всего этого и от Ив. Я не чувствую себя в безопасности в собственном доме после того, как она побывала здесь. Не могу находиться тут, когда в моей комнате лежат карманные часы Шона, когда мама Калеба может приехать в любую секунду. И в полицию обратиться нельзя, не втянув Калеба в то, от чего он бежит. В душе растет злость, в голове рождается план.

– Я хочу навестить Джулиана, – говорю я.

Мама облегченно вздыхает. Да, это ей по силам, это ее не пугает. Она может рассчитывать на сына.

– Конечно. Тебе полезно отвлечься. Я ему сейчас же позвоню, спрошу, свободен ли он в эти выходные.

– Я в состоянии позвонить своему брату сама.

– Да-да, разумеется. Просто я все равно хотела с ним поговорить.

Она уже пятится, и я стискиваю зубы так сильно, что скулы простреливает боль. Естественно, она хочет первой с ним поговорить. Обсудить, насколько я эмоционально нестабильна, убедиться, что он приглядит за мной. Ответственный, предсказуемый Джулиан. Его сестренка застряла на одной из пяти стадий горя: отрицании.

Утро пятницы

Я еду к брату сразу после занятий. Нужно только как-то прожить этот день. В школе я в безопасности, окружена людьми. Но нервы все равно на пределе, и я дергаюсь из-за любой ерунды: хлопнувшей в коридоре двери, идущего впритирку ко мне школьника, звонка в конце урока. Обеденный перерыв радует меня как никогда: я на полпути к цели и мне осталось вытерпеть всего три урока. Хейли сидит в столовой рядом со мной и ест из моей тарелки картошку-фри, к которой я не притронулась. Для привлечения моего внимания она стучит пальцами по подносу.

– Ты закончила? Собирать вещи Калеба?

– Закончила.

Адрес Хейли был записан в блокноте Ив. Если я хочу, чтобы подруге ничего не угрожало, нужно срочно менять тему разговора. И тут Брэндон из нашей команды бегунов спрашивает, наклонившись через стол:

– Они будут устраивать гаражную распродажу?

Понятия не имею, будут они устраивать гаражную распродажу, продавать вещи по интернету или через магазин подержанных вещей. Мне противно, что Брэндон чуть ли не слюни пускает, интересуясь этим.

– Наверное, они будут что-то продавать, но не знаю, каким образом.

– Можешь попридержать кое-что для меня? – спрашивает он.

«Люди – сволочи, – решаю я. – Или у них слишком короткая память».

– Нет, – отвечаю с раздражением в голосе.

Похоже, Брэндон считает, что с привлекательной мордашкой хорошие манеры не обязательны. Он хлопает ресницами, обиженно надув губы. Надув губы! Фу. И что в нем девчонки находят? Брэндон поднимает руки в защитном жесте, словно я животное, готовое броситься на него. Может и готова. Во всяком случае, очень хочется.

– Ладно, ладно, не кипятись, – говорит он. – Просто я бы неплохо заплатил за туристическое снаряжение.

Я мысленно перебираю спортивные вещи, собранные в комнате Калеба.

– За ботинки?

Они, конечно, недешевые, но сомневаюсь, что Брэндон не осилит покупку новых туристических ботинок.

– Нет, спальный мешок. Он классный, всесезонный. Такие стоят немерено, и мои родители отказываются тратиться на него.

Я задумчиво качаю головой. Вспоминаю, какие вещи нашла в шкафу Калеба и под кроватью.

– Не было никакого спального мешка.

– Посмотри в шкафу, – пожимает плечами Брэндон. – Такие обычно вешают. Из-за наполнителя. Говорю же, мешок отпадный.

Спальный мешок, который вешают. Большой. В памяти всплывает звук, издаваемый покачивающейся на чердаке вешалкой. Я выпрямляюсь.

– Откуда ты знаешь, что у него есть спальный мешок?

– Столкнулся с ним в туристическом магазине, – объясняет Брэндон с набитым ртом. Боже, ну как он может кому-то нравиться? – Мы с отцом покупали удочки. Калеб был в отделе походного снаряжения, стоял в очереди в кассу. Держал в руках спальный мешок и непромокаемую спортивную сумку. Жаль, если он так ими ни разу и не воспользовался.

Балка на чердаке – единственное непыльное место. Я хватаю Брэндона за запястье, и он вскидывает на меня испуганный взгляд.

– Когда?

Он высвобождает руку и, вытаращив глаза, оглядывает стол: не пялятся ли на нас? Мог бы этого и не делать. Все пялятся. Как же, Джесса Уитворт слетела с катушек. Плевать. Я предпочитаю эту Джессу той, которая испарилась вместе с Калебом. Брэндон театрально потирает запястье.

– Не знаю. Где-то в конце лета. Блин, Джесса. Прости. Брякнул, не подумав.

Я выскакиваю из-за стола и бегу искать Макса. Но не нахожу. У него сейчас урок. В лаборатории, наверное. Но я не знаю точно его расписание, поэтому могу ошибаться. Я несусь по коридорам, заглядывая в окошки классных комнат. Макса нигде нет. Отправляю ему сообщение: «Я знаю, что Калеб держал на чердаке». Ответа не получаю.

* * *

Я мчусь к машине, забив на последние уроки. Воображение рисует Калеба, каким я видела его в тот день на забеге. Стоявшего у стартовой линии и наблюдавшего за нами. Дождь все усиливается, нарастает. «Пора», – думает он. Как долго Калеб ждал идеально подходящего момента? И чего он ждал? Разлива реки, да. Но если он хотел сбежать, то мог просто сбежать.

Все воспоминания начинают медленно обретать форму. И я вспоминаю, что есть еще одно место, где я смогу найти ответы на оставшиеся вопросы.

Я еду в библиотеку. Калеб – единственный знакомый мне школьник, занимавшийся там. Я не понимаю необходимости сидеть в городской библиотеке при наличии школьного и домашнего интернета. Мне нравится готовиться к урокам и искать нужную информацию дома, у себя в комнате. Где тихо и никто не мешает. А Калеб любил заниматься в городской библиотеке. Он все там знал. Даже водил меня туда на День святого Валентина. Сказал как-то Шону, что предпочитает делать уроки там, а не дома. Прятал конфеты в ящик, в который никто не лазит, и безбоязненно оставлял в нем домашку, зная, что ее никто не возьмет.

Библиотечный зал пахнет книгами и коврами, воздух гудит от работающих кондиционеров. Несколько читателей сидят в мягких креслах, другие бродят по проходам между стеллажей. Слышно, как кто-то печатает в одной из кабинок. Я с уверенным видом целенаправленно иду по проходам к столу, за которым всегда сидел Калеб. Кресло с тихим скрипом сдвигается назад, когда я в него сажусь. Колесики цепляются за линолеум. Я ставлю ноги в еле заметное углубление от стоп в нем и представляю на этом самом месте Калеба.

При включении компьютера загружается главная страница с библиотечным каталогом. Я открываю интернет-браузер и просматриваю историю поиска. Здесь она сохранена, в отличие от домашнего компа Калеба. Вот только ее слишком много. Этим компьютером пользовались и другие люди, поэтому невозможно понять, какие страницы открывал Калеб, а какие не он, даже если смотреть историю лишь за летний период.

В другом конце зала, за абонементным столом, начинает работать принтер. Туда направляется за своими распечатками женщина. Она протягивает мужчине за столом несколько монет. Я тоже иду туда в надежде, что этот мужчина сможет мне помочь.

– Здравствуйте, – здороваюсь я.

Мужчина поднимает взгляд, улыбается, не размыкая губ, и ждет продолжения.

– Я работала над одним проектом, – начинаю я рассказывать ему свою печальную историю. Не выдуманную, а настоящую. Изменив детали. – С парнем из моей школы. Он погиб. – Голос предательски дрогнул. Я никогда еще не произносила подобного вслух. Предпочла закрыться от всего остального мира. Замкнуться в себе.

Улыбка на губах мужчины увядает, он откидывается на спинку стула.

– Я слышал об этом. Мне очень жаль.

Я сглатываю вставший поперек горла ком, ощущая себя предательницей по отношению к Калебу. По отношению ко всем. Но меня это не останавливает.

– Он занимался здесь. Не осталось ли у вас какой-нибудь информации, над чем он мог тут работать?

Мужчина наклоняется вперед. Качает головой.

– К сожалению, нет. Да, я помню, что он над чем-то работал. Однажды спросил у меня, как получить доступ к публичным судебным документам. Я дал ему адрес нужного веб-сайта. На этом все. Мы не сохраняем копии распечатанных документов. Мне жаль.

– Не подскажете адрес этого веб-сайта?

– Конечно, подскажу.

Он вырывает из блокнота желтый лист и записывает на нем адрес. Я крепко сжимаю его в ладони, возвращаясь к компьютеру. Введя адрес, вижу, что это ссылка на правительственный сайт. Создав там аккаунт, можно получить доступ к протоколам судебных слушаний. Что же ты искал, Калеб? Хорошо бы поля с логином и паролем автоматически заполнились его данными. Но нет, они пусты.

В который уже раз возникает ощущение, что стоит мне чуть-чуть приблизиться к Калебу, как он снова ускользает от меня. Сюда он приходил, когда не хотел, чтобы другие знали, чем он занят. Здесь он чувствовал себя в безопасности. Вспоминается, как мы сидели в этой кабинке в День святого Валентина, и я почти слышу, как Калеб шуршит фантиком, разворачивая для меня конфету, почти ощущаю на языке вкус ириски. Я открываю маленький ящик, ожидая найти в нем несведенные конфеты, но вместо сладостей обнаруживаю скрепку и выкатившийся от толчка карандаш.

Я наклоняюсь, чтобы заглянуть в ящик, и засовываю туда руку. В самый его конец задвинута стопка сложенных пополам бумаг. Они практически сливаются с белым основанием полки. Рядом лежит еще один карандаш и энергетический батончик – я такой видела в комнате Калеба, в бункере. Сердце подскакивает к горлу. Я вынимаю бумаги, надеясь, что они не пусты. Надеясь, что Калеб оставил какие-то записи. Но это не записи. Это бумаги поважнее.

Я вижу в верхней части листа шапку протокола судебного заседания. Вижу содержание. Это судебное разбирательство по делу его отца. Перечень сведений и приговор. Руки дрожат, пока я бегло читаю распечатки. Здесь не весь протокол. Несколько разрозненных страниц. На второй странице упоминается мама Калеба. Я потрясена тем, что она выступала свидетелем со стороны обвинения. Ее обвинение коротко и емко. Я слышу ее слова так, будто она сама шепчет их в мое ухо. И эта сцена оживает передо мной.

Мы с ним ругались. Он сказал, что мне нужно устроиться на работу, что мы не сможем погасить ипотечный кредит. Мы сильно повздорили, и я сказала ему, что отвезу нашего сына к моей матери. Однако я передумала и вернулась. Его не было дома. Меня разбудил запах дыма. Весь дом был в дыму. Я побежала за сыном. Он спал в комнате на другом конце коридора. Из-за густого дыма ничего не было видно, но сын кричал, и я его нашла. Он обжег о дверную ручку большой и указательный пальцы. Я накрыла нас одеялом. И мы побежали.

Я поглаживала зарубцевавшийся шрам между пальцами Калеба, слушая его историю о ребенке, пожелавшем нарезать себе ножом яблоко. Воображаемую историю, славную историю из добрых воспоминаний. Когда в реальности собственный отец подверг его жизнь опасности. Во всяком случае, Калеб очень долго в это верил.

Его мама давала показания против его отца. Его отец был обвинен и осужден за поджог, страховое мошенничество и угрозу здоровью ребенка. Страница обрывается на следующем свидетеле. Следователе по поджогам. Дальше идут сведения о другом свидетеле. Свидетеле, который видел мужчину, выбегающего из дома поздно ночью. Мужчину, подпадающего под описание внешности отца Калеба. На суде он на него и указывает.

Я возвращаюсь к первой странице, нахожу имя этого свидетеля и холодею. Шон Ларсон.

* * *

Я представляю Калеба, сидящего за этим столом и читающего эти страницы. Что он видит? Он ездил для чего-то в тот дом. На место преступления. Искал то, о чем пытался сказать его отец? Решил разузнать все самостоятельно? Напоминание о случившемся всегда было при нем: зарубцевавшаяся, изменившая цвет кожа на месте ожога.

– Аппендицит, – начал он перечисление своих бед, сняв рубашку. Склонил голову: – Царапина от собаки. – Подтянул штанину: – Вывихнул колено на лыжах, понадобилась операция.

А я перечисляла свои:

– Ветрянка, подхватила от Джулиана. – Провела пальцем по лбу. – На санках врезалась в дерево. – На подбородке еле виден побледневший от времени шрам.

Мне было десять, все съехали по этому спуску, а я – нет. Очень боялась. Но потом я вернулась туда одна. Меня изводила, мучила мысль, что я единственная не решилась на это. Я не стала рассказывать Калебу об этом. Короткая версия была куда лучше. Пусть остальное нарисует его воображение.

– А этот откуда? – указала я на ладонь Калеба.

Его лицо на секунду застыло маской.

– Совсем забыл о нем. Давно это было. – После долгой паузы Калеб сказал: – Нож. Мне яблока захотелось.

И я улыбнулась.

Как много было скрыто от нас обоих. Спрятано практически на виду в надежде, что никто глубже копать не будет. Я наконец-то понимаю Калеба. Знаю, что он искал и что нашел. Калеб обнаружил, что и его мама, и Шон выступали в суде против его отца. Когда Шон был незнакомцем. Когда он должен был быть незнакомцем. А теперь это обнаружила я.

Полдень пятницы

Я проезжаю мимо дома Калеба. Похоже, там никого нет. Паркуюсь у дома Макса. Может, он дома? Его тоже нет. И он все еще не ответил на мое сообщение. Я отсылаю ему другое: «Вернулась в их дом». Затем бегу через дворы к задней двери, пока не укрываюсь в пустом закутке, где обычно стоят мусорные контейнеры. Сейчас те стоят перед домами в ожидании мусоровоза. Отступив, разглядываю бетонные стены. В них нет ничего особенного, просто они покрашены. Краской оттенка яичной скорлупы. Они всегда были такого цвета? Не помню. Никогда не обращала на это внимания.

В памяти всплывают слова Мии, сказанные в тот день, когда я без предупреждения приехала к Калебу: «Ты же собирался красить». Мы покрасили дверь в его спальню. Но про дверь ли тогда говорила его сестра? Однако не это сейчас имеет для меня значение, а то, что я хочу увидеть. Бросаю взгляд через плечо и вхожу в дом, открыв дверь ключом Калеба, найденным на чердаке.

Перепрыгивая через две ступеньки, несусь наверх. На пороге замираю, видя, что осталось от комнаты Калеба. Незастеленная кровать. Голые полки. Пустой рюкзак. Фонарик на чистом столе. Полное избавление от Калеба Эверса. Ковер выглядит потрепанным, с дорожками от пылесоса и следами протащенной по нему мебели. Мебели, которая, казалось, будет стоять здесь всегда. От нее остались лишь тени.

Я чувствую легкий запах краски, а потом замечаю за дверью две банки. С краской оттенка яичной скорлупы.

Окно открыто. На ветру хлопает прижатый к банке полиэтилен. Все приготовлено для покраски. Еще не начатой. На ковре по-прежнему виднеются следы, продавленные ножками кровати. Я их заметила в прошлый выходной, после того как Макс перевернул комнату вверх дном. Теперь я думаю, что кровать сдвинута умышленно. До Макса. По плану. Порядок в хаосе.

Все вещи Калеб держал на определенных местах, пусть это и было очевидно только ему самому. Кровать сдвигал Калеб. Я иду к кровати и встаю на колени. Упираю ладони в металлический каркас и толкаю. Он едва сдвигается под весом пружинной сетки и матраса. Я перехожу на другую сторону кровати, хватаюсь руками за нижнюю часть каркаса и тащу ее на себя что есть силы. Она сдвигается на несколько дюймов. Мне приходится сделать еще два рывка, прежде чем кровать занимает свое первоначальное положение.

На полу я не нахожу ничего интересного. Обогнув кровать, подхожу к ней со стороны окна, и у меня все внутри переворачивается. На открытом мной участке стены, выкрашенном серой краской, видна длинная выемка, подобная тем, что находятся на противоположной стене, в которую Калеб когда-то метал канцелярский нож. Только тут она глубокая. Лезвие ножа оставило не просто царапину в краске, а прорезало гипсокартон. Прочертило под сильным давлением неровную, рваную линию. Всего в нескольких дюймах от окна.

Драка. Драка с Шоном. Калеб не лгал. Если Шон ударил его, то что в ответ сделал Калеб? Схватил ближайший от него предмет? Канцелярский нож со стола? И хотел отработанным движением бросить его? Так и вижу, как это происходит: Калеб делает замах ножом, Шон успевает вцепиться в его запястье и отвести от себя, лезвие царапает стену. Шон с Калебом борются. Рвется цепочка карманных часов. А потом… А потом… Я смотрю в открытое окно. Нет сетки. Нет Шона. У меня перехватывает дыхание.

Калеб, нет.

* * *

Внизу распахивается дверь, и я порываюсь сказать ей. Показать ей. «Смотрите, что случилось! Смотрите!» Вот только… Она знает. У меня кровь стынет в жилах. Она должна знать. Шона нет. Его одежда здесь. В гараже лежали его карманные часы. Она знает… всегда знала.

Комната вычищена. Что я здесь делаю? Зачем Ив просила помочь ей собрать вещи Калеба? Слыша ее поднимающиеся шаги – скорее всего, она идет красить комнату, – я залезаю в шкаф, отодвигаю книжную полку, прячусь на чердаке и задвигаю за собой полку. Шаги Ив приближаются. Она входит в комнату. Должно быть, видит отодвинутую мной кровать. Должно быть, понимает, что здесь кто-то был. Она открывает дверцу шкафа. Заглядывает внутрь. Отходит. До меня доносится шуршание ее одежды. Наверное, она смотрит, нет ли кого под кроватью.

Ив словно чувствует присутствие другого человека.

– Калеб? – спрашивает она.

И звук его имени, одно это слово оживляет его. Подтверждает мои догадки. Ив медленно обходит комнату. Снова приблизившись к шкафу, зовет:

– Джесса?

Я шарю руками наверху – там, где когда-то лежал складной ножик. Пусто. Мы с Максом передавали его друг другу из руки в руки, потом приехала мама Калеба и… Не помню, куда мы его дели. Я вынимаю из кармана мобильный, включаю в нем фонарик. Между двух деревянных балок в свете фонарика блестит металлический предмет.

Я хватаю швейцарский ножик и крепко сжимаю в руке. Это все, что у меня есть. Он и мой телефон. Я выключаю на мобильном громкость и набираю на клавиатуре цифры 911. Палец зависает над кнопкой, готовый в любую секунду нажать на вызов. Потому что я внезапно осознаю, зачем нахожусь здесь. Почему Ив держит меня поблизости. Зачем следит за мной. Ив позвала меня сюда, чтобы я нашла ее сына. Она не верит в его смерть. Поэтому и следила за мной, считая, что мне известно больше, чем ей. И когда ей стало очевидно, что это не так, она позвала меня сюда, чтобы я выяснила, где он, куда уехал. И, кажется, я это выяснила.

Рюкзак со сломанной молнией, часть 2

Звонит телефон, и я вздрагиваю. Это не мой мобильный. За стеной раздается голос Ив:

– Да, вы приехали? Отлично. Сейчас спущусь. Шаги удаляются. Спускаются по лестнице. Где-то внизу распахивается дверь. Я, затаив дыхание, жду, когда дверь снова закроется. Затем отменяю звонок на мобильном, и покидаю свое потайное местечко, зажав в одной руке складной нож, в другой – телефон. Осторожно выглядываю в окно. В конце длинной подъездной дорожки стоит грузовой автомобиль. Видно, Ив арендовала его. Она выносит к нему свои вещи. Сейчас или никогда, решаю я. Ив занята. Она меня не заметит.

Посреди комнаты лежит зеленый рюкзак Калеба. Мне представляется, как он закидывает его себе на плечо, бросает на меня взгляд и вопросительно приподнимает бровь: «Идешь, Джесса?» Выходит за дверь и мчится вниз по ступенькам, а я, как всегда, отстаю от него на пару шагов. Я хватаю оставшиеся в комнате вещи Калеба и закидываю их в рюкзак вместе со своими. Не обращая ни на что внимания, чуть ли не кубарем скатываюсь с лестницы, выскакиваю за дверь и галопом бегу в дом к Максу.

* * *

Брату отправляю сообщение, что мне нужно кое-что сделать после школы и я приеду к нему поздно. Не хочу, чтобы он волновался и звонил родителям. У меня с собой рюкзак Калеба, фонарик и засунутый в боковой карман мобильный. Жаль, на ногах не беговые кроссовки, но и эти сойдут.

Ив известно, что я все знаю. Она следовала тем же путем. И практически весь путь ее вела я. Остальной путь я проделаю в одиночку. Чтобы ее опередить. Подсказку, где сейчас находится Калеб, дали вещи, отсутствующие в его комнате: туристическое снаряжение, деньги Макса. Ив о них не знает. И не видит общей картины, сложившейся в моей голове благодаря воспоминаниям. Я знаю, куда отправился Калеб. Однажды он меня брал туда с собой.

Как и вчера, на улице моросит, все подернуто серой дымкой, в любую секунду грозят разверзнуться небеса. Дворники на лобовом стекле прорываются сквозь туман, и, похоже, чем быстрее я еду, тем сильней идет дождь. На мгновение я представляю себя на месте Калеба. Въезжающего на мост. Принимающего решение. Не упускающего выпавшей возможности. Макс все еще не отвечает на звонки. Если он в лаборатории, то сможет посмотреть в телефон только после конца учебной пары. «Оставьте сообщение», – говорит его голосом автоответчик, и я кричу, включив на лежащем в держателе для чашек мобильном громкую связь:

– Макс! Я знаю, где он. Не говори его матери. Он в Делавэр-Уотер-Гэп. Я туда еду прямо сейчас.

Дорога занимает почти два часа. Кажется, что я так никогда не доберусь до места назначения, что Калеб навсегда останется для меня вне досягаемости. Я постоянно смотрю в зеркала заднего вида, но это безумие, это невозможно. Ив не видела, как я уезжала. Она упустила свой шанс. Я оторвалась от нее. Я свободна. Свободна сама найти Калеба.

Макс перезванивает, когда я почти у цели. Морось перешла в дождь, и Макса плохо слышно за скользящими по стеклу дворниками.

– Джесса? – В его голосе слышится паника.

Я заезжаю на пустую стоянку, на которой мы несколько месяцев назад парковались с Калебом, и сижу, глядя на то, как в лобовое стекло стучит дождь.

– Я на месте. Приехала.

– Где ты?

– На стоянке. Мы отсюда начинали поход. Калеб встретился здесь со своим отцом. Только я не знала, что это его отец. Брэндон сказал, что у Калеба было туристическое снаряжение, но я не видела его в комнате. Его нигде нет. Должно быть, Калеб держал его на чердаке. А теперь там пусто.

– Подожди меня, Джесса. Ладно? Скажи, где ты находишься.

– Я не знаю точно где. Просто с этого места мы отправились в поход. Выезжай на межштатную автомагистраль и дальше придерживайся указателей. Тебе нужно…

– Пришли мне место твоего нахождения.

– Как?

– По мобильнику. Открой мои контакты и нажми «поделиться текущим местоположением». Я приеду к тебе.

– Хорошо. – Заканчиваю вызов. Открываю страницу с его контактными данными. Вижу нужную стрелочку и нажимаю на нее. Готово. Наверное, он получил мои координаты.

Я леденею. Дрожащими пальцами прокручиваю контакты, пока не нахожу Ив. Она взяла мой мобильный в тот день, когда мы списались с Хейли. Прочитала сообщение от моей подруги и ввела номер своего телефона.

Я думала, Ив просто сует нос не в свои дела, проверяет, с кем я общаюсь, убеждается, что я не вру. У меня вырывается тихий стон.

Каждый раз как я приезжала к ней домой, она была тут как тут. Словно всегда знала, во сколько меня ждать. Казалось, она даже знает, когда я лгу ей насчет того, где нахожусь. И когда мы с Максом были в том старом доме, туда за нами кто-то приехал. Ив ожидала увидеть там Калеба? Спрятавшегося внутри?

Я нажимаю на ее имя и вижу ту самую стрелочку, передающую мое местоположение. Включенную. Я лихорадочно пытаюсь ее отключить. Слишком поздно. Ив все просчитала. Ей не нужны больше для слежки ни бумага, ни ручка, поскольку она следит за мной удаленно. Она точно знает, где я сейчас нахожусь. Где остановилась. Я привела ее прямо к Калебу.

* * *

Я мотаюсь туда-сюда у начала тропы, подпрыгивая от нетерпения. Еще светло, но дождь все усиливается. Сюда едет Макс. Как и Ив. И если она найдет Калеба первой… я не знаю, что тогда произойдет. Сейчас я обладаю преимуществом перед ней и могу здорово ее обойти. Нельзя ждать Макса. У меня на это нет времени. Я не знаю, едет сюда Ив или нет. Поэтому я бегу.

Не знаю почему, но висящий на спине рюкзак Калеба действует успокаивающе. Фонарик лежит в главном отделе. А также найденные бумаги, мой кошелек и мои вещи. Вскоре я вспоминаю, как туго мне пришлось в походе. Как болели ноги. Сейчас они тоже болят. Тропа намокла, я постоянно поскальзываюсь на ней, даже рассекла колено. Я бегу в одиночестве, под дождем. Медленно садится солнце. И тропа кажется вдвое длиннее.

Когда я достигаю красивого вида, которым любовалась с Калебом, начинает дуть сильный ветер и вдалеке сверкает молния. Я стою на горе как, на ладони. Маленькая и беззащитная. Наверное, я приняла неверное решение. Холодно, идет дождь, я совершенно одна, а в лесу, в темноте, может скрываться все что угодно. И все же я продолжаю путь. Следую тем же путем, каким шла с Калебом. Словно ощущая его рядом с собой, слыша его дыхание, подстраиваясь под его шаг.

Понимая, что нахожусь уже почти у цели, ускоряюсь. Слышен шум воды – очень громкий в сгустившихся сумерках. Ощущение такое, будто река разливается. Я выхожу к ней в темноте. Останавливаюсь, достаю фонарик и свечу перед собой. Меня бьет дрожь от прилива адреналина, дождя и понимания: я на этой тропе одна, в полной темноте. Можно повернуть назад. Но, возможно, этим же путем сюда идет Ив, и я не знаю, чего больше боюсь. Нужно двигаться вперед.

Кроссовки промокли и промокают все сильнее – я снова и снова наступаю в лужи. А потом я наконец-то добираюсь до цели. Слышу водопад, свечу на водяную арку перед собой, и свет отражается от поверхности воды, по которой хлещут струи дождя. Вот оно. То самое место. На этом валуне мы сидели с Калебом. У водопада плавали люди. Но сейчас здесь никого нет. Ни лагеря, ни палаток, ни Калеба. Одна пустота. Мне становится жутко. По позвоночнику бежит холодок. Я стою посреди леса, вдали от цивилизации, совершенно одна.

Помнится, Калеб попросил Стэна, чтобы в удостоверении личности был указан штат Пенсильвания. Я же еще не пересекла границу. Она находится в воде, между Нью-Джерси и Пенсильванией. «Нигде», – как когда-то сказала я.

Фонарик, часть 2

Рука дрожит, и луч фонарика подергивается в темноте. Я слышу шепот Калеба почти так же ясно, как в тот мартовский день, когда мы тайком пересекали его задний двор и он вложил фонарик в мою руку: «Успокойся, Джесса». Я свечу фонариком себе за спину, вокруг себя, на тропу, пытаясь разглядеть что-то за деревьями. Тут все как-то по-другому. Зловеще и опаснее.

Льет незатихающий дождь. Слышен шум реки. Гремит гром, бушует водопад. В реке, должно быть, поднялась вода. Она будет глубже, чем в тот день, когда мы были здесь с Калебом. Я направляю свет фонарика на другой берег. Ищу следы – свидетельство того, что где-то там разбита палатка. Зову Калеба, но все звуки поглощает дождь. И палатки я никакой не вижу. Ничего не вижу издалека в такой тьме.

На другом берегу должно что-то быть. Калеб планировал отправиться в Пенсильванию, на это указывает его поддельное удостоверение. В день нашего похода река была мелкой, проходимой. Тогда ничего не стоило пересечь границу. Но сейчас темно, шумно из-за дождя, и уровень воды в реке наверняка поднялся. На мгновение я сомневаюсь: не вижу ли я то, что хочу видеть? Может, в действительности Калеб сделал что-то с Шоном, решил сбежать и упал на машине с моста в день ливневого паводка. После чего, как все и думают, его унесло вместе с обломками машины в океан.

Я боюсь ничего не найти на том берегу. Ничего, кроме угаснувшей надежды. Боюсь, что насколько возможно приблизилась к цели и тем не менее бесконечно далека от нее. Я вновь свечу фонариком вокруг себя, вглядываясь в темноту. Смотрю на тропу, в любую секунду ожидая появления Ив. А может, она уже здесь. Может, она ждет. Тут только дождь и темень. Тут может запросто пропасть человек. Без доказательств. Несчастный случай. Поскользнулся, упал, утонул. И тело никогда не найдут.

Сюда ведет только одна тропа, и уйти отсюда можно только по ней. А передо мной беснующаяся река, сейчас непроходимая. Взбудораженная, я не могу спокойно стоять на месте и начинаю ходить взад-вперед. Мне остается лишь кричать в темноту, звать Калеба по имени, снова и снова.

В конце концов, чтобы не мельтешить на виду, я сажусь на валун у поворота реки, где мы когда-то отдыхали с Калебом. Никто не отвечает на мои звонки. Их поглощают дождь и тьма. Поэтому я сижу, вздыхаю и думаю: «Ты сделала все, что в твоих силах». Но это не так. И внутренний голос шепчет правду: «Ты сделала все, что от тебя ожидали. Но сделала ли ты все?»

Ему разъяренным шумом отвечает река. Ответ таков: «Нет». Я не сделала всего, что в моих силах. Найденные мной фрагменты сложились в пазл, который привел меня сюда. И это не столько пазл парня, сколько девушки. Он привел ее к настоящему мгновению, он ее изменил. Из девушки, боящейся бегать в одиночестве у океана, он сделал ее такой, какая она сейчас, в эту минуту.

Я втыкаю рукоятку фонарика во влажную грязь, и его луч светит вверх, словно маяк. Благодаря ему я найду путь назад. Закрыв глаза, представляю Калеба. Машина погружается в воду, но его голова над поверхностью, он плывет к берегу. Возможно, я делаю это не только ради него. Я звоню Максу. Пытаюсь позвонить. В такой дали от главной дороги и начала тропы связь постоянно прерывается. Звонок сбрасывается до того, как Макс успевает на него ответить. Поэтому я посылаю ему сообщение: «Перейду реку. Не могу больше ждать. Ив на пути сюда. Позвони кому-нибудь. Позови на помощь». Сообщение отправлено, но не доставлено. Надеюсь, Макс его получит.

Я в Нью-Джерси. Мне нужно в Пенсильванию. Я оставляю на берегу рюкзак вместе с мобильным – они мне нужны сухими. Прячу их под деревом от чужих глаз и дождя. Остаюсь с голыми руками. Мне вспоминается выражение лица Калеба на Рождество, затем – в День святого Валентина в библиотеке, потом – когда я увидела его в очках за столом. Когда-то я любила его. Такого, каким его знала. Наверное, он тоже любил девушку, которую, как ему казалось, знает. Даже если считал, что я не способна держать в тайне его секреты и правду. Но он меня недооценивал.

Я вхожу в реку, вода ледяная. Снова вылезаю на берег, снимаю кофту и убираю в рюкзак к мобильному. Я должна знать, там Калеб или нет. Потому что это не только его история, но и моя. Вода быстро поднимается до колен, до бедер, до талии. Течение тут быстрее, чем я ожидала. Будь осторожна, говорю я себе. Я осторожно ступаю по дну, находя твердую опору перед каждым последующим шагом.

А потом, посередине реки, на границе между штатами, земля внезапно уходит у меня из-под ног, я падаю, и меня подхватывает поток. Опомнившись, я плыву к другому берегу, неистово гребя руками. Ноги никак не нащупывают твердой поверхности, пока наконец не натыкаются на камень. Ступни касаются дна, следующий шаг уже тверд и уверен, и я наконец выбираюсь на берег. Вокруг темнота и холод.

Не останавливайся, велю я себе. Иди дальше.

Вечер пятницы

Я стою на другом берегу реки. В полной тьме, если не считать света звезд. Позади слабо виден свет фонарика, его приглушают косые струи дождя. Я практически ничего не вижу перед собой. Иду, вытянув руки, касаясь листьев и хватаясь за ветви, пока тени не расступаются, обрисовывая тропу.

– Калеб? – зову я. Тихо и неуверенно, поскольку стою, насквозь промокшая, с ощущением, будто нахожусь вне собственного тела. Кажется, если я обернусь, то увижу бредущую в темноте меж деревьев девушку, переплывшую на холоде реку, верящую в то, что ее бывший парень жив.

Я делаю еще один шаг, удаляясь от водопада. В лесу мелькает свет. Слышится звук ударяющейся обо что-то воды. Я иду через лес, приближаясь к этому звуку, пока не выхожу к зеленой палатке, полог которой хлопает на ветру. Дрожащими руками откидываю его и заглядываю внутрь, в темноту. Жду, что кто-то заговорит со мной, схватит рукой, но ничего не происходит. Я залезаю в палатку, собираясь посмотреть, не оставили ли в ней чего, и вдруг слышу тяжелые шаги. Снаружи загорается фонарик, в его свете я отбрасываю тень на дальний конец палатки.

– Калеб? – спрашиваю я, но никто не отзывается.

Я выползаю из палатки, потому что здесь кто-то есть, и бросаюсь к нему, к его тени, но свет слепит, и я не могу разглядеть человека. Затем тень обретает форму, и я вижу мужчину старше и крупнее Калеба. Мы встретились с ним во время похода. Это отец Калеба. Я закрываюсь рукой от света и замедляю шаг.

– Тут нет никого с таким именем, – отвечает мне грудной голос.

– Пожалуйста, – прошу я, подходя к нему. – Мне нужно поговорить с Калебом. – Меня всю колотит. Я это сделала! Проследила путь Калеба к этому мужчине по оставленным им фрагментам.

Я вцепляюсь в его свитер руками – вот он, во плоти, человек с фотографии. Ожившая картинка. Отец Калеба делает шаг назад, отцепляет мои пальцы от свитера и внимательно оглядывает меня – промокшую сумасшедшую девчонку, вылезшую из воды, как видение. Он печально качает головой.

– Я знаю, что Калеб жив, – настаиваю я.

– Милая, тебе нужно выбираться отсюда.

Он оглядывается, и я понимаю: Калеб где-то там. Точно!

– Калеб! Я совершила ошибку! – кричу я. – Твоя мама проследила за мной.

Мужчина замирает. Я победила. Стиснув мою ладонь, он тащит меня за собой в лес. Не понимаю зачем. Вокруг нас смыкаются деревья. Мы тут одни: он и я.

– Ты не понимаешь, что натворила, – шипит отец Калеба.

Он увел меня с открытого пространства, и я должна бы бояться, но не боюсь. Я слишком близка к своей цели. И несусь к ней на всех парах.

– Понимаю. Я прекрасно знаю, что натворила. Потому я и здесь. Чтобы сказать: беги.

Я чихаю, и он отпускает мою руку. Я отступаю, и он смотрит на то, что я зажала в ладони. Что я выхватила из кармана и выставила перед собой. Единственную вещь, которую оставила себе. Складной ножик Калеба. Отец Калеба хмурится.

– Я не причиню тебе вреда. Тебе нужно возвращаться. Сейчас же.

– Я не могу вернуться.

Он смотрит на меня так, словно наконец осознал, чего мне стоило найти их. Поворачивается ко мне спиной и идет прочь, но не возражает, когда я следую за ним. Мы на тропе, ведущей к поляне. Здесь звук дождя меняется – он хлещет по крышам металлических автоприцепов. Не присоединенные к машинам, они образовывают маленький круг. Сдаются внаем, понимаю я.

Дверца в одном из них со скрипом открывается, на пороге появляется силуэт, за спиной которого горит свет. Он спускается по ступенькам и идет в густую тень от деревьев. На голове у него капюшон. Силуэт приближается, становясь человеком. Живым и настоящим. Подняв к нам лицо, он говорит:

– Отец.

Я стою перед призраком. Хотя сейчас уже сомневаюсь, кто из нас призрак, потому что он глядит на меня так, словно никогда раньше не видел. Словно понятия не имеет, кто перед ним.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.

У меня в голове крутится лишь одна мысль: «Я это сделала!» Калеб здесь, как я надеялась и верила.

– Я нашла тебя. – Это самое главное. И именно это я говорю. Я нашла его. Когда никто не верил в то, что он жив, когда никто не сделал того, что сделала я. Это я сложила воедино все оставленные им подсказки, это я прошла за ним весь путь от начала и до конца.

Но я не подхожу к нему. Мы стоим друг против друга, и мне внезапно становится страшно. Мне казалось, я знаю Калеба, но раскопанная мной информация никак не вяжется со знакомым мне человеком.

– Как? – спрашивает он. И тоже не подходит ко мне.

Теперь я боюсь, что он развернется и убежит. Что я чего-то не понимаю и этого чуждого мне Калеба нельзя было находить. Что знакомого мне Калеба уже нет.

– Ив попросила меня собрать вещи в твоей комнате. И я все поняла. Я знаю, что там случилось.

Калеб стреляет глазами в отца.

– Нам нужно уходить, – говорит тот.

Но Калеб не двигается.

– Мы пока не можем этого сделать. Ты это знаешь.

– Я соберу палатку, Калеб, и мы уходим.

С этими словами его отец исчезает в ночи, а Калеб разворачивается к трейлеру. Я убираю нож в карман и иду за ним – как всегда, отставая на пару шагов.

– Калеб, что бы ни случилось с Шоном, тебе необязательно скрываться.

В трейлере он поворачивается ко мне. Глядя в его лицо, я вижу тень знакомого мне парня.

– Ты знаешь меня, – отвечает Калеб. – Знаешь, что я этого не делал.

Но я также думала, что он мертв. Он позволил мне в это поверить. Заставил поверить.

– Я думала, что знаю тебя. И ошибалась. Ты сбежал, позволив всем нам считать тебя…

Калеб качает головой.

– Шон пытался задушить меня. Я загнал его в угол обнаруженными бумагами…

– Я нашла их. В библиотеке.

– Ты нашла их, – эхом повторяет он. – Я уличил его в ложном обвинении отца. Из-за него отца посадили в тюрьму за то, чего он не делал. Шон с матерью годами жили на деньги, выплаченные страховой компанией, а отец сидел в тюрьме. Папа клялся, что не поджигал дом, что в тот день его вообще не было поблизости. Он подозревал в поджоге маму, но никто не верил ему, поскольку был свидетель. Но, взглянув на список свидетелей, знаешь, что я обнаружил?

– Знаю.

– Должно быть, у них была интрижка. И мама убедила Шона дать ложные показания. Они устроили поджог, а обвинили в этом отца.

– Ничего себе! – Кое в чем я и сама разобралась, идя по его следам. Но не догадывалась о подозрениях Калеба, что именно мама подвергла его жизнь опасности. Начинаю понимать, почему он ушел, почему не захотел оставаться с ней.

– Шон взбесился. Он рвал и метал, Джесса. Я думал, он меня прибьет. Мама прибежала наверх и оттолкнула его. Я замахнулся на него ножом, и он отпрянул. Я даже не задел его. Он сам отпрянул. К окну.

Калеб делает глубокий вздох. Я знаю, что он скажет дальше. На окне нет сетки. Бетон за домом покрашен заново.

– Но он не поранился. Клянусь, с ним ничего не случилось. Пока он не попытался вырвать у меня нож и она его не толкнула.

Значит, ему на помощь пришла Ив. Как сделала бы любая нормальная мать.

– Она помогла мне, Джесса. Это случилось из-за меня. Шон был в ярости. Я никогда раньше не видел его в таком бешенстве. Не знаю, что бы он сделал, если бы решил, что я сдам его полиции.

Мне вспоминается тот день.

– Я была там.

– Все доказательства указывали на меня, поэтому мама решила: мы не пойдем в полицию, а скажем, что Шон уехал. Ему мы все равно уже помочь не могли. Так мы и сделали. Сказали, будто он уехал.

– Ты сказал, что она выгнала его.

– Я не ожидал твоего появления. Ты пришла и увидела мое лицо. Что еще я мог сказать? Выдал первую пришедшую на ум мысль. Но мама думает, что я все тебе рассказал.

– Вот и ответ. – Теперь понятно, почему она пристально следила за мной. Все это время она думала, что мне известно гораздо больше, чем я показываю. Она не знала, что ведет меня к разгадке так же, как я веду ее к Калебу.

– Мне нужно уходить, но я хочу, чтобы ты знала правду, Джесса. Чтобы ты верила мне.

И я ему верю. Несмотря на то, что он столько раз мне лгал. Есть то, что я знаю, и чего не знаю. В глубине души я точно знаю: Калеб не убивал Шона. Я видела его разным – печальным, влюбленным, испуганным, злым. Теперь я точно знаю, как выглядит ложь, и сейчас он не лжет.

– Если бы ты сказал полиции, что это была самозащита, а твоя мама бы это подтвердила, то тебе не пришлось бы исчезать, Калеб.

Он смеется, и в его смехе слышится боль.

– О нет, Джесса, она бы не подтвердила. Я хотел рассказать. Меня мучило чувство вины. Я считал, что мы поступили ужасно, и не мог жить с осознанием этого – только не в том доме, не в той комнате. И знаешь, что она сказала? «Все доказательства указывают на тебя, Калеб». Она сказала, что оставила карманные часы и обручальное кольцо, что на них моя кровь. И мы перевозили его тело на моей машине. Потом мы уехали, если ты помнишь, и продали его машину по дешевке. Я только потом понял, почему мы использовали мою машину, а не его. Чтобы продать машину Шона, как сказала она? Да ладно! Она просто сделала все, чтобы я молчал. И не один Шон упек моего отца в тюрьму. Она ему в этом помогала. С кем я жил все эти годы, Джесса? – Он спрашивает это убитым голосом.

– Ты мог уйти… – начинаю я, но Калеб уже мотает головой.

– Она бы никогда меня не отпустила. Даже в университет. Она – попечитель моего банковского счета и могла пользоваться моими деньгами для улучшения своих жизненных условий. Но для этого я должен быть рядом. Мой отъезд не входил в ее планы. Знаешь, почему она так упорно ищет меня? Не ради меня. А ради денег, которых лишилась. В случае моей смерти они переходят отцу. Они с самого начала должны были достаться ему. Я мог решить все одним только способом.

– Это не так. Есть другой выход. Еще не поздно. Ты должен рассказать все полиции.

Калеб снова качает головой.

– Моя кровь на вещах Шона. Его ДНК в моей машине. Мы перевозили в ней его тело. Мы дрались. Мия знает об этом, все знают. Мы и раньше с ним ругались, даже ты это подтвердишь, если тебя спросят. Это я отвозил машину Шона на продажу. Когда я сказал ей, что улики могут указывать на нее, она ответила, что все камеры по дороге – на заправках и магазинах – зафиксировали, кто сидел за рулем. И это был я, а не она, хотя она весь путь следовала за мной. Я оказался в ее полной власти. А мои деньги – в ее руках до моего двадцатипятилетия. Все денежные операции шли через нее.

А позже он сам использовал эти камеры как свидетельство своего исчезновения. Наверное, поэтому его мать уверена, что он все подстроил. К тому же он уничтожил одно из вещественных доказательств – машину. А сам сбежал.

– Ты утопил его в реке? – спрашиваю я, держась за живот. От этой мысли мне становится нехорошо.

– Нет, не в реке. Не рядом с нами. Я ночью отвез тело в Пайн-Барренс. – Калеб давится словами в ужасе от содеянного, качает головой и отворачивается, словно ему невыносим мой взгляд. Пайн-Барренс – бесконечные мили нетронутой лесистой местности. – Я бы не смог этого сделать. Меня стошнило на обочине, и она оставила меня там. Вернулась через час. Не знаю, куда она его дела. Это будет мое слово против нее.

– Но разве такая жизнь будет лучше? Ты все теряешь. – А мы теряем тебя.

– Банковский счет. После моей смерти деньги переходят отцу. Мы просто ждем, когда будут готовы бумаги. Я живу в палатке на случай, если кто-то приедет к отцу. Но мы уедем сразу, как получим документы. У нас все будет хорошо. Мы исчезнем. И я стану кем-то другим.

– Ничего у тебя хорошо не будет. Ты не поступишь в университет. Ты лишишься семьи. – «И всех близких тебе людей, которых ты бросишь», – добавляю я про себя.

– Она отняла у моего отца годы жизни. И у меня она их тоже отняла. Все, что я хочу сейчас, – наверстать это время со своим отцом, быть рядом с ним дальнейшие годы.

Конечно же, у Калеба есть план. У него всегда есть план. Калеб говорит правду, я ему верю. Он Шона не убивал. Но я также знаю, что больше никогда не смогу ему доверять, – во всяком случае, так, как раньше. Я отступаю.

– Ты бросил нас всех. Мию тоже.

Он бледнеет, я задела его за живое.

– Я годами заботился обо всех. Пусть мама теперь справляется сама.

– У твоей мамы тоже был план. Она следила за моими перемещениями по приложению на мобильном. До этого самого момента. Она едет сюда, Калеб. Наверняка.

Его отец шумно вваливается в трейлер, и я вздрагиваю. Он вернулся с палаткой и снаряжением.

– Калеб, нам правда нужно уходить, – говорит он.

– Ты привела ее сюда? – спрашивает Калеб.

Он злится, но я злюсь сильнее его.

– Не смей меня в этом обвинять. Ты в курсе, что все винят меня в твоей смерти? – Калеб ошарашен, он этого не ожидал. Он ведь не думал ни о ком, кроме себя. – Твоя мама использовала меня, чтобы найти тебя, потому что ты исчез. Я… была опустошена, убита чувством вины, замкнулась в себе, горевала по тебе. Месяцы. – Последнее слово я выдавливаю с трудом. Неужели он не осознает, что его действия сказались на всех?

Калеб отходит в глубь трейлера. Закидывает в сумку вещи.

– Она хочет найти меня до решения денежного вопроса. До того, как деньги перейдут отцу. Ей нужно доказательство того, что я жив. Тогда она выдумает какую-нибудь байку о моем похищении. В любом случае, если я жив, она снова приберет к рукам мои деньги.

Я просто пешка. Бывшая подружка. Не более. Не могла же я проделать такой путь впустую. Проследить его жизнь, собрать воедино историю, найти его… Не освобождение, которого я так жаждала, а только его. Уйдя, он забрал с собой и частички меня. Теперь я должна вернуть их себе. Чтобы все это не было напрасно.

– Куда ты направишься? – спрашиваю я.

– Лучше, если ты этого не будешь знать, Джесса.

– Калеб, я могу все исправить.

– Это не твоя жизнь. Разве ты можешь меня понять? У тебя идеальная жизнь с идеальной семьей. Тебе не нужно ни о чем волноваться.

Калеб совершенно меня не знает. Он даже не заметил, что я совершила свое собственное путешествие, как много я сделала, чтобы оказаться здесь. Это невероятно печалит меня. Я стою прямо перед ним, а он меня даже не видит. Как мало мы на самом деле знали друг о друге. Только поверхностные вещи.

– Нужно уходить, – говорит его отец. – Сейчас же.

Калеб поворачивается ко мне.

– Идем. Мы выведем тебя к дороге. Позвонишь своим от какого-нибудь кафе, чтобы тебя забрали.

Я оглядываю себя. Он это серьезно? Я насквозь промокла. Замерзла. Он хочет оставить меня у какого-нибудь кафе? Но я не могу идти с ними, к пенсильванской дороге. Не сейчас.

– Сюда едет Макс, – произношу я, и Калеб застывает. – Я ему позвонила. Он уже в пути.

– К тому времени, как он приедет, нас уже тут не будет, – отвечает он, забрасывая рюкзак на плечо. – Мы не будем ждать.

Я качаю головой.

– Мои вещи на другом берегу реки. Если он найдет их там, а меня – нет… – Я пытаюсь представить, что подумает Макс. Беснующаяся река. Сообщение, в котором говорится, что я собралась ее перейти. Мой мобильный и рюкзак на берегу. А меня нигде нет.

– Он будет в порядке, Джесса.

Я отступаю назад. Так вот что он думал? Что мы будем в порядке, считая его погибшим? И что мы будем в порядке, когда он снова нас покинет? В этот миг приходит осознание: я не та, кем он меня считал, и он не тот, кем я его считала. У нас с ним разное видение и понимание важнейших вещей. А о Максе я в глубине души знаю самое главное: он придет за мной и не бросит меня. Нужно сердцем желать делать для другого то, что он делает для тебя. Калеб же никогда не понимал, что два близких человека должны поддерживать друг друга.

– Нет. Я с тобой не пойду, – отвечаю я.

Он несколько секунд молчит. Собирается спорить со мной? Нет, он этого не делает. Ему просто больше нечего сказать.

Цепочка со стрекозой, часть 2

Калеб снова меня бросает. Спускается по ступенькам трейлера, и я смотрю ему в спину. Затем он останавливается и оборачивается.

– Ты нашла свою цепочку с кулоном, Джесса?

– Что?

– Цепочку с кулоном. Ты попросила сберечь их для тебя.

У меня перехватывает горло.

– Я оставил их для тебя. На полу, в джинсах. Надеялся, что ты их найдешь.

– Да, я нашла их.

Калеб оставил мне стрекозку. Специально. Поскольку она моя, поскольку это мой талисман на удачу, а он прекрасно знает, что я человек привычки и мне сложно будет без нее обходиться.

– Я пытался сделать так, чтобы тебе было легче, – говорит он и отворачивается, в последний раз.

Он расстался со мной прилюдно, чтобы никто не сомневался в нашем разрыве. Помню выражение его лица, когда я пришла потом к нему домой. Бесстрастное. Невозмутимое. Отвратительное, ужасное расставание, убившее всю надежду на примирение. Подарок, который должен был смягчить удар. Калеб надеялся, что никто не раскроет его секреты.

Запутанная цепочка с кулоном висит на держателе ювелирных изделий, стоящем на моем комоде. Она должна была оказаться на дне реки, в кармане его джинсов, когда он съехал с моста. Последний фрагмент пазла встает на место – то, в чем я пыталась разобраться с самого первого дня. Зачем Калеб заехал домой? Он вернулся за туристическим снаряжением два дня спустя. Вошел в дом, открыв дверь своим ключом. Так зачем же он заезжал домой перед тем, как ехать на мост? Зачем бросил одежду на полу, зачем полностью переоделся?

Калеб все продумал. Началом истории стало бы его присутствие на моем забеге. Свидетели бы видели, как он ушел и в дождь поехал домой. Камеры бы записали, что его машина двигалась в сторону моста. Дальше – несчастный случай. Но у стартовой линии его заметила я. «Пожалуйста, подержи ее. Пожалуйста, сбереги». Я изменила его план своей цепочкой.

Неужели все настолько просто? Калеб заехал домой, чтобы оставить мне цепочку с кулоном? Так, чтобы это не вызвало ни у кого подозрений. Он не передал их мне через кого-то другого и не оставил у меня в комнате. Он бросил джинсы на полу, где я могла найти свою цепочку, если бы вздумала поискать ее в его комнате. Не в корзине для грязного белья. На полу. Жаль, этого недостаточно, чтобы простить все остальное.

– Зачем ты пришел в тот день на мой забег? Почему не придумал другой истории? Ты не подумал о том, что в случившемся будут винить меня?

Калеб болезненно морщится.

– Не подумал, Джесса. Я думал о том, что хочу увидеть тебя в последний раз. Вот и все.

У меня щемит грудь. Щемит сердце. Он тоже однажды меня любил.

– Калеб? – Мне хочется сказать ему, что эти слова важны для меня. Что между нами все кончено, но я любила его.

Я пытаюсь подобрать слова, и в тянущемся молчании по металлической крыше трейлера неустанно бьет дождь.

– Я знаю, Джесса.

Швейцарский армейский нож, часть 2

И я снова остаюсь одна. Я нашла его и опять потеряла, но все изменилось. Я стою одна в темноте, ощущая в кармане складной нож. Меня это успокаивает. Я сжимаю его в ладони, пока иду, пока бегу.

* * *

Возвращаюсь к реке. В отдалении слабо светит фонарик. Я почти окоченела от холода. Мне вспоминается тот день в метро после игры. Я чувствую себя точно так же, как тогда. Одинокой. Но я знаю, что за мной придут. Макс скоро приедет. Нельзя, чтобы он нашел рюкзак, фонарик, мой мобильный и ревущую реку, но не нашел меня. Нельзя, чтобы на него наткнулась Ив. Она может решить, что Макс замешан в исчезновении Калеба, если он внезапно тут появится.

Я торопливо пересекаю полреки в безудержном порыве быстрее добраться до Макса. Но стоит мне ступить с отмели в реке на сторону Нью-Джерси, как я вижу ее. Ив стоит возле фонарика и смотрит на меня. Она в джинсах, кроссовках, дождевике. Видно, нашла мою машину и, как собака, пошла по следу. А теперь смотрит на меня. Я на мгновение останавливаюсь, но вода не прекращает своего движения и столкнет меня, если я так и буду стоять. Я продолжаю идти в сторону Ив. А какой у меня выбор? Плыть в другую сторону и вслепую бежать через лес?

– Итак, ты нашла его, – говорит Ив, когда я выхожу на берег.

Она не протягивает мне мою кофту. Не подходит ближе. У нее в руке мой мобильный. Что она ищет?

– Не нашла. – Я кашляю в кулак. Меня так трясет, что я не чувствую пальцев ног. Немеет все тело. Но это хорошо, что меня трясет. Помню с урока естествознания: если вас все еще бьет дрожь, то все хорошо. Может, и не хорошо. Может, просто нормально. Я все еще в норме.

– Лгунья из тебя никакая, – отвечает Ив.

Дождь сменился моросью, но не стих. Я насквозь промокла, позади бушует река.

– Калеб! – кричит Ив, разрывая тишину.

Ей отвечает лишь одна река.

– Он ведь на том берегу, да?

Меня тянет сказать ей, что она опоздала, что он ушел и больше не в ее власти, но я также хочу дать ему время. Вдруг она позвонит в полицию и ему заблокируют дорогу. Кто знает, чего она на самом деле хочет.

– Я все для тебя сделала! – надрывается Ив, но ее некому слышать. – А ты бросишь нас?

– Мне известно, что вы сделали, – говорю я, шагнув к ней и подняв с земли кофту. – И это было явно не для него.

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

Как я сказала Калебу, из создавшегося положения есть другой выход. Надо было только рискнуть.

– Я знаю, что лжесвидетельство – это преступление. Знаю, что за ложь под присягой и поклеп на невинного человека дают срок.

Ив пораженно таращится на меня. Ей было невдомек, что ее сын все раскрыл. Она оглядывается, обводит взглядом местность. Я знаю, что она видит. Скользкие камни, беснующуюся реку, отчаявшуюся девушку.

– Ты замерзла, – говорит она. – Не нужно было лезть в воду, Джесса. – Обычные слова, но в тоне слышится угроза.

Мы с ней почти одного роста, и я смотрю на нее в упор.

– На этот раз это не будет несчастным случаем.

Я вижу всплеск ярости в ее глазах, который она тут же подавляет. Ну не настолько же она жестока, чтобы сделать что-то со мной. Она не какая-то там психопатка или убийца подростков. Ив просто защищает свою семью. Сына и, конечно же, себя. Но если я буду представлять для нее угрозу – реальную угрозу, – то, кто знает, на что она будет способна.

Мы так и стоим друг против друга, когда я слышу свое имя. Слышу, как меня зовет Макс. В груди подпрыгивает сердце, тело разворачивается на звук. Я открываю рот, чтобы закричать: «Макс, я здесь!», и земля кренится. Ив вцепляется в меня и толкает к реке, к самому водопаду.

– Ты позволила ему уйти, – шипит она, ее лицо перекошено от страдания. Потеря для нее мучительна.

Может, я ошибалась? Может, не угроза способна толкнуть Ив на отчаянный шаг, а безысходность? Из ее рук ускользало то, что неистово хотелось удержать. Во всех нас заложен инстинкт бороться за то, что мы теряем, даже если мы уже проиграли.

Она разжимает пальцы. И я падаю. Мне требуется лишь секунда, чтобы сориентироваться. «Просто опусти ноги и коснись дна, как делала это раньше», – приказываю я себе. Но почему-то не получается. Меня утягивает течение. И это не обычное течение, а бурное, от водопада. Вода вихрится и пенится вокруг меня, и, пробившись к поверхности, я не могу сделать вдох.

В голове мелькает картинка. Ив стоит на берегу и говорит подошедшему Максу:

«Когда я приехала сюда, ее уже не было».

«Я нашла ее вещи».

«Она слишком долго пробыла в воде».

«Ее больше нет».

Я перестаю отчаянно бороться с течением. Расслабляюсь и даю ему сделать свое дело – отнести меня вниз. Вскоре я обретаю опору под ногами и, подняв голову из воды, судорожно делаю вдох. Течение опять сбивает меня с ног. С трудом нащупав ногами дно, тянусь к берегу ножиком Калеба и втыкаю лезвие в корень дерева. Потеряв равновесие, вцепляюсь свободной рукой в нижнюю ветку. Набираю в легкие воздуха и только тогда поворачиваюсь к светящемуся на берегу фонарику.

Макс не один рядом с Ив. Он привел с собой людей. Нескольких рейнджеров, с радиосвязью. Один из них уже входит в воду выше по течению. Ив следит за развитием событий. Я зову Макса. Все замирают. А когда отмирают, он несется ко мне.

* * *

Первое, что я чувствую, придя в себя, – тепло другого человека, сидящего рядом со мной в машине скорой помощи и обнимающего меня, чтобы побыстрее согреть. Первые слова, которые слышу от него:

– Так и знал, что ты не станешь меня ждать.

Макса просят выйти из машины, но он отказывается, и на него машут рукой. Двери скорой закрывают. Убедившись, что нас никто не слышит, я прижимаюсь своим лицом к его и делюсь секретом:

– Я нашла его.

Часть третья

Будущее

Содержимое коробки

В первый понедельник зимних каникул раздается звонок в дверь. Родители уехали на вокзал встречать Джулиана, и я почти с таким же воодушевлением жду его, как они. Но в дверь звонят не родители.

Тихонько спустившись по лестнице, смотрю в дверной глазок. Я не удивлена его приходу. Я оставила ему письмо. Точнее, оставила его для Карлтона Эверса адвокату, который занимается их банковским счетом. Я знала, что письмо дойдет до Калеба, когда он вернется за деньгами. Поэтому и не удивлена его появлению на моем крыльце по прошествии недель, полных слухов и сплетен.

Он выглядит совсем взрослым. Позади него в машине сидит Мия. Я слышала, он вернулся домой, после того как его маму арестовали за сокрытие тела. Калеб сказал, что у него был только один выход, и, возможно, действительно так считал, но я думала по-другому. И взяла все в свои руки. Жить с подобными чужими секретами я не могла. Да и вряд ли Ив позволила бы мне жить, зная, что я в курсе всех ее махинаций.

Калеб рассказал мне о камерах. О том, что за рулем машины сидел он. Но я знала, куда они направлялись. Знала и то, что они увезли на продажу машину Шона. И камеры должны были записать, как Ив везде следует за своим сыном. Маленькая зацепка для дальнейшего расследования. Я не знала, что будет дальше. Калеб сказал, это была самозащита, но Ив скрыла факт смерти.

Я не пошла к нему, услышав о его возвращении. Я сказала, что должна была сказать, и сделала то, что должна была сделать. Я уже нашла, что искала. А теперь он стоит у меня на крыльце, за его спиной – машина с багажом, и я знаю: он уезжает навсегда.

– Я пришел извиниться, – произносит Калеб.

Ему есть за что извиняться передо мной: за ложь, за то, что бросил меня дважды, за то, что позволил мне поверить в свою смерть.

– И поблагодарить. Ты была права. Был другой выход.

– Я же говорила. Ты должен был доверять мне.

– Ты права. Должен был. Не знаю, сможешь ли ты понять это, но меня предавали все, кому я доверял, поэтому мое недоверие коснулось и тебя. Ты этого не заслуживала. Как и сказанных мной слов.

Я принимаю извинения Калеба, но его слова повисают в воздухе. Он пронесет это недоверие через всю свою жизнь. А посмотрите, куда оно нас завело.

– Что теперь будет? С тобой? – спрашиваю я.

Калеб пожимает плечами.

– Пока не знаю. Полиции нужны мои свидетельские показания. Мы с адвокатами обсуждаем условия и возможную сделку. Есть разные варианты.

Ему еще не предъявили обвинения. Надеюсь, и не предъявят. Я киваю. Не скоро все разрешится. Папа говорит, разбирательство может затянуться на месяцы или годы. Так как Калеб вернулся с отцом, к предъявленным его матери обвинениям добавится лжесвидетельство в деле, которое разбиралось много лет назад. Решение этого вопроса займет немало времени.

Полицейские ищут тело Шона в Пайн-Барренсе, но пока не нашли. Мать Калеба хранит молчание.

Для Калеба все только начинается. Но это уже не моя история.

– Куда ты едешь? – спрашиваю я, глядя на его машину.

– Туда же, куда отец, – отвечает он.

По слухам, которые ходят в школе и уже обросли подробностями, достигший совершеннолетия Калеб возьмет Мию под временную опеку. Деньги с банковского счета достанутся ему, только нужно будет аннулировать свидетельство о смерти, а значит, предстоит бумажная волокита. А пока Калеб в каком-то смысле еще призрак. Застрявший на границе миров. Не существующий ни тут, ни там. Однако человек на моем крыльце реален. И я когда-то его любила.

– Входи, – приглашаю я Калеба в дом. – У меня остались твои вещи.

Я веду его наверх, где держу фрагменты, которые привели меня к нему. Коробка, подписанная буквой «О», его детские фотографии с отцом. Складной армейский ножик, найденный на чердаке, – я так и не выпустила его из пальцев, плывя в реке. Ракушка. Ключ от дома. И наконец наши с ним фотографии.

– Джесса… – начинает Калеб.

Но как можно облечь это все в слова? Все то, что заключено в этой коробке? Как уместить это в пару фраз? Как мне освободить и его, и себя от этих слов?

– Я знаю, – отвечаю я.

Птицы

Ты знаешь, что уже рядом, когда слышишь их. Чаек. Летом они кричат громко, и их слышно издалека. Зимой птиц остается мало, и их крики становятся тише, но они все равно слышны. Доносящиеся с севера, обращенные к тем, кто улетел на юг. Неизменная составляющая пляжа.

Я по привычке приоткрываю окно в машине в ожидании знакомых криков. И когда слышу их, знаю: я на месте.

* * *

На пляже, кроме меня, никого нет, поскольку еще довольно холодно. Здесь только я и птицы. Меня это устраивает. С океана дует холодный ветер, и я кутаюсь в кофту. В волосы сыплется песок. Вдалеке показывается человек, бегущий со стороны розового отеля. Не самый грациозный человек, который, кажется, вот-вот рухнет на землю. Однако он не сбивается с шага, бежит ровно и твердо. Он замедляется, приближаясь ко мне, и звук его шагов становится громче, как и звук дыхания.

– Я думала, что отбила у тебя желание бегать по пляжу! – кричу я через плечо.

Макс поднимает палец и нагибается, упершись ладонями в бедра, пытаясь отдышаться.

– Я решительно настроен в следующий раз не проиграть, – отвечает он.

– Не проиграть кому? – смеюсь я.

Калеб уезжает. Они виделись, так как живут бок о бок. Уверена, им нужно было уладить кое-что между собой.

– Тебе, Джесса. Что, боишься летом соревноваться со мной?

– Ага, жди.

– В любом случае, скоро начинается бейсбольный сезон. Мне нужно оставаться в хорошей форме. – Макс смотрит на пляж. – Боже, пробежки тут сущий кошмар.

– Знаю. И легче не станет. Это так, для информации.

– Да я уж заметил. Чем занимаешься сегодня? – меняет тему Макс, но я к этому не готова. Не готова к такому вопросу. И к ответу на него.

– Хочу тут немного побыть, – указываю рукой на океан. – О, и брат сегодня приезжает. Так что, скорее всего, меня ждут семейные посиделки.

Макс несколько минут молчит, затем говорит:

– Я бы составил тебе компанию в созерцании-океана-и-думах-о-жизни, но пропотел немного. До встречи?

– До встречи, – улыбаюсь я ему через плечо.

Он идет по песку назад, к деревянным ступеням, и я провожаю его взглядом. Через пару-тройку месяцев ему станут приходить письма из университетов. Меньше чем через год его уже тут не будет. Не знаю, сколько у нас с ним осталось времени. Не знаю, что случится в промежутке между сейчас и потом. Не знаю, стоит ли рисковать.

Я не знаю, смогу ли снова довериться кому-то, не буду ли постоянно сдерживаться, отстраняться и сомневаться: говорят ли мне правду? Но я знаю о Максе определенные вещи. И сейчас много чего знаю о себе самой.

Макс оглядывается. Я прощально машу рукой, даже не думая скрывать, что смотрела ему вслед. Он со смехом уходит. Я чувствую: это начало чего-то. И все же не могу не волноваться, что оно слишком близко к концу. Но, возможно, я ошибаюсь. Возможно, начало было месяц назад, на берегу реки, в тени деревьев. Или в тот летний день на поле, когда мы искали Сатурн. Или весной, в то мгновение на мосту, когда он выпустил меня из рук и я упала в реку. А возможно, и ранее. На кухне, рядом с моим братом, когда я давала Максу попить.

«Нет», – предупреждающе сказал брат.

«Да», – думаю я.

Голубые небеса

Прошло три дня с Рождества. Небо ясное, обманчиво голубое. Земля не покрыта снегом. Можно было бы подумать, что сейчас весна, если бы деревья не стояли голыми. Можно было бы подумать, что сейчас лето, если бы я легла на спину и устремила взгляд вверх. Чем я сейчас и занята.

Джулиан косится на меня через раздвижные стеклянные двери кухни, но ничего не говорит. Он стучит в окно и поднимает чашку с горячим шоколадом. Предлагает попить. Я отказываюсь, покачав головой, и возвращаю взгляд к небу.

Звякает мой мобильный. Пришло электронное письмо из магазина, неподписанное. Мои губы расплываются в улыбке. Мне подарили приложение стоимостью меньше двух долларов. Идеальный подарок. Это приложение для изучения ночного неба. Я скачиваю его на телефон и направляю экран на дневное небо. На экране загорается все то, чего я не вижу, но что все равно есть на небе.

– Что ты там делаешь? – спрашивает Джулиан.

– Смотрю на Персей, – отвечаю я.

– Эм, – отзывается брат, задрав голову к небу.

– Ты не видишь его. Но он там. По-прежнему там.

– Как скажешь, Джесса.

Он, прищурившись, смотрит на небо.

– Эй, Джулиан, это стоило того? – спрашиваю я. – Все эти годы бейсбольных игр, тренировок и клиник?

Он в замешательстве склоняет голову набок.

– Ты счастлив? – поясняю я.

Брат ухмыляется.

– Ну, я ненавижу проигрывать. И отстойные выступления. Но я люблю игру. Люблю быть в команде. Люблю удачные деньки. Да, это стоило того. – Он вдруг смеется. – Знаешь, меня об это никто никогда не спрашивал.

– Угу.

– Не торчи там долго. Сегодня холоднее, чем кажется.

Джулиан закрывает дверь в кухню, но оставляет для меня горячий шоколад. Вздохнув, беру в руку кружку. Затем сажусь и отсылаю Максу сообщение: «Слышала, сегодня можно увидеть Сатурн». Вру, конечно. Понятия не имею, можно ли сегодня увидеть Сатурн. Но я наконец приняла решение, и, надеюсь, он тоже. Макс отвечает: «Знаю, где его можно посмотреть».

* * *

Я не дожидаюсь сумерек. Скоро начнет темнеть, но я приеду значительно раньше. На мне куча теплой одежды: куртка, шарф, шапка, перчатки.

– Я забираю машину! – кричу Джулиану и не даю ему возможности возразить.

На пустой стоянке, куда я заезжаю, стоит одна-единственная машина – старенькая, видавшая виды, знакомая. Перед полем высажены деревья, поэтому сначала я Макса не вижу. А потом замечаю. Он лежит на спине между штангами футбольных ворот, направив мобильный в небо, как это недавно делала я.

Услышав мои шаги, Макс садится и, не сдерживаясь, улыбается мне широкой открытой улыбкой. У меня от нее заходится сердце.

– Ты рано, – говорит он.

– Как и ты, – отвечаю я.

Я нервничаю и волнуюсь. Меня переполняет энергия, у которой нет выхода. Поэтому я больше ни секунды не жду. На этот раз я уверена. Это происходит не под влиянием момента, не из-за романтической атмосферы или того, что мы оба тоскуем по одному человеку. Это происходит потому, что это – он. Макс.

Я сокращаю расстояние между нами и целую его. И чувствую его улыбку за секунду до того, как он отвечает на мой поцелуй. Он обнимает ладонью мою щеку и запускает пальцы в мои волосы. Это Макс, и никто другой. Когда я отрываюсь от его губ, кажется, мир должен был измениться, но он остался пугающе прежним. Мир молчит. Макс молчит. Даже ветер унялся.

– Так тихо, – говорю я, ощущая, как в душе тоже воцаряется спокойствие. Я сижу тут, рядом с Максом… наконец-то решившись на что-то.

Он устремляет взгляд вдаль.

– Сейчас мы рассекаем пространство со скоростью шестьдесят восемь тысяч миль в час. Мы практически летим.

Я поворачиваюсь посмотреть на него, хмыкаю и смеюсь.

– Откуда ты знаешь?

Макс улыбается и переводит взгляд на меня – посмотреть на мою реакцию.

– Я без ума от космоса. Подумываю изучать астрономию.

Губы опять неудержимо расплываются в улыбке. Я льну к нему.

– Что еще я не знаю о тебе, Макс?

– Подожди и увидишь.

Благодарности

Благодарю всех, кто помогал мне с этим проектом с самого начала и до конца, от возникновения идеи этой книги до ее написания:

Моего литературного агента, Сару Дэвис, за помощь, рекомендации и поддержку в каждом моем проекте.

Моего редактора, Эмили Истон, с которой я к этому времени имела честь поработать над шестью книгами!

Фиби Йе, Саманту Гентри и всю команду «Crown Books for Young Readers/Random House». Мне невероятно повезло поработать с вами.

Моих партнеров-критиков, всегда готовых генерировать идеи и обсуждать сюжет. Благодарю Меган Шеферд, Эшли Элстон, Элль Козимано и Ромили Бернарда за конструктивные замечания, поддержку и дружбу.

И наконец, как всегда, большое спасибо моей семье.

Примечания

1

Цитата из трагедии Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта» в переводе Бориса Пастернака.

2

Баррэ – прием игры на гитаре, при котором указательный палец левой руки одновременно прижимает несколько струн.

3

Бронкс – район Нью-Йорка.

4

Шорт-стоп – игрок защиты в бейсболе, находящийся между второй и третьей базой (одна из наиболее важных оборонительных позиций на поле). Страхует сразу две базы.

5

«Усеянное звездами знамя» (на англ. «The Star-Spangled Banner») – государственный гимн Соединенных Штатов Америки.

6

«О say can you see…» (англ.) – первая строка из гимна США.

7

Хоум-ран – удар, после которого бэттер пробегает через все базы и возвращается в дом. Обычно достигается при ударе, когда мяч выбивается за пределы поля между штрафными мачтами.

Content

Меган Миранда
Фрагменты прошлого

Часть первая Фрагменты

Синяя дверь

Утро субботы

Цепочка со стрекозой

Потрепанная бейсболка

Полдень субботы

Табличка для «бункера»

Серый костюм в полоску

Расстроенная гитара

Наши фото

Его очки

Вечер субботы

Утро воскресенья

Птицы

Университетские письма

Канцелярский нож

Туристические ботинки

Корешки билетов с бейсбольной игры

Полдень воскресенья

Пустой вентилятор

Потерянная книга

Красные лыжные очки

Клюшка для лакросса

Тикающие часы

Вечер воскресенья

Брелок с моим именем

Утро понедельника

Спортивная футболка Эверса

Полдень понедельника

Чемпионский трофей

Ракушка

Золотая лента

Осколки пурпурного стекла

Список текущих дел

Вечер понедельника

Бинокль

Утро вторника

Улыбающаяся мордашка

Полдень вторника

Старые кроссовки

Подписанные обувные коробки

Фонарик

Потайная дверь

Вечер вторника

Утро среды

Швейцарский армейский нож

Карманные часы Шона

Полдень среды

Рюкзак со сломанной молнией

Блокнот на спирали

Вечер среды

Часть вторая Пазл

Утро четверга

Полдень четверга

Фотография

Вечер четверга

Утро пятницы

Полдень пятницы

Рюкзак со сломанной молнией, часть 2

Фонарик, часть 2

Вечер пятницы

Цепочка со стрекозой, часть 2

Швейцарский армейский нож, часть 2

Часть третья Будущее

Содержимое коробки

Птицы

Голубые небеса

Благодарности

Примечания