Роман Злотников, Юлия Остапенко

Арвендейл. Нечистая кровь. Корни Тьмы

© Злотников Р., Остапенко Ю., 2019

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

* * *

Глава 1

— Скажите мне правду, — сказала Ингёр, дочь ярла Харальда Тьёдмурда с острова Даргор. — Ваш брат хороший человек?

Крутобокое судно широко раскачивалось на волнах, брызги пены перелетали через планшир, оставляя на палубе мелкие влажные пятна. Это нельзя было назвать ни сколько-нибудь сильным волнением, ни тем более приближением шторма, но Брайс все равно не получал от путешествия ни малейшего удовольствия. И дело было не только в качке — первые же проявления у себя морской болезни он успешно подавил с помощью магии — или непрерывно дующем северо-западном ветре, который только мешал их продвижению и заставлял гребцов вдвое сильнее налегать на весла. Брайс слышал глухие, раскатистые стоны с нижней палубы, монотонные, как гул моря, не смолкавшие ни днем, ни ночью. И ему просто хотелось как можно скорее снова оказаться на твердой земле, где не будет этой качки, этого ветра и этих стонов.

И этой женщины рядом, с ее слишком прямыми вопросами, отвечать на которые ему совершенно не хотелось.

— Нет, — ответил Брайс после довольно долгого и не особенно приязненного молчания. — Я не думаю, что мой брат — хороший человек.

Ингёр из династии Тьёдмурд отрывисто и сухо кивнула, словно именно это и ожидала услышать. Она была очень рослой (Яннему это определенно не понравится), сухощавой, со слишком крупными и недостаточно нежными для женщины руками. Однако по канонам и ее родного острова Даргор, и королевства Митрил, куда она направлялась, её можно было назвать красивой: высокие скулы, резкие точеные черты, холодные светлые глаза, густые рыжие волосы, заплетенные в две тугие косы. Брайс смотрел на нее и в который раз пытался угадать, понравится ли она Яннему. И чем дольше смотрел, тем яснее понимал, что, скорее всего, не понравится — вкусы на женщин у них совпадали даже в большей степени, чем Брайсу хотелось. «Что ж, брат, — подумал он, — боги определенно обладают чувством юмора. Из нас двоих не только мне придется делать детей женщине, которую я бы предпочел вообще не видеть в своей постели».

— Благодарю вас за откровенность, — сказала Ингёр, обращая отсутствующий взгляд на пустынную гладь серой воды. Это был, по сути, их первый полноценный разговор наедине, и Брайса поначалу слегка удивило, как эта женщина сразу пошла напролом. Дома, в Даргоре, она вела себя тише воды ниже травы. Но там она находилась под властью отца и братьев — положение женщин в племени даргорян нельзя было назвать завидным. Однако она все же дочь ярла, дочь северных островов, и, пожалуй, считает себя более достойной уважения, чем мужчина из любого народа, живущего на суше.

Да уж, милая. Несладко тебе придется в Митриле.

— Вы не вполне меня поняли, — сказал Брайс. — Я не могу утверждать, что Яннем хороший человек. Но назвать его плохим тоже не могу. Вы дочь правителя и должны понимать, что обычные понятия морали не распространяются на королей. И Яннем не исключение.

— Вы его брат. Вы, возможно, единственный, кто знает его как человека, а не как правителя. Кому еще я могла задать этот вопрос?

— Я знаю его с обеих сторон. И давно перестал пытаться его судить. Или понять.

— Я слышала, что вы с ним довольно близки. Вы единственный, кому он доверяет. Специально для вас он ввел в Митриле новый титул — Старшего Лорда-советника, и…

Брайс коротко рассмеялся. Ингёр замолчала и бросила на него короткий злобный взгляд — решила, что он смеется над ней. Да, этой девице палец в рот не клади. Но это ненадолго, к несчастью для нее.

— Да, я Старший Лорд-советник Митрила. А также главнокомандующий митрильской армией, хотя мы уже пять лет не ведем войн. Но я бы не сказал, что наш владыка король доверяет мне, леди Ингёр. Куда правильнее сказать, что его недоверие ко мне значительно меньше, чем ко всем остальным людям в мире.

— Вы ведь хотели поднять против него мятеж, — сказала Ингёр почти обвиняюще.

Брайс пожал плечами.

— Да, хотел. Хотя все не так просто, это давняя и довольно запутанная история.

— Расскажите мне. У нас много времени, — потребовала она, и Брайс улыбнулся:

— Нет. Вы очень смелы, моя леди, и, я вижу, довольно пытливы. Но хоть вы и станете вскоре моей королевой, всегда будет то, о чем вы никогда не узнаете. И таких вещей будет много. Вам стоит сразу свыкнуться с этой мыслью. К тому же разве на Даргоре жена ярла требует от своего мужа и его братьев отчета в их действиях?

Он был мягок с ней, даже слишком. Возможно, стоило сразу же одернуть ее, указать, где ее место, — все равно это сделает Яннем, и пусть она лучше будет к такому готова. Но почему-то Брайс не мог быть с Ингёр грубым, несмотря на ее вызывающий взгляд, слишком высокий для женщины рост и недостаточно маленькие руки. В нем все еще слишком живо отдавалось воспоминание о рыжеволосой девушке, молчаливой, не поднимающей глаз, которую отец вывел за руку и заставил опуститься перед Брайсом на колени на виду у сотен людей, которые были ее собственным народом. «Возьми эту женщину, она твоя», — сказал ярл Харальд, и это звучало чертовски странно, учитывая все обстоятельства. Брайс ответил, следуя ритуалу: «Я, Брайс Митрильский, беру эту женщину для своего брата, короля Яннема. Она моя, и я клянусь доставить ее к будущему мужу в целости и сохранности. Да помогут мне в этом Светлые боги». Потом он протянул руку, и жрец островитян разрезал его ладонь, Брайс сжал кулак и окропил своей свежей кровью низко склоненную голову Ингёр. Кровь была почти не видна на отливающих медью волосах. «Она моя», — повторил он, и это было так странно.

Снова им с Яннемом приходится делить одну женщину на двоих.

Причина, впрочем, на этот раз была весьма прозаична — обычаи островитян Даргора запрещали незамужней женщине путешествовать морем, если ее не сопровождал отец, брат, муж или брат мужа. Последний, чтобы получить такое право, должен был пройти соответствующий ритуал и принести клятву. Брайса позабавила формулировка этой клятвы — он принимал женщину и просто обещал, что затем передаст ее своему брату. Но, насколько Брайс знал полудикие обычаи даргорян, эта клятва его, в сущности, ни к чему не обязывала. Он мог оставить женщину себе, правда, для этого ему пришлось бы вступить с братом в смертную схватку и убить его. Так что ярл отдавал Брайсу свою дочь со спокойным сердцем — все знали, что принц Брайс когда-то уже вел кровавую вражду со своим братом Яннемом и они могли десять раз убить друг друга из-за трона, власти, магии, но так и не сделали этого. Что уж тогда говорить об угрозе раздора из-за какой-то женщины. Тем более если она такая худая и слишком высокого роста.

— Знаете, мой лорд, я ведь совсем одна, — сказала Ингёр. — Меня продали, как кобылу, за двадцать пять сундуков золота. Продали вам и вашему брату. Возможно, так принято у вас в горах, но на Даргоре браки обычно заключаются иначе. Мы вступаем в союз, чтобы объединить сильные семейства и кланы, чтобы получить воинов и корабли, чтобы заручиться поддержкой на тингах. Но наши мужчины не покупают женщин за золото.

— Однако покупают за него воинов и корабли, — возразил Брайс. — В чем разница?

— Если вы действительно не понимаете, мне вам не объяснить, — с презрением сказала Ингёр и отвернулась от него.

Брайс смотрел какое-то время на ее острый надменный профиль. И впрямь, та еще норовистая кобылка. А может, Яннему даже и понравится. Он что-то совсем в последнее время зачах. Все его фаворитки перед ним лебезили, ничем не отличаясь от куртизанок и шлюх, с которыми он развлекался, когда был еще только принцем, всего лишь третьим в очереди на трон и самым нелюбимым сыном их властного отца. Потом была Серена. А после… Впрочем, не важно. Ингёр права: когда пришло время выбирать для Митрила королеву, Яннем не думал об объединении семейств, престиже или укреплении королевской династии. Он думал только о золоте. И Брайс совершенно не мог его в этом винить. Они оба — единственные оставшиеся в Митриле особы королевской крови, а учитывая то, чем они занимались все пять лет, прошедших после восшествия Яннема на престол, кому-то из них определенно пришлось бы жениться на деньгах. Хотя Ингёр Тьёдмурд изначально была более чем сомнительным выбором — невеста не из Митрила, вообще не с материка, с какого-то никому не известного острова в Долгом Море, из племени грабителей и пиратов, мнящих себя хозяевами вод. Еще несколько лет назад, пожалуй, ее причислили бы к «нечистой крови». Выбор Яннема многих потряс, многие были возмущены, а кое-кто даже и оскорблен. И Брайс знал, что последствия этого решения им придется расхлебывать еще долго. Но в то же время в глубине души он был рад, что подобный жребий выпал не ему.

— Леди Ингёр, что вы вообще знаете о Яннеме?

Она пожала плечами, старательно пытаясь выглядеть равнодушной.

— То, что рассказывал мне отец. И то, что говорили в народе. Он король страны, пять лет назад осмелившейся бросить вызов Империи людей. Между Митрилом и Империей произошла короткая кровавая война, в которой Митрил победил. Это случилось незадолго до гибели императора Карлита, а с императором Эонтеем, который сменил его на престоле Империи, Митрил заключил мирный договор. Отец говорит, что все это свидетельствует о большой военной силе Митрила, а также об искусности ваших дипломатов.

— Не знал, что даргоряне считают дипломатичность положительным качеством.

— Мы не считаем. У нас в чести лишь закон силы. Уловки, хитрость, ложь, компромиссы — это то, что унижает мужчин.

— А женщин?

— Женщину — тоже, если она даргорянка.

Брайс вздохнул.

— Вам придется трудно при митрильском дворе, моя леди.

— Я знаю, — холодно сказала она. — Потому и задаю вам вопросы, чтобы знать, к чему мне следует быть готовой.

— Вы не проживете долго, если будете продолжать в том же духе. Это вы понимаете?

Ингёр взглянула на Брайса искоса, но без страха.

— Значит, он все же скорее плохой человек, чем хороший.

— Этого я не говорил. Но он король. И больше всего на свете он ненавидит, когда ему перечат.

— Вы ему перечите постоянно.

— Да, и именно поэтому он меня арестовал, пытал и собирался казнить. И не скажу, что я этого не заслуживал.

— Эти шрамы, — Ингёр повернулась, встав спиной к борту, и посмотрела Брайсу прямо в лицо — так прямо, как на него давно никто не смотрел. — И ваши седые волосы. Сколько вам лет, около тридцати? И столько седины. Это он с вами сделал?

— Нет, — сказал Брайс. — Я сделал это сам.

Ингёр прищурилась, словно пытаясь поймать его на лжи, понять, что именно он скрывает от нее. Но Брайс не скрывал ничего. Вернее, ничего из того, что она все равно узнает рано или поздно, как королева Митрила и жена Яннема. Но в область знаний, доступных женщине столь высокого статуса, не входили знания о Тьме, темной магии и источнике, который когда-то поселила под Эрдамаром мать Брайса и который они уничтожили вместе с братом пять лет назад.

Шрамы, седина, искалеченная правая рука, вдесятеро снизившиеся магические способности — все это было частью расплаты Брайса только за собственные ошибки. Яннем за свои расплатился сам.

— Леди Ингёр, вы владеете магией?

Этот вопрос следовало задать раньше; по сути, нужно было это выяснить до того, как заключать с Даргором брачный договор. Яннем, разумеется, подсылал к Тьёдмурду шпионов, но те толком так ничего выяснить и не смогли. Даргоряне почти не пользовались магией, разве что в море, но поскольку никто из шпионов не сумел проникнуть на их корабли, это оставалось не более чем догадками. В быту же магию они не использовали совсем. Отчасти магические элементы включались в ритуалы, проводимые даргорянскими жрецами, но по силе это была простая деревенская магия, на уровне заговоров и амулетов. Ингёр была дочерью ярла, но ярл — не король, он не проходит священный обряд коронации, Светлые боги не возлагают на него свои длани и не наделяют его и его потомство исключительной магической силой. Во всяком случае, Брайсу хотелось на это надеяться. Потому что Яннем — первый и единственный из человеческих королей, не владеющий магией совсем, ни на грош. И если окажется, что его норовистая жена более одарена в этом отношении… что ж, тогда Брайс и впрямь не мог поручиться, что она переживет первую годовщину супружества.

— Нет, не владею, — ответила Ингёр на его вопрос после долгого молчания. И, поколебавшись, добавила: — Почти не владею.

— Это хорошо. Дам вам совет: если все же владеете, никогда не показывайте этого при короле. После коронации ваши силы могут возрасти, но вы все равно должны сдерживаться и не использовать магию без самой крайней необходимости.

— Почему он не владеет магией? Что с ним произошло? Это проклятие или болезнь?

Умная женщина. И глупая девчонка. Проклятье, это опасно, когда и та, и другая уживаются в одном существе.

— Никогда не задавайте ему этот вопрос, — сухо сказал Брайс. — И помните: вы в относительной безопасности лишь до тех пор, пока не родите ему первенца. До этого он будет многое вам прощать, но если вы зайдете слишком далеко или не оправдаете его ожиданий, он без колебаний заменит вас на другую.

— Но все же его нельзя назвать плохим человеком, — ядовито бросила Ингёр, и Брайс спокойно кивнул:

— Как и хорошим. Но я могу заверить вас, моя леди, что он хороший король. Вы не могли не слышать от вашего отца, чем был Митрил пять лет назад. Мы жили еще более закрыто, чем вы, презирали всех, кто родился не на одной с нами земле — других людей, эльфов, гномов, идшей. Называли их «нечистой кровью» и заставляли платить специальную подать, если они ступали на нашу землю. Яннем все это изменил. За пять лет он сделал больше, чем наши деды и прадеды посмели бы сделать и за пятьсот. Он отменил все пошлины на «нечистую кровь» и запретил само это понятие, а тех, кто нападает на чужеземцев или оскорбляет их публично, теперь наказывают плетьми. Яннем ввел свободный въезд в Митрил для всех рас и открыл торговлю, снял запрет на моления других народов и позволил идшам построить собственную молельню прямо в центре Эрдамара.

— Но ее сожгли, — тихо сказала Ингёр.

Брайс удивленно взглянул на нее — а девчонка осведомлена лучше, чем он полагал.

— Да, сожгли в первый же месяц. Расизм в нашем народе все еще силен. Но было бы странно, если бы многовековые предрассудки просто взяли и исчезли по щелчку пальцев, по королевскому указу. Это займет время. Но Яннем твердо намерен двигаться выбранным путем.

— Из-за вас? Потому что вы, его брат — полуэльф?

— Отчасти поэтому. Но только отчасти. Яннем не владеет магией, он не выигрывал войн — для него это делал я. Ему необходимо что-то, что сделает его монархом, равным нашему отцу и всем нашим предкам. То, чем он сможет запомниться и прославить свое имя в веках.

— И он решил пойти по пути разрушения, ломая все, что его предки строили до него?

— Вы как будто недовольны, моя леди. Не сломай Яннем эти предрассудки, дочь ярла с острова Даргор никогда бы не стала королевой Митрила.

— Кто вам сказал, что дочери ярла с острова Даргор этого хотелось?

Брайс усмехнулся. Пожалуй, эта дерзкая девочка ему по-своему нравилась. Нужно будет поговорить с Яном, чтобы обходился с ней помягче, хотя бы поначалу.

— Как бы там ни было, вам стоит это ценить. Так же, между прочим, как мы с моим братом ценим честь, оказанную нам вашим отцом.

— Вы лжете, мой лорд. Вам не нужна эта честь, вам нужны только наши деньги.

— Заработанные вами в грабежах и пиратстве, — улыбнулся Брайс. — Моя гордая леди, только не стройте из себя несчастную жертву циничных варваров. Вы такие же варвары, как и мы, только вы с моря, а мы — с гор. И наш король, в отличие от вашего ярла, осознает нашу ограниченность, нашу дикость и что-то пытается изменить.

— Но не слишком-то в этом преуспел, верно? Экономические реформы, которые затеял король Яннем, пока что не привели Митрил к процветанию. Наоборот, скорее, разорили казну. Потому вам и нужно даргорское золото. Он бы даже из идшей взял себе жену, ведь у них еще больше золота. Но это было бы уж чересчур, ведь еще пять лет назад идшей жгли на кострах за то, за что митрильцев всего лишь били палкой по пяткам. Так что вы с его величеством все обсудили и нашли разумный компромисс. Разве не так?.. Почему вы так на меня смотрите? — резко спросила Ингёр, и Брайс, медленно улыбнувшись, сказал:

— Да вот думаю, не стоит ли немного подрезать ваш остренький язычок, пока Яннем не озаботился этим сам. Я бы, во всяком случае, сделал это нежнее, чем палачи Лорда-дознавателя.

— Что ж, попытайтесь.

Брайс шагнул к своей будущей невестке и положил ладонь ей на плечо, укрытое меховой накидкой. Ингёр напряглась, но не отступила и не попыталась отстраниться. Брайс нагнул голову, приблизив к невесте брата свое изрытое старыми шрамами лицо. Придворные маги-целители обещали, что со временем станет лучше, и действительно стало, но не намного. Брайс знал, что вот так, вблизи, на расстоянии поцелуя, женщины больше не млеют перед ним, как когда-то. И почти всегда закрывают глаза.

Ингёр Тьёдмурд глаза не закрыла.

— Было бы лучше, если бы он предназначил вас мне, — сказал Брайс. — Я бы вас не обидел. Дал бы вам время.

— Что ж, может, еще не поздно переиграть? — усмехнулась Ингёр и в этом нервном смешке впервые выдала свои настоящие чувства.

Она напугана. Чертовски напугана. И это правильно. Так она дольше протянет в том змеином кодле, куда он ее везет.

— Увы, — сказал Брайс, убирая руку с ее закаменевшего плеча. — Переигрывать тут нечего. Я женат. А Митрилу нужно даргорское золото. Так что выбора у вас нет, моя леди, как и у моего брата. И поверьте, он рад этому не намного больше, чем вы.

Плавание продлилось две недели. Затем еще неделю они передвигались по суше, от северо-западного побережья Долгого моря через земли Империи людей, через равнины и холмы к Митрильским горам. Их не задерживали — Митрил и Империя заключили бессрочное перемирие, которое, впрочем, само по себе было для Яннема той еще головной болью, — но и никаких пышных встреч и почестей не оказывали. Для Империи Митрил был теперь чем-то вроде отдаленного независимого лена, который однажды войдет в состав Империи, на оговоренных условиях и не прямо сейчас, а пока что можно просто отвернуться и сделать вид, будто этого лена вовсе нет. И так же Империя относилась к народам, населявшим мелкие острова, рассыпанные вдоль северного побережья и воевавшие преимущественно с орками и друг с другом. На материк даргоряне не лезли. Ими правили вполне мудрые вожди.

Всю дорогу Брайс разделял трапезу с будущей королевой, отвечал на ее вопросы, порой дерзкие и нелепые, порой умные и точные, и искренне старался сделать все, чтобы подготовить ее к тому, что ей предстоит.

Но сам оказался совершенно не готов к тому, что предстояло ему.

Они пересекли границу Митрила в последний день зимы. Их встретила делегация из Хронатоса, ближайшего к заставе приграничного города. Встреча была пышной, хотя на Даргор Брайс ездил с совсем небольшой свитой, да и королева Ингёр привезла с собой мало слуг (это было одним из требований Яннема, который в каждом чужеземце упорно видел потенциального шпиона). Так что когда их обступила толпа разодетых придворных вместе с сотней воинов почетного караула, бурно приветствуя на митрильской земле принца Брайса и будущую королеву, Брайс сразу понял: что-то произошло. Их задержали в Хронатосе под тем предлогом, что нужно перековать всех лошадей, сбивших подковы во время путешествия через скалистую равнину; устроили недельный пир, на котором городской глава постоянно и упорно пытался его напоить… А когда пришло время трогаться в путь, оказалось, что почетный эскорт возрос с одной сотни воинов до трехсот. Якобы для охраны драгоценных двадцати пяти сундуков, набитых золотыми слитками — приданого Ингёр Тьёдмурд. И хотя Брайс с трудом мог представить, каким разбойникам в здравом уме могло прийти в голову напасть на их кортеж, даже ради такой немыслимо богатой добычи, городской глава Хронатоса елейным голосом заверил его, что это исключительно меры предосторожности. «Меры предосторожности», — повторил про себя Брайс, не в силах справиться с нарастающей тревогой. Что же случилось? Яннем, проклятье, что ты снова творишь?

За пять лет, прошедших с того дня, когда они оба, израненные и отчаявшиеся, дали бой источнику Тьмы под замком Бергмар и одержали победу, Брайс все чаще задавал этот вопрос. И все чаще — лишь мысленно.

Когда они приблизились к столице на полсотни лиг, он уже знал. Никто не говорил ему; Брайс просто знал, потому что могла быть только одна причина, почему Яннем снова ведет себя так, словно перестал ему доверять.

В столице их приветствовали в меру пышно и в меру радостно: далеко не все одобряли странный выбор короля. Однако, островитянка или нет, королева родит Митрилу наследника, а это в любом случае повод выпить. Так что встреча прошла довольно неплохо, женщины кидали ранние весенние цветы под копыта коня Ингёр — подснежники и эдельвейсы, принесенные с верхних горных плато. Ингёр топтала цветы копытами коня, строгая, неулыбчивая, со спадающими на грудь рыжими косами поверх меховой мантии. Люди кричали ей вслед «Королева! Это наша королева!», и Брайс видел, что она им нравится.

Хотел бы он, чтобы и ему самому в происходящем нравилось хоть что-то.

У замка стоял почетный караул. Наконечники алебард, ставших парадным оружием Митрила после грандиозной победы у перевала Конрада, сверкали на весеннем солнце. Когда процессия ступила на подвесной мост, соединявший замок Бергмар с городом через провал ущелья, Брайс увидел Яннема. Тот стоял у самых ворот замка, его королевская мантия ниспадала до пят, на поясе висел церемониальный меч в тяжелых ножнах, зубья короны сверкали на солнце так же, как и лезвия алебард. Через разделявшее их расстояние Брайс видел, что его брат улыбается, и также видел, что эта улыбка натянута и фальшива.

Брайс спешился в самом начале моста, сделал Ингёр знак спешиться тоже. Протянул руку, не глядя на Ингёр, и она молча вложила ему в ладонь свои крупные холодные пальцы. Он провёл ее по мосту, и почетный караул трижды вскинул алебарды, приветствуя их победным гортанным кличем.

Яннем по-прежнему улыбался, глядя, как они подходят ближе.

Когда их разделяло три шага, Брайс остановился. Преклонил одно колено, и Ингёр вторила его примеру.

— На оба, — сказал ей Брайс, почти не разжимая губ.

Ингёр чуть заметно вздрогнула — так, что едва шевельнулся ворс ее меховой накидки. Мгновение поколебавшись, преклонила второе колено. Опустила голову.

— Мой король, — сказал Брайс, слыша, как звук его голоса подхватывает и разносит эхо над ущельем. — Я привез твою невесту.

Все эти годы он упорно продолжал нарушать церемониальный протокол — вот и теперь опять заговорил первым, хотя по этикету ему следовало дождаться приветствия короля. Улыбка Яннема на миг стала настоящей. Но только на миг. Он шагнул вперёд, взял Брайса за плечи и поднял с колен.

— Благодарю тебя, брат мой, — сказал он, даже не взглянув на стоящую на коленях дочь ярла с острова Даргор. — Ты принес мне радостную весть. Я счастлив, что могу ответить тебе тем же.

Яннем медленно, нарочито, на глазах у наблюдающих за ними солдат, свитой и толпящимся за его спиной двором, обнял своего младшего брата и прижал к груди, как и всегда, защищенной стальным панцирем. Брайс ощутил, как выбитая на панцире чеканка и гербовые цветы из листового железа царапают ему грудь.

— Прими мои поздравления, — сказал король Яннем. — Неделю назад твоя жена родила тебе сына.

Глава 2

«Слишком худая, — подумал Яннем. — Плоская, как доска. Хотя ее мать родила девятерых сыновей, порода должна быть хорошей. Но она рыжая. Тьма забери, рыжая!» Он терпеть не мог рыжеволосых женщин. В этот цвет чаще всего красились шлюхи, которых он посещал в те казавшиеся невообразимо далекими времена, когда старшие братья, Клайд и Рейнар, таскали его по борделям. Хотя с тех прошло не больше семи или восьми лет. С тех пор Яннем питал к рыжим женщинам глухое, необъяснимое отвращение. На портрете, который ему показали, когда он принимал решение о сватовстве, Ингёр Тьёдмурд казалась темной блондинкой. А даргорский посол заливался соловьем, божась, что у дочери ярла волосы цвета спелой пшеницы. Хотя Яннем мог бы уже тогда сообразить, что этот дурак с бесплодных скальных островов просто нигде не мог видеть спелую пшеницу.

Ладно. В конце концов, главное, чтобы она поскорее нарожала ему сыновей. Получать удовольствие от процесса ни ему, ни ей при этом совершенно необязательно.

— Что ж, — вполголоса проговорил Яннем. — В целом мне нравится то, что я вижу.

Ингёр — что за жуткое имя, в самом деле, язык же сломать можно — стояла перед ним, все еще в своих варварских мехах — лисьих, судя по цвету шерсти, что лишь подчеркивало неприятную рыжину ее собственных волос. Высокая, даже слишком, еще и голову задирает так высоко, точно намерена прожечь взглядом собственного будущего супруга. Любопытно. Яннему не терпелось поскорее остаться наедине с Брайсом и расспросить его во всех подробностях о поездке, о его впечатлениях от дочери ярла и ее родичей — как они приняли его, как были настроены и, самое главное, за каким демоном им вообще сдался этот брак. Они утверждали, что ради престижа — Ингёр была младшей дочерью ярла, так что, выдавая ее замуж на чужбину, ярл жертвовал не слишком многим, но в то же время получал уникальную для островитян возможность породниться с истинным королевским родом. Действительно ли ярл Харальд настолько тщеславен, и стоила ли в его глазах такая честь двадцати пяти сундуков с золотом? Яннем задумчиво оглядывал эти сундуки, с распахнутыми крышками стоящие вдоль стен и занявшие все место Малого зала по периметру, словно изощренные вульгарные украшения. Столько золота… слишком много золота за одну плоскогрудую рыжеволосую девчонку. И как раз достаточно, чтобы решить на время проблемы митрильской казны.

Если бы это было все, Яннем, пожалуй, смог бы взять себя в руки и унять неотступно преследующие его подозрения. Но это было не все.

У каждого сундука стоял воин: не меньше шести футов роста, блестящий бритый череп, пустой взгляд, крепко сжатые челюсти, бугрящиеся мускулы на обнаженном торсе (и не малейших признаков, будто кому-то из них холодно в сыром зале, где сам Яннем сидел в соболиной мантии поверх королевского облачения). У каждого на бедре — кривая сабля, которую даргоряне использовали во время абордажа вражеских судов. Эти воины звались авраддилы — элитный отряд личной стражи ярла. Туда отбирали самых крепких и свирепых детей, всегда побеждавших в уличных драках, проводили через десять лет беспощадного обучения в особом корпусе, а когда им исполнялось двадцать и они доказывали как свою доблесть, так и свою верность, допускали до охраны правителя. Этот отряд, числом двадцать пять воинов — ровно по числу сундуков с золотом, — Харальд Тьёдмурд отправил своему будущему зятю в качестве свадебного подарка.

Яннем прекрасно бы обошелся без такой милости со стороны своего тестя. Просто прекрасно обошелся бы, честное слово. Он не верил им ни на грош — ни Харальду, ни его рыжей дочери, ни этим воинам, которые могли прибыть сюда не затем, чтобы охранять его от врагов, а совершенно с обратной целью. И об этом тоже Яннему страшно не терпелось поговорить с Брайсом. Вот только…

Вот только у Брайса теперь есть сын. Наследник мужского пола. А у Яннема, его короля, все еще нет.

И что стоило Катрионе разродиться хотя бы двумя неделями позже? Да, срок подошел, но бывает же, что женщины перенашивают детей, так почему эта сука не могла оказать подобной любезности своему деверю и монарху? Тогда бы это не грызло Яннема так беспощадно, и он, как и прежде, целиком доверился бы Брайсу и обсудил с ним все, что его тревожило.

А теперь не мог. Из-за этого маленького щенка, которого сучка Глендори родила от его младшего брата.

Так. Ладно. Сейчас не стоит об этом думать, а то он начнет терять хладнокровие. Хладнокровие, неспешность и осмотрительность были единственным, что позволяло ему все еще сохранять и власть, и рассудок.

— Они немы, не так ли? — спросил Яннем у Ингёр, и та кивнула:

— Им отрезают языки на первом году обучения. Тем, кто показывает, что действительно подходит для этой службы и достоин ее.

— И как же это проверяют?

— Мальчики шесть месяцев живут и тренируются в казармах все вместе. Потом им дают приказ вернуться домой и убить одного из своих братьев или сестер. Если нет братьев и сестер, то другого родственника, деда или бабку, в крайнем случае — одного из родителей. Если они отказываются, их отпускают. Если нет, им отнимают языки и они становятся авраддилами.

— Любопытно, — сказал Яннем, оглядывая неподвижных воинов с возрастающим интересом. — Бессмысленное варварство, но очень любопытное. И что, многие из мальчиков успешно проходят такую, хм… инициацию?

— Среди тех, кого изначально отобрали — восемь из десяти.

— Где вы только находите столько диких волчат? — улыбнулся Яннем, и Ингёр спокойно ответила:

— Остров Даргор полон доблестных мужей.

«Доблестных мужей, готовых просто так убить сестру или брата, только для того, чтобы стать немым рабом своего вождя. Доблестней некуда», — подумал Яннем. Мда, лорд-Пресвитер был, пожалуй, прав, когда рьяно отговаривал его от этого брака. Но сделанного не вернешь, королевское слово нельзя дать, а потом взять назад. Да и двадцать пять сундуков золота манили своим тусклым блеском, обещая простое решение если не всех, то многих забот. Яннем вздохнул и рассеянно потер лоб под тугим обручем короны — за пять лет он так и не нашел времени отдать ее ювелиру на растяжку, чтобы не так давила.

— Эти воины выглядят впечатляюще. Но они присягали не мне, а вашему отцу. Они умеют писать?

— Разумеется, нет, — прекрасная леди Ингёр была, кажется, изумлена подобным предположением. Яннем тоскливо подумал, а умеет ли писать и читать она сама.

— Тогда им будет несколько сложно принести мне личную присягу. Если ни говорить, ни писать они не смогут, как они дадут мне клятву верности?

— Они клялись отдать свою жизнь за Тьёдмурдов. А значит, и за меня, ваше вели… — начала Ингёр, и Яннем перебил ее:

— В том-то и дело, моя милая. За вас, а не за меня.

Она осеклась. В ее больших светлых глазах — единственное, пожалуй, что в ней вообще было привлекательного, — отразилось удивление. Казавшееся искренним, и девочка слишком молода, чтобы быть опытной лицемеркой, но все же…

— Ваш брат взял меня из дома моего отца, чтобы отдать вам. Я ваша. Значит, и мои авраддилы — тоже ваши.

— У вас так просто и однозначно все звучит, радость моя, — вздохнул Яннем. — Вот станете королевой, тогда поймете, что во дворцах жизнь несколько сложнее, чем в хлеву.

— Я родилась и выросла не в хлеву! Я дочь ярла острова Даргор и…

— Молчать, — вполголоса сказал Яннем.

Ингёр задохнулась. Светлые глаза полыхнули гневом. Яннем снова ощутил укол любопытства, а вслед за ним — вновь острое желание как можно быстрее поговорить с Брайсом. Сесть в креслах друг против друга, вытянув ноги в камину, взять по бокалу доброго вина, открыть ему душу, выслушать его советы, вспомнить прошлые дни, посмеяться вместе, а потом так же вместе принять верное решение…

Но у Брайса теперь есть сын.

Яннем на мгновение сцепил зубы и тотчас же расцепил их. Тяжело уперся обеими руками в подлокотники трона, как делал всегда, и поднялся на ноги. Немногочисленная свита, стоящая за троном (на этом небольшом полуофициальном приеме, устроенном королем для его невесты, присутствовало совсем немного свидетелей), тревожно зашевелилась. Все придворные, приближенные к Яннему достаточно, чтобы находиться в Малом зале в этот миг, знали его достаточно хорошо. И боялись его достаточно сильно.

— Мне придется самому испытать верность этих воинов. Их личную верность мне. Я надеюсь, вы не против, моя леди.

— Разумеется, ваше величество, — сказала его невеста.

Она опустила голову и, кажется, слегка дрожала. Но от страха или от гнева, Яннем бы не смог с уверенностью сказать.

Он усмехнулся краем рта и сошел со ступеней трона. Заложил руки за спину, прохаживаясь мимо шеренги замерших воинов. Их бритые черепа и намазанные медвежьим салом торсы блестели в свете свечей. Словно рабов выбирает на рынке. Так глупо. Яннем остановился напротив одного из воинов, самого рослого и, как ему показалось, свирепого. Попытался поймать его взгляд, но воин упорно пялился в стрельчатый проем окна у короля над головой. Яннем ощутил укол раздражения, вызванный необходимостью смотреть на воина, задирая подбородок, и это поспособствовало окончательному решению.

— Ты, — он повернул голову к воину, стоящему рядом. Указал на мрачного великана пред собой и добавил: — Убей его.

Он не смотрел на свою невесту и не слышал, чтобы она охнула или хотя бы вздохнула. А может, ее вздох потонул в тихом ропоте, поднявшемся среди свиты — и тут же улегшемся. Ингёр тут впервые, но те, кто давно живет при дворе, знают своего короля и готовы к любым его выходкам. Почти к любым. Самое главное всегда заключалось в этом «почти» — быть достаточно жестким и беспринципным, чтобы держать их в постоянном страхе, и достаточно непредсказуемым, чтобы они не воображали, будто страх можно преодолеть.

Что ж, сегодня он преподаст им очередной урок. Все сложилось вполне удобно, если вдуматься.

— Он не понимает, да? — Яннем повернулся к рыжей островитянке и подарил ей одну из своих самых милостивых и обаятельных улыбок. — Но вы отлично говорите на нашем языке, моя леди. Непременно отправлю письмо вашему отцу с признательностью за то, что он позаботился так хорошо вас подготовить. Будьте любезны, переведите, что я сказал.

Ингёр произнесла несколько коротких слов ничего не выражающим голосом. Воин, стоящий рядом с рослым авраддилом, обреченным Яннемом на заклание, выступил вперед. Обнажил меч, взмахнул им. Великан, не сделав даже попытки защититься, вообще не шелохнувшись, окровавленным мешком рухнул к ногам короля.

Яннем отступил на шаг от растекающейся по мраморным плитам темной лужи. Поддернул край своей соболиной мантии, ниспадающей к самому полу.

— Не могли бы вы повторить эти слова, моя леди? Хочу их выучить, — попросил он, все так же улыбаясь, и Ингёр проговорила медленно и четко, выговаривая каждое слово и глядя ему в глаза: «Кархан эктеб».

— Кархан… карх-хан… эктеб… — Яннем прилежно повторял до тех пор, пока она не кивнула, словно учитель, удовлетворенный ответом ученика. Яннем поблагодарил ее очередной улыбкой. Обогнул мертвое тело и вновь пошел вдоль шеренги, скользя взглядом по одинаковым невыразительным лицам с пустыми глазами.

На сей раз он выбрал наугад. Просто досчитал до десяти и остановился. Толкнул стоящего перед ним воина в обнаженное плечо, привлекая его внимание. И когда пустой взгляд светлых, как у всех северных островитян, глаз обратился на него, Яннем выговорил громко и раздельно, чеканя каждый слог:

— Кархан эктеб.

И указал на Ингёр, дочь ярла Харальда с острова Даргор.

В зале стояла тишина. Свита не издавала больше ни звука. «Хорошо, что тут нет Брайса, — подумал Яннем. — Он мог бы вмешаться, особенно если эта девчонка ему понравилась. А она наверняка ему чем-то да понравилась, иначе он бы не допустил, чтобы она оказалась так близко от меня. Значит, он уже хоть немного доверяет ей».

Но это не имело значения.

Воин-авраддил, клявшийся в верности династии Тьёдмурдов, обнажил меч и пошел вперед, на застывшую посреди зала невесту короля.

— Стоять! — отрывисто выкрикнул Яннем. — Ингёр! Как его остановить?

— Харрат, — отозвалась она сиплым, севшим от ужаса голосом. — Хар…рат.

— Харрат!

Воин застыл в шаге от девушки, с занесенным над головой мечом. Медленно опустил руку.

— Значит, он поклялся в верности твоему роду, — сказал Яннем, подходя ближе.

Ингёр бросила на него взгляд, такой же пустой и остекленевший, как взгляд воинов-авраддилов. Она успела проститься с жизнью за эти несколько мгновений, но не кричала, не плакала и не молила о пощаде. Просто готовилась принять свою судьбу, как истинная дочь островов. И как поступила бы истинная дочь гор на ее месте.

А может, это не такой уж и плохой выбор.

— Они клялись служить моему отцу, — выговорила Ингёр наконец. — Мой отец подарил их вам. Теперь они ваши. Я же… я же уже объяснила.

— Лучше один раз увидеть воочию, чем выслушать самые подробные объяснения, — любезно ответил Яннем.

А потом шагнул вперед, взял в руку ледяные пальцы своей невесты, поднес к губам и поцеловал так нежно, как только мог. Так, как не целовал, наверное, ничьи пальцы, с тех пор как…

Стоп. Остановись на этом, Яннем. Харрат.

— Прости меня, — чуть слышно сказал он, и когда она вздрогнула, поднял голову и улыбнулся — уже не только ей, но и свите, выдохнувшей за троном. Буря миновала, они знали это; они знали своего короля.

— Мне не нравится ваше имя, моя леди, — сказал Яннем уже громче, чтобы услышали все. Глаза Ингёр расширились, и он добавил: — Оно слишком неблагозвучно на языке Митрила, который отныне будет вашим новым родным языком. Мы сочетаемся браком как можно скорее, затем вы будете немедленно коронованы и взойдете на трон под именем королевы Ингери. И я уверен, что вы станете славной королевой. Двор полюбит вас. Двор уже любит вас. Я прав?

Свита одобрительно зашумела. Яннем снова улыбнулся оторопевшей Ингёр — теперь уже Ингери, отныне и навсегда, — и повел ее за руку из зала мимо аплодирующих придворных.

Несколько слуг за их спинами выждали, когда король и его невеста окажутся на пороге, прежде чем принялись убирать труп, лежащий посреди Малого зала в луже крови.

Они действительно сочетались браком как можно скорее, и Яннем немедленно короновал свою королеву — прямо в день свадьбы. Теперь это имело еще больше значения, чем прежде.

Сразу после венчания он отдал приказ о позорном изгнании за пределы Митрила придворного мага-лекаря, клявшегося ему, что леди Катриона, урожденная Глендори, супруга принца Брайса, беременна дочерью. Яннему очень хотелось казнить этого ублюдка, вселившего в него обманчивую надежду, но он сдержал порыв: не стоило осквернять собственную первую брачную ночь необдуманным убийством. Так что маг еще легко отделался, за что, безусловно, не уставал благодарить Светлых богов, нахлестывая осла, на котором его с позором выпроводили за городские ворота.

Девочка, говорил он. Да, сир, я уверен. Нет, сир, вы можете совершенно не беспокоиться.

А вот теперь у него есть все в мире основания для беспокойства, не правда ли? Если Ингери как можно быстрее не родит сына и ему тоже.

Свадьбу справили достаточно пышно, хотя и немного суетливо, но народ остался доволен, двор в целом тоже, да и Яннем в конечном счете рассудил, что все прошло не так уж плохо. Брачная ночь не принесла ему особых сюрпризов: разумеется, его жена оказалась девственницей и, разумеется, лежала под ним как бревно, отвернув голову к стене. У Яннема никогда прежде не было девственниц, но он старался не причинять ей лишней боли, в чем, впрочем, не особенно преуспел. Когда он поднялся, откидывая выпачканную в крови простыню, королева Ингери схватила ее край, натянула на обнаженные бедра и повернулась на бок, сворачиваясь в клубок. Яннем поднял свечу, оглядывая сжавшуюся на брачном ложе жену. В тусклом предутреннем сумраке волосы Ингери совсем не отливали рыжиной, а отблеск свечей бросал на них блики, казавшиеся скорее золотыми, чем медными. У нее была такая же гибкая спина и тонкая талия, крутые бедра, и со спины она была почти похожа… впрочем, нет. Совершенно не похожа.

Серена исчезла пять лет назад, в одну ночь, ничего не сказав ни Яннему, ни кому-либо из тех, кто жил с ней рядом. Он перерыл весь Эрдамар, приказал Лорду-дознавателю разослать шпионов по всему королевству, пытаясь ее найти. Будь главой над шпионами по-прежнему лорд Дальгос, возможно, это и привело бы к желаемому результату. Но Яннем убил лорда Дальгоса собственными руками, а его преемник, лорд Морнингем, хотя и неплохо справлялся со своими обязанностями, но не обладал необходимым опытом и не умел раскидывать свои сети так далеко и широко. Что ж, за все в жизни приходится платить — за все сделанные выборы и все принятые решения. Серена исчезла, и Яннем никогда больше ее не видел. Но вспоминал о ней всякий раз, когда ложился в постель с любой другой женщиной. Включая и собственную жену.

Он постоял еще немного над неподвижной Ингери, понимая, что она не спит, потом беззвучно вздохнул и вышел из спальни, направляясь в смежный кабинет. Он знал, что тоже сегодня не уснет; бессонница в последние годы стала его неизменной спутницей. Завтра надо позвать перед сном Брайса, пусть немного поколдует — Яннему требовалось хотя бы несколько часов сна, пусть и не каждый день. И его брат был единственным, кому он мог доверить напустить на него сонные чары; да вообще любые чары.

Во всяком случае, так было до сих пор.

И в какой момент все полетело к демонам? Сложно сказать. В действительности, проблемы у них начались сразу, когда они вернулись из столицы Империи людей, где убили императора Карлита, о чем, разумеется, никто так и не узнал. Требовалось срочно заключить перемирие с новым императором, но это также отняло изрядно времени, поскольку прямого наследника Карлит не оставил, и еще почти два года имперские герцоги провели в грызне и дрязгах, пока на престол наконец не сел император Эонтей. Он не то чтобы жаждал воевать с Митрилом и не то чтобы не мог спокойно спать, пока Митрил сохранял независимость, но Брайс разорил несколько имперских поселений, и это не могло остаться совершенно безнаказанным. Переговоры были долгими и непростыми и в результате увенчались столетним перемирием, по окончании которого новый король Митрила должен был принести вассальную присягу Императору людей. Сто лет — долгий срок, и все прекрасно это понимали, но такой договор позволил сохранить лицо обеим сторонам, в то же время формально оставляя Империю в выигрыше, а Митрил — якобы склонившимся наконец перед своим могучим и опасным соседом.

— Через сто лет мы оба умрем, — сказал тогда Брайс довольно беспечным тоном. — И, скорее всего, Эонтей умрет тоже. Возможно, к тому времени исчезнет сама Империя, и всем материком будут править орки, а может, все захватят темные твари, и Светлые расы исчезнут вообще. Мы этого не знаем. Но что мы точно знаем — что Империя не попрет больше к нам за время твоего правления и даст тебе без помех осуществить все задуманное.

Это была достаточно спорная позиция, отчасти безответственная — хороший король смотрит вперед не на годы и не на десятилетия, а на столетия. Но Брайс был безусловно прав в том, что, если не найти компромисса сейчас, у Яннема не будет ни десятилетий, ни даже лет или месяцев.

А он твердо решил использовать все отведенное ему время с максимальной пользой, сколько бы его ни было.

Смежный с королевской опочивальней кабинет прежде носил название Малой приемной, где король принимал наиболее приближенных придворных и удостаивал тайных аудиенций тех, с кем предпочитал переговорить с глазу на глаз. Яннем сделал там небольшую перестановку, распорядившись убрать мягкие диваны и заменить их тяжелым дубовым столом и полками, заваленными свитками и книгами. Ему часто не спалось, и лучше всего время до рассвета убивалось за чтением, но не отчетов Лордов-советников и подведомственных им царедворцев, а старых, громоздких, тучных трактатов в дорогих переплетах из кожи, часть которой, как знал Яннем, когда-то принадлежала разумным существам. Дикая традиция подчеркивать ценность книги, переплетая ее в кожу людей, или гномов, или эльфов, а затем покрывая сверху золотым тиснением и украшая драгоценными камнями, пришла из тех времен, когда на весь Митрил книг водилось не больше десятка. И те, кто писал эти книги, не растекались мыслью, а выражались предельно четко, донося до потомка свои примитивные, но от того не менее мудрые знания с холодной жестокой прямотой, делавшей их особенно ценными и практичными.

Одну из таких книг очень любил король Лотар, отец Яннема и Брайса. Яннем заключил это, во-первых, по тому, насколько истрепан и засален был переплет из человеческой кожи, насколько замызганы и затерты страницы, и особенно по тому, как много рукописных заметок, сделанных неаккуратным корявым почерком, пестрело на полях. Лотар ценил знания, которые черпал из той книги, но не саму книгу, беспечно оставляя прямо на драгоценных страницах собственные, не менее драгоценные размышления. Когда Яннем случайно наткнулся на этот фолиант в дворцовой библиотеке несколько лет назад, то сперва не поверил своим глазам. Он не был уверен, что его отец вообще умел прочитать что-либо, кроме собственного имени, когда его требовалось начертать под очередным указом. Но, похоже, Яннем знал его еще хуже, чем полагал до сих пор.

Эта книга и теперь лежала на столе, раскрытая на середине. Яннем сел за стол, немного отодвинув подсвечник, чтобы не закапать воском страницы, подпер голову кулаком и привычно нырнул в историю, рассказанную много веков назад митрильцем по имени Кавандий Эрер.

«Владыка мира», так называлась эта история. Более чем познавательное чтиво для короля.

За пять лет, которые Брайс занимал пост Старшего Лорда-советника — высший титул в Митриле после королевского, — Яннем обсуждал с ним, кажется, все: стратегию внешней политики и дипломатических отношений с другими державами, дискриминацию «нечистой крови», экономические реформы, правила придворного этикета и, разумеется, их браки (хотя последняя тема была крайне неприятной им обоим и чуть ли не единственной, из-за которой они по-настоящему ссорились). Но эту книгу, «Владыку мира», Яннем с Брайсом не обсуждал никогда. Брайс даже не знал о ней. Потому что Яннем заранее знал все, что брат ему скажет. «Тебе виднее, — сказал бы он, — ты умеешь смотреть вперед и всегда видишь дальше меня. Но если хочешь знать мое мнение, Ян, то это прямой путь к тому, чтобы стать тираном. Еще хуже отца».

Именно это бы Брайс и сказал, Яннем знал его достаточно хорошо, чтобы это предвидеть. Так к чему пустые разговоры и не менее пустые споры? Яннем хотя и нуждался в советах брата, хотя и верил ему больше, чем кому-либо другому на свете, но всегда были, есть и останутся вещи, которые он не может делить ни с кем. И у Брайса, Яннем не сомневался, такие вещи тоже есть. После уничтожения проклятого меллирона в подземелье под Бергмаром они ни разу не говорили о магии Тьмы. Брайс не желал обсуждать свою темную сторону, Яннем не желал обсуждать свою. Это было честно.

«Первое, что следует усвоить тому, кто станет владыкой мира: будь он хоть лучшим из всех живущих когда-либо под сенью Светлых богов, ему все равно придется пролить реки крови», — так начинался трактат почтенного мэтра Кавандия Эрера. Трактата, зачитанного королем Лотаром — а вот теперь и королем Яннемом — едва не до дыр. И почти все содержимое этой полезнейшей книги развивало, доказывало и подкрепляло практическими примерами этот главный тезис.

Яннем знал, что власть строится на крови. Это никогда его не пугало и не смущало: кровь он проливал легко, порой даже слишком легко, хотя никогда не испытывал от этого удовольствия. Кровь — средство, а не цель. И существовали определенные ограничения — например, Яннем оставался до странного щепетилен во всем, что касалось крови собственных родичей, и эта была главная причина, почему Брайс до сих пор жив. Но все равно он знал, что для того, чтобы удержать власть, следует внушать страх, а чтобы внушать страх, следует либо вершить чудеса, либо беспощадно разить врагов и непокорных. Вершить чудеса Яннем не умел, так что у него оставался только один путь — именно тот, который и описывал мэтр Кавандий. А вслед за ним — и король Лотар.

«Принимая законы, способные вызвать недовольство в народе, владыка мира должен позаботиться о том, чтобы отвлечь внимание, перевести взор народа с большого на малое», — писал мэтр Кавандий, а король Лотар добавлял к этому своими корявыми, точно птичьей лапой накарябанными буквами на полях: «Праздники и казни. Чем выше налоги, тем ниже цены на вино».

«Когда народ сомневается во владыке мира, пусть владыка мира сам создаст видимость бедствия, а затем подарит своему народу избавление от тягот», — писал мэтр Кавандий, а Лотар добавлял на полях: «Фальшивый мятеж в провинции, жестоко подавить, зачинщика казнить, остальных показательно помиловать».

«Владыке мира надлежит обращаться к народу, как к малым детям, ибо народ и есть дитя малое, неразумное, доверчивое и злое», — писал Кавандий, и Лотар соглашался: «Говорить, как с детьми, пороть, как детей, дарить бессмысленные подарки, как детям».

Читая о бессмысленных подарках, Яннем блекло улыбнулся. В детстве его нередко пороли по приказу отца, но из подарков он мог вспомнить только невероятно уродливого деревянного коня, которого у него сразу же отобрал старший брат Клайд, да меч, преподнесенный Яннему при всем дворе в день его первой охоты. Яннем всю жизнь не любил лошадей и мечи, предпочитая ходить пешком и стрелять из арбалета, и лишь теперь осознал, почему.

Но его отец был прав, хоть они никогда и не ладили. И теперь, через годы после его гибели, Яннем наконец-то получал от него наставления об управлении государством, которых ему так не хватало при отцовской жизни. С чем-то он не соглашался, что-то переделывал под себя и под текущие нужды страны, бразды правления которой принял, не понимая тогда, какой нелегкой окажется эта ноша. Но во многом, очень многом, он прислушивался и к Кавандию Эреру, и к своему отцу.

Казни и праздники. Чем выше налоги, тем ниже цены на вино. Даже фальшивый мятеж — в городе Веррене, чей городской глава уж больно давно и сильно возмущался тем, как хлынули в Митрил «нечистокровные». Яннем лично потом съездил в Веррену, полюбоваться на его голову, торчащую на пике над стеной. Остальных «зачинщиков», конечно, помиловал. А потом устроил праздник и снизил цены на вино. И за всем этим практически незаметным прошло заключение того самого сомнительного перемирия с Империей людей, по условиям которого Митрил обещал склониться перед Империей через сто лет. «Так это когда еще будет, нам все равно не дожить. А мятеж-то вот подавлен прямо сейчас, и вино рекой льется уже сейчас. Славься, король Яннем!» — так говорили люди, а пташки Лорда-дознавателя исправно доносили своему хозяину их каждое слово.

Яннем не собирался становиться владыкой мира. Он не был излишне амбициозен, Митрила ему более чем достаточно. Но Митрил он держал в кулаке. Который сжимал с каждым годом, медленно, очень медленно. Очень осторожно.

«Лягушку живьем лучше всего варить на медленном огне», — писал мэтр Кавандий, и эти слова король Лотар, не комментируя на полях, просто подчеркнул жирной, красной, как кровь, чертой.

Однако Яннем все равно не считал себя тираном. Да, он сам устраивал фальшивые мятежи, и доносы на оклеветанных «заговорщиков», и казни по этим доносам. Да, он пошел по стопам отца также и в том, что методично расчистил пространство вокруг себя практически от всех действительно умных, волевых и принципиальных людей, оставив рядом только тех, в ком ум и принципиальность сочетались с беззаветной верностью. По сути, таких осталось только двое: Брайс и лорд Фрамер, бессменный Лорд-защитник королевского величества. Хотя во Фрамере Яннем тоже сомневался временами. Остальные были не более чем пешки, марионетки, чье истинное предназначение состояло в том, чтобы создавать иллюзию хотя бы минимальной власти, сосредоточенной в руках митрильской аристократии. Ибо совсем задвинуть аристократию в угол не может позволить себе ни один монарх — постольку, поскольку именно в руках аристократии сосредоточена армия. Да, формально армия присягала королю, а подчинялась главнокомандующему, то есть Брайсу; но каждый из знатных аристократических митрильских домов испокон веков содержал личную гвардию. Которую, разумеется, вассалы предоставляли в распоряжение своего сюзерена-короля по первому приказу, но с тем же успехом могли обратить и против него. Впрочем, пока они действовали поодиночке, никакой угрозы это представлять не могло. Однако Яннем не раз ворочался в горячей постели до утра, представляя, что будет, если они вдруг объединятся. Хервесты с Олниберами. Дарейны с Вагертенгами. Шадлейны с Глендори… Никто из них не представлял опасности для королевской власти сам по себе, но если они забудут собственные старые, испокон веков тянущиеся дрязги и объединятся против него… А они могли. Именно теперь и именно против него, короля-калеки без способностей к магии, хотя и с недурственными способностями к управлению страной.

Ибо вся эта старая аристократия, уходившая корнями в бесплодные тысячелетние горы Митрила, была именно той, кто взрастил и взлелеял догму нечистой крови. Ту самую догму, которую Яннем объявил вне закона.

Он сделал это, разумеется, не в один момент. Он был осторожен. Они с Брайсом обсуждали это часами, днями и ночами, спорили, ругались, но в конечном итоге принимали общие решения, лучше которых Яннем не придумал бы один. И да, они отменили налог на нечистую кровь для идшей, эльфов и гномов — но оставили требование лицензий для ведения торговли на территории Митрила, как, впрочем, и для всех людей с чужих земель. Да, они стали выводить финансы за пределы Митрила, вкладываться в предприятия Империи и Подгорного царства (отношения со Светлым лесом наладить пока что не удалось). Но у короля все еще оставались натянутые отношения с идшами, а ведь именно в их руках сосредоточены огромные средства, множество предприятий завязаны на поставках от идшей или их ссуд, и это сильно ограничивало возможности по ведению дел вне Митрила. Да, Яннем объявил полную свободу веры и позволил идшам возвести в Эрдамаре молельню, а когда взбешенная этим группа горожан (подзуживаемых, как он достоверно знал от шпионов, людьми лорда Айвора Глендори) разгромила и сожгла молельню, сделал вид, что не сумел отыскать виновных, и им все сошло с рук. И да, когда торговые запоры на границах пали и впервые в истории в Митрил хлынул поток недорогих изысканных товаров извне, это привело в восторг и задобрило потребителей роскоши — зажиточных купцов и аристократию, а когда от этого пострадали местные производители роскоши, Яннем задобрил их снижением налогов. Он лавировал между старой аристократией и новыми купцами, поднявшимися и разбогатевшими на оживившейся торговле, между клириками и иноверцами, между теми, кто превозносил его, и теми, кто ненавидел — и это было дьявольски тяжело. Не раз и не два лодка его правления наскакивала на мель или налетала на скальные пороги, едва не разбиваясь в щепки. Но Брайс был рядом, и он помогал: он тоже стоял у руля и держал второе весло. Яннем знал, что они ступили на путь преобразований, который не будет ни коротким, ни легким. И что пройти этот путь они смогут только вместе.

Поэтому когда стало ясно, что клика старой аристократии, возглавляемой лордом Айвором Глендори, не даст ни обмануть себя, ни задобрить, и что эта клика никогда не смирится со сломом тысячелетних догм — тогда-то Яннем и решил породниться с мятежным родом, связав с ним свою семью узами брака. Сперва это показалось ему весьма удачной идеей. Лорд Айвор держался не слишком нагло, выступал против короля не слишком открыто и в то же время постепенно собирал вокруг себя достаточно много согласных с ним сторонников. Так что скинуть его с доски одним щелчком Яннем просто не мог — на месте поверженного смутьяна тут же возник бы кто-то другой. И ведь нельзя же, в конце концов, перебить всю старую аристократию, даже если бы и очень хотелось. Поэтому Яннем после долгих раздумий решил не драться с волками в собственном дворе, а приручить их. Превратить в свирепых, покорных его воле псов.

Глендори состояли в отдаленном родстве с правящей династией, но лишь по материнской линии — прабабка лорда Айвора приходилась сестрой королю Арнольду, правившему Митрилом в прошлом столетии. Так что династический брак с этим семейством не просто укрепил бы связи, но и определенно успокоил недовольство. Если бы Яннем сам женился на одной из женщин Глендори, у них появилась бы надежда, что представитель их рода однажды взойдет на престол. Это был мудрый ход, и все бы прошло как по маслу, если бы Яннем мог забыть Серену. Проклятую, вероломную шлюху Серену, бросившую его без объяснения причин пять лет назад. Единственную женщину, которую он когда-либо любил.

Династические браки не имеют ни малейшего отношения к любви, и все же Яннем допустил, вероятно, свой первый большой просчет: он поддался застарелой тоске, проявил малодушие и не женился на Катрионе Глендори сам, а подсунул ее Брайсу. Тогда это казалось ему прекрасным стратегическим ходом: Глендори все равно породнятся с правящей династией, но не подберутся к трону слишком близко, а амбициозный лорд Айвор не посмеет потребовать себе место в Совете, как смог бы на правах королевского тестя. Он будет всего лишь тестем королевского брата, его полководца, первого советника и наиболее доверенного лица — а это тоже очень немало.

— Он на этом не успокоится, — упрямо сказал тогда Брайс. — Это же не то, что ему нужно, как ты не понимаешь? У моих сыновей от леди Катрионы не будет никаких прав на трон.

— Будут, сразу же после тебя, — возразил Яннем. — Ведь я еще не обзавелся наследниками, после меня ты — первый в списке. А твой сын, если он родится, будет вторым.

— И тебя это нисколько не беспокоит? — пристально глядя на него, спросил Брайс, и Яннем безмятежно улыбнулся:

— Нет. Нисколько.

К тому времени он уже успел устроить тщательный допрос придворному магу-лекарю, который прежде пользовал семейство Глендори. И тот заверил его, что, поскольку леди Катриона родилась в первый день месяца Змеи и год Василиска, когда солнце стояло напротив Звезды Тритона, она совершенно точно никогда не сможет родить наследника мужского пола.

Об этом Яннем Брайсу, разумеется, не сказал. И чувствовал себя последним ублюдком, предателем, просто мразью, когда стоял за его плечом на венчании, а потом обнимал, поздравляя со свадьбой и желая счастья ему и его молодой жене, на которую Брайс почти не смотрел.

Впрочем, даже знай Брайс о пророчестве мага-лекаря, он бы все равно вряд ли отказался. Они спорили об этом целый месяц, пока Яннем не вышел из себя и не сказал: «Довольно, Брайс! Ты женишься на Катрионе Глендори. Это приказ».

Брайс взглянул на него в упор: осунувшееся, изрытое старыми шрамами лицо, поблекшие глаза под падающей на них седой прядью. Ему тогда было двадцать четыре года, но он выглядел по крайней мере на десять лет старше. Старше Яннема, пожалуй.

— Слушаюсь, мой король, — сухо сказал он и действительно повиновался. И не вернул братское объятие на свадьбе, когда Яннем неискренне пожелал ему и его жене много сильных здоровых сыновей.

Но боги, похоже, решили сыграть с Яннемом злую шутку. Или просто наказать его за самоуверенность и за то, что вновь, в который уже раз, использовал своего брата. Леди Катриона, урожденная Глендори, родила ребенка ровно через год после свадьбы, и это оказался сын. Брайса в это время не было в Митриле — Яннем отправил его на остров Даргор за своей собственной будущей женой. Вот так-то, он отказался от знатнейшей митрильской девицы, чтобы всего через год все же позволить захомутать себя островной дикарке, которая даже не привлекала его как женщина. А девица Глендори, словно в насмешку, еще и родила мальчика. Сильного, здорового, родившегося уже с пушком черных волос на голове. Вырастет — наверняка будет похож на отца.

Яннем бросил взгляд за окно: уже рассвело. Он захлопнул книгу и убрал ее в ящик стола, повернул ключ в замке. И позвонил Лорду-хранителю, веля готовить утренний туалет и одевание, а затем позвать Лорда-казначея.

Лорд-казначей — сейчас этот пост занимал престарелый лорд Дортах, — явился на зов своего короля. Поскольку старик был почти совершенно слеп, хотя и, бесспорно, мудр, его повсюду сопровождал секретарь — маленький юркий Ракхан бен Ивваш, таскавший за лордом Дортахом тяжелую суму с бумагами и писавший отчеты под его диктовку. То, что на такой пост был назначен идш, разумеется, тоже мало кому понравилось. С другой стороны, секретарь мало чем отличается от слуги или пажа, так что на это в конце концов стали смотреть сквозь пальцы.

— Доброе утро, лорд Дортах. Как ваши колени? — приветствовал Яннем старого придворного, и тот, кряхтя, кое-как согнулся в поклоне.

— Доброе утро, сир. Намного лучше, благодарю вас. Присланный вами придворный лекарь изготовил для меня чудодейственную мазь, облегчившую мои муки, — сказал Дортах, корча страшные гримасы боли. Яннем смотрел на него с искренним сочувствием. Ему было жаль старика — совсем сдал, надо будет все же отправить его на покой. И обсудить с Брайсом при первой возможности, кем его можно заменить.

— Садитесь у камина. От окна сегодня дует. Я велю принести вам вина.

— О, сир, вы всегда так добры. Да будет ваше правление бесконечно долгим и благостным, — прошамкал старик, погружая свои тощие телеса в бархатное кресло. Ему принесли вина, он выпил и тотчас заснул, оглашая приёмную короля дребезжащим храпом. Яннем смотрел на него какое-то время с почти сыновьей нежностью. Ему правда нравился этот старик — от него никогда не выходило никаких хлопот.

Яннем повернулся к идшу, смиренно стоящему коленопреклоненным у двери, и нетерпеливо махнул рукой.

— Встань, Ракхан, сколько раз повторять, чтобы бросил эти глупости, когда мы не на людях. У нас дел невпроворот. Ты уже распорядился осмотреть даргорское золото? Обмана нет?

— Никакого обмана, сир, — ответил Ракхан бен Ивваш, проворно поднимаясь с колен и подходя к столу. Он деловито вынул из сумы несколько свитков и разложил перед королем. — Я составил полную опись слитков с указанием их точного веса и стоимости согласно текущему курсу золота на рынке Империи, с учетом временных колебаний, вызванных волнениями в герцогстве Агдрагил.

— Как ты думаешь, этого хватит, чтобы покрыть дефицит в казне?

— Вполне, сир. И даже с лихвой. Однако следует заметить, что качество некоторых слитков…

«Я женился на деньгах», — думал Яннем, слушая бойкий говорок маленького идша, который и был его настоящим казначеем. Именно Ракхан бен Ивваш носил в неприметном полотняном мешочке у пояса казначейскую печать, тогда как в бархатном мешочке на поясе лорда Дортаха лежала не имеющая законной силы подделка. «Да, я женился на деньгах, а что мне еще оставалось? Я заставил Брайса породниться с нашим самым опасным врагом. Он выполнил мою волю более чем полно, даже полнее, чем мне бы хотелось, и тут же принялся плодиться и размножаться. Ну а я, чтобы не отставать, наполнил золотом казну, опустевшую от наших слишком резких и кардинальных реформ. Мы оба пожертвовали своей свободой во благо Митрила. Да. Только сын и наследник теперь есть у Брайса, а не у меня.

И я верю тебе, брат, видят Светлые боги, верю больше, чем себе самому, но что нам с этим делать теперь?»

Глава 3

— Где мой сын?

Леди Катриона вздрогнула всем телом и вскинулась, неловко пытаясь приподняться на пухлых подушках. Фрейлина, сидевшая в изножье ложа и растиравшая опухшие за время беременности ноги леди Катрионы, вскочила и тут же присела в поклоне. Брайс бросил на нее раздраженный взгляд — окружение жены нравилось ему не больше, чем она сама, — и повторил громче и резче:

— Я спросил, где мой сын.

— В детской, мой лорд, — пробормотала фрейлина, не поднимая глаз. — С кормилицей.

— Я разве к вам обращаюсь, леди Аллена? Или моя жена за время моего отсутствия лишилась языка?

Леди Катриона вжалась в подушки. Светлые боги, как же Брайса бесило, когда она так делала. Он ни разу не поднял на нее руку, ни разу не оскорбил — ни при людях, ни наедине. И все же она постоянно дрожала перед ним, отворачивалась, сжималась в комок, а иногда даже начинала молчаливо реветь, и тогда ему хотелось просто убить ее. Он возненавидел ее с того момента, как надел ей на палец обручальное кольцо, хотя прежде при дворе, изредка встречая ее на балах, не испытывал к ней никакой неприязни — он попросту ее не замечал. Ее нельзя было назвать уродливой — самое обычное, заурядное личико с мелкими невыразительными чертами. Но Брайсу она почему-то напоминала крота, с этими маленькими, почти всегда прикрытыми глазами и невыразительно-серыми волосами. Пугливый подземный зверек, торопящийся нырнуть в нору при виде солнца. За год их мучительного для обоих брака Брайсу до смерти надоело выковыривать ее из этой спасительной норы, чтобы исполнить супружеский долг. Тьма ее забери.

— У меня… у меня нет молока… мой лорд, — прошептала его жена, и ее маленькие невыразительные глаза водянисто-голубого цвета наполнились слезами.

Нет. Только не это. Если она сейчас опять заревет, он начнет ломать мебель.

Брайс круто повернулся и подошел к двери в соседнюю комнату, распахнул ее толчком. Прежде там находился будуар его жены, а теперь там поставили колыбель — видимо, чтобы супруга Старшего Лорда-советника могла спокойно почивать ночью, не потревоженная детским плачем. Кормилица — дородная краснощекая женщина из простолюдинок — сидела у колыбели, оголив необъятную грудь и приложив к ней младенца. Брайс шагнул вперед и остановился, внезапно охваченный не то чтобы робостью, но странным ощущением, словно он грубо вторгнулся в обитель святыни, прервав священное таинство.

Кормилица подняла на него глаза — спокойно, без страха, улыбнулась без суетливости. Брайс подошел и остановился в шаге от нее, глядя на маленький красный комок в толстом шелковом коконе. Ему говорили, что его сын родился с черными волосами, но сейчас проверить это было невозможно из-за слоя пеленок. Брайс видел только, что ребенок крупный, розовый и, похоже, здоровый.

— Как… как он? — с трудом выговорил Брайс, почему-то ужасно робея перед этой толстощекой простолюдинкой, и та ответила спокойно, не понижая голос:

— Хорошо, мой лорд. Я забочусь о нем. Он хорошо ест. Желаете подержать?

Брайс качнул головой. Возможно, позже… Он вышел из детской. Его жена села в постели, отбросив парчовое одеяло, и зябко куталась в пеньюар. Леди Аллена все так же стояла у ее постели, преданно, словно собака, сложив на талии руки и опустив голову.

— Выйдите вон, — приказал Брайс, и фрейлина, поклонившись, подчинилась.

Брайс какое-то время разглядывал сжавшуюся на постели жену. За время беременности она набрала вес и обрюзгла, но это его не слишком огорчило — он и прежде не испытывал к ней ни малейшего притяжения. Он даже опасался, сумеет ли консуммировать брак, но в нужный момент подключил фантазию, благо таинство брачной ночи свершалось в полной темноте, и все прошло как по маслу. Брайс прилежно выполнял свой долг до тех пор, пока Катриона не забеременела — к счастью, это произошло всего через несколько месяцев, — и с тех пор ни разу не прикасался к своей супруге, к несказанному облегчению для обоих. Она боялась его — он не знал, было ли дело в его репутации, его власти, или, может, в его изуродованном лице. Впрочем, эрдамарские куртизанки, скрашивающие Брайсу одинокие ночи, особого отвращения к нему не проявляли. Как-то одна из них даже отказалась брать с него деньги. Он усмехнулся этим мыслям, и Катриона, понятия не имевшая, о чем думает ее муж, приняла это на свой счет и осмелилась робко улыбнуться.

— Я рада, что вы вернулись, — пробормотала она.

Эта женщина никогда не говорила громко и вслух — нет, только шепот, бормотание, хныканье. Он даже не представлял, как звучит ее голос в нормальном состоянии. Да, она была до полусмерти запугана собственным отцом, об этом слухи ходили еще до их помолвки, но, черт возьми, Брайс не думал, что сам заслужил подобное отношение. Рядом с ней он чувствовал себя кровожадным чудовищем, хотя не давал к этому ни малейших оснований.

«Как же она отличается от Ингёр… то есть Ингери. Полная противоположность», — подумал он и усмехнулся снова. И снова Катриона не поняла значения этой усмешки и не заметила мелькнувшей в ней горечи.

— Да, я тоже рад, — сказал он, стараясь немного смягчить тон. — Не люблю море. Я еще не поблагодарил вас за подарок, который вы мне преподнесли, пока я сам ездил за подарком брату. Спасибо вам, моя леди.

Он протянул руку, и его жена, поколебавшись, вложила ему в ладонь короткие толстые пальчики. Совсем не такие, как у королевы Ингери, снова некстати подумалось Брайсу, когда он сухо поцеловал руку жены и тут же ее отпустил.

— Просите у меня все, что пожелаете, — любезно сказал он, как сказал бы любому придворному, оказавшему ему услугу.

Катриона покраснела, что совершенно не шло к ее округлившемуся лицу. Потупилась, и Брайс опять испытал прилив беспричинного раздражения. Светлые боги, жена бесит его даже в тот момент, когда он должен испытывать к ней самые теплые чувства. Ведь она только что подарила ему сына…

И, если начистоту, не это ли было подспудной причиной его отвратительного настроения? Хотя Брайс боялся признаться в этом даже самому себе. Он мужчина и принц королевской крови. Мужчина и принц должен быть счастлив, когда у него рождаются сыновья.

— Мне ничего не надо, кроме вашего милостивого расположения, мой любезный супруг, — прошептала Катриона.

Брайс вздохнул. Как та злая ведьма из сказки, она требовала единственное, чего Брайс не мог ей дать.

— Я никогда и не лишал вас моего расположения, — сказал он, и она вздрогнула от этой лжи, так что ему на мгновение стало по-настоящему стыдно.

Они помолчали, слушая висящую между ними тяжелую тишину, которую ничто не могло заполнить или смягчить. Потом Катриона тихо спросила:

— Вы уже выбрали имя для нашего сына? Я… — она умолкла, и Брайс спросил:

— Вы — что?

— Я думала… может быть… Гарольд? В честь моего деда…

— Ну а почему бы тогда сразу не Айвор, в честь вашего отца? — улыбнулся Брайс.

От этой улыбки, на сей раз намеренно ледяной, бедная леди Катриона задрожала, как заяц за миг до того, как в горло ему вопьются волчьи зубы.

— Простите… я… мне подумалось…

— Ваше дело — рожать детей, моя леди, а не думать. И с этой обязанностью вы справляетесь блистательно. Не стоит отягощать себя лишними заботами.

Ну вот и все, он успешно загнал пугливого крота назад в земляную норку. Прекрасно, Брайс. Ну как, сполна доволен собой? Он сцепил зубы, отворачиваясь и собираясь выйти, когда его жена подала голос из своей норы, глухой и едва различимый:

— Мой отец спрашивал, когда вы удостоите его аудиенции. Ему срочно необходимо вас видеть… мой любезный супруг.

Брайс коротко кивнул и вышел прочь.

Не знай он, какой панический страх его жена испытывает перед собственным отцом, был бы уверен, что она шпионит для него. Впрочем, в этом не было особой необходимости — роль шпионки при Брайсе вполне могла выполнять вездесущая леди Аллена или дюжина других фрейлин Катрионы, привезенных ею из родового замка Корстли. Яннем, разумеется, распорядился заменить почти всех, но в двух или трех они все еще не могли быть уверены и удалить их тоже не могли, потому что Катриона знала этих женщин с детства и была к ним слишком привязана. А лишать последнего утешения бедную женщину, глубоко несчастную в браке с ним, Брайс все же не решался. Они с Яннемом когда-то крепко поссорились из-за этого, и это был один из относительно нечастых случаев, когда Брайсу все же удалось настоять на своем. Яннем всегда прислушивался к нему, всегда принимал его мнение к сведению, но редко ему уступал.

Вообще их отношения за эти пять лет стали несколько… странными. Брайс не кривил душой, сказав леди Ингёр, что Яннем просто не доверяет ему менее, чем другим. Даже если сам Яннем считал иначе. Пять лет царствования изменили Яннема, и не в лучшую сторону. Он повсюду видел врагов, не выходил из собственных покоев без охраны, ел только в присутствии Брайса, полагаясь на его способность определить, не отравлена ли пища — в том числе магией Тьмы, ведь Яннем не понаслышке знал, что это весьма надежный способ незаметно убить человека. Вернувшись с Даргора, Брайс узнал, что за время его отсутствия Яннем ел только яйца, которые варили в его присутствии, и пил воду из родника в полумиле от замка, которую набирал сам. Не то чтобы у него не было совершенно никаких оснований для такой подозрительности — в первый год его правления, когда он только отменил закон о «нечистой крови», его действительно попытались отравить. И это не считая мнимого покушения, организованного его любовницей Сереной, о чем знал Брайс, но так и не узнал Яннем; так что, с точки зрения Яннема, его пытались убить даже не один, а целых два раза только за первый год. Тогда-то его подозрительность и начала тот опасный путь, который в конечном итоге привел молодого короля Митрила к чему-то, опасно напоминающему паранойю. Нет, с Брайсом у них все обстояло отлично: они вместе ели и пили, Яннем поверял ему все свои сомнения и идеи и никогда не подозревал в вероломстве или дурном умысле. Только не после того, через что они прошли вместе в подземелье, когда израненный, харкающий кровью Яннем вел ослепшего Брайса, держа за плечо, через толпу наседающих на них темных тварей. Сильнее этого не могло быть ничто на свете, они знали это оба, и об этом им не требовалось говорить вслух. Но вот что касается всех остальных… Яннем был непримирим и беспощаден в своей нарастающей паранойе, рубил головы направо и налево, безжалостно уничтожал всякого, кто смел косо на него смотреть. Да, поначалу это казалось оправданным — уж таков народ Митрила, что понимает только язык боевой магии и грубой силы. Яннем не был чудовищем, но он слишком хорошо знал свой собственный народ. И разве не это делает правителя истинно великим? В конечном итоге каждый народ получает именно того монарха — благодетеля или тирана, о каком молит богов и какого заслуживает. Митрил заслужил короля Яннема, не больше и не меньше. И Яннем искренне хотел стать для своего народа благодетелем, а если для этого придется заодно стать и тираном — что ж, все имеет свою цену.

Но Брайса, однако, беспокоило то, каким Яннем бывал упрямым. Он не ждал, что брат станет во всем слушаться его советов, это случалось даже чаще, чем можно было ожидать, памятуя о маниакальном стремлении Яннема все делать самому. Иногда казалось, что он упирается чисто из принципа, просто чтобы не позволить Брайсу забыть, кто из них двоих все же король, а кто — всего лишь младший брат короля. Вслух они никогда это не обсуждали. Но годы шли, и Брайс ощущал медленно нарастающее, глухое неудовлетворение от такого положения вещей. Оно не имело смысла: он принял брата как своего сюзерена, не только из чувства долга, но и потому, что не хотел быть королем сам. И однако же мысль, что он на всю жизнь обречен остаться на вторых ролях, в тени трона, под сенью подавляющей воли старшего брата, отдавалась муторным ощущением в животе и горечью во рту. Брайс отчаянно тосковал по временам, когда они воевали с орками и имперцами, когда он вел армии через горы и равнины, крушил врагов, смыкал скалы и уничтожал армии. Не потому, что это давало ему чувство власти или овеивало героическим ореолом, заставлявшим толпу вопить и ликовать при его появлении. Просто тогда он ощущал себя хозяином собственной жизни. Он мог колдовать или биться на мечах в самой гуще сражения, мог повернуть на север или на юг, мог убивать императоров… А теперь все, что ему осталось — это сидеть по правую руку от своего венценосного брата на заседаниях Совета, имея решающее право голоса в тех случаях, когда мнения разделялись, да пить с ним вино в кабинете, сидя рядом у камина, беседуя по-дружески, небрежно, безо всякого официоза. И да, это не так уж мало… но это не то, совсем не то, чего он когда-то хотел.

«Было так жестоко поманить меня всем тем, что ты мне когда-то дал, а потом все это отобрать», — думал Брайс, но был ли такой упрек справедлив? Не по вине Яннема Брайс почти лишился способности к магии. Нет, конечно, он все еще мог колдовать. Мог наслать сонные чары на брата, когда того вконец замучивала бессонница, мог окутать королевский кабинет пеленой, защищающей от подслушивания, мог даже накинуть на свое лицо маску-иллюзию, благодаря которой от него перестала бы шарахаться собственная жена. Но он ни за что на свете не сумел бы больше сомкнуть скалу или удерживать трескающийся лед на поверхности озера. Брайс Митрильский все еще был магом, вполне неплохим, даже хорошим. Но больше не великим.

Такова оказалась его расплата за игры с Тьмой. Всё это — и еще пальцы на правой руке, укороченные на длину первой фаланги.

С лордом Айвором Глендори Брайс встретился в своих покоях. Он занимал целое крыло в восточной части замка, между королевскими покоями и комнатами, отведенными леди Катрионе. Была у него и собственная приемная, у порога которой, дожидаясь аудиенции Старшего Лорда-советника, часами топтались придворные — разумеется, не каждый день, а в строго оговоренное время. Брайса от всей этой придворной бюрократии просто тошнило. Но Яннем считал, что чем строже этикет, тем лучше он дисциплинирует придворных, служа пикантной приправой к острому блюду непреходящего страха. Брайс с ним не спорил. Он дьявольски устал от споров с Яннемом за эти пять лет, если уж начистоту.

Лорд Айвор, на правах близкого родственника, не топтался в прихожей, а прошел в приемную и в ожидании зятя потягивал вино из золоченого кубка. При появлении Брайса он поднялся на ноги, но не слишком поспешно — хоть Брайс и был выше его по положению, однако, будучи мужем его дочери, приходился ему вроде как сыном, потому обязан был проявлять сыновнюю почтительность к новоявленному «родителю». Брайс порой думал, что Яннем категорически не хотел сам жениться на Катрионе именно потому, что не вынес бы этой снисходительности от Айвора Глендори. Конечно, можно его просто казнить, но, Светлые боги, сколько можно рубить головы всем неугодным? Особенно если уж решил с ними породниться. Нет, Яннему пришлось бы терпеть эту едва заметную снисходительность, завуалированные поучения и немногословные упреки, на которые лорд Айвор, как представитель и неофициальный вождь старой аристократии, традиционалист и консерватор до мозга костей, был всегда так щедр. Не менее щедр, чем на тумаки для своей зашуганной дочери. Брайс мечтал, как однажды вырвет из холеных рук тестя трость с малахитовым набалдашником и просто отходит его ею по спине как следует, от души.

Мда, что-то слишком уж часто его тянуло в последнее время на рукоприкладство и разгром мебели. Не слишком хороший знак.

— Приветствую вас, сын мой, и поздравляю от всего сердца с рождением вашего первенца, — елейно изрек лорд Айвор, неторопливо поднимаясь Брайсу навстречу, и раскрыл объятия.

Брайс опять сцепил зубы и вытерпел отеческую ласку, как и всегда, всякий раз готовясь, что, завершив объятие, лорд Айвор воткнет ему в спину отравленный нож. Айвору Глендори было немного за пятьдесят. Это был статный, совершенно седой мужчина с благородным лицом, наводившим на подозрения, не прижила ли его супруга леди Катриону от дворового конюха. Она ничем не походила на отца, так и пышущего здоровьем, силой и благородством. Брайс знал, что он мечтает о троне, все это знали, но лорд Айвор был слишком умен, чтобы надеяться свергнуть правящую династию, даже при поддержке старой аристократии, недовольной Яннемом. Он не собирался затевать мятеж, но продолжал оставаться костью в горле, подогревая неусыпное недовольство в своих сторонниках и не позволяя Яннему просто выдохнуть и править так, как он считал нужным. И после того как Глендори породнились с короной, это почти не изменилось, просто критика и нападки Глендори и его клики стали менее явными, вот и все.

Но что-то определенно изменится теперь, когда у Брайса есть сын. А у Яннема — все еще нет.

— Вы ведь удивлены не меньше моего, правда? — спросил Брайс, беря стоящий на столе графин с вином и наливая себе тоже. — И не меньше Яннема. Как и он, вы считали, что Катриона неспособна родить мальчика. Поэтому так легко согласились, чтобы она вышла за меня, а не за моего брата.

Лорд Айвор задумчиво сощурился, поглаживая набалдашник трости. В первые месяцы после брака он осторожно прощупывал почву, пытаясь выяснить, не появится ли теперь возможность привлечь Брайса на свою сторону, тонко используя зревшее в нем недовольство. Но очень быстро понял, что эти попытки тщетны, и бросил их. Теперь Брайс не сомневался, Глендори возобновит свои поползновения. И был готов пресечь их в зародыше.

— Я так и знал, что вы обо всем осведомлены, сын мой, — протянул лорд Айвор, искоса поглядывая на зятя. — В самом деле, наш придворный маг-лекарь давно предупреждал меня, что моя дочь скорее всего окажется неспособна продлить наш род по мужской линии. Та же неведомая напасть поразила и ее мать, мою супругу. Как вы знаете, у меня нет сыновей, хотя я счастливый отец пяти прекрасных дочерей. И вам отдал прекраснейшую. Мое самое ценное сокровище.

— Которое вы лупили палкой за любую провинность, как и четыре остальных ваших сокровища, — сухо напомнил Брайс.

Лорда Айвора слегка перекосило. Брайс не давал себе труда играть в сыновнюю почтительность, когда они оставались наедине, хотя на людях свято соблюдал этикет — ради брата и отчасти ради Катрионы, а вовсе не ради этого склизкого гада, который называл его «сын мой» с таким видом, словно имел на это право. Брайсу не впервые подумалось, что лорд Айвор чем-то напоминает ему виконта Эгмонтера — то есть теперь уже герцога Эгмонтера, насколько он слышал. Та же елейность, скользкость, абсолютная безжалостность и неразборчивость в методах, когда доходит до достижения поставленных целей.

Но Эгмонтера Брайс в свое время одолел. Справится и с лордом Глендори.

— Прошу заметить, — проговорил лорд Айвор, — что ваш с Катрионой сын — единственный наследник мужского пола, родившийся от женщин Глендори за последние сорок лет. До этого последним был мой младший брат Кевин, умерший во младенчестве. Нам обоим, и вам, как отцу, и мне, как деду, надлежит беречь вашего мальчика, словно зеницу ока. Кстати, могу я узнать, как вы нарекли моего внука?

— Узнаете. На церемонии освящения, как и все. И я не вполне понимаю, на что вы намекаете, мой лорд. Уж не на то ли, что мой брат король может приказать удушить моего сына во сне?

— Ну что-о вы, сын мой, — протянул лорд Глендори, обвивая набалдашник трости длинными и сухими, словно паучьи лапы, пальцами. На костяшках виднелся сухой белый пух, лишь усиливавший подобную ассоциацию. — Все мы знаем, что для нашего славного короля родная кровь — превыше всего. Именно родная, а не чистая…

— Только не начинайте сейчас, — предупредил Брайс. — Мы неоднократно обсуждали это, и я не желаю снова выслушивать ваши жалобы. Митрил изменился, и по-вашему уже никогда не станет. Смиритесь и оставьте меня наконец в покое.

— О, я смирился, — вздохнул лорд Айвор. — Что же еще остается. И в знак моего глубокого почтения прошу лишь о единственной милости. Испросите у короля позволение, чтобы ваш сын прошел обряд освящения в часовне Светлых богов, что находится в замке Корстли.

Брайс внимательно посмотрел на тестя.

— То есть в вашем родовом замке. Как интересно. Зачем?

— Затем, что, как я уже сказал, это великий день не только для правящей династии, в которой родилось новое поколение — пусть и не по прямой линии, — но и для рода Глендори. Если Светлые боги подарят нашему королю и его юной супруге сыновей, то вашему сыну, конечно, никогда не сесть на трон Митрила…

— Разумеется, — очень холодно сказал Брайс. — Как и мне.

— Но ваш сын совершенно точно наследует титул герцога Глендори. Я уже слишком стар, чтобы обзаводиться новой женой, которая, возможно, смогла бы родить мне сыновей.

«Да, а еще ты смертельно боишься кровной мести нынешней леди Глендори, если она тихо умрет в своей постели», — подумал Брайс, но вслух решил этого не говорить. Грубая прямота тоже имеет свои пределы, за которыми превращается не просто в хамство, а в глупость. Брайс терпеть не мог своего тестя, но не хотел делать его своим открытым врагом. Это только повредило бы и ему, и Яннему.

— Что ж, рад за моего сына, — проговорил он. — Он и принц Митрильский, и будущий герцог Глендори, и сын некогда самого сильного в Митриле мага, и племянник короля, который боится проливать родную кровь. Как же ему повезло. Но я его отец, а вы — только дед. Поэтому он прежде всего принц Митрила, а только потом будущий герцог Глендори. И если вы воображаете, что я вам его отдам…

— Что это значит, сын мой? — потрясающе натурально изумился лорд Айвор. — Я вовсе не собираюсь его у вас отнимать! Я лишь прошу, чтобы вы и ваша супруга, моя любимая Катриона, а также, возможно, и его величество, почтили замок Корстли визитом. Обряд может провести сам Лорд-пресвитер. Я прошу, чтобы голову мальчика окропили священной водой на землях моего рода. Быть может, это нарушит горький сорокалетний уклад нерождения сыновей, поразивший мой род… У меня ведь есть еще дочери. Что, если Катрионе удалось сломить лежащее на нас проклятие?

Брайс закусил губу. Отчасти такая просьба была и впрямь понятна. С другой стороны, замок Корстли лежит глубоко в горах, в самом верху плато Хельгери. Это один из наиболее неприступных замков в Митриле. Он прекрасно укреплен, и там стоит крупный гарнизон, — не считая вассалов лорда Айвора, которые по первому зову предоставят ему ополченскую гвардию. Может ли лорд Айвор использовать освящение младенца как предлог, чтобы выманить Яннема с Брайсом из столицы? С одной стороны — да. С другой — что это ему даст? У него нет ни формальных оснований, ни ресурсов для захвата власти. В Эрдамаре сильная армия, лорд Фрамер королю беззаветно верен, да и в своих генералах и капитанах Брайс, как маршал, не сомневался. Даже выманив их с Яннемом из столицы, лорд Айвор ничего этим не выиграет. Однако он может попытаться превратить свой родовой замок в ловушку для короля и его брата, такую возможность тоже нельзя исключать. Убить их обоих и посадить на трон короля-младенца, став при нем регентом… Звучит как полное безумие… почти… но только почти.

«Не на это ли он рассчитывал, выдавая за меня Катриону? Нет, он ведь думал, как и все, что она неспособна родить сына. Что-то здесь не сходится». Брайс молчал, делая вид, будто обдумывает просьбу тестя. Потом неохотно проговорил:

— Отчасти я вижу резон в ваших словах, мой лорд. С другой стороны, вы знаете моего брата короля. Очень вряд ли он даст такое разрешение.

— Именно потому я смиренно прошу вас на него повлиять. Видите ли, сын мой, наш милостивый монарх… он многих беспокоит в последнее время. Я говорю сейчас не только о себе лично и о моем ближнем окружении, но и о многих других, о дворе в целом. Король перестал покидать замок. Он не встретил свою невесту у городских ворот, а только лишь на подвесном мосту замка. Он совершенно перестал выезжать на охоту, опасаясь покушения, подстроенного под несчастный случай. В ваше отсутствие он практически ничего не ел. Я говорил с лордом Вильгельмом, главой над магами-лекарями, и он разделяет мое беспокойство.

— Вы хотите сказать, лорд Айвор, что мой брат сходит с ума?

Эта мысль витала в воздухе последние несколько лет все более явно. И чем жестче Яннем пресекал слухи, чем чаще обрезал языки болтунам и ссылал, а то и казнил сплетников, тем сильнее такие слухи крепились и ширились.

И, проклятье, разве это не логично? Разве Брайсу порой и самому так не казалось, когда он смотрел на Яннема, сидящего у камина с кубком вина в руке, с сухо и болезненно блестящими от многодневной бессонницы глазами?

Что тебя гложет, Ян, что пожирает? Что это за тьма внутри тебя, о которой ты даже мне не говоришь? Я ведь когда-то рассказал тебе о своей.

— Нет, сын мой, я не утверждаю, что наш король безумен или близок к безумию. Но ему определенно не повредит перемена места. Никогда не меняющиеся стены давят, даже если они родные. Король может взять с собой сколь угодно большое войско, любую охрану. Да хоть бы этих диких воинов-авраддилов, которых подарила ему королева Ингери… за что, бедняжка, едва сама не поплатилась.

Брайс поморщился. Он не присутствовал при «испытании» авраддилов, но ему в красках передали произошедшую сцену, и Брайс едва удержался, чтобы не наорать на Яннема позже, когда они остались наедине. Но Яннем выглядел таким напряженным, настороженным и потерянным, что Брайс решил не перечить ему лишний раз. Ингери осталась жива — пока что, — и слава Светлым богам. Удерживать разящую руку Яннема на заносах — часть работы Брайса, в конце концов.

— Я попытаюсь, — сказал он наконец. — Но не обещаю вам ничего.

— Катриона тоже была бы рада съездить домой, увидеть мать и сестер, — добавил лорд Айвор, и вот тут уже едва не перекосило самого Брайса. Лорд Глендори прекрасно знал, до чего неудачно сложился брак, знал, что Брайса из-за этого мучает совесть, и никогда не упускал случая на этом сыграть.

— Я сказал, что обдумаю этот вопрос. Вы свободны, мой лорд! — отрывисто сказал Брайс и коротко кивнул — не поклонился отцу жены, ни в коем случае, скорее, жестом отпустил надоедливого просителя.

Он отвернулся к двери спиной и не видел взгляда, который послал ему его тесть, выходя из приемной. Не видел, но чувствовал спиной. Как отравленный нож в спину.

Однако Брайс действительно передал Яннему просьбу лорда Айвора — просто для того, чтобы тот знал, чего следует ожидать.

И испытал без малого истинное потрясение, когда Яннем коротко улыбнулся и сказал:

— Хорошо. Поедем.

Глава 4

Когда запели стрелы, Яннем дремал. Так странно, с его-то хронической бессонницей, со стремительно нарастающей тревогой, втрое усиливавшейся за воротами дворца — но он действительно соскользнул в сон, словно убаюканный мерным покачиванием портшеза. Ему даже успело присниться что-то, хотя и не слишком приятное: он запомнил только, что стоял по колено в жидкой черной слизи, пытаясь выпростать из нее ногу, и что слизь пузырилась и вскипала вокруг его онемевших щиколоток (на самом деле просто неудобно поджал их под себя во сне). А потом он услышал свист, тонкое, звенящее пение стрелы, рассекающей знойный воздух.

И мгновенно проснулся, сев в портшезе прямо.

Он не мог видеть, что происходит снаружи. Королевский портшез, созданный гномами по специальному заказу, был собран из красного дерева и обит снаружи тремя слоями листового железа. Ставни, также обитые железом, запирались изнутри на широкий засов, и единственным источником света служили два крошечных, узких, похожих на бойницы, окошка, забранных каленым гномьим стеклом. Помимо того, портшез был густо опутан коконом защитных чар, отражающих как железо, так и магию. Эти чары плел, разумеется, Брайс — с помощью группы магов, прошедших специальный отбор и колдовавших под его тщательным контролем. Впрочем, Брайс выполнил свою часть работы без особого удовольствия.

— Ты действительно сможешь ездить в этом гробу? — спросил он Яннема, когда портшез был полностью готов, и тот лишь усмехнулся в ответ:

— То, что для тебя гроб, для меня — передвижная крепость, брат.

Брайс покачал головой, хмурясь, но не прекословя. Все чаще именно так оканчивались их разговоры: Брайс хмурился, но не прекословил. Так вышло и с его женитьбой на Катрионе Глендори, и с поездкой на Даргор. И он, видимо, ждал чего-то подобного, передавая Яннему дерзкую просьбу лорда Айвора. Поэтому искренне изумился, когда Яннем просто согласился с ним.

Иногда нужно просто соглашаться с человеком, если пытаешься сохранить его доверие и доказать, что все еще веришь ему.

Портшез действительно был крепостью и весил столько, что четверо сильнейших мужчин из личной гвардии короля не смогли бы поднять его на плечи. Поэтому его закрепили на спинах двух могучих жеребцов, которых вели под уздцы телохранители короля. Еще двадцать телохранителей окружали лошадей и портшез плотным кольцом, и уже вокруг них, растянувшись цепью, в качестве внешнего круга охраны, ехал отряд авраддилов. Выглядело это, надо сказать, впечатляюще: по-прежнему полуголые, с кривыми саблями на боках, на собственных боевых конях, так, что хвост ехавшего впереди был прикреплен к удилам шагавшего позади. Это был более чем странный боевой порядок, но Ингери объяснила Яннему, что авраддилы не сражаются конными — при первых признаках опасности они спешатся и будут действовать как единое целое. Она могла бы еще много любопытного ему порассказать и, безусловно, скрасить скучные часы в одиночестве в пути (за несколько недель их брака Яннем понял, что его жена далеко не глупа, и пока что не решил, как к этому стоит относиться). Но в последние несколько дней королева Ингери ощущала недомогание по утрам, и хотя лекари пока не могли подтвердить или опровергнуть надежд короля, Яннем все же решил, что ей не стоит понапрасну трястись на горных перевалах. А кроме того, как коронованная супруга монарха, она служила залогом спокойствия в Эрдамаре на время его отсутствия. Его и Брайса. Они впервые за пять лет покидали столицу вместе, одновременно. Леди Катриона, хоть и ослабленная родами, отправилась с ними, в одном портшезе со своим сыном, его кормилицей и одной из фрейлин. Их портшез также защищала магия… но не так надежно, как «передвижную крепость» короля.

Когда засвистели стрелы, Яннем подумал: «Было бы проще… было бы, в самом деле, гораздо проще, если бы…» Он не позволил себе довести до конца эту предательскую мысль; не то чтобы она не мелькала у него бессонными ночами, когда он лежал рядом со своей неподвижной холодной женой, слишком гордой, чтобы плакать после соития, и слишком невинной, чтобы научиться извлекать из него удовольствие. Тьма за окном и тьма в душе наводили на темные мысли, и порой Яннему думалось, в точности вот как подумалось и теперь, что было бы куда проще, если бы какой-то несчастный случай… дерзкое нападение, ограбление на большой дороге…

Но какое ограбление возможно, когда речь о кортеже короля, сопровождаемого братом-магом и двумя сотнями солдат, и это не считая обширной свиты, отряда боевых магов, личной королевской гвардии и воинов-авраддилов? Никто в Митриле не решился бы на такое безумие. Да и за его пределами…

Было удобно, даже комфортно предаваться размышлениям, пока вокруг свистели стрелы, которые, Яннем знал, никак не могут до него достать. Он слышал глухие щелчки наконечников о сталь, которой портшез был обит снаружи: стрелы, без сомнения, заговоренные, причем весьма искусно, раз сумели пробить поставленную Брайсом защиту. Яннем отодвинул бархатную шторку, прикрывающую крошечное окно-бойницу в дверце. Окно было устроено так, что давало ему достаточно неплохой обзор. Кони остановились, но не заволновались — на них наслали надежные отупляющие чары, так что они могли провезти короля через пылающий костер, ступая по горящим углям, и даже не раздуть ноздри. Яннем неподвижным взглядом смотрел, как обнажают мечи его тело-хранители — отборные люди, каждого из которых тщательно проверяли сперва Лорд-дознаватель, потом Брайс, потом он сам. Любой из них не колеблясь отдаст за короля жизнь. И по меньше мере двое из них это сделали, рухнув с седел с пробитой стрелами грудью. Снаружи раздались крики — яростные, встревоженные, испуганные, и поверх этого — громоподобный голос Брайса, велевший сомкнуть ряды и защищать короля и леди Катриону. Сам он был там, защищенный только доспехами, собственной магией и милостью Светлых богов. Яннем не видел его, но легко мог представить его разгорающееся от предвкушения схватки лицо, изувеченную руку с зажатым в ней клинком — Брайс все еще на удивление ловко управлялся мечом для человека с укороченными пальцами, хотя никто уже не поставил бы на него на турнире. Но он все еще мог сражаться и, главное, жаждал битвы. «Это мой подарок тебе, брат. На рождение сына», — подумал Яннем и на мгновение прикрыл глаза, борясь с искушением откинуться на подушки, закрыть лицо руками и сидеть так, пока все это не закончится.

Он подавил этот малодушный порыв и наклонился вперед, выискивая взглядом авраддилов. Как и предрекала Ингери, при первом признаке опасности они спешились. Их кони, связанные в кольцо, волновались, но не слишком — они тоже были хорошо обучены. Яннем с удивлением увидел, что авраддилы, вместо того чтобы развернуться к неведомому врагу, встают к нему спиной, лицом к охраняемому ими портшезу. Каждый из них положил правую руку на холку своего коня, а левую — на плечо стоящего рядом побратима. Яннем услышал какой-то звук: не ушами, нутром, и его укололо неприятным полузабытым воспоминанием. Вот так же, нутром, а не ушами, он слышал голос Тьмы в подземелье под Бергмаром, когда спустился туда вместе с Брайсом. Но то, что он слышал сейчас, не было голосом Тьмы, хотя, безусловно, имело прямую связь с магией. Звук походил одновременно на гудение крепнущего ветра перед бурей, грохот накатывающего обвала и стон земли во время землетрясения. Они колдуют, понял Яннем. Двадцать пять… точнее, теперь уже двадцать четыре воина-авраддила с диких варварских островов, с их нелепыми кривыми саблями и бронзовой кожей, не холодеющей на морозе. Они не воины на самом деле, они боевые маги. Хорошенький подарочек от женушки на свадьбу, нечего сказать. И ведь ни словом не предупредила!

Яннем больше не слышал голоса Брайса, и это заставило его сердце забиться сильнее. Он понял, что сидит, обеими руками вцепившись в церемониальный меч на поясе, и заставил себя разжать руки. Безумно хотелось скинуть корону и соболиную мантию, выскочить из портшеза, обнажить меч и заорать во всю глотку… но это желание исходило из такой крошечной, почти исчезнувшей его части, что Яннем едва успел его осознать. Разумная, рассудительная часть короля Яннема продолжала холодно наблюдать за происходящим из портшеза. Он видел, как бугрились мускулы на вытянутых руках авраддилов и как гуляли по их бычьим шеям кадыки, пока из горла сквозь сомкнутые губы вырывался этот низкий, подавляющий звук, от которого начинало ломить в висках. Гвардейцы Яннема покачнулись, хватаясь за первую попавшуюся опору. И те, кто напали на кортеж — Яннем все еще не видел нападавших, и это было очень хорошо, — без сомнения, последовали их примеру. Яннем ощутил подкатывающую к горлу тошноту и подумал: «Умолкните… Заткнитесь… пусть они замолчат!» Он не спросил у Ингери, как отдать такой приказ на даргорянском, и в этот миг пожалел, что все же не взял ее с собой.

— Харрат, — прохрипел он, приблизив лицо к бойнице. А потом крикнул, еле шевеля языком и не слыша своего голоса сквозь этот чудовищный безмолвный гул: — Харра-ат!

Гул смолк, но не сразу — отдалился и постепенно затих, как уходящая гроза. Яннем, очнувшись, с бешеной силой дернул шелковый шнур, свисающий внутри портшеза, и откинул внутренний засов.

Дверь распахнулась, солнечный свет на мгновение ослепил его. Яннем оттолкнул услужливо протянутые к нему руки и сам спрыгнул наземь.

— Где они? — возбужденно спросил он. — Сколько их было? Покажите мне!

Брайс оказался наконец рядом — по-прежнему конный, только-только успевший вложить в ножны меч, который ему так и не довелось сегодня обагрить кровью. Его лицо выглядело напряженным, даже разочарованным, между бровями пролегла глубокая складка. Он, без сомнения, тоже осознал, что даргорянские воины оказались боевыми магами, и наверняка понял в случившемся больше Яннема. Но это могло подождать. Брайс молча указал Яннему вперед, мимо портшеза леди Катрионы, из которого слышался плач проснувшегося младенца и взволнованные вскрики фрейлины — она кричала, что леди Катрионе дурно. Но ни Яннем, ни Брайс не взглянули в их сторону.

Они оба смотрели вверх, на пологие холмы, окружающие дорогу в том месте, где они сейчас ехали. Место для засады было выбрано отлично: дорога здесь становилась узкой, вынуждая кортеж растянуться на пол-лиги длинной неуклюжей змеей. В момент нападения портшез короля окружали только два отряда телохранителей, а все остальные его люди оказались впереди или позади. На холмах густо рос лес, и хотя, разумеется, вдоль дороги выставили охрану, она не смогла помешать людям, засевшим на деревьях вверху, как белки, и осыпавшим охрану короля градом заговоренных стрел… одна или две из которых теоретически могла попасть в бойницу, но такая вероятность была ничтожно мала. Практически исключена.

Всего стрелков было, как подсчитали позже, сорок восемь человек. Ровно по двое на каждого авраддила. Ни один из которых так и не двинулся с места, пока их немая песнь безошибочно нашла своих жертв, выжгла им разум и остановила сердца. Сорок восемь безымянных наемников валялись под деревьями на холме, точно попадавшие спелые плоды, рядом с собственными луками и стрелами. Все они были мертвы.

Несколько человек из свиты Яннема оказались ранены стрелами, но никто из его приближенных не пострадал, включая и леди Катриону, которая потеряла сознание просто от испуга.

— Недурно, — сказал Яннем, окидывая взглядом своих немых воинов. — Вполне недурно. Брайс, сядь ко мне, поговорим.

Брайс снял перевязь с мечом, отдал оруженосцу и с некоторым трудом забрался в портшез вслед за Яннемом. Места для двоих там было достаточно, хотя закованному в стальные латы Брайсу явно было бы куда удобнее верхом на коне, чем в проседающих мягких подушках. Ничего, потерпит.

Яннем отдал приказ отправляться дальше, дождался, пока Брайс запрет изнутри дверцы и накинет на портшез защитный кокон. Он молчал, глядя в узкое окно на авраддилов, вновь севших на коней и продолживших путь все с тем же каменным, ничего не выражающим выражением, с которым они убивали людей для своего господина.

— Теперь ты, Тьма тебя задери, объяснишь мне, что все это значит? — не выдержал наконец Брайс, и в его голосе Яннем отчетливо услышал с трудом сдерживаемое бешенство.

Брайс стал довольно раздражительным после своей женитьбы. Хотя они спорили теперь меньше, но Яннем видел, как брат от него закрывается, все реже выражая недовольство, но вовсе не потому, что досады становилось меньше. Скорее напротив. Он держал теперь возражения при себе, и до поры до времени это Яннема устраивало. В конце концов, сейчас у них полно других забот. И общий враг, против которого следует обратить объединенные силы вместо того, чтобы собачиться друг с другом.

Яннем холодно посмотрел на брата.

— Тебе действительно нужны объяснения?

— Ну еще бы. Ты приказываешь мне найти полсотни головорезов, достаточно тупых, чтобы напасть на кортеж короля, и достаточно ловких, чтобы осуществить такое нападение. Сам разрабатываешь план, выбираешь место и время, приказываешь мне лично заговорить стрелы, чтобы они пробили мной же поставленную защиту. И отказываешься отвечать при этом на любой из сотни моих вопросов. Очень здорово, Ян, ты опять меня проверяешь, что ли?

— Не злись, — улыбнулся Яннем. — И не строй из себя дурака. Ты же сразу понял. Да, я проверял, но вовсе не тебя. Как тебе такое вообще в голову пришло?

— И то верно. Если бы ты решил проверить меня, то не сделал бы частью плана.

«Возможно, — подумал Яннем. — Или, зная, что именно так ты и решишь, нарочно посвятил тебя в детали, чтобы усыпить твои подозрения». С минуту они безмолвно смотрели друг на друга, сидя в раскачивающемся портшезе, возобновившем неспешное движение между холмами. Без настороженности, без подозрительности, в целом зная, чего друг от друга ожидать.

В целом. В этом-то и проблема.

— Ты проверял авраддилов. Да? Решил посмотреть, каковы они в бою.

— Вот и расскажи мне, каковы они в бою, Брайс. Я искренне люблю этот маленький уютный гробик, но, сам понимаешь, мне не очень хорошо отсюда виден театр боевых действий.

— Они маги, — отрывисто бросил Брайс, и Яннем сердито мотнул головой:

— Это я и сам понял. Но что это за магия? Ты видел раньше подобное?

— Один раз, — подумав, ответил Брайс. — Пять лет назад на озере Мортаг, когда мы с Иссилдором и еще восемью боевыми магами укрепили и держали лед под орками. Мы тогда так же вставали в круг и ментально соединились в единое целое.

— Ты думаешь, они соединяются в одно целое в момент нападения?

— Да, и не только друг с другом, но и со своими конями. Ингёр ничего не говорила тебе об их лошадях?

— Ингери, — сухо поправил Яннем, и Брайс хмуро глянул на него исподлобья.

— Ингери… словом, она могла знать об этом, но могла и не знать. На Даргоре больше всего ценят коней и корабли. Женщин не посвящают в особенности управления и военные тайны. А личный отряд охраны ярла наверняка держит особенности своих тренировок в секрете.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, это не очень хорошо, Ян. С какой стороны ни посмотри. Нет, эти ребята сработали отлично — соединили свои ауры, создали магический концентрат и целенаправленно ударили в тех, кто напал на тебя и угрожал твоей безопасности, не задев никого другого…

— Почти не задев, — поморщился Яннем. — У меня чуть башка не лопнула. Ты слышал этот гул?

— Слышал, и, думаю, сильнее, чем ты, но я мог от него защититься. Хотя не хотел бы я, чтобы эти парни однажды выбрали своей целью меня. В этой магии есть что-то от чар Императора людей, помнишь? Они реагируют на намерения. Соединяясь, они знают, кто желает тебе зла, и уничтожают его. Оружие точечного поражения.

— Но они тебе все же не нравятся?

— Да, потому что они слишком зависимы друг от друга. И от своих коней. Я не знаю, как они будут действовать поодиночке. Хотя в качестве обычных воинов они, бесспорно, тоже хороши, но и не думаю, что так уж исключительно хороши. Но мне не нравится, что рядом с тобой оказалась такая сила. Пусть и преданная тебе.

— Боишься, что я начну натравливать их на своих врагов? Выпущу в город, как бешеных псов, и перебью с их помощью половину Эрдамара?

— Н-нет, — сказал Брайс, но Яннем знал его слишком хорошо и читал его мысли так, словно они были вытатуированы у него на лбу. — Ты ведь еще не окончательно сошел с ума. По крайней мере, хотелось бы в это верить.

Он слегка улыбнулся — шутка, брат, всего лишь шутка. Но не слишком удачная. Яннем не улыбнулся в ответ. Он откинул шторку с окна-бойницы, глядя на покачивающийся неподалеку портшез леди Катрионы. Стоны и всхлипы оттуда уже не доносились, но все еще слышался детский плач.

— Напугали ребенка, — вздохнул он. — Я иногда себя чувствую настоящим злодеем.

— Ты не злодей, Яннем.

— Нет?

— Нет.

На этот раз Яннем улыбнулся. С Брайсом было легко говорить, легко поверять ему свои мысли и легко предполагать, что у него на уме. Яннем умел это ценить.

— Когда стали стрелять, что сделал лорд Глендори?

— Лорд Глендори? — переспросил Брайс — и тут же изменился в лице, поняв, к чему клонит Яннем. — Я… кажется, не посмотрел в его сторону.

— В самом деле? Ты меня удивляешь, Брайс. Очень недальновидно. Ты ведь все просчитываешь заранее на три хода. Или пять лет мирной жизни тебя совсем расхолодили?

— Стоило меня предупредить, чтобы я вовремя отрастил вторую пару глаз на затылке, — огрызнулся Брайс, и Яннем миролюбиво поднял ладонь.

— Ладно, ладно, я же не в упрек. Мои люди все равно за ним проследили и потом мне обо всем в деталях доложат. Просто я надеялся, что ты добавишь к этому собственное впечатление.

— Думаешь, он обрадовался этому нападению?

— Более чем уверен. Оно позволило бы ему оставить собственные руки чистыми.

— Вряд ли он хочет твоей смерти. Тогда ему придется убить и меня. Я не позволю ему мной манипулировать, и он это знает.

— Да, так было до сих пор. Но теперь у тебя есть сын.

Они впервые заговорили об этом. Заговорили? Сильно сказано: Яннем озвучил то, что и так знали они оба, и опять повисла тишина, холодная и колючая.

— Ты заставил меня жениться, — сказал Брайс наконец. — Я не хотел. Тебе стоило обрюхатить Катриону самому.

— Да, стоило. Но кто же знал. Это в прошлом, Брайс, мы должны расхлебывать последствия, а не ломать голову, как можно было их предотвратить. И именно это я сейчас и делаю. Расхлебываю последствия. За нас обоих.

Брайс непонимающе смотрел на него. Неужели и правда не догадался? Непохоже на него. Или он действительно воображал, что его новые родичи, породнившись с королем, обрели полную неприкосновенность?

— Я более чем уверен, — спокойно сказал Яннем, — что лорд Глендори во время нападения возликовал, не попытался прийти на помощь мне, тебе и собственной дочери. И более того — даже подал тайный знак своим людям, которые должны были воспользоваться суматохой, поднятой вражескими лучниками, прорваться через кольцо охраны и убить нас обоих. Именно об этом мне доложили верные люди… вернее, доложат нынче вечером, когда мы встанем на постой.

— Твою мать, Яннем! Ты решил подставить лорда Айвора? Именно для этого все и затеял?!

— А ты думал, я буду сидеть и ждать, пока он зарежет меня во сне и коронует тебя или твоего сына? — холодно спросил Яннем, и Брайс едва не застонал, ударив рукой в латной перчатке по закованному в сталь колену.

— Яннем, ты неисправим. Никто не может зарезать тебя во сне, для этого приняты все меры! И я уже не раз говорил, что никогда не позволю…

— Если это будет зависеть от тебя — да. Брайс, не оправдывайся. Я тебе верю. Ты же знаешь, что верю. Но теперь у тебя есть сын, и это снова сделало тебя для меня опасным. И для себя самого, к слову, тоже. Я уверен, что твой тесть хочет убрать не только меня, а нас обоих. Так что мы должны сыграть на опережение, только и всего.

— И ты поэтому согласился поехать в Корстли? В самое вражье логово?

— Да. А как еще можно правдоподобно инсценировать покушение, да так, чтобы в этом нельзя было заподозрить никого, кроме лорда Айвора? Заодно мы проверили в деле авраддилов. И не думаю, что в Корстли нам будет что-либо всерьез угрожать. Авраддилы ощущают враждебные намерения, как ты говоришь, так что…

— Я не до конца в этом уверен, это просто мое предположение. Я никогда не изучал такого рода магию. В Митриле она не в ходу. — Брайс прочистил горло, отводя взгляд. — Ты хочешь арестовать лорда Айвора сегодня же?

— Нет, — мягко сказал Яннем. — Мы едем на церемонию освящения твоего сына. До Корстли не более двух дней пути. Мы прибудем туда и проведем церемонию, и уже после нее сделаем то, что должны сделать.

«Это мой знак уважения к тебе, брат. Надеюсь, ты его оценишь», — молчаливо добавил он, не желая произносить вслух столь очевидную вещь. Брайс кивнул. Позже, вспоминая тот день и тот разговор, Яннем не мог избавиться от мысли, что виной всему было именно это проклятое, дурацкое уважение — старшего брата к младшему, короля к верному вассалу, мужчины к лучшему другу. Если бы Яннем наплевал на Брайса, на его жену и сына, его новую семью, которую сам же ему навязал, — возможно, все повернулось бы иначе. Он бы арестовал лорда Глендори немедленно, и все бы кончилось, не начавшись…

Но Яннем, что греха таить, был впечатлен мощью отряда авраддилов. Он выслал вперед, в замок Корстли, своих людей, чтобы они все тщательно там проверили, а его свита и сопровождение вдвое превышали число людей Глендори, оставшихся в замке. Он не собирался ничего есть или пить, если рядом не будет Брайса. Нужно лишь приехать в замок и провести церемонию, не просто выразив этим уважение и признательность брату за годы верной службы, но и заодно продемонстрировав недругам, что король ничего и никого не боится. Лорд-дознаватель не щадил самолюбие короля, передавая слухи, носившиеся в народе: его затворнический образ жизни и помешанность на собственной безопасности не нравились людям. Наш славный, сильный король, победивший орков и имперцев, беспощадно разящий врагов — неужели он все-таки трус? Неужели боится собственных родичей, семьи, с которой сам же породнил своего брата?

Нет, Яннем не трус. Он не боится никого. И покажет это всем, спокойно войдя в логово злейшего врага. Разумеется, заранее как следует к этому подготовившись.

— Знаешь, что меня радует? — сказал Брайс. — Что тебе по крайней мере все еще нужен предлог для того, чтобы казнить человека. Пусть надуманный, пусть даже это клевета. Но в тот день, когда ты начнешь казнить людей безо всякого предлога вообще, я…

— Ты — что, Брайс?

Бывали мгновения — нечастые и не сказать что приятные, — когда открытая перед Яннемом книга захлопывалась. Да с такой силой, что чуть не обрубала ему пальцы.

— Ничего.

Снаружи снова раздались голоса. Брайс дернул шнур, приказывая остановить портшез, отбросил внутренний засов. Яннем смотрел, как он выбирается наружу, неуклюжий в своих стальных доспехах, которые так не шли к этому золоченому, затканному шелками «гробу». Точное сравнение, в самом деле. Яннем, не хоронишь ли ты себя заживо — и не только в этом портшезе и в королевском замке, но и в собственных страхах и подозрениях? Если постоянно думать о том, что тебе угрожает, и бороться с угрозами, вымышленными или реальными, то когда править и жить?

Лорд Айвор Глендори подъехал к портшезу дочери и что-то с волнением ей говорил. Брайс приблизился к ним, открыл дверцу, заглянул внутрь, коротко переговорил с женой и ее фрейлиной. Яннем наблюдал за ними со смешанным ощущением: стоя вот там, все вместе, они вдруг показались ему семьей. А сам он — злодеем, убийцей, решившим разрушить эту благостную идиллию… просто потому, что может это сделать.

«Я создал, я и уничтожу».

Брайс вернулся и сказал:

— Сир, моя супруга очень испугалась из-за нападения. Ей дурно, она еще не до конца оправилась после родов. Она просит у вас позволения вернуться в столицу. Наш сын, разумеется, продолжит путь с няней и кормилицей.

Яннем нахмурился. Уступать не хотелось — уж слишком крутился там лорд Айвор, наверняка это его идея. Может ли причинить Катриона Глендори косвенный вред королю, если вернется в Эрдамар? Или оставшейся там королеве? Яннем быстро, но тщательно обдумал эту мысль и отмел ее. Нет. Леди Катриона — серая мышь, безвольная и безмозглая. Ею легко манипулировать, но сама по себе она никакой угрозы не представляет. Даже к лучшему, если она не будет присутствовать при аресте отца, когда они достигнут Корстли — начнет же наверняка реветь, чем непременно взбесит Брайса, который и так не в восторге от всей этой затеи. А Яннему, как ни крути, требовалось, чтобы брат оставался на его стороне. Все, что они делали, удавалось им, только когда они действовали заодно.

— Хорошо. Пусть возвращается, — милостиво позволил он, и Брайс коротко поклонился, без особой, впрочем, признательности.

Яннем проводил его взглядом, снова запер дверь, откинулся на подушки и дернул шнур, веля продолжать путь.

Глава 5

Чистый, прозрачный голос юного певца звенел под сводом часовни. Песня без слов, простое перекатывание немыслимо высоких нот на языке: звуки падали, как жемчужины в чашу с кристально чистой водой. Нельзя было понять, мальчик поет или девочка. Да это и не имело значения: то пело не человеческое дитя, а сами Светлые боги его устами, ниспосылая благословение на другое дитя, лежавшее на руках названого отца, преклонившего колени перед жрецом. Все они провожали новорожденного младенца в истинную жизнь, которая начнется сегодня.

Священником был Лорд-пресвитер, младенцем — сын Брайса, его названым отцом — лорд Айвор Глендори. И больше ста человек наблюдали за этим — все, кого смогла вместить маленькая часовня замка Корстли, где испокон веков освящали отпрысков клана Глендори, когда они приходили в мир, и отпевали их, когда земной путь подходил к концу.

У Брайса потели ладони. Он видел седой затылок своего тестя, смиренно склонившегося у ног Лорда-пресвитера, внимающего благословенным словам обряда с той же кротостью, что и все остальные люди, сгрудившиеся в часовне. Стояла страшная духота, младенец всю церемонию проплакал. Лорд Айвор предложил дать ему немного вина, чтобы успокоить, но Брайс посмотрел на тестя так, что тот чуть не подавился собственным языком.

Хоть бы и в самом деле подавился, честное слово. Так и так ему недолго осталось. Яннем слов на ветер не бросает. И Брайс не мог отогнать мысль, что лорду Айвору о его намерениях известно. И что-то подсказывало Брайсу, что лорд Глендори не станет покорно сидеть и ждать, пока за ним придут, как за бараном, чтоб повести на убой.

Полупомешанный от подозрительности брат с одной стороны. Вероломный, коварный и лживый тесть с другой. И новорожденный, беспомощный сын между ними, как между молотом и наковальней… Брайс не мог вспомнить, когда в последний раз ощущал такую уязвимость. И такую злость.

Безмолвная песнь Светлых богов постепенно пошла на спад и затихла. Последняя высокая нота прозвенела под сводом и растаяла. Это был знак для Брайса. Он выступил вперед, вынужденный толкнуть в плечо стоящего перед ним Лорда-мага. Шагнул к алтарю, спиной чувствуя взгляд своего брата, и принял с рук на руки своего сына из рук лорда Глендори. Наступал один из важнейших моментов церемонии. Сейчас он, кровный отец ребенка, должен во всеуслышание объявить имя своего первенца.

Лорд-пресвитер забормотал многословную молитву, сопровождавшую эту часть церемонии. Брайс положил младенца на локоть и вдруг подумал, что это ведь первый раз, когда он держит своего сына на руках. В столице, рядом с Катрионой, он так этого и не сделал. И вот теперь в первый раз…

В первый и в последний.

Что это за идиотская мысль? Откуда она взялась? Что у него теперь, предчувствия полезли, как у деревенской бабы? Что за…

— …нарекаю его именем, благословленным Светлыми богами, и имя это…

Жрец остановился, взяв паузу, которую обязан был заполнить Брайс. Что ж. Он давно принял это решение. Отступать некуда, и ему плевать, что на это скажет лорд Глендори.

Или Яннем.

— Алвур, — сказал Брайс. — Нарекаю его Алвур.

Духота в зале как будто еще сильнее загустела от пронесшегося по ней глухого ропота.

— Что?

— Не послышалось?..

— Эльфийское имя?!

Недоумение, негодование, недоверие. Гнев. Да, мои лорды, подумал Брайс, эльфийское имя. Его мать когда-то написала это имя рунами и объяснила знаками, как оно произносится. Одно из древнейших эльфийских имен. Так звали ее брата, единственного, кто протестовал, когда Светлый лес принял решение проклясть и изгнать эльфийку Илиамэль, отрезав ей язык и кончики ушей. Но она могла говорить без языка со своим сыном Брайсом. Теперь он произнесет вслух имя, которое она могла только написать.

Лорд-пресвитер смотрел на Брайса с немым упреком. Яннем наверняка тоже — и всыплет ему еще нагоняй, когда они останутся наедине. И за то, что выкинул такое, и за то, что не предупредил. А Брайс ответит: «Знаешь, Яннем, мне осточертело обо всем тебя предупреждать и за все оправдываться. За каждый мой проклятый шаг. Словно я — не я, а только твоя бессловесная тень. Словно ты мне тоже отрезал язык и кончики ушей. И я перестал быть собой».

Он поднял младенца над головой, слушая торопливое лопотание жреца. Вот и всё. Имя дано, и другим ему уже не быть. Эльфийское имя первому представителю нового поколения правящей династии Митрила, королевства, презирающего нечистую кровь.

Подавитесь и утритесь, сволочи.

— Это было весьма смело, сын мой, — кривя свою холеную бритую рожу, сказал лорд Айвор. — И весьма неожиданно.

— Неожиданно, правда? — усмехнулся Брайс. — Вы действительно не знали, что в жилах вашего внука течет эльфийская кровь?

— Вы полуэльф по материнской линии. Если бы у вас родилась дочь и вы решили почтить память матери, это никого бы не удивило, но…

— Вы хотите, чтобы я пожалел о том, что уважил ваш дом и выполнил вашу просьбу? — вежливо улыбнулся Брайс, и лорд Айвор наконец заткнулся.

Они сидели рука об руку. Будь вместе с Брайсом Катриона, справа от него сидела бы она, отделяя Брайса от своего отца. Так что сейчас ему, кажется, впервые в жизни действительно не хватало жены. Яннем сидел слева, на небольшом возвышении, окруженный двумя кольцами охранников: авраддилы во внешнем круге, личная гвардия короля — во внутреннем. Их с Брайсом, таким образом, разделяло два ряда чужих голов, хотя всю пищу, предлагаемую королю, сначала подносили Брайсу. Он ее, разумеется, не пробовал сам, но тщательно, хотя и быстро проверял на наличие яда или магии Тьмы. Тьмой можно отравить не хуже, чем соком ядовитой плащевки или слюной василиска, а обнаружить ее человеку, который сам никогда не сталкивался с Тьмой, почти невозможно. Какая удача, что Брайс с Тьмой сталкивался, верно?

У него было отвратительное настроение. Лорд Айвор гундосил с самого начала пира, с того момента, как они оказались рядом. Это, впрочем, должно было Брайса успокоить — если бы его тесть в самом деле что-то замышлял, то, наоборот, заливался бы соловьем, стараясь усыпить бдительность своего зятя и его брата. Но он жаловался, что в дороге король с ним почти не разговаривал, что в замке даже формально не поблагодарил за гостеприимство, что Корстли наводнен королевскими солдатами, а собственный гарнизон лорда Глендори выдворен за ворота, и прочее, и прочее… Уши вяли и зубы оскоминой сводило, но что Брайс мог поделать? Его снедала тревога за Алвура; он только теперь, после освящения, решился назвать так сына мысленно, а прежде опасался это делать из какого-то глубокого старого суеверия, что мысли могут подслушать злые духи. Или Тьма, крошечная часть которой навсегда останется в нем, надежно запертая. Но кто знает, что бы она сделала, если бы ей удалось подслушать в мыслях Брайса будущее имя еще не освященного младенца… Порой Брайсу казалось, что паранойя Яннема заразна, и он и сам понемногу сходит с ума. От безделья, тоски, а главное — ощущения бессмысленности собственной жизни. Яннем затеял эту поездку, чтобы подставить, оклеветать и арестовать своего врага, и роль Брайса в этом — даже не пособничать, а просто молчаливо стоять рядом, привычно проверяя еду Яннема на яд, а его покои — на враждебную магию. Брайс слушал бубнеж лорда Айвора справа от себя, чувствовал неподвижное присутствие брата, точно каменную статую, по левую руку, и ему хотелось взвыть. И переломать немного мебели, да, как же без этого.

Пир шел довольно вяло, хотя и был весьма многочислен. Двести человек из свиты короля, не считая охрану, и столько же приближенных Глендори, рассевшихся по правую руку от хозяина замка в порядке убывания своей знатности и величины лена. Справа от лорда Глендори сидел барон Макснен, за ним виконты Давонтон и Амромби, за ними еще кто-то — Брайс путался в их именах. Эти люди не были ни могучими воинами, ни сильными магами. Их вассалы, составляющие основную боевую мощь Глендори, действительно оказались выдворены за ворота лордом Фрамером еще до того, как король ступил на подвесной мост. Лорду Айвори явно это пришлось не по душе, но что оставалось, кроме как сделать хорошую мину при плохой игре? Они пили вино, прославляли короля, подпевали менестрелям, аплодировали жонглерам и укротителям зверей, водившим между столами медведя и рысь на поводке — словом, обычный скучный пир, один из тех, которые так не любил Яннем, но которые все еще устраивала старая аристократия в своих вотчинах. Много унылых бесед, дрянных развлечений и хорошего вина. Есть от чего уснуть, в самом деле…

И когда эта мысль — мысль о сне — скользнула в разуме Брайса, он наконец-то понял, что именно во всем этом ему не нравится.

На левой стороне стола, отведенной под королевскую свиту, уже какое-то время было не так шумно, как на правой. Нет, там тоже пели, провозглашали тосты, вяло смеялись. Оттуда тоже летели кости в сторону менестреля, когда тот брал фальшивую ноту, и слышалось гиканье, когда вдоль столов проводили медведя. Но эти привычные для затяжной попойки звуки доносились с левой стороны стола все реже и реже. Брайс внимательно посмотрел туда — и увидел, что люди короля клюют носами. Кто-то уже спал, уронив голову на руки, а руки — прямо в тарелку. Кто-то свалился под стол и вовсю храпел. Нет, кое-кто на стороне хозяина, лорда Глендори, вторил этому благородному поведению — вон, виконт Амромби тоже сполз под стол, а барон Макснен отрубился, ткнувшись лицом прямо в декольте своей жены. Обычный исход попойки на ее третьем часу, но…

Брайс обернулся к Яннему, взглянув на брата в первый раз с начала пира — до этого что-то очень уж тошно было. Яннем сидел в кресле прямо, как на троне, положив правую руку на подлокотник, левую — на колено, чуть наклонившись вперед, в невозмутимо-царственной позе, которую занимал всегда на официальных мероприятиях и в которой мог оставаться часами практически неподвижно. Брайсу не хотелось думать, что творится в такие часы в голове его брата. Он подозревал, что Яннем уходит куда-то, в такие места, куда за ним никто не смог бы последовать, да и не захотел бы. Вот и сейчас эта каменная, часами не менявшаяся поза, неподвижное лицо, непроницаемый взгляд — все это отозвалось у Брайса тупой болью в животе. «Что, если они говорят правду, и ты уже безумен? Что, если я пропустил момент, когда еще можно было что-то исправить?»

Он подавил волну паники, всколыхнувшуюся в нем при этой непрошеной мысли. Быстро взглянул на лорда Фрамера, стоящего перед королевским помостом во внутреннем кольце охраны: в латах, с ладонью на мече, такой же неподвижный, как и остальные воины. Он сегодня ничего не ел и не пил на пиру. В зале, прежде чем туда вошел король, обыскали каждую щель. И есть же еще авраддилы, доказавшие способность улавливать любую угрозу, направленную на их господина…

На их господина. Только на него. Но не на его вассалов.

Еще один из членов королевской свиты сдавленно хрюкнул и рухнул рожей в салат. Брайс метнулся взглядом вдоль стола. Еще один, и еще… Они засыпали. Проклятье, все люди короля в этом зале засыпали один за другим — не отравленные, просто мягко и аккуратно усыпленные…

Брайс проверял свою пищу и пищу короля, но он не мог проверить каждую тарелку и каждый кубок.

Он рывком встал, кладя ладонь на меч. Лорд Фрамер молниеносно повернул голову в его сторону, и лишь мгновением позже, очень спокойно, повернулся Яннем. Они встретились глазами. Брайс набрал воздуху в грудь, чтобы выкрикнуть: «Измена!» — то самое, в чем Яннем, казалось бы, подло и безосновательно собирался обвинить его тестя…

Если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят — так вроде говорится?

Он не успел закричать, потому что тут всколыхнулись авраддилы. Брайса окатила волна облегчения — эти парни и впрямь хороши, они все время настороже, — но уже через секунду он понял, что слишком поторопился радоваться. Авраддилы все, как по команде, развернулись не к королю — а к окнам, прочь от него. Брайс решил, что, видимо, оттуда и будет исходить угроза, обнажил меч — и тут учуял запах дыма. Запах гари, вонь жженой соломы и паленой плоти. И сразу за этим — дикое ржание испуганных лошадей.

Горели конюшни, в которых авраддилы поставили своих коней.

— Пожар! — закричал кто-то, сидящий ближе всех к окну.

Люди повскакивали с мест — те, кто был еще на это способен, и Брайс с нарастающим ужасом увидел, что почти вся свита короля так и осталась похрапывать на столе и под ним. Авраддилы сгрудились, теснее смыкая кольцо, дергая головами, беспокойно оглядываясь и хрипя, словно они сами — испуганные кони. На это и сделан расчет, запоздало понял Брайс. Магическая связь даргорийских воинов друг с другом идет через их коней. Если запереть коней в конюшне всех сразу и поджечь ее, авраддилы не смогут думать ни о чем другом — для них это все равно как если бы заперли и подожгли их самих.

Хорош подарочек от досточтимой леди Ингёр, ничего не скажешь.

— Измена! К оружию! — все-таки закричал Брайс, ногой отталкивая стул в сторону тоже поднявшегося лорда Глендори. Тот смотрел на Брайса и улыбался, смущенно, почти виновато.

И со всем презрением, какое старый митрильский аристократ может испытывать к нечистой крови.

— Алвур. Надо же, — негромко сказал лорд Айвор. — Обязательно сменю ему потом имя на другое. Более добронравное.

Брайс взмахнул мечом, но перед глазами почернело от бешенства, и искалеченные пальцы ослушались. Удар прошел мимо, лорд Глендори уклонился с легкостью, неожиданной в плотном мужчине его возраста — впрочем, Брайс знал, что его тесть в отличной физической форме. Но прежде чем лорд Глендори обнажил меч, Брайс одним прыжком вскочил на королевский помост, растолкав бессмысленно топчущихся авраддилов. Кольцо латников при виде Брайса разомкнулось, пропуская его к королю — он был единственным, кого они не убили бы в такой ситуации.

Яннем все еще сидел в кресле, словно никуда не торопился. Его лицо посерело, но выражение его оставалось неизменным: холодным и отсутствующим. Хотя он, безусловно, понимал все более чем хорошо.

— Держись рядом, — процедил Брайс, хотя в этом не было необходимости. Не выпуская из руки меч, хотя и осознавая его мучительную бесполезность, он торопливо сплел защитную сеть, окутывая ею помост. То есть только себя и Яннема. Пять лет назад, после озера Мортаг и ущелья Смиграт, но до сражения с источником Тьмы, Брайс без труда смог бы увеличить купол настолько, чтобы под ним оказались и гвардейцы, и даже авраддилы. Но не теперь. Больше нет.

Так что он мог лишь стоять рядом с братом в этом временном убежище и бессильно смотреть, как свита лорда Глендори — все эти рыхлые, мягкотелые виконты, бароны, лендлорды, — все как один встают, обнажают мечи и преодолевают расстояние, отделяющее правую сторону пиршественного зала от левой. Люди короля, еще не успевшие уснуть, удивленно поднимали головы и так же удивленно хрипели, когда кровь из перерезанных глоток хлестала в их собственные винные кубки.

Их перебили, как свиней, меньше чем за минуту.

Запах пожара становился тем временем все сильнее. За окном стелился черный дым. Авраддилы низко, протяжно выли, но это было не то гипнотическое гудение, которым они поразили сердца злоумышленников день назад по дороге в Корстли. Теперь это был единый вопль скорби, рвущийся из двадцати четырех глоток. Их кони погибали, горели заживо, они и сами горели заживо. Но не отступали. Сцепились — левая рука на правом плече стоящего рядом, — обнажили мечи, оскалили зубы. Брайс не ощущал сполна исходящие от них волны магии, чувствовал за этим лишь бурную, хаотичную силу, как прибой, и такую же непостоянную. Но эта сила все же показала себя, когда убийцы покончили со свитой короля и развернулись к помосту: двести вооруженных мужчин против тридцати гвардейцев и двадцати четырех авраддилов, не так уж и плохо…

Было неплохо, пока на них не обрушилась сшибающая с ног волна, похожая на порыв жаркого ветра. Боевая магия. Проклятье, Брайс не знал, что у лорда Глендори есть свои боевые маги. Он совершил отчаянный ментальный бросок, пытаясь определить источник этой силы, чувствуя, как пылает у него лицо и, кажется, дымятся волосы и брови, несмотря на окружающий их с Яннемом защитный купол. Он смог понять лишь, что источник этой атаки находится где-то вовне. Воздух вокруг королевского помоста накалился. Кожа полуголых авраддилов пошла ожогами, а закованные в стальные латы гвардейцы под предводительством Фрамера закричали, корчась в своих раскаляющихся латах, заживо поджариваясь в них, как свиньи в чугунных котлах.

— Брайс. Нам надо уходить, — сказал Яннем.

Он наконец встал. Его мантия и корона лежали на кресле — он сбросил их так легко, словно они давно его тяготили и он рад поводу наконец от них избавиться. Костюм под мантией был неброским, почти простым, темных тканей и удобного, не стесняющего движения покроя. Это было хорошо — не хватало ему в такой момент запутаться в проклятом королевском одеянии. И без того запутались, как зайцы в силке.

Брайс снова окинул взглядом зал, пытаясь оценить обстановку. Это было трудно, потому что он все еще удерживал купол, хотя и понемногу его сжимая, на это уходили всего его силы. Вот королевская свита, двести мужчин, валяющихся на полу и поперек столов, они все мертвы. Вот двести человек лорда Глендори, пока еще поодаль, в стороне от сгустка горячего воздуха, который наслали их маги. Вот они кидаются вперед, на авраддилов, взмахивают мечами — и начинается бойня. Сотня против двадцати пяти. Брызги крови веером разлетаются на стенах, на полу, на поверхности защитного купола, который еле-еле удерживает Брайс; в воздух взлетают отрубленные руки, ноги, головы, подскакивающие, словно мячи; хрипы, вой, вопли — но кричат и вопят не авраддилы. Даргорийские воины-маги, наконец оправившись от нанесенного им удара и перестроившись, не замечая волдырей на своих голых плечах, бьются, как львы. А вот отряд гвардейцев, они корчатся, стонут, теснятся, вставая вокруг короля и его брата живой стеной раскаленной стали. Фрамер хрипло выкрикивает приказы — похоже, он не пострадал или способен драться, даже наполовину изжаренный…

— Брайс, — настойчиво повторил Яннем. — Сделай что-то, или мы оба тут умрем!

В его голосе так и не прорвалось паники: нет, это прозвучало как приказ, гневный и нетерпеливый. Никакого страха, только злость. На вероломных предателей — и на себя самого за то, что своим тщеславием сам завлек их в эту ловушку. «Но ведь и я виноват, — мелькнуло у Брайса, — я же сам ему предложил…»

— Ваше величество! Уходите! — проревел Фрамер, вращая перед собой двуручным мечом и круша им буквально в капусту тех, кто рисковал к нему приблизиться. Но толпа напирала, врагов было много, и они оказались подготовлены лучше, чем Брайс ожидал. Наверняка среди них большая часть — не изнеженные лендлорды, а переодетые в их одежды солдаты и офицеры гарнизона. А лендлорды в безопасности за стеной, ждут, чем закончится этот кровавый переворот, затеянный их вождем…

Авраддилы падали один за другим. Медленно, забирая с собой по десятку врагов. Но они не были полубогами. Хотя смотреть на то, как они бьются, было приятно. Это было… красиво.

«Очнись, дурак», — заорал Брайс на себя и, вздрогнув, вскинулся. Защитный купол сузился до размера не более трех футов: Брайс и Яннем стояли внутри него, словно замурованные. Стоит любому из них сделать два шага, как он окажется за пределами круга, и через миг его собственная голова полетит с плеч. Бойня переместилась уже к самому краю помоста, все авраддилы были мертвы, и Брайс успел уловить затухающую искру их общей, воедино слитой магической ауры, когда погиб последний — словно затоптали последнюю искру долго и ярко пылавшего костра. Латники Фрамера еще дрались, но и их осталось не больше полудюжины.

Брайс бросил взгляд на окно. Слишком далеко… или нет. Но что дальше? Он судорожно припомнил, что там, во дворе: внизу конюшни и сарай, а прямо… да, прямо напротив окон — башня донжона. Последнего оплота и приюта осажденных защитников крепости, куда они отступают, когда уже все кончено, чтобы там ждать чуда, надеяться на переговоры или умереть от голода…

«Вот это настоящий каменный гроб. И даже не передвижной», — успел подумать Брайс, но не позволил этой мысли развиться — отчаяние его только ослабит.

— Фрамер, дайте мне две минуты! Мне нужно время! — закричал он, и двуручный меч завертелся, как лопасти ветряной мельницы. Зал огласился чудовищным ревом, от которого волна нападающих ненадолго откатилась назад — лорд Фрамер, служивший трем королям, собирался как можно дороже продать свою жизнь.

«Мне не хватит двух минут», — подумал Брайс и стал колдовать.

Он сто раз сплетал этот мост, над ущельем в Бергмаре и не только. В том числе и после сражения с Тьмой. Он не сомневался, что вес двоих человек мост удержит. Вот только нужно было не только сплести заклинание левитации, но и продолжать при этом удерживать защитный купол над ним и Яннемом.

— Возьми меня за плечи. Двумя руками. Не отпускай, — прохрипел Брайс. Он бросил меч, ставший теперь бесполезным, и сложил вместе пальцы горстью — целые на левой руке, обрубленные на правой, — глядя на мелкие синие искры, взблескивающие под побелевшими ногтями.

Руки брата тяжело опустились ему на плечи сзади. Брайс закрыл глаза и глубоко вдохнул, нащупывая его ауру, как делал когда-то вблизи источника Тьмы, куда они шли вместе. Яннем неспособен к магии, в нем не было даже искры силы, так что Брайс не мог хотя бы подпитаться от него. Но он пытался связать их между собой хоть как-то, ненадолго слить в единое целое, чтобы облегчить этот переход — проще пройти по воздушному мосту одному, чем тащить на спине еще кого-то. На мгновение он увидел мысленным взглядом странную картину, очень яркую и четкую: мертвый ручей с растрескавшимся дном, выложенный клочьями высохшего ила, в котором копошились отвратительные насекомые, то ли жуки, то ли пауки, выползающие из трещин. Он не знал, его ли этот образ или Яннема — скорее, его: так вполне могла проявлять себя запертая в глубине его сущности Тьма. Образ пропал, и Брайс, тряхнув головой, выпустил из пальцев тонкую паутину (паутина, пауки…), которая потянулась в окно, расширяясь и укрепляясь. Тонкий, как нить, но крепкий и надежный мост соединил то место, где они стояли, и донжон снаружи, за окном.

Брайс услышал хруст доспехов, вминающихся в чей-то череп, крушащий плоть и кости под собой. Фрамер? Он не знал, да это уже и не имело значения: оборачиваться было некогда, и он ничем не смог бы помочь.

— Не разжимай руки, — сказал он, и они полетели.

Кем бы ни были боевые маги Глендори, похоже, все свои силы они истратили на атаку жаром. Брайс услышал крики сзади и внизу, когда они с Яннемом вылетели из окна, точно две сцепившиеся крыльями птицы — или снаряд из катапульты, так, пожалуй, точнее. В них посыпались стрелы и боевые заклятия, но, к счастью, слабые, отскочившие от защитной оболочки и осыпавшиеся вниз. Брайс успел заметить небольшое окно в нижней части донжона — узкое, почти как бойница… боги, а протиснемся ли мы туда вообще? Но это было единственное окно в донжоне, на уровне третьего яруса. Брайс круто выгнул мост, зашвыривая его дальний конец прямо в окно. На фут мимо — и они попросту расшиблись бы насмерть о каменную стену донжона. Брайс почувствовал, как Яннем дернул его сзади за плечи, словно всадник, натягивающий удила понесшего коня. И едва не зарычал от ярости — но поддался этому направляющему движению, и они влетели точно в окно, рухнув на дощатый пол.

Брайс сел, не тратя времени на то, чтобы подняться на ноги. Стиснул руки в замок, хрипло выкрикивая заклинания: грубо, наспех, как попало. Не было времени, совсем: к донжону уже бежали, дверь всего в двух лестничных пролетах от них, вот-вот распахнется и…

Она не распахнулась. Брайс запечатал ее магическим запором: и эту дверь, и единственное в донжоне окно. Крепко, наглухо, как воском залепляют рот и уши мертвеца, прежде чем опустить его в землю, чтобы он не слышал нашептывания темных сил под землей и не мог им ответить.

Брайс упал навзничь, ничего не видя от пота, заливающего глаза. Потом с трудом перевернулся на бок, и его вырвало. Печати, которые он поставил, не требовали от него постоянной траты сил для их поддержания — и это была хорошая новость.

Плохая новость заключалась в том, что он не имел ни малейшего представления, как их снять.

Ладно. Проблемы надо решать по мере поступления.

Брайс почувствовал руку Яннема на своем плече и позволил ему себя усадить, привалив спиной к стене.

— Цел? — спросил Яннем, и Брайс только мотнул головой, честно не зная, что ответить на этот вопрос. Яннем изучал его лицо какое-то время, потом кивнул, поднялся на ноги и подошел к единственному окну.

В него нельзя было больше войти или выйти, как и выстрелить стрелой или заклинанием. Но Яннем мог видеть через него людей, сгрудившихся под стеной донжона снаружи. А они могли видеть его.

Он поднял руку по-королевски неспешным и величавым движением. И с торжественным, скорбным, все таким же холодным видом продемонстрировал лорду Глендори и его шакалам тот палец, который во всех народностях, у чистой и нечистой крови, изображает мужской детородный орган.

— О, боги, — сказал король Митрила. — Если бы ты знал, Брайс, как давно мне хотелось это сделать.

* * *

— Вода, — сказал Брайс.

— А что с ней?

— Ее больше нет.

Яннем нахмурился. Брайс молча показал ему пустое ведро.

Они оба одновременно повернулись к колодцу. Это была, по сути, просто глубокая шахта в полу, выложенная по краям невысокой каменной оградой. Она проходила в подвале со складом припасов, который они обнаружили сразу, как только принялись обследовать свое вынужденное убежище. И в тот момент Брайс подумал, что у них весьма неплохие шансы. Как и любой донжон в крупном замке, это место служило прежде всего продовольственным и оружейным складом и должно было помочь выжить тем, кому удалось пережить успешный штурм. Часто из донжонов вел подземный ход за замковые стены, но они обошли весь донжон, а Брайс прощупал магией каждый камень, но все тщетно. Либо такой выход находился не в донжоне, либо сам Брайс его уничтожил, когда в полубессознательном от напряжения состоянии запечатывал все входы и выходы. Он плохо помнил, что вообще тогда делал. В последний раз такое чудовищное напряжение сил он испытывал, борясь с темными тварями под Бергмаром. Он подозревал, что еще две-три таких битвы, и это его просто убьет.

Но надежда все же оставалась, до этого момента. Они обнаружили в донжоне запасы провизии, которых хватило бы на год, и колодец с водой, к которому не было доступа извне, чтобы захватчики замка не могли отравить его или завалить. И в первый день вода была. Они набрали несколько ведер, и ведро даже не скрежетало по дну. А сегодня, когда Брайс забросил его в колодец, глухо стукнуло о камни внизу.

— Сможешь посветить? — спросил Яннем.

Брайс, щелкнув пальцами, выбил искру — не слишком большую и яркую, чтобы поберечь силы. Искра полетела вниз, высветляя почерневшие от времени стены колодца. И прежде чем потухнуть у самого дна, осветила дно — земляное, сухое, покрытое трещинами. «Сейчас оттуда поползут пауки», — подумал Брайс и моргнул, отгоняя эту мысль.

— Какого демона? — пробормотал Яннем.

— Помнишь волну жара, которую они наслали на нас в зале? Это маги. Или, скорее, только один маг. Глендори раздобыл где-то способного парня, владеющего магией огня. Он раскалил воздух в зале, но только в той части, где находились мы. Это требует определенного мастерства.

— А сейчас, думаешь, он снова провернул этот трюк, чтобы высушить колодец? Почему тогда просто не поджарить нас здесь?

— Потому что мы наверху, а башня запечатана. Колодец проходит где-то на уровне погребов и подземелий. Там должны быть смежные стены с другими замковыми помещениями. Маг прошел туда и пустил поток горячего воздуха сквозь стену. Нас ему оттуда не достать, но колодец был совсем рядом. Так что теперь мы без воды.

— Хреново, — сказал Яннем, и Брайс кивнул.

Если бы Глендори удалось их убить, он бы придумал для этого благовидное объяснение и вернулся в столицу со своим внуком, изображая вселенскую скорбь. Вряд ли бы он признался в цареубийстве, тем более таком подлом. Но поскольку и король, и его брат все еще живы, хотя и загнаны в ловушку, Глендори вряд ли станет торопиться. Он попытается их убить прямо в башне или как-то из нее выкурить, но это ему вряд ли удастся, и пока что он будет тянуть время. А тем временем их долгое отсутствие будет замечено в столице. Так что им нужно просто продержаться какое-то время, может быть, несколько недель. Но… без воды?

— Он сможет разрушить башню, как думаешь?

— Вряд ли. Если бы мог, уже бы это сделал. Корстли стоит на утесе, катапульты сюда не подгонишь, а настолько сильных магов в распоряжении Айвора нет. Королевские маги могли бы это сделать, но у него пока нет над ними власти. И не думаю, что они перейдут на его сторону… надеюсь, что нет, — мрачно добавил Брайс.

Яннем хмуро посмотрел на каменную кладку колодца. Бегло оглядел тесную комнату, всю заставленную ящиками с провизией и бочками с вином. Тут не было места, даже чтобы лечь, хотя на втором и третьем ярусе они могли себе позволить такую роскошь, вытянувшись на голых камнях — во всем донжоне не было никакой мебели, кроме пары столов, на которые можно было положить арбалеты, чтобы кто-то из защитников крепости перезаряжал их, пока другие отстреливаются через единственную бойницу.

— Мы в дерьме, — сказал Яннем.

— Переговоры?..

— Да.

Они поднялись из подвала на третий ярус, к единственному окну. Лорд Глендори разбил под донжоном нечто вроде небольшого лагеря: днем и ночью под стеной несли караул человек двадцать, следя за тем, чтобы король и его брат не смогли покинуть донжон. Они не знали — и Яннем пока тоже не знал, — что Брайс просто не смог бы вывести их из башни. Он как-то раз осторожно попробовал пощупать магические печати, которые сам же и поставил. Они даже не шелохнулись: это было все равно что царапать ногтями пятифутовую каменную стену, надеясь прокопать ее голыми руками. Отличные печати, Брайс мог собой гордиться.

Однако печати были невидимы, и сквозь них проходили свет и звук. Яннем встал напротив окна и крикнул:

— Лорд Айвор!

Только один раз — если Глендори там сейчас нет, ему передадут. Дозываться до него Яннем не собирался.

Им пришлось прождать довольно долго — тесть Брайса не преминул использовать этот случай, чтобы продемонстрировать, кто тут хозяин положения. Когда он наконец появился в поле зрения, Брайс увидел соболиную мантию Яннема на его плечах и скрипнул зубами. Хоть корону еще не хватило наглости нацепить, и на том спасибо. Впрочем, лорд Глендори не хватал звезд с неба и никогда сам не метил в короли. Всего лишь в регенты.

— Ваше величество! — протянул он приторным, елейным голосом. — Как вы себя чувствуете? Надеюсь, устроились с удобством? Если бы я знал заранее, непременно бы позаботился…

— Что с сыном Брайса?

Брайс вздрогнул. Этот вопрос назойливо всплывал в его голове все два дня, что они тут проторчали, но Брайс его упорно отгонял, а Яннем не заговаривал об этом первым.

— Разумеется, он в полной безопасности, — отозвался лорд Айвор, холодно усмехаясь. — Ведь это мой внук, мой наследник. И ваш. Не сомневайтесь, я берегу его как зеницу ока.

— И намерены короновать, объявив меня и брата мертвыми?

— Почему же объявив? Вы будете мертвы вскоре, так или иначе.

— В Эрдамаре скоро заметят наше исчезновение.

— Вы так торопливо покидали пиршество в вашу честь, сир, что обронили свои регалии, в том числе королевскую печать. Я отправил в Эрдамар голубя с вестью о том, что ваше величество приняло решение погостить в замке Корстли месяц… или два. А моя милая Катриона, вернувшись в столицу, подтвердит, что ваше величество еще по дороге высказывали такое намерение.

Яннем, выругавшись, схватился за бок, где носил королевскую печать. Когда именно у него украли? Возможно, во время обряда освящения — там было так тесно… и любой маг, владеющий телекинезом, мог обойти заслон гвардейцев и аккуратно стащить печать короля. Потому что Брайс в тот момент был слишком занят, освящая и нарекая своего первенца.

Этот ублюдок в самом деле неплохо подготовил свой треклятый заговор.

Лицо Яннема, как и всегда, оставалось совершенно непроницаемо. В нем не читалось даже презрения. И не больше чувств, чем в каменных стенах, ставших их убежищем и, возможно, могилой.

— Почему в таком случае вы вообще со мной разговариваете, лорд Айвор? Если все так просто?

— Потому что все мы понимаем, что рискуем, сир. Я рискую тем, что кто-то в Эрдамаре заподозрит неладное и пришлет сюда гонца. Разумеется, он умрет, но за ним последует новый гонец. Так что, как видите, я не пытаюсь кривить душой и обманывать вас: я рискую. Но рискуете и вы, потому что, если никто сюда не прибудет или задержится в пути, вы и ваш брат к тому времени умрете от жажды. Или я сумею привлечь на свою сторону несколько сильных магов вашего величества, которые помогут мне превратить этот прекрасный донжон, жемчужину вотчины моего рода, в груду камней. Возможны разные варианты, сир, самые разные.

— Включая те, которые он не озвучивает, — тихо сказал Брайс, и Яннем отрывисто кивнул. Вполне возможно, что прямо сейчас люди Глендори усиленно роют подкоп. Брайс запечатал башню только снаружи, но не под землей… А может, маг Глендори все же сумеет найти возможность послать горячий воздух по колодезной шахте вверх, и тогда они просто запекутся в этом чертовом донжоне, как в огромной печи.

Бездна вариантов.

— У вас ко мне какое-то предложение? — сухо спросил король, и лорд Глендори мечтательно улыбнулся.

— О да, разумеется, сир. Выйдите ко мне добровольно. И тогда ваша смерть, как и смерть вашего брата, будет легкой и быстрой. Я позволю выпить вам мгновенно действующий яд, вы даже ничего не успеете почувствовать.

— Вы не хотите предложить мне отречься? Жизнь в изгнании в обмен на корону?

— Но вы же все равно не согласитесь. А если и согласитесь, то солжете. Я слишком уважаю ваше величество и слишком люблю своего дорогого зятя, чтобы тратить время на такие пустяки.

— Скотина, — процедил Яннем.

— Породниться с ним было твоей идеей, — огрызнулся Брайс.

— Знаю. Только избавь меня от «я же говорил». И так тошно.

Яннем отступил от окна. Его лицо было белым, на скулах вздулись желваки.

— Он вышел на переговоры, просто чтобы поглумиться, — тихо выговорил он. — Просто чтобы сказать, глядя мне в глаза, что победил меня. Я сдеру с него кожу. Заживо.

Это не было пустой угрозой в порыве гнева. Яннем всегда казнил своих врагов быстро, без публичных пыток (хотя в подземельях Лорда-дознавателя им приходилось несладко). Но сейчас Брайс знал, что его брат не шутит. И не имел ни малейшего желания вступаться за отца своей драгоценной супруги.

Они молча вернулись в подвал. Брайс знал, что теперь нужно постоянно следить за пересохшим колодцем. Он набросил туда защиту, но она была не так крепка, как печати снаружи башни, а поддерживать ее постоянно Брайс не мог, на это ушло бы слишком много сил. Если он умрет от истощения, Яннему это точно никак не поможет. Но все же он сделал, что мог, и если маг Глендори попытается поджарить их, у него это не получится… во всяком случае, не сразу.

— Есть хочешь? — хмуро спросил Яннем.

Брайс покачал головой. Они поели вчера накануне, воспользовавшись провизией из многочисленных запасов, прежде чем легли спать на голых камнях второго яруса. Но теперь, хотя времени прошло уже немало, аппетита у Брайса не было никакого.

В донжоне, наряду с продовольственным складом, находился арсенал: несколько огромных ящиков с мечами, кинжалами, пиками, алебардами и арбалетами, от которых сейчас не было ни малейшего прока. Брайс откинул крышку одного из ящиков и выбрал кинжал поострее, пробуя острие кончиком пальца.

— Предлагаешь просто зарезать друг друга? — насмешливо спросил Яннем.

— Нет. Предлагаю выбираться отсюда, — сказал Брайс и отвернулся прежде, чем глаза Яннема сверкнули. Он понятия не имел, что Брайс задумал, так же, как сам Брайс не знал, сработает ли это… и хочет ли он вообще, чтобы это сработало.

— Тебе стоит подняться наверх, — сказал Брайс. — Если это не сработает, тут может быть… ну, что-то вроде взрыва. Я не знаю, по правде.

— Что ты затеял?

— Яннем…

— Просто скажи мне.

— Твою мать, Ян, ты можешь хоть один треклятый раз просто послушать, что я говорю? Или и сейчас будешь корчить всесильного сюзерена? Пошел наверх, живо!

И вот тут его королевское величество владыка Митрила наконец изменился в лице. Хотя оставался спокоен, как мертвец, когда на его глазах перерезали всю его свиту и охрану и когда предавший изменник глумился над ним в лицо. Тогда он стерпел. Но не сейчас.

— Тебе так плохо было рядом со мной? Все эти пять лет? — спросил Яннем, и Брайс сказал:

— Я не знаю, кого мне чаще хотелось убить — себя или тебя. И одни боги знают, как часто я жалел, что не прикончил тебя, когда мы враждовали. Вот, я это сказал. Теперь уходи. Я тебя позову, если все получится.

Яннем смотрел на него еще какое-то время. «С меня тоже кожу живьем сдерешь, когда выберемся. Если выберемся», — подумал Брайс, глядя, как его брат поднимается по винтовой лестнице, ведущей на верхние ярусы донжона.

Если будет что сдирать, конечно.

Это заклинание использовала его мать. Всего один раз: Брайс застал ее за этим, как часто заставал за странными, непонятными ему действиями, которые она тотчас прерывала в его присутствии. Он понимал, что это магия, понимал, что такая магия, наверное, под запретом, но думал, что это какие-то древние эльфийские заклинания; про Тьму он догадывался, но запрещал себе верить. Помогало то, что все заклинания, которые творила Илиамэль, совершались без слов — ведь у нее не было языка. Только движения пальцев, напряжение воли, ну и некоторые действия… но главное — четко поставленная цель. Брайс подозревал, что многие заклинания, в сущности, являются импровизацией мага, внешним изъявлением клокочущей в нем силы, когда форма имеет не столь большое значение, как содержание. Так что по большому счету не так уж важно, что именно делала тогда его мать. Важно, что Брайс хотел сделать теперь.

Он провел острием кинжала по своей левой ладони, взрезая кожу точно вдоль линии жизни, переложил кинжал в левую руку и то же самое проделал с правой. Сцепил обе руки, соединяя две раны и выцеживая из них кровь. Алые капли забарабанили о каменный настил подвала рядом с высохшим колодцем, быстро собираясь в лужицу. Вообще-то для этого заклинания требовалось зеркало, но Брайс довольно отчетливо видел отражение своего напряженного лица в лужице собственной крови, отблескивавшей в свете настенного факела. Он на-деялся — знал, — что этого будет достаточно.

Во всем мире, помимо Яннема, был лишь один живой человек, с которым Брайс имел ментальную связь. Пусть призрачную, слабую, неверную — но эта связь существовала. Она возникла, когда они впервые пошли вдвоем к источнику тьмы, и потом, когда этот человек обрушил на Брайса магический удар (причем даже не один раз, а дважды), и потом, когда пытался в магическом поединке подчинить его волю. И еще потом, когда Брайс на долю мгновения ощутил темный источник, из которого этот человек черпал собственные силы. Такие вещи, такое взаимодействие двух магов не проходит совершенно бесследно. Оно оставляет отпечаток, оставляет шрам. Как старая рана, которая может вскрыться от слишком сильного напряжения.

Брайс закрыл глаза, чувствуя, как бежит по запястьям кровь из ладоней, слушая гулкий стук падающих вниз капель.

И позвал его по имени. Настойчиво и упрямо. И мысленно, и вслух.

«Эгмонтер».

Позже Брайс думал, что ему попросту повезло. Герцог Эгмонтер в этот миг колдовал. Если бы он прогуливался верхом, или любезничал с придворными в Эл-Северине, или кувыркался в постели со шлюхой, Брайс, скорее всего, не сумел бы до него достучаться. И все бы закончилось, потому что это была единственная дверь во вселенной, оставшаяся для Брайса открытой. Было горько, даже мерзко сознавать это; словно оказался заперт в ловушке, из которой единственный путь — через вонючие отхожие стоки. Хотя именно так, по сути, дело и обстояло.

И когда аура Эгмонтера прикоснулась к ауре Брайса через разделявшие их тысячи миль, Брайс ощутил это зловонное дуновение нужника — так пахнула черная, прогнившая, гибельная душа темного мага. И вонь эта ощущалась куда острее и сильнее, чем пять лет назад.

«Здравствуйте, виконт. То есть герцог. Помните меня?»

Изумление. Недоверие. Тень страха. «Ты помнишь, — подумал Брайс, конечно, помнишь, как мы схлестнулись в последний раз и как я держал тебя в кулаке, пока ты трепыхался и скулил у моих ног. Ты возненавидел меня в тот момент. Презирал и раньше, всегда хотел использовать, но возненавидел только тогда. И все эти годы думал, что когда-нибудь отомстишь. И вот он, шанс, которого ты так долго ждал».

Брайс дал ему почувствовать свои мысли — осторожно, только одной их стороной, той, что привлекла бы Эгмонтера, как хищника привлекает запах свежей крови. Поверхность багряной лужицы заколебалась в свете факела, пошла рябью, словно под дуновением внезапно налетевшего ветра. Брайс увидел, как его собственное отражение блекнет и колеблется, сменяясь перекошенным лицом герцога Эгмонтера.

«Митрильский щенок. Что тебе опять надо? Оставь меня в покое!»

«Я хочу предложить тебе сделку. Ты не пожалеешь».

Брайс снова открыл ему свои мысли, показывая, что это не ловушка и не хитрость. Оставляя себя практически полностью беззащитным перед ответной магией Эгмонтера. Но другого пути просто не было. У него с каждой минутой все сильнее ломило виски, все сильнее стучала в голове кровь. Он не знал, долго ли сможет удерживать такой контакт и чем это для него обернется. Но это была единственная открытая дверь. И для него, и для Яннема.

«Что происходит? Ты попал в беду? Так отчаялся, что решил связаться со мной?»

«Да», — честно ответил Брайс, и Эгмонтер засмеялся через тысячу лиг — протяжно, низко, язвительно.

«Очень рад это слышать, мой принц. Желаю тебе сдохнуть в муках, но не слишком скоро».

«Сделка, Эгмонтер».

«Да что ты можешь мне предложить? Ты…»

«Все, что угодно».

Смех оборвался. Брайс ощутил мимолетное замешательство своего злобного собеседника, а потом, через миг — нечто, неприятно напоминающее минуты с императором Карлитом, когда тот приложил два пальца ко лбу Брайса и прочел его мысли, чуть не взорвав, к дьяволу, его мозг. Сейчас воздействие было не настолько сильным, к тому же его поддерживал со своей стороны и сам Брайс, но…

«Ты действительно готов на что угодно?»

«Да».

«Работать на меня? Делать то, что я прикажу?»

«Да».

«Выполнять любые приказы? Любые?»

Брайс не ответил — силы стремительно иссякали, было все тяжелее облекать мысли и намерения в слова. Но Эгмонтер и так видел его насквозь. Он уже поймал контакт и закрепил его со своей стороны, и Брайс чувствовал, как его словно втягивает в себя тугая тесная воронка, глухая и черная. Абсолютно черная.

«Поклянись. Я вытащу тебя… вас обоих… тебя и твоего брата. Он ведь тоже там? Ты сам понимаешь, это будет нелегко, он ведь не маг. Но у тебя с ним связь, так что если ты его подхватишь, то я могу попытаться… да, могу попытаться…»

Брайс ясно слышал алчность, предвкушение, кровожадность в голосе своего врага. И союзника. Единственного, кто мог им помочь. И Брайс делал это — не ради себя, а ради брата и сына. Потому что в себялюбивой, тщеславной власти своего деда Алвур никогда не будет в безопасности.

Он не мог поклясться словами, слишком сильно уже ослабел его разум. Но его душа поклялась.

«Хорошо», — сказал герцог Эгмонтер и улыбнулся.

— Яннем, — хрипло позвал Брайс. — Ян!

Тот оказался рядом буквально через секунду — так и не ушел наверх, сволочь, торчал под дверью и подслушивал. Как на него похоже. Хорошо, что весь диалог Брайса с Эгмонтером был мысленным. Если Яннем поймет, что он затеял, наверняка попытается ему помешать.

— Иди… сюда… встань… рядом, — из последних сил выдавил Брайс.

К счастью, никаких особых сложностей ритуал не представлял. Требовался всего лишь физический контакт. Яннем подошел ближе и положил ладонь ему на плечо, тревожно глядя на его сцепленные руки, из которых вытекло уже столько крови, что Брайс стоял в луже, запачкавшей носки его сапог.

— Что ты…

— Прости, — сказал Брайс. — Ты втянул нас в это дерьмо, поэтому прости, что я вытаскиваю нас из него именно так. Просто не знаю, что еще можно сделать.

— Брайс… — начал Яннем — и тут увидел Эгмонтера.

А Эгмонтер увидел их обоих.

Улыбка превратилась в оскал.

Две черные когтистые лапы, каждая размером с амбар, рванулись к ним сквозь зыбкий ментальный тоннель, связавший разумы Брайса и Эгмонтера. Яннем закричал. Брайс не успел ничего сказать, не успел даже подумать. Одна из когтистых лап сгребла его, прижимая руки к телу, впиваясь кинжально острыми когтями в плоть. Другая схватила Яннема. И обе лапы рванули, выдергивая их из запечатанного донжона…

И расшвыривая в разные стороны.

Очень, очень далеко друг от друга.

Глава 6

Что-то капало ему на лоб. Есть такая пытка: человека привязывают к столбу, неподвижно фиксируя голову, и подвешивают над головой воронку, из которой редко, по одной капле в минуту, капает обычная вода. Вроде бы ничего особенного, но уже через несколько часов жертва начинает выть, вопить и молить о пощаде. А через сутки или двое сходит с ума. Яннем никогда не прибегал к таким пыткам, хотя, говоря по правде, не слишком углублялся в методы Лорда-дознавателя, что нынешнего, что прежнего. Но сейчас он подумал, что, если такая пытка в Митриле в ходу, ее нужно обязательно запретить.

Он оторвал руку от земли и поднес ко лбу, закрывая его пальцами. Новая капля упала на тыльную сторону ладони. Яннем отвернул голову и тяжело перекатился на бок. Попытался приподняться на руках — ладони утонули во влажной колючей траве, — закашлялся и снова рухнул ничком, совершенно не в силах подняться. Но хотя бы капать на голову перестало. Он лежал лицом вниз на земле и с трудом вдыхал всей грудью чистый, свежий, насыщенный ароматом трав воздух, совершенно не похожий на затхлое нутро каменного гроба, в который чуть не превратился для них с Брайсом донжон замка Корстли. Кстати, о Брайсе… где он?

И при чем тут, дьявол его забери, Эгмонтер, которого Яннем успел мельком увидеть в донжоне (как?!), прежде чем произошло то, чего он сейчас, как ни старался, не мог вспомнить.

— Брайс, — хрипло позвал Яннем и все-таки сел, кашляя и сплевывая забившуюся в рот траву.

Он сидел на земле посреди леса, окруженный огромными деревьями, толстыми, чуть ли не как тот проклятый донжон, и высокими, как крепостная стена. Под сенью гигантских крон росли деревья поменьше, тонкие и гибкие, а под ними — буйные заросли кустов, пересеченных морем трав и цветов. Сквозь ветви пробивался янтарно-желтый солнечный свет. Пели птицы, что-то шуршало в траве, легкий ветер играл раскидистыми ветвями. Яннем ошарашенно огляделся. Задрал голову, глядя на дерево, под которым пришел в себя. То, что капало Яннему на лоб, пока он валялся без сознания, оказалось соком, сочащимся из ветки, нависавшей прямо над его головой.

Яннем сглотнул. В горле было сухо, словно он очень долго и громко кричал, хотя ничего такого он припомнить сейчас не мог. Мысли путались, в голове гудело, мышцы мелко подрагивали, словно после чудовищного напряжения. Не думая, что делает, Яннем встал на колени и задрал голову, подставляя открытый рот капающему соку. На язык капнула восхитительная сладковатая прохлада, и он благодарно сглотнул. Что бы это ни было за место и как бы он тут ни оказался, встретило оно его достаточно приветливо…

Так он думал ровно до тех пор, пока прямо у его колен в землю не вонзилась стрела с оперением из туго скрученных зеленых листьев.

Не шелохнувшись, Яннем поднял глаза. Потом, двигаясь очень медленно и не пытаясь оглядеться, поднял руки. Стрелка это не убедило, и вторая стрела, с таким же оперением, впилась в землю возле его второго колена. И еще две — за ногами сзади, словно запирая его в клетке из стрел.

— Я здесь с миром, — хрипло сказал Яннем. — И никому не хотел навредить. Простите, если я вас потревожил.

Слова ворочались во рту, словно грязные сухие камни. То ли живительный древесный сок помог окончательно прийти в себя, то ли просто прочистились наконец мозги. Яннем осознал, что он, король Митрила, стоит на коленях посреди леса с поднятыми руками, в окружении впившихся в землю стрел и наверняка на прицеле, и жалобно молит о пощаде. Кровь ударила ему в голову, но он сцепил зубы, изо всех сил пытаясь сдержать гнев. Он не имел ни малейшего представления, что произошло и куда он попал, но знал совершенно точно, что если начнет сейчас сыпать угрозами и оскорблениями, то следующая стрела полетит ему прямо в глотку.

Поэтому он терпеливо стоял и ждал и нашел в себе силы не обернуться, когда за спиной зашуршали ветви кустов, а потом трава, и раздались мягкие пружинистые шаги.

Эльф — откуда-то Яннем заранее знал, что это будет именно эльф — обогнул коленопреклоненного человека и остановился напротив, выставив перед собой лук с туго натянутой тетивой. Стрела с зеленым оперением и сверкающим на солнце стальным наконечником смотрела Яннему прямо в лицо на расстоянии не более двух футов. Одно движение тонких пальцев на тетиве — и стрела пробьет его голову насквозь.

— Кто ты? — отрывисто спросил эльф.

Он был очень молод, по крайней мере с виду — почти мальчик. Или девочка. Тонкие черты лица, длинные волосы, заплетенные во множество мелких кос и стянутые к затылку, высокий голос не позволяли определить точно. Разве что фигура наводила на мысли, что скорее все же эльф, а не эльфийка. Но, может, просто малолетняя девчонка. С эльфами никогда нельзя наверняка судить о возрасте — как и недооценивать тех из них, кто казался самыми юными. Яннем помнил Илиамэль, мать Брайса, которая выглядела на восемнадцать лет, хотя была, вероятно, старше короля Лотара.

Но так или иначе, этот эльф молод даже по меркам своей расы. Судя по всему, обычный патрульный, охраняющий эти земли. И вряд ли в одиночку. Наверняка мелкая сошка, и стоит ли перед этой мелкой сошкой сразу раскрывать свою личность? У Яннема было не слишком много времени обдумать этот вопрос, и он решил как можно дольше потянуть с ответом:

— Просто человек, оказавшийся здесь против своей воли.

— Ты лжешь, — отрывисто сказал эльф. — Кто ты и как сюда проник?

— Я не знаю. То есть могу только предполагать. Еще минуту назад я находился в совершенно другом месте, полагаю, что за много лиг отсюда. Меня забросили сюда магией…

Коротко щелкнула тетива. Яннем вскрикнул, когда наконечник стрелы чиркнул по его предплечью, вырвав клок ткани вместе с лоскутом кожи.

— Еще одно лживое слово, — сказал эльф, прилаживая к луку новую стрелу, — и я убью тебя.

Он хоть и юн, но непоколебим и упрям, как черт — это Яннем уже понял. Скрипнув зубами, он зажал правой рукой предплечье левой, с которого потоком хлынула кровь. Мясо вроде бы не задето, но посмотреть сейчас толком Яннем не мог. И в любом случае это было чертовски больно. А главное, никак не способствовало поддержанию избранной им тактики осмотрительного выжидания.

— Погляди вокруг меня, — сказал он, едва сдерживая ярость в голосе. — На траву. Прямо вокруг меня. Ничего странного не замечаешь?

Эльф прищурился. «Если ты хочешь меня обмануть, то не выйдет», — читалось в его холодных зеленых глазах, но он все же стрельнул взглядом по сторонам. А потом нахмурился. Юные или нет, все лесные эльфы умеют читать следы.

— Понял? — спросил Яннем. — Трава не примята. Как я мог прийти сюда сам, не оставив никаких следов?

— Это ничего не доказывает, — бросил эльф. — Может быть, ты маг и телепортировался в иэллию нарочно, чтобы причинить вред меллирону или… или даже украсть семя!

Эльф выпалил это и задохнулся, сам пораженный глубиной святотатства, в котором обвинял Яннема.

— Иэллию? — осторожно переспросил Яннем, и чей-то голос ответил за его спиной:

— Священная эльфийская роща. Запретная для человека.

Он оказался прав, эльф патрулировал лес не один. Его напарник, более рослый и явно более зрелый, выступил из кустов, держа в руке опущенный лук. Впрочем, миролюбивым он тоже не выглядел: взгляд был таким же острым, как и стрела, ранившая Яннема. Молодой эльф при этом продолжал держать человека на мушке и тревожно глянул на старшего, словно ожидая его команды.

— Ты пил сок эйкьявы, — сказал старший эльф, подходя ближе и останавливаясь в шаге от Яннема. — Зачем ты это сделал?

Эйкьява? Яннем оглянулся на дерево, которое встретило его куда приветливее своих стражей. Неловко пожал плечами, поморщившись от боли в простреленном предплечье.

— Понятия не имею. Я очнулся от того, что сок капал мне на лицо. Мне хотелось пить. Я совершил преступление?

— Да, — спокойно ответил эльф. — За то, что ты, человек, без позволения проник в иэллию, тебя ждала смерть. Но за то, что ты пил сок эйкьявы, тебя ждет нечто худшее. Однако, испив сока, ты лишил нас права казнить тебя самим. Тяжесть твоего преступления вне нашей компетенции. Теперь тобой должны заняться другие. Вставай.

Молодой эльф, точно приняв это за команду, подскочил к Яннему и злобно пнул его сапогом в поясницу. Яннем чуть не упал, но все же сохранил равновесие, привстал на одно колено, все еще зажимая рану рукой, а потом и на обе ноги. Медленно повернулся к старшему эльфу, глядящему на него холодными невыразительными глазами — как мясник на барана, ведомого на убой.

— Стало быть, я должен понести страшную кару от рук ваших друидов, или кто у вас там казнит преступников, — слегка задыхаясь, выговорил он. — Отлично, я очень рад. Только тебе придется перевязать мне рану. Потому что твой ретивый дружок порвал мне сосуд, и я истеку кровью, если ты не…

— Не истечешь, — спокойно сказал эльф. — Тут идти недалеко. Шагай.

Разумеется, он солгал — или, скорее, мерил расстояния, исходя из своей эльфийской физиологии и подготовки. Для эльфа отшагать три-четыре лиги по густому лесу было раз плюнуть, не то что для раненого человека. Яннем шел между ними — младший спереди, старший сзади, — постоянно ощущая прицел на своей спине, часто спотыкаясь и видя кровавые следы, оставляемые им за собой на яркой зеленой листве. Впрочем, через четверть часа кровотечение как будто ослабло, но Яннем упорно продолжал зажимать рану рукой. У него кружилась голова и покалывало онемевшие пальцы обвисшей правой руки, но он полагал, что рана все-таки не серьезна. Если, конечно, в нее не попадет какая-нибудь зараза. То, что еще час-другой, и любые раны перестанут иметь для него значение, он обдумывать отказывался. Это даже хорошо, что он оказался таким важным преступником, что его нельзя просто пристрелить или повесить на месте. Наверное, они захотят содрать с него кожу или скормить волкам, или как у них тут принято карать за кощунство. Яннем за пять лет неплохо изучил внутреннюю политическую структуру Светлого леса, их экономическую систему и основные культурные традиции. Но он не имел ни малейшего представления об эльфийской религии, их культах и верованиях, и о том, что они делают в глубинах своих священных рощ и лесов, куда и людям, и гномам ход заказан испокон веков.

«Какого хрена Эгмонтер забросил меня именно сюда? — эта мысль, очевидно важная, почему-то в первый раз мелькнула в голове Яннема. — И где, мать его, Брайс? Явно где-то не здесь. Брат, что ты натворил на этот раз?»

Ясно же, что. Спас их задницы из ловушки, в которую, как Брайс справедливо упрекнул Яннема за миг до того, как все это случилось, Яннем сам же их и завлек. Память понемногу возвращалась, и, бредя через непроглядный и как будто бы бесконечный лес, почти ослепнув от слабости и рябящей в глазах зелени, Яннем понемногу припоминал, что именно произошло. Он понял, что Брайс колдует, потом вошел и увидел его в луже крови, а рядом с ним — Эгмонтера, их старого знакомца. Так явно, как наяву, словно Эгмонтер перенесся прямо к ним в донжон. Но на самом деле его там не было. А две когтистые лапищи, принадлежащие бог весть какому демону — были. И они выдернули Брайса и Яннема из донжона, из ловушки, и… вот теперь Яннем здесь. Посреди священной эльфийской иэллии, за осквернение которой своим присутствием человеку положена смерть. Лучшего местечка не придумаешь. Спасибо хоть, не орочье капище на земле Глыхныг.

Вот только где сейчас Брайс? Тоже в иэллии? Или где-то гораздо дальше?

Яннема толкнули в спину, и он, споткнувшись, упал на одно колено. Попытался подняться, и его толкнули опять, не давая встать с колен. Он поднял голову, затуманившимся взглядом пытаясь всмотреться в лицо перед собой — новое лицо. Похоже, это был командир патруля, к которому доставили схваченного нарушителя. Такое же длинное, правильное, молодое и безжалостное, как лица всех эльфов, которых доводилось встречать Яннему.

Эльфы обменялись парой коротких реплик на своем языке. Яннем уловил слова «иэллия» и «эйкьява», и лицо командира патруля помрачнело. Он кивнул, что-то ответил, сделал какой-то знак. Яннема подхватили с двух сторон и поволокли прочь — не иначе как сажать на кол.

— Стойте! — крикнул он. — Неужели вы не хотите знать, как человек мог перенестись в самое сердце вашей священной рощи, да так, что вы даже этого не заметили?!

— Разумеется, хотим, — спокойно сказал командир патруля на общем наречии. — И ты ответишь на все вопросы, которые тебе зададут.

Яннем не успел сполна осознать, что означает для него такое обещание — потеря крови наконец-то взяла свое, и он потерял сознание.

Он очнулся от боли, острой, раздирающей, теперь уже не только в предплечье, но также в ладонях. Яннем коротко застонал, глядя на безмятежно шумящие зеленые ветки, от которых рябило в глазах. Он лежал на земле навзничь, с широко разведенными в стороны руками. Когда попытался свести их, боль в ладонях сделалась нестерпимой. Яннем с трудом повернул голову и моргнул, отказываясь верить своим глазам.

Его ладони были прибиты к земле. Чем-то, напоминающим деревянные колышки. Только эти колышки были особенными: не просто мертвые деревяшки, заточенные с одного конца, а… словно живые растения. Во всяком случае, он ясно видел, как на кольях, измазанных кровью из его ладоней, поблескивает свежая зелень юных побегов.

— Вашу мать, — прохрипел Яннем, судорожно стискивая руки в кулаки, от чего боль стала только сильнее.

Он никого не видел, но чувствовал, что не один здесь: если его решили принести в жертву или казнить каким-то особенно извращенным эльфийским способом, наверняка найдутся те, кому захочется на это поглазеть. Жажда крови и в эльфах, и в людях одинакова и не уступает жажде крови темных народов — уж это-то Яннем не понаслышке знал.

— Не стоит сквернословить под сенью священных древ иэллии. Этим ты не облегчишь, а только усугубишь свою участь.

Голос вроде бы новый, надтреснутый, даже старческий — хотя эльфы, насколько знал Яннем, не стареют, до гробовой доски остаются если и не юными, то хотя бы моложавыми. А это значило только одно: эльф, с которым он на этот раз имел дело, прямо-таки дряхлый старец даже по их меркам. Значит, старейшина или друид. Яннем с трудом повернул голову, но увидел лишь край слепяще-белого одеяния слева от себя.

— Я ничего не сделал, — хрипло сказал он. — И не хотел здесь оказаться.

— Но все же некая сила перенесла тебя из Имперских земель на священную землю эльфов.

— Не из Имперских земель. Из Митрила.

Последовала короткая пауза. Яннем сглотнул, пытаясь понять, как много успел потерять крови и сколько еще ее вытечет из него, прежде чем он окончательно потеряет нить разговора. Ситуация, конечно, та еще: вроде бы и надо затягивать и тянуть время, а с другой стороны, как раз времени у него и нет.

— Я из Митрила, — отрывисто проговорил он, больше не пытаясь рассмотреть своего собеседника — или судью — в белых одеждах. — Это горное королевство к северу от Империи. Независимое. И я его король.

Друид молчал. Словно тоже ждал чего-то — может быть, смерти Яннема? Но ведь командир патруля заверил, что Яннем ответит на все вопросы, прежде чем умрет. А его пока ни о чем толком не спрашивали.

— Король Яннем из Митрила, — проговорил друид. — Я слышал о нем. Говорят, что он ненавидит и презирает Светлый народ.

— Нагло врут, — огрызнулся Яннем. — Брат короля Митрила — полуэльф. Его мать была чистокровной эльфийкой. Ее звали Илиамэль.

— Илиамэль, — повторил друид.

Яннем запоздало подумал, что имя Проклятой лесом, заклейменной и изгнанной за свои преступления, вряд ли может послужить сильным козырем в этих непростых переговорах, которые ему и так приходится вести распятым на земле.

— Она умерла много лет назад. Ее сын Брайс, полуэльф, ничего не знал о преступлениях своей матери и не должен нести за них ответственность. Как и я. Но я всегда уважал своего брата и народ, к которому он наполовину принадлежит.

— У вас принят закон, называющий эльфов «нечистой кровью»? — словно бы припомнил друид, и Яннем тяжело вздохнул.

— И гномов. И идшей. Сто лет назад к нечистой крови в Митриле причисляли даже людей из долины, из Империи. Такой уж у нас народ. Но я — именно тот, кто стремится все это изменить.

— Если ты действительно король Митрила.

— Если я действительно король Митрила.

Друид помолчал. Яннем заметил движение белых одежд, но смог понять лишь, что эльф медленно обходит его распятое тело, спокойно ступая по пятнам свежей крови на искрящейся траве.

— И как же король Митрила попал в самое сердце эльфийской иэллии? Если верно то, что мы о нем слышали, он редко покидает столицу своего королевства, и уж тем более сам Митрил.

— Долгая история, — нервно усмехнулся Яннем. — Боюсь, прежде чем я расскажу ее во всех деталях, истеку кровью.

— Нет, — спокойно сказал друид. — Кровью ты не истечешь. Произойдет нечто другое. Ты знаешь, что это?

Длинная рука с полупрозрачными сухими пальцами указала на окровавленный кол в его ладони. Яннем сглотнул.

— Это ростки сельфрилла. Слышал об этом эльфийском древе? Оно разрастается, слушая наши песни, и принимает ту форму, которую мы просим его принять. Это может быть защитная стена, или жилище, или повозка. Ты — преступник, осквернивший иэллию. Более того, ты дерзнул испить сок эйкьявы, который предназначен для создания ритуального напитка, используемого друидами во время богослужений. Наказание за такое преступление — казнь через сельфрилл. Сейчас я спою ему, и он прорастет в твоем теле. В твоих венах и плоти, пуская ростки в каждом мускуле. Пробивая твои кости и внутренние органы. Я буду петь медленно, и это будет очень неторопливая смерть. Ты будешь все чувствовать. Ты познаешь, как в тебе прорастает иэллия. В конечном итоге сельфрилл поднимется из твоего тела и возвысится к небесам. Таково твое искупление.

— Слушайте, — нервно сказал Яннем. — Это все одна огромная ошибка.

— Но ты можешь остановить сельфрилл, — спокойно продолжал друид. — Если ты действительно попал сюда с помощью человеческой магии, а судя по всему, так и есть, то эта магия очень сильна. Она преодолела не только расстояние, но и защитные чары самой иэллии. Мне неведомы твои цели, и я не думаю, что смогу заставить тебя их назвать, прежде чем ты умрешь. Но уверен, что ты сам явишь нам эту силу, спасая себя, когда ростки сельфрилла начнут прорывать твои легкие и желудок. Когда ветви пробьют твою грудную клетку, взойдут меж ребер и на груди у тебя зацветут цветы, ты скажешь и покажешь нам все.

— Проклятье, да вы слушаете меня или нет?! — закричал Яннем изо всех сил. Зеленеющие побегами колышки в его ладонях качнулись, точно вот-вот и впрямь собирались начать прорастать. Лоб Яннема взмок от холодного пота, и он с трудом заставил голос звучать ровно и жестко, беспощадно давя прорывающийся в нем ужас. — Если вы слышали о короле Митрила, то знаете, что он лишен способности к магии напрочь. То есть я лишен такой способности. И я не смогу остановить ваши прокля… то есть священные ростки, когда они начнут меня убивать. Я ничего не смогу сделать и умру здесь в муках, а потом народ Митрила придет сюда и сожжет ваши драгоценные иэллии дотла. Мой брат Брайс это сделает. Если вы слышали про меня, то уж точно слышали и про него. И про то, что он сделал в Империи людей пять лет назад. А имперцы ведь не убивали его брата-короля.

Он замолк, задыхаясь. Сердце гулко колотилось в горле, и Яннем с тревогой поглядывал на колышки, ожидая, что они вот-вот вгрызутся в его плоть, пуская крошечные ростки внутри его тела…

— Достаточно, Авендераль, — произнес женский голос у Яннема над головой. — Я увидела и услышала все, что хотела.

— Но, госпожа моя…

— Я сказала, достаточно. Ты можешь идти.

Белое одеяние колыхнулось: друид поклонился кому-то, прежде чем отойти и скрыться из виду. Яннем слышал еле уловимый шелест травы под мягкими шагами.

Перед ним возник эльф, в поле которого он на этот раз точно не мог сомневаться: наверняка это была женщина. С более мягкими, чем у ее соплеменников, чертами, более длинными волосами, в желто-зеленом платье, складками спадающем в траву. В ее глазах не читалось равнодушной безжалостности, как у других, но и особой симпатии и доброты Яннем тоже не заметил. Какое-то время она молча стояла в ногах короля Митрила, распятого на зеленой траве.

— Я Элавиоль, — сказала она наконец. — Старшая элери Великого Дома Алварин. Великий элор нашего дома сейчас в отъезде, и на время его отсутствия я управляю Домом и принимаю решения. В том числе и решения о судьбе преступников на землях, которые Дом Алварин имеет честь охранять. Ты действительно король Яннем из Митрила?

— Сколько раз мне еще повторить, чтобы вы поверили?

— Ну, я могла бы просто позволить Авендералю спеть сельфриллу и позволить ему в тебе прорасти. Но если ты говоришь правду, и ты действительно король Яннем, то ты в самом деле не сможешь подавить рост сельфрилла. И если он пустит ростки в твоих венах, мы уже не сможем ничего изменить. Я не уверена, что готова так рисковать.

— Ваша мудрость, моя леди, может соперничать лишь с вашей откровенностью и красотой, — криво ухмыльнулся Яннем, изо всех сил стараясь не кусать губы.

Элавиоль еще некоторое время разглядывала его. Потом кивнула кому-то, и двое эльфов — видимо, ее стражей — наклонились и одновременно вырвали окровавленные колышки из ладоней Яннема. Яннем тут же подтянул обе руки к груди, еле сдерживаясь, чтобы не скрутиться в комок и не взвыть, окончательно растеряв остатки своего монаршего достоинства.

Проклятье, а ведь всего два дня назад он величаво шествовал через свое королевство в портшезе, который не могли достать ни магия, ни стрелы, в окружении сотен охранников. Владыка своего государства, недосягаемый для врагов. И вот корчится, как мешок окровавленного дерьма, у ног какой-то поганой эльфийки, по мановению пальца которой может сдохнуть в муках. Яннем ни разу в жизни не ощущал себя таким униженным.

Элавиоль присела возле него, невесомым движением откинув подол желто-зеленого платья. Протянула бледные, прозрачные пальцы и взяла изувеченные руки Яннема в свои ладони, нежно, как мать. Он невольно застыл, забыв о том, что еще секунду назад люто ненавидел эту эльфийскую дрянь и все ее ненавистное племя, готовое ни за что убить невиновного человека. Но теперь Яннем об этом забыл. Только смотрел, как Элавиоль, взяв его руки в свои, прикрывает глаза и шепчет что-то узкими, тоже непривычно бледными губами.

Вокруг Яннема зашевелилась трава. Он дрогнул — не очень-то тянуло доверять здешней растительности после всего, что он услышал за этот день. И с напряжением смотрел, как по его ноге ползет бархатистый стебель с широкими плоскими листьями. Стебель добрался до его руки, прильнул к ней и обвил его ладонь, впитывая кровь, но не пропитываясь ею насквозь, словно на рану наложили очень плотную повязку. Такой же травяной бинт лег и на вторую руку Яннема, а третий — на его порванное стрелой предплечье. Боль сразу же стала стихать, и кровотечение мгновенно прекратилось.

— Спасибо, — с трудом выговорил Яннем.

Элавиоль, все так же не разжимая его рук, серьезно посмотрела ему в лицо бледно-голубыми глазами.

— Ты рано меня благодаришь. Я лишь пока что отсрочила твой приговор. Необходимо удостовериться, что ты тот, за кого себя выдаешь. И если это так, то выяснить, каким образом и благодаря каким недобрым силам человеческий король, неспособный к магии, оказался прямо посреди священной иэллии. И насколько это может быть опасно для Дома Алварин и для всего моего народа. Я не дарую тебе жизнь. Я дарую тебе лишь время. Используй его с умом.

Глава 7

У чада свечей был омерзительный запах: прогорклый, жгучий, тошнотворный. Брайсу помнилось что-то подобное: так пахли люди, которых его отец сжигал на кострах, заставляя своих сыновей за этим наблюдать, хоть бы и сдерживая рвотные позывы. Мерзкий запах горелой плоти и тающего человеческого жира.

Брайс какое-то время разглядывал собственные руки — одна из них с укороченными пальцами, — вжимающиеся ладонями в пентаграмму, начерченную мелом на вычищенном, сухом каменном полу. Вряд ли из любви к чистоте: просто мусор или влага могли повредить меловые линии, а значит, нарушить ритуал. Брайс провел ладонью по меловой линии, но ему не удалось не то что стереть ее, а хотя бы размазать.

— Любопытно, — сказал герцог Эгмонтер. — О-очень любопытно.

Брайс выпрямился. Он стоял в центре пентаграммы, окруженной стеной мерзких синих свечей с жадно подергивающимися на фитилях огоньками. Свечи из человеческого жира, фитильки из конского волоса — Брайс почему-то не сомневался в этом, хотя и не знал, откуда взялась такая уверенность. Подвал был довольно просторным — пентаграмма, легко вмещавшая человека, занимала лишь малую его часть. Почти все оставшееся свободное место занимали несколько огромных столов, на одном из которых громоздилось нечто вроде алхимической установки, на других — ящики и коробки с разнообразным магическим скарбом.

Похоже, герцог Эгмонтер вытянул Брайса из донжона замка Корстли прямиком в одну из своих магических лабораторий. Что, впрочем, совершенно неудивительно.

— Более чем любопытно, — нараспев повторил Эгмонтер, скрестив руки на груди и не сводя прищуренных глаз со своего нежданного гостя. Он мало изменился за эти пять лет — уж точно меньше, чем Брайс, — разве что во взгляде прибавилось уверенности, а в голосе — надменной ленцы. Чувствует себя полным хозяином положения, сволочь, и совершенно же прав.

— Где мой брат? — спросил Брайс.

Он пока что не двигался, чтобы не дать Эгмонтеру слишком скоро понять, что его удерживает пентаграмма.

— Где-то, — небрежно ответил Эгмонтер, махнув рукой через плечо. — Не в том подвале, из которого ты так настойчиво просил вас вытащить, это уж точно. И не в земле Глыхныг, где-то… немного ближе. На материке. Точнее, увы, не скажу.

— Ты обещал вытащить нас обоих.

— И вытащил. Разве нет? Я не обещал, что вы окажетесь в одном месте. Если бы я был способен создавать порталы, перемещающие людей целыми пачками, то давно бы перебросил армию в центр Эл-Северина и захватил императорский трон.

Эгмонтер неприкрыто насмехался, но Брайсу оставалось лишь молчаливо терпеть. Эгмонтер не кривил душой: на этот магический акт он и сам потратил немало сил, соединенных с силами Брайса. И это их обоих несколько измочалило.

— Но знаешь, что всего забавнее? — продолжал веселиться Эгмонтер, ухмыляясь уже неприкрыто, во весь рот, показывая два ряда безупречно белых зубов. — Я сегодня проводил тут небольшой, хм, опыт. По вызову демона. Незначительного, так сказать, мелкого беса, просто чтобы опробовать новое заклинание. И в самый разгар ритуала вклинился ты. Понимаешь, что это значит?

— Не вполне, — сдержанно ответил Брайс, и Эгмонтер расхохотался уже открыто, прямо ему в лицо:

— Ну тогда попробуй выйти из пентаграммы, щенок!

Брайс мысленно выругался. Он знает. Ну конечно. Когда они сплелись аурами, Брайсу пришлось открыться перед ним — не прямо всю подноготную до конца, но достаточно, чтобы Эгмонтер смог увидеть запертую в нем Тьму.

— Источник. Тот, который создала твоя мать и который ты так и не сумел толком использовать. Ты же попытался его уничтожить, да? Вообразил, что силенок хватит, ну-ну. Вижу, покусал он тебя знатно, голыми руками, оказалось, не взять. — Эгмонтер ухмыльнулся, но в его суженных глазах все так же плясала алчность, которую Брайс уже видел раньше. — И ты его кое-как задавил. Может, даже погасил. Но не до конца. То, что осталось, втянул в себя. И каково оно — носить в себе зерно Тьмы?

В последнем вопросе наравне с насмешкой, надменностью и глумлением прорвался неподдельный интерес. Что ж, устало подумал Брайс, это прямо-таки прекрасно. Пока в Эгмонтере удастся поддерживать интерес, он, по крайней мере, останется жив.

— Не очень приятно и не очень легко, — сухо ответил Брайс. — Теперь ты позволишь мне выйти?

— Конечно, конечно, — протянул Эгмонтер, прохаживаясь вокруг пентаграммы. — Но это все равно удивительно. Я хотел вызвать малозначительного демона и сперва разозлился, что ты мне помешал, но… в конечном итоге ты мне помог. Именно мелкого демона я и вызвал. Да?

Он бормотал себе под нос, потирая сухопарые руки, и выглядел слегка помешанным. А ведь когда они расставались в последний раз, Эгмонтеру удавалось искусно изображать совершенную нормальность, благодаря которой никто не мог заподозрить в молодом интригане темного мага, жадного до знаний и смелого на эксперименты. При мысли о том, как окрепло и возросло мастерство Эгмонтера за эти пять лет, Брайсу сделалось неуютно.

Но в то же время… он здесь. И, Тьма все подери, раз так, то надо подыгрывать.

— Приму это как комплимент, — криво улыбнулся Брайс. — Если честно, я очень давно не практиковался. В магии вообще, и в темной — в частности.

— Ну еще бы, я помню твое праведное негодование, когда я тебя попытался наставить на эту великую стезю. Но как приперло, так уж не до чистоплюйства стало, да?

— Да, — согласился Брайс, почти не кривя душой.

В самом деле, он пока что не особенно жалел о том, что все же обратился к ублюдку Эгмонтеру, несмотря даже на то, что все обернулось не самым лучшим образом. Яннем Тьма знает где, но главное — не в лапах Айвора Глендори. А в способность брата постоять за себя Брайс все же верил.

— Допустим, — сказал Эгмонтер, прекратив наконец возбужденно расхаживать и потирать ладони. — Допустим, я позволю тебе выйти. Что дальше? Нападешь на меня?

— Нет, — честно признался Брайс. — Во-первых, я поклялся. Во-вторых, мне просто не хватит сейчас на это сил, и ты отлично это понимаешь.

— Клятвы не на крови гроша ломаного не стоят, — поморщился Эгмонтер. — А вот насчет второго ты прав. Потрепала вас жизнь, ваше высочество, этого не отнять… И тем не менее я спас твою шкуру, вместе с шкурой твоего драгоценного братца. Так что прежде чем выяснить, можешь ли ты вернуть мне должок, мне бы хотелось узнать, будет ли с тебя хоть какой-то прок.

Он щелкнул пальцами, забормотал, выталкивая из горла обрывистые, неразличимые и, как подозревал Брайс, почти невоспроизводимые звуки, явно не предназначенные для человеческого горла. Огоньки на синих свечах задрожали, как и крошки мела на каменном полу, и Брайс ощутил, что незримая хватка пентаграммы ослабевает. Он с трудом оторвал ногу от пола и шагнул вперед, через меловую границу. И тут же с облегчением привалился плечом к стене. Он не соврал, нападать на Эгмонтера он не собирался точно. Уж не сейчас и не здесь, заранее обреченный на поражение и слишком хорошо это понимающий.

Эгмонтер сжал его плечо, почти по-дружески поддерживая. И подтолкнул вперед, к одному из заваленных магическим скарбом столов.

— Я тут разгребал кое-какие старые запасы, — с небрежностью бросил он. — Так, парочка артефактов по мелочи — кое-что у старьевщика раздобыл, кое-что мне по глупости продали маги-недоучки, не соображающие, что оказалось у них в руках. Толком не оценил еще. Погляди и скажи мне, что из этого имеет хоть какую-то ценность.

— Сиятельный магистр изволит меня экзаменовать? — усмехнулся Брайс. — А если выдержу экзамен, буду допущен до ученичества?

— Если выдержишь экзамен, будешь допущен до служения. Может быть. Не спеши, попытка у тебя только одна.

Он отошел от Брайса, незаметно (как Эгмонтер, вероятно, воображал) свернув под складками плаща аркан для атакующего заклинания. Но Брайс действительно не собирался на него нападать, хотя и вполне понимал такую предосторожность. Он повернулся к столу, не в силах подавить всколыхнувшийся в нем искренний интерес. В последние годы практически вся практикуемая им магия сводилась к защитным чарам, направленным на Яннема. Это была светлая, нужная, полезная магия… но до чего же однообразная и унылая, боги. А тут хоть какое-то разнообразие. Брайсу самому было любопытно, сумеет ли он распознать среди сваленных на столе артефактов те, что имеют магическую ценность.

Всего артефактов было четыре. Тяжелый серебряный перстень с тусклым, исцарапанным агатовым камнем. Связка птичьих перьев — судя по виду, вороньих, — перевязанных красной лентой, концы которой заскорузли, скорее всего, от крови. Маленькая коробочка из лакированного дерева, без замка, но, судя по виду, плотно закрытая. И медный ключ, по виду самый обыкновенный, с довольно грубо вырезанной бородкой — такой подделает в два счета даже подмастерье кузнеца.

Именно от ключа (самого неприметного из предметов, на дороге в пыле увидишь — даже не наклонишься, чтобы поднять) исходило нечто, привлекшее внимание Брайса. Не то чтобы явная сила, скорее… аура. Такая же, какая исходит от живых существ — довольно густая, вполне осязаемая, словно ключ обладал собственной личностью или даже разумом.

— Откуда это? — спросил Брайс, указывая на ключ.

Эгмонтер нахмурился.

— Это? Даже и не припомню. Вроде бы нашел в куче другого магического барахла… да, точно, мне доставили ящик скарба одной недавно сожженной ведьмы, это оттуда.

Он лгал, Брайс видел это ясно, и это только подтвердило его догадку. Он наклонился, уперевшись ладонями в колени, втягивая ноздрями воздух над ключом: ему все чудился исходящий от ауры запах — тлена, кладбищенской земли и, разумеется, крови. Брайс протянул было руку, чтобы коснуться ключа, потом поколебался и опустил ее.

— Есть у меня подозрение, — спокойно сказал он, — что тот, кто положил этот предмет сюда, уже не жилец. На нем очень сильные чары, несущие отпечаток человеческой ауры. Сложно сказать, аура мага это или его жертвы. Но на этом предмете лежит проклятие. Стоит к нему прикоснуться, и… не уверен, что именно произойдет, но что-то весьма хреновое.

— Так, — сказал Эгмонтер, с трудом скрывая возбуждение. — А использовать его тогда как?

— Проще всего — подкинуть под порог тому, кого захочешь уничтожить. При этом смирившись с тем, что подкидывающего тоже придется принести в жертву. Потому что ключ хотя и заряжен на конкретного человека, но слишком сильно накачан всякой дрянью и жертву особо выбирать не станет — рикошетом в любого отлетит.

— Возьми его.

Брайс коротко посмотрел на Эгмонтера.

— Странный способ меня убить. Я бы сказал, неочевидный.

— Если бы я хотел тебя убить, сделал бы это сразу… или нет, — осклабился герцог. — Но сейчас я, честное слово, желаю тебе удачи. Если ты возьмешь ключ и сумеешь отразить лежащее на нем проклятие — что ж, я отнесусь к тебе со всем подобающим уважением.

— И возьмешь меня в ученики, — сказал Брайс.

Он не сполна успел обдумать собственные слова. Но уж очень резануло его заявление Эгмонтера относительно «служения». Уж не в рабство ли его герцог решил заполучить? С него станется. А становиться мальчиком на побегушках у темного мага Брайс точно не собирался. С другой стороны, ему необходимо выбраться из этого подвала, этого дома — где бы он ни находился, и из-под надзора Эгмонтера, тягаться с которым Брайс в данный момент, увы, не мог. А кроме того, что бы Эгмонтер ни говорил, Брайс не сомневался, что тот знает, куда именно отправил Яннема… и с какой целью. Что тоже необходимо выяснить, прежде чем выпустить ублюдку кишки. Брайс ненавидел лицемерие, но иногда жизнь просто не оставляет другого выхода.

— Вообще-то я не беру учеников, — недовольно сказал Эгмонтер после довольно длинной паузы. — Столько пустой возни. Да и педагогическим даром, уж так получилось, совершенно не обладаю.

— Я крайне способный, — невозмутимо заверил его Брайс.

— Да, уж в этом я не сомневаюсь. Что ж, хорошо. Если ты возьмешь ключ, сумеешь отразить проклятие и… ну, скажем, отнести вон туда, — Эгмонтер указал на черный шкаф в углу подвала. — То я, пожалуй, подумаю над твоим предложением.

Брайс кивнул. Он пытался подавить волну азарта, поднявшегося в груди — нелепого, абсолютно мальчишеского. Но, Тьма забери, наконец-то он получил вызов! Пусть глупый и смертельно опасный, и если Брайс не справится — это будет самая бессмысленная гибель, какую только можно вообразить. Но если все получится, то это докажет не только Эгмонтеру, но и самому Брайсу, что он еще не окончательно спекся. Не окончательно зачах под непрерывным давлением своего старшего брата. Не превратился в слабосильное и бесполезное ничтожество.

Проклятье, ради такого дела стоило и рискнуть.

— Отойди туда. К двери. И не пялься на меня.

Эгмонтер, на удивление, спорить не стал. Отошел в сторону и остановился, все еще сжимая под плащом аркан и жадно следя за действиями Брайса. Тот постоял минуту, потом закрыл глаза и осторожно вытянул правую руку над ключом. Тусклая аура заклятого предмета подтянулась к его ладони, словно хищная тварь к раненому животному, застрявшему в капкане. Жадная, зараза… давно ничего не ела… охота ей поживиться…

Брайс очень осторожно, бережно тронул запертую дверь внутри себя, за которой последние пять лет, скорчившись, сидела Тьма. Заключенная у него внутри так глубоко, что временами он о ней забывал — или думал, что забывал.

«Эй, милая. Давно не виделись», — позвал ее Брайс, тихо и ласково, словно спящую любовницу. Он понятия не имел, какие отношения с Тьмой у Эгмонтера, но для Брайса она всегда была женщиной — хищной, обольстительной, безумной, ревнивой. Смертельно опасной и желанной до дрожи в ногах.

Он услышал короткий стук меди о дерево: ключ приподнялся над столешницей и сразу же снова упал вниз. Брайс услышал, как Эгмонтер коротко выдохнул сквозь стиснутые зубы, и понял, что герцогу было с самого начала прекрасно известно о свойствах артефакта. Более того: он сам попытался обезопасить эти опасные чары, но не сумел. Эгмонтер сильный маг, очень сильный, очень трудолюбивый и опытный, но Брайс вдруг осознал, что герцогу отчаянно не хватало природных способностей, таланта, которые он пытался компенсировать обширными знаниями и многочисленными экспериментами, как истинный ученый, что с определенной точки зрения не могло не вызывать восхищения. Эгмонтер был сильным магом, но талантлив он не был. Его связь с Тьмой — это связь слепого и поводыря, а не двух страстных любовников, сплетающихся в общем экстазе.

— Иди, дорогая… иди, поешь. Ты голодна, — прошептал Брайс, обращаясь одновременно к своей вечной пленнице, сидящей у него в голове под замком — и к тусклой белесой дымке, поднимающейся над ключом. Остаток источника Тьмы у Брайса внутри и ошметки чужой ауры на ключе, заряженные чистым злом — они были одного рода, одной крови. Нечистой крови. Истосковавшиеся друг по другу сестры.

Мысленным взглядом Брайс увидел, как ключ взмывает в воздух, разворачиваясь бородкой к нему, словно кинжал — острием. Брайс с коротким вздохом раскинул руки, принимая подарок. Ключ подлетел к тяжелому навесному замку, запирающему клетку Тьмы, и мягко вошел в гнездо — так, словно именно для этого и был создан.

А потом повернулся на два оборота, отпирая замок.

Брайс открыл глаза. Ключ лежал на поверхности стола — простая, бесполезная медная безделушка от давно потерянного замка. Брайс взял его, подошел к черному шкафу в углу, выдвинул первый попавшийся ящик и небрежно бросил ключ внутрь.

Потом повернулся к Эгмонтеру.

Эгмонтер кусал губы.

— Ну так что? — спросил Брайс. — Когда начнем первый урок?

Пучок игл, воткнутых в комок воска. Горшок, наполненный землей из могилы отцеубийцы. Язык висельника. Рыбьи кости, свиная щетина, птичьи перья, зерна перца, соль и мед. И отдельно, на чугунной сковороде — густая смесь из тертого мела, человеческой слюны и экскрементов черного кота.

Дрянь редкостная, но если бы из нее еще выходил хоть какой-то толк. Брайс бился над составом уже третий день, и ни черта не получалось. Он был совершенно уверен, что брал все нужные ингредиенты в правильных пропорциях — но чего-то, видимо, все-таки не хватало, а может, что-то было лишним. Он уже потерял счет крысам, на которых ему приходилось опробовать зелье — немой подручный Эгмонтера прилежно выносил из подвала их дымящиеся трупики с вытекшими глазами, и Брайс уже не чувствовал ни отвращения, ни раздражения, только непреходящую усталость. Со дня его «посвящения в ученики» темного мага прошло две недели (он так полагал, во всяком случае, потому что не видел солнечного света), и ему это все успело порядком осточертеть. Но он все еще не видел иного способа отсюда выбраться.

Подземная лаборатория, в которой оказался Брайс и в которой Эгмонтер ставил свои эксперименты, находилась в подвале старой полуразрушенной башни, скорее всего, где-то в лесу на территории Империи людей — вот и все, что Брайс сумел выяснить. Выходить наружу Эгмонтер ему не позволял. Брайс, конечно, мог попытаться сломать запирающее заклинание и наверняка преуспел бы в этом. Но он по-прежнему не имел представления, куда Эгмонтер зашвырнул Яннема. Эгмонтер ни капли ему не доверял и совершенно правильно делал. Но они кое-как выстроили если не сотрудничество, то диалог. В основном «обучение» Брайса заключалось в том, что Эгмонтер притаскивал ему опасные артефакты или древние манускрипты, которые не мог расшифровать сам, и в приказном порядке — маскируя это под «урок» — велел либо усмирить темную волю артефакта, либо в крайнем случае деактивировать его. Это было чертовски опасным занятием, за которое Эгмонтер, не будь дурак, просто не желал браться сам. Но Брайс со всеми поставленными задачами справлялся блестяще. Каждый раз он чуть приоткрывал дверь, за которой сидела на привязи его собственная Тьма, и, отщипнув немного злой силы от зачарованных артефактов, бросал их ей, как собаке кость, и слушал, как она хрустит и чавкает, жадно пожирая эти подачки. Это была довольно опасная игра, но Брайса она постепенно все больше увлекала. Он хотя и отпер дверь, но вовсе не намеревался выпускать Тьму из клетки; он подкармливал ее, но и она кормила его взамен. Брайс теперь чувствовал в себе больше сил, чем когда оказался здесь; больше, чем когда они с Яннемом оказались в ловушке в замке Корстли. И это было хорошо.

А вот что нехорошо, так это треклятое заклинание, требующее целую кучу омерзительных ингредиентов, над которым он тщетно бился. Брайс терпеть не мог ритуалы, требующие подобной атрибутики, ему было противно даже думать о том, как их добывали, не то что к ним прикасаться. И главное, у него все еще ничего не получалось. Эгмонтер притащил ему древнюю книгу заклятий, написанную чернилами, содержащими сок мандрагоры. Книга, когда ее открывали, начинала кричать человеческим голосом, а стоило перелистнуть страницу, и буквы начинали сочиться кровью. Читать ее было настоящим мучением, Брайс не выдерживал дольше нескольких минут — а надо ведь было не просто прочесть, но и вникнуть, тщательно соблюдая мельчайшую подробность ритуала. Он бился над этим уже третий день, устал и был очень зол.

— Ну, как продвигаются наши дела?

Голос Эгмонтера, как всегда, заставил Брайса поморщиться. Всякий раз, когда герцог навещал его в лаборатории, Брайс едва сдерживался, чтобы не опробовать на нем свои постепенно крепнущие силы — и всякий раз в последний момент себя останавливал. Одна ошибка — и ему не жить.

— Хреново, — бросил он, отталкивая пучок перьев и жабью кожу. — Я уже в прошлый раз тебе говорил: оно не сработает.

— Я опробовал все заклинания из этого трактата, — возразил Эгмонтер. — Все срабатывали.

— Да, все, кроме этого. Потому ты его на меня и повесил. Но я тут могу хоть наизнанку вывернуться, и ничего не добьюсь — в описании ошибка.

— Точно уверен?

— Да.

— Ну все равно, попытайся еще немного, — елейно улыбнулся Эгмонтер. — Еще хотя бы день-другой. А там уж, если не выйдет, перейдем к другим задачам.

Странно, но за эти две недели они почти поладили. Эгмонтер хотя и явно наслаждался своим положением учителя при упрямом и строптивом ученике, но сильно не давил, оставляя Брайсу простор для маневра. Удивительно, но пару раз Брайс ловил себя на том, что с Эгмонтером даже проще, чем с Яннемом в последние год-два. Яннем если что забирал себе в голову, так его невозможно было ни отговорить, ни хотя бы заставить усомниться в верности его идеи. Эгмонтер оказался, как ни странно, более гибок. Возможно, потому, что понимал, насколько сильный маг вынужденно оказался в его подручных. И, в отличие от Яннема, решил не растрачивать попусту такой потенциал.

«Проклятье, Ян. И где тебя сейчас носит, хотел бы я знать?» — подумал Брайс не столько с тревогой, сколько с досадой. Он, конечно, пытался использовать имеющиеся в его распоряжении магические ресурсы, чтобы нащупать Яннема где-то там, вдали, хотя бы выяснить, жив ли он. Но ничего не вышло.

— Если я таки одолею это проклятое заклинание, — сказал Брайс, — ты наконец-то скажешь мне, куда зашвырнул моего брата?

Эгмонтер пожал плечами.

— Я же уже не раз тебе говорил: я не знаю, куда. Он далеко отсюда, далеко от Митрила и жив. Большего при всем желании тебе дать не могу.

— Врешь ведь, — улыбнулся Брайс, и Эгмонтер огорченно развел руками, то ли признавая его правоту, то ли досадуя, что ему, человеку кристально чистой души, не желают верить.

Брайс побарабанил пальцами по столу, слегка хмурясь. Он понимал, что упускает что-то важное. В самом деле, если остальные заклятия из трактата срабатывали безупречно, не может быть, что в один из них вкралась ошибка.

— Зерна перца, — вдруг сказал он. — Их же обычно используют с ключевой водой. Это самое частое зелье, которым отравляют колодцы.

— Вроде бы, — кивнул Эгмонтер. — И?

— В составе заклятия нет никаких жидкостей. Смотри, — Брайс ткнул пальцем в раскрытую книгу, и страницы, дрогнув, пронзительно застонали, а под пальцем Брайса выступило пятно крови. Ни Эгмонтер, ни Брайс не обратили на это никакого внимания — оба привыкли. — Тут написано — испражнения. Ты точно уверен, что под этим подразумевались твердые испражнения, а не жидкие?

Они оба посмотрели на сковороду, изгвазданную в омерзительной смеси. И снова оба — с неподвижными, холодными, равнодушными лицами, исполненными сугубо научного интереса.

— Проклятье, — сказал Эгмонтер. — А ведь ты прав.

— Достань мне верные ингредиенты, тогда и требуй результата, — холодно бросил Брайс, и Эгмонтер склонил голову в шутовском поклоне:

— Как прикажете, мой лорд! Простите своего нерадивого слугу.

— А вы, мой лорд, простите своего дерзкого ученика, — сказал Брайс, и они оба коротко и холодно рассмеялись.

— Я пришлю Изриела, когда достану необходимое. Ты пока займись вот этим…

«С удовольствием, — подумал Брайс, — с удовольствием займусь». И не кривил душой. Его искалеченная, истерзанная аура, когда-то едва вынесшая прямую схватку с Тьмой, впервые за долгие годы снова наливалась мощью и обретала утраченную силу. Возвращала то, что ей принадлежит по праву рождения. Конечно, Брайс делал это лишь для того, чтобы снова стать равным по силам Эгмонтеру и получить шанс его одолеть. Сжать ему горло, вздернуть в воздух, выбить из него правду о том, куда он подевал Яннема. Увидеть когда-то знакомый беспомощный ужас в глазах этой жалкой крысы, воображающей себя могущественным некромантом — как когда-то в Парвусе. То был краткий миг, но теперь Брайс помнил его так отчетливо, словно их магическая схватка случилась вчера. И это воспоминание было приятным.

Я пью из тебя, думал Брайс, когда точно знал, что Эгмонтер не может подслушать его мысли. Пью из источника силы, которую ты мне дал, пытаясь использовать мою. Я не спешу. Яннем сумеет за себя постоять, а пока… Пока я возьму из этого положения так много, как только смогу. И когда мы с моим братом вернемся в Митрил, чтобы уничтожить предателя Глендори, затеявшего этот подлый переворот, когда я спасу моего невинного сына — вот тогда-то и станет ясно, стоила игра свеч или нет. Стоила ли эта игра синих, слепленных из человечьего жира свеч с фитилем из конского волоса…

Тьма скреблась отросшими когтями в уже не запертой на замок, но все еще неодолимой для нее двери. Брайс смотрел на нее и сухо, холодно улыбался, зная, что сумеет ее контролировать, сумеет держать на цепи, сумеет, если придется, вовремя сдать назад.

Ведь удалось же ему это когда-то давно. В первый раз.

Глава 8

В яме было сыро ровно настолько, чтобы промерзали кости и ломило поясницу, но не настолько, чтобы хоть как-то унять жажду. Яннем старательно вжимал ладонь в поросшую мхом земляную стену, но на коже оставался лишь его собственный пот. Первые три дня он еще пытался дозваться стражей наверху — если там вообще кто-то сторожил, — сперва требуя, а затем прося дать ему воды. Но его полностью игнорировали, и в конечном итоге он сдался. Солнце практически не проникало вниз сквозь густые ветви, нависающие над ямой. Куцые солнечные лучи едва просачивались сквозь частую решетку из прутьев, закрывающую яму сверху. В решетке, впрочем, смысла особого не было — яма была в два человеческих роста глубиной, а мох на стенах ямы оказался слишком коротким и слабым, чтобы за него уцепиться. Впрочем, его можно было вырывать из стен и есть, и хотя на вкус он напоминал сухое сено, какое-то количество воды, видимо, в нем все-таки содержалось. Иначе нельзя объяснить, почему после недели, проведенной в этой яме, Яннем все еще оставался в живых.

Впрочем, возможно, прошло и меньше времени, и больше: он отмерял дни по тому, как меркнул и снова разгорался дневной свет, выскабливая ногтем зарубки на земляной стене. Но земля иногда осыпалась, так что приходилось припоминать, сколько зарубок там было раньше, и все начинать сначала.

Когда Яннем увидел силуэт, возникший над решеткой из прутьев, он не вскочил и вообще не пошевелился, только чуть приподнял голову, разглядывая склонившегося над ямой эльфа. Эльф стоял против тусклого солнечного света, и Яннем видел, по сути, только тень и даже не мог быть вполне уверен, что это не игра его воображения, измотанного усталостью, кровопотерей, голодом и жаждой. Зато он не мог пожаловаться на сон, напоминающий, правда, скорее забытье. Но впервые за много лет Яннем не страдал бессонницей, и в этом было хоть что-то хорошее.

— Итак, ты действительно король Митрила, — сказала тень.

Голос вроде бы незнакомый. Мужской, молодой — опять один из надменных эльфийских ублюдков, прислуживающих своей не менее надменной элори. Яннем ничего не ответил.

— Почему ты молчишь? — с любопытством спросил эльф, и Яннем медленно выговорил:

— Если вы действительно признаете меня королем, я не собираюсь вести переговоры с неизвестно кем, даже сидя в вашей поганой яме.

— Переговоры! — фыркнул эльф. — Вы так самоуверенны, ваше величество. Что, впрочем, людям весьма свойственно.

— Можно подумать, что эльфы — образчик вселенского смирения.

— Разумеется, нет, — Яннем услышал в голосе собеседника улыбку и с трудом удержался, чтобы не сорвать с ноги сапог и не швырнуть в него снизу вверх, хотя это и было бы предельно глупо. — Но ты прав хотя бы в том, что я обязан назвать себя, если желаю, чтобы ты снизошел до диалога. Мое имя Алвур. Элори Элавиоль — моя мать.

— Алвур, — усмехнулся Яннем. — Надо же. Мой брат так назвал своего первенца. Весь двор пришел в бешенство.

— Любопытное совпадение. Потому что, видишь ли, эльфийка Илиамэль, Проклятая лесом, до того, как была изгнана, происходила из дома Даврат, который находится в дальнем родстве по женской линии с моим домом. То есть некоторым очень далеким образом твой брат Брайс приходится мне сородичем. Точнее, приходился бы, если бы его мать не была Проклятой. Это разорвало все существующие связи между ней и Светлым лесом, в том числе кровные.

— Как-то слишком легко вы относитесь к кровным связям. Слишком легко их рвете.

— Не так уж и легко. Преступление должно быть действительно крайне тяжким. Во всяком случае, с точки зрения Совета или самой Светлой Владычицы, за которой в спорных случаях остается последнее слово.

— Знаешь, Алвур, — вздохнул Яннем. — Пару недель назад я бы выслушал все это с неподдельным интересом, поскольку искренне пытался лучше узнать твой народ. Но вот прямо сейчас мне плевать. Я тут вроде бы умираю, так что ваши традиции мне до одного места.

— Нет, не думаю, что ты умираешь, — хладнокровно сказал Алвур. — Твои раны затянулись, и в яме достаточно харшайна, чтобы поддерживать в тебе жизнь.

А, значит, этот суховатый мох на стенках ямы зовется харшайном. Крайне ценные сведения. Яннем облизнул губы, мысленно желая Алвуру, его добронравной матушке и всему эльфийскому народу сдохнуть в муках на орочьих кострах. Бросить человека в яму, где растет травка, которую он может грызть, чтоб не сдохнуть, и забыть об этом человеке — добрая традиция, явно свидетельствующая о величии эльфийской души.

— Ты мог бы провести здесь годы, — сказал Алвур, и Яннем невольно вздрогнул. — Не увидев чужого лица и не услышав чужого голоса.

— Ну, твоего лица я и сейчас не вижу.

— Но я говорю с тобой. И ты чувствуешь себя живым. Я могу поставить тебе сейчас любые условия, задать любые вопросы, и ты, как бы ни демонстрировал мне свое презрение, ответишь на все. Лишь бы я не замолкал и не уходил.

— И зачем же ты раскрываешь карты? — хрипло спросил Яннем.

— Затем, что таков был план моей матери. А не мой.

Яннем молча кивнул. Он слышал, что эльфийская община, несмотря на всю свою внешнюю чопорность и закрытость, то еще змеиное гнездо. Главы Великих Домов непрерывно грызлись между собой за власть, престиж, влияние, да и внутри самих Домов постоянно творились склоки самого разного масштаба. О доме Алварин Яннем никогда не слышал, но, судя по всему, Элавиоль занимала в нем лишь второе место, а ее сына, очевидно, снедали собственные амбиции. Это было понятно, естественно и, возможно, полезно; но вот только зачем Алвур все это так открыто Яннему говорит, еще предстояло выяснить.

— Между твоим королевством и моим народом как-то с ходу все не заладилось, — проговорил Алвур. — Это не имело никакого значения, пока вы тихо сидели в своих горах, огораживаясь от внешнего мира. Но пять лет назад вы полезли в долину, в Империю людей.

— Мы полезли?! — не выдержал Яннем. — Да Карлит сам напал на нас, воспользовавшись тем, что на Митрил впервые за полвека напали западные орки!

— Именно. До той поры Империя людей делала вид, будто вас не существует. А теперь, так или иначе, вы оказались втянуты в общую игру. Поначалу вашей приграничной войной, теперь — тем, что перестали вести прежний закрытый образ жизни. Я навел справки, нашел эльфов, которые посещали твою страну за последние несколько лет. Они рассказали много любопытного. В частности, о той роли, которую в происходящих у вас переменах сыграл твой брат и мой дальний родич. Он ведь очень сильный маг, да?

— Да. Очень. Это он забросил меня сюда. И наверняка он и сам где-то неподалеку.

— Я думаю, ты лжешь, — добродушно сказал Алвур. — Если правда то, что я слышал, твой брат не послал бы тебя в самое сердце эльфийской иэллии на верную смерть. Вы воспользовались чьей-то помощью, какого-то другого мага, тоже довольно сильного. И он обманул вас. Ты понятия не имеешь, что с твоим братом. А может, знаешь, что он мертв, и просто тянешь время. Но все это не меняет того факта, что ты — король страны, которая умудрилась сохранить независимость от человеческой Империи и уже пять лет дразнит ее, то и дело безнаказанно дергая волка за хвост. Ты также наладил диалог с Подземным царством и сумел в одиночку противостоять нападениям орочьих орд. Это делает твое королевство как минимум небезынтересным игроком на доске.

— Я могу задать вопрос? — спросил Яннем. Тень вверху, чуть поколебавшись, кивнула. — Брат говорил мне, что любые действия эльфов, включая их внешнеполитические решения, подчинены прежде всего интересам своего Дома и своим лично. Что у эльфов отсутствует расовое самосознание. Что их моральные принципы ограничены рамками кланов, а не народности. Проще говоря, вам плевать на интересы эльфов вообще, вы думаете только об интересах своих Домов.

— В целом да. Твой брат и впрямь хорошо нас знает, хотя и никогда среди нас не жил. Но ключевое слово — «в целом». Бывают и исключения.

— И ты пытаешься меня убедить, что ты — одно из таких исключений?

— Мне ни в чем не нужно тебя убеждать, король Митрила. Если ты, лишенный магии монарх, сумел выжить, победить орков и императора людей и начать изменять собственный народ, то ты и сам знаешь, как тебе следует поступить. И я тебе в этом не указ.

Яннем наконец пошевелился, оторвав онемевшую спину от холодной земляной стены. Наклонился вперед, пытаясь разглядеть лицо своего собеседника сквозь решетку из прутьев. Тот тоже наклонился, словно помогая ему, и Яннем видел наконец его лицо, хотя и смутно. Обычное, в общем-то, эльфийское лицо неопределенно-молодого возраста, спокойное и серьезное. Но без привычной эльфийской ледяной надменности.

— Так, ладно, — сказал Яннем. — И чего ты хочешь?

— Для начала — чтобы ты, выйдя из этой ямы, следовал моим советам.

— А взамен?

— А взамен я внушу моей матери, что король человеческого государства, пусть и небольшого — это совершенно не то же самое, что простой смертный. Это, возможно, спасет тебе жизнь.

— Только возможно?

— Твоих преступлений против эльфийской святыни это не отменит. Но даст основания закрыть на них глаза.

Он точно ищет какую-то личную выгоду, Яннем это понимал. Возможно, соперничает с матерью за титул второго лица в Доме Алварин. Кстати, Яннем до сих пор ничего не знал о первом лице — вряд ли это отец Алвура, иначе он назначил бы своим наместником сына, а не жену. Скорее, дядя или кузен… Но его здесь сейчас нет. Яннему предстоит договариваться именно с этим эльфом и его матерью, которой хватило милости залечить его раны, но которая все еще намерена его казнить.

С другой стороны, если Алвур готов хотя бы временно стать союзником Яннема, пусть и с весьма мутными целями, то за такую возможность нужно хвататься руками и ногами. Ибо Яннему абсолютно не улыбалось провести в этой яме еще пару лет, питаясь мхом со стен и гадая, не сегодня ли его вытащат наверх и потащат на казнь.

— Передай своей матери, что король Митрила желает с ней говорить, — сказал Яннем.

Алвур, негромко рассмеявшись, откинул с ямы деревянную решетку.

— Итак, — сказала Элавиоль, — что Митрил может предложить Светлому лесу?

Надо отдать ей должное, свою позицию и манеру поведения она меняла с молниеносной скоростью, при этом оставаясь внешне абсолютно той же: сдержанной, немногословной, с виду весьма благожелательной эльфийкой средних лет. Безупречность эльфийских черт Яннема больше не обманывала. Проведи он тут пару месяцев, без особого труда смог бы угадывать примерный возраст эльфа по его глазам. Элавиоль была немолода, ее сын — очень юн. При этом, как часто случается, возраст и опыт проигрывали юности в том, что касалось амбиций и гибкости. Алвур, безусловно, чтит свою мать, а возможно, даже любит ее — хотя тут сложно было сказать наверняка, уж слишком недолго Яннем за ними наблюдал. Но Алвур совершенно точно преследовал свои собственные цели. И как далеко он готов зайти, добиваясь этих целей, — можно только предполагать.

— Это зависит от того, что Светлому лесу от Митрила нужно. И что Светлый лес готов предоставить взамен, — сказал Яннем.

Он абсолютно не ощущал себя так, словно вернул контроль над положением — подобные преждевременные амбиции могли быть попросту опасны. Да, его вытащили наконец из ямы, сменили истрепавшиеся повязки на ранах, позволили вымыться и переодеться в чистое. А потом, да благословят этих сволочей Светлые боги, напоили и накормили, так что к моменту переговоров Яннем наконец опять почувствовал себя человеком. Но они сделали все, чтобы он по-прежнему не чувствовал себя королем, хотя вроде бы и признали наконец за ним право так себя называть.

Элавиоль сидела в высоком кресле, напоминающем трон, царственно накрыв руками резные подлокотники. Алвур — на более простом кресле по правую руку от нее. Яннем тоже сидел, но ему достался обычный стул — без мягкой обивки, с жестким деревянным сиденьем и без подлокотников. Между человеком и парой эльфов стоял небольшой низкий столик с фруктами, сладостями и прочим угощением, к которым Яннем, вторя своим гостеприимным хозяевам, едва притронулся, с огромным трудом преодолев укоренившуюся привычку есть лишь те яства, которые предварительно проверил Брайс. Но эльфы тоже ели с этих блюд, а кроме того, у них нет ни малейших причин травить его. Если они желали Яннему смерти, куда проще было сгноить его в той яме или таки предать изощренной казни через сельфрилл. Так что эта символическая трапеза, с одной стороны, свидетельствовала об их добрых намерениях, а с другой — весьма четко указывала Яннему на его место. Даже будучи королем, он оставался в глазах эльфов не более чем послом одного из многочисленных государств людей. Далеко не столь значительным, чтобы допускать до переговоров с настоящим главой Великого Дома, но достаточно важным, чтобы снизойти до диалога вообще.

Яннем обратил внимание, что Элавиоль на этой встрече одета в очень простое платье, вероятно, домашнее. Длинные светлые волосы присобраны на лбу простым серебряным обручем, на руках и шее никаких украшений. Знатная госпожа принимает просителя — с уважением и благосклонностью, но не более того, и сколько еще таких просителей околачивается у дверей, дожидаясь своей очереди…

Да, эльфийские ублюдки умели указать человеку его место, ничего не говоря и при этом сохраняя видимость благопристойности и даже чего-то, что некто, менее искушенный в манипулировании другими, мог принять за уважение. Но не Яннем, разумеется.

— Диалог между нашими державами пока не сложился, — спокойно сказал он, глядя в неподвижное лицо эльфийки с застывшей на нем холодной благожелательностью. — Но со дня моего восшествия на престол я стремился искоренить вековые предрассудки моего народа. И верю, что даже прискорбные недоразумения при должной мудрости можно обратить во благо как наших держав, так и наших династий.

Он говорил это, обращаясь к эльфийке, но сам краем глаза следил за реакцией Алвура. Тот влиял на свою мать куда больше, чем старался показать Яннему во время их первого разговора, однако Яннем не собирался демонстрировать свою осведомленность в таком вопросе. Элавиоль слегка наклонила голову, словно принимая правоту Яннема.

— В таком случае, я полагаю, нам стоит начать заново. Расскажите, король Яннем, какие события привели вас в нашу иэллию. Обещаем поверить вам и судить на основе ваших слов, не подвергая сомнению их искренность.

Она парой реплик перевернула ситуацию с ног на голову, одарила Яннема доверием, выразила готовность к сотрудничеству и заодно, говоря о себе во множественном числе, выдала то, что решение будет принимать вместе с сыном. Яннем мельком бросил на Алвура одобрительный взгляд и поймал его ответную улыбку, чуть заметную, углами рта.

Яннем не торопясь рассказал обо всей истории, связанной с обрядом освящения его племянника. Разумеется, умолчал о провокации, нарочно устроенной им для лорда Глендори по пути. Но не забыл подчеркнуть вероломство своих вассалов, не скатываясь, однако, в жалобы и нытье. Во всяком случае, очень старался не скатываться.

— Что ж, — произнесла Элавиоль, — это в целом соответствует тому, что мы успели выяснить. Судя по официальной версии, король Митрила сейчас гостит у своего родича герцога Глендори в замке Корстли. С ним также и его брат. В столице правит королева Ингери.

— Правит? — резко спросил Яннем. Он не наделял Ингери полномочиями регента и теперь запоздало подумал, а не была ли его новобрачная женушка в сговоре с Глендори с самого начала.

— При поддержке Совета Лордов, — кивнула Элавиоль. — Так, во всяком случае, говорят. Не знаю, какого рода решения она успела принять. В любом случае, похоже, что ваша королевская власть в опасности.

«Ну еще бы. Так ведь и задумывалось, Тьма бы их побрала», — подумал Яннем и холодно ответил:

— Насколько я могу судить, Светлый лес заинтересован в налаживании связей между нами. Хотя бы потому, что Митрил — форпост между материком и западной ордой орков.

— Западная орда не нападала на Светлые расы уже полвека, — заметил Алвур, и Яннем возразил:

— Она нападала всего пять лет назад. Тогда мой брат не пустил орков дальше перевала Смиграт. Вы, возможно, даже не слышали об этом. Но ведь в этом и заключается обязанность форпоста — беречь покой земель, которые он защищает.

— Митрил теперь защитник Светлого леса? — улыбнулась Элавиоль.

Яннем, проглотив надменность, сквозившую в этом вопросе, ответил:

— Только в том случае, если Светлый лес станет защитником Митрила.

Мать с сыном обменялись беглыми взглядами. Даже не особо таясь, и Яннем скрипнул зубами: они все еще не воспринимали его настолько всерьез, как следовало бы. С другой стороны, кто он такой в настоящий момент? Пришелец из человеческих земель, причем даже не из Империи, без реальной власти, с назревающей внутри его королевства смутой. Все его королевские регалии здесь — пустой звук. И ни единого друга, ни единого человека, которому он мог бы верить и на которого сумел бы опереться.

«Так что засунь себе в задницу свою гордость и паранойю, хотя бы на время, Ян», — услышал он голос Брайса в своей голове и чуть не обернулся — проверить, нет ли его брата в самом деле поблизости.

Но Брайса здесь не было. Значит, надо выбираться самому.

— Мы не вмешиваемся во внутренние дрязги людей, — сказала Элавиоль. — И говоря «мы», я подразумеваю не только себя лично и свой Дом, но и эльфов в целом.

— Да, мы слишком заняты нашими личными дрязгами друг с другом, — вполголоса вставил Алвур.

Мать бросила на него укоризненный взгляд, но Алвур лишь усмехнулся в ответ. Этот парень Яннему, пожалуй, почти что нравился.

— Однако это дело не только людей. Мой брат — моя правая рука и, пока сам я не обзавелся сыном, мой прямой наследник. Как и его сын Алвур, — Яннем помолчал немного, давая Элавиоль осознать открывающиеся перед ней перспективы. — Если со мной что-то произойдет, но мой брат останется жив, то, в сущности, Митрил станет наполовину эльфийским государством.

— Фактически, но не официально. Официально вы все еще считаете эльфов «нечистой кровью».

— Ничего подобного. Я еще пять лет назад специальным указом отменил само это понятие.

— Но можно ли указом переписать мысли в головах людей? Ваш народ никогда не примет полуэльфа как своего короля.

— Мой народ уже едва не сделал это несколько лет назад. Вы ничего не слышали об этом, благородная элори? Митрильцы так полюбили моего брата Брайса, что я едва не казнил его.

— Вот как? И почему?

— Из страха и зависти, — вполголоса сказал Алвур, и Яннем, коротко глянув на него, подтвердил:

— Да. Из страха и зависти. Но это было давно.

Элавиоль поглаживала подлокотник кресла длинными тонкими пальцами. В ее прозрачных, непроницаемых глазах плескалось глухое беспокойство. Она боялась допустить ошибку. И в то же время понимала, что союз ее Дома с целой страной, пусть даже раздираемой внутренними противоречиями, может стать существенным козырем в подковерной борьбе эльфийских династий между собой. Сын исподволь подталкивал ее к той же идее, и теперь все зависело от того, не заупрямится ли она и не решит ли проявить свою независимость.

Но ответить эльфийка не успела. В зал вошел слуга, часто кланяясь, скользнул к Элавиоль, что-то зашептал ей на ухо. Она слегка нахмурилась, поворачивая голову к говорящему, но не сводя с Яннема прищуренных глаз. Проклятье, что еще стряслось? Яннем надеялся, что после всех недавних событий заслужил небольшую передышку. Так какого демона?.. Он взглянул на Алвура — тот тоже выглядел непонимающим и не слишком довольным, явно не представляя, о чем докладывают его матери.

Слуга замолчал. Элавиоль подняла ладонь, жестом веля ему их оставить. Когда они снова остались одни, она поднялась со своего кресла и сказала:

— Вы должны немедленно покинуть мой дом. Как и Светлый лес.

— В чем дело? — Яннем тоже поднялся, не слишком поспешно, уж и точно не собираясь покорно следовать приказу без каких бы то ни было объяснений. — Что вы узнали?

— Я не обязана перед вами отчитываться. Будьте благодарны за то, что я, из уважения к дальнему родству между нашими династиями, сохранила вам жизнь.

— Вы можете забрать свой подарок назад, элори, если уж так ставите вопрос. Но довольно обращаться со мной, как со смердом. Я не причинил никакого вреда ни одному эльфу, хотя сам натерпелся достаточно от вас. И не солгал вам ни разу ни единым словом, хотя вы только и делаете, что увиливаете и лжете. Так отвечайте, благородная элори, на каком основании вы указываете мне на порог. Или мне придется вызвать на поединок вашего сына, чтобы он ответил за бесчестные действия своей матери.

Алвур изумленно покачал головой. Элавиоль тоже застыла, потрясенная наглостью Яннема. Но они больше не переглядывались, и это было хорошо — Яннему жуть как надоело быть бесправной пешкой в их игре.

— Вы дерзки и грубы, как и положено человеку, — сказала Элавиоль. — Именно это вы и есть — самый обычный человек. И более не король.

— Что это значит?

— Только то, что я сказала. Мне принесли известие из вашей столицы. Несколько дней назад герцог Айвор Глендори въехал в Эрдамар с вестью, что вы и ваш брат скоропостижно скончались. Он даже привез тела, правда, пока что их не представили народу, и ходят слухи, что эти тела обезображены. Никто не скрывает, что вы и ваш брат были убиты, и никто особенно не возмущается по этому поводу. Лорд Глендори потребовал у Совета Лордов назначить наследником династии его внука, вашего племянника Алвура. И судя по полученным мной донесениям, Совет намерен поддержать это требование.

— А королева Ингери? Моя жена?

— О ее судьбе мне ничего не известно, — сухо сказала Элавиоль. — В любом случае, герцог Глендори сумел воспользоваться временем, которое вы ему предоставили, чтобы захватить вашу власть. И теперь…

— Вы, — сказал Яннем. — Вы ему предоставили это время, продержав меня две недели в вонючей яме. Если бы вы выслушали меня сразу…

— Я вам ничего не должна! — отрезала Элавиоль. — И желаю, чтобы вы немедленно покинули мой дом. Я могла бы вести переговоры с королем Митрила, но вы больше не король. Вы никто, и обсуждать мне больше с вами нечего.

— Дайте мне войско, ваших лучников и магов, чтобы я мог отвоевать мой трон назад.

— Что? Вы с ума сошли? — Элавиоль не засмеялась, но ее глаза чуть расширились, и она обернулась на своего сына, молчаливо стоящего в стороне, словно желая проверить, не рассмеется ли он.

Алвур стоял за плечом матери, задумчиво покусывал ноготь большого пальца. В его взгляде читалось сожаление — и сомнение. Он видел, как возможности, о которых Яннем мог лишь гадать, уплывают из его рук. Но все же не мог открыто противостоять решению матери, выражавшей сейчас волю всего Дома Алварин.

— Если бы, — негромко проговорил Алвур, — в Митриле существовало нечто, представляющее для эльфийского народа истинную ценность… возможно, мы дали бы вам войско. Но я боюсь, что это не так. Потому лишь могу повторить просьбу моей досточтимой матушки и с сожалением прошу вас удалиться… сир.

Яннем с трудом удержался, чтобы не кивнуть Алвуру с благодарностью. Ну конечно. Именно в этом и заключалась проблема. Не в том, что Яннем лишился власти — проклятье, он лишился ее в тот миг, как чертов Эгмонтер зашвырнул его в самое сердце эльфийской иэллии. Проблема была в в том, что Элавиоль не хотела рисковать и не видела в этом смысла и выгоды для себя. Весть о перевороте в Эрдамаре лишь послужила отличным поводом отказать Яннему, но не была главной причиной.

Он принял решение мгновенно.

— Меллирон, — сказал Яннем. — Это ведь самое священное из ваших деревьев? Даже более священное, чем эйкьява?

Он поймал быстро мелькнувшее одобрение в глазах Алвура и в упор посмотрел на нахмурившуюся Элавиоль.

— Я читал о вашей давней традиции, предписывающей вам поклоняться меллирону, как святыне. Любой меллирон священен, и любой эльф должен сделать все, чтобы защитить это древо от гибели, на чьей бы земле оно ни росло и кому бы формально ни принадлежало. Ибо, согласно представлениям эльфов, меллирон просто не может никому принадлежать. Потому что меллирон — часть самой Альвийин, Матери сущего, и одновременно ее храма. Эльфам же Великая Богиня оказала честь быть служителями при них.

— К чему вы говорите мне это? — нервно бросила Элавиоль.

— К тому, что в Митриле растет меллирон. Прямо в самом Эрдамаре. В подвале королевского замка Бергмар.

— Это ложь, — сказал Алвур, но его глаза заблестели от удовольствия, и Яннем прочитал в его взгляде неприкрытое восхищение. — Нашим друидам известно обо всех меллиронах, где бы они ни произрастали.

— Но не об этом, потому что его долгие годы защищала магическая стена. Этот меллирон в Бергмаре посадила Илиамэль. Как подарок для своего сына Брайса.

— Она украла семя! — воскликнула Элавиоль в порыве, как показалось Яннему, совершенно искреннего ужаса и негодования. — Это Проклятая украла семя меллирона и сбежала с ним!

— Ушла в изгнание, а не сбежала, насколько я помню, но в целом да. Это случилось всего двадцать пять лет назад. К тому же она посадила росток на каменистой почве, вдали от Светлого леса и вообще от любого леса, без доступа к солнечному свету. Так что он растет медленно и… я бы сказал, болеет.

— Ты видел его своими глазами? — прошептала Элавиоль, и Яннем ответил абсолютно искренне:

— Да. Видел.

Он действительно видел — иссохший, искореженный, перекрученный ствол, черный и гнилой, запачканный скверной темной магией, так же, как и серебряный меч, воткнутый у его корней. Да, это был меллирон, искореженный и полумертвый. А то, что от него осталось, Брайс уничтожил у Яннема на глазах, когда разрушал темный алтарь, воздвигнутый его матерью и созданный из смеси магии Леса и магии Тьмы. Но все это были нюансы, совершенно не имевшие значения. Говорят, что священное древо эльфов невозможно уничтожить полностью, даже Тьма неспособна на это — меллирон, раз пустив корни, способен возродиться даже из пепла. Яннем не знал, правда ли это, он много лет не вспоминал ту страшную ночь и уж тем более не спускался в подземелье под Бергмаром, где все это произошло. А не зная наверняка — не мог и лгать.

— Меллирон в Митриле, — проговорил Алвур. — Поразительно. Единственный меллирон вне иэллий растет в Эл-Северине. Это древний дар нашего народа Императору людей, как символ нерушимой связи, союза и мира.

— Но меллирон в Митриле таким символом быть не может, — возразила Элавиоль. — Он вырос из украденного семени, посаженного Проклятой! Это… это такое страшное святотатство, что у меня язык не повернется доложить об этом Светлой Владычице!

Элавиоль вдруг побледнела, видимо, осознав, что, повернется язык или нет, а донести все же придется. Потому что это не те сведения, которые можно просто утаить. В ее глазах, прежде почти добрых, сверкнула лютая злоба — похоже, досточтимая элори уже всерьез жалела, что не позволила друиду пустить ростки сельфрилла в теле человека, от которого неожиданно возникло столько ненужных хлопот.

— Кто бы его ни посадил, он там. А вы, эльфы — его слуги. И знаете что, элори? Лорд Глендори — представитель старой традиции, один из самых рьяных адептов догмы «нечистой крови». Почему, собственно, я и женил Брайса на его дочери — на-деялся, что хоть тогда он уймется. Но этот ублюдок уже пошел вразнос. И судя по тому, как далеко он зашел, его ничего не остановит. Едва Совет Лордов прогнется под него, едва Глендори почувствует настоящую власть, как начнет ломать все, что я строил эти пять лет. Он изгонит, а может, даже начнет преследовать все нечеловеческие расы. И когда он узнает про меллирон под Бергмаром — а он узнает, если получит регентскую власть, — то первым делом его уничтожит.

— Уничтожит! — ужаснулась Элавиоль. — Да как он осмелится…

— Запросто, — спокойно сказал Алвур. — Запросто, матушка. Мы же едва не казнили короля людей. Так и люди легко убьют наше священное древо. И нечему тут удивляться. Вы как первый день на свете живете.

Элавиоль беспомощно обернулась на сына. А Яннем мысленно отметил про себя использованное Алвуром слово — он сказал, что люди не задумываясь УБЬЮТ древо эльфов. Убьют, а не срубят или уничтожат. Они и вправду считают эти деревья живыми разумными существами.

И после того, что Яннем видел у проклятого темного алтаря, разве он мог с этим поспорить?

— Дайте мне солдат, — настойчиво повторил он. — Помогите вернуть мой трон и защитить ваш меллирон. А после этого станьте союзниками Митрила.

— Вы вырастили украденное семя, ваши люди грозят уничтожить его, и вы еще смеете просить…

— Я не прошу, благородная элори. Я ставлю вас перед фактом. Если вы откажетесь, если даже передумаете меня изгонять и решите убить, чтобы никто ни о чем не узнал, то сами-то вы будете знать и помнить о том, что сделали. О том, как бросили погибать порождение Матери Альвийин. Помогите мне и положите начало новой эпохе в отношениях наших народов, укрепите положение вашего Дома и сохраните лицо. Откажите мне — и, вполне возможно, ваши сородичи, узнав об этом, однажды проклянут вас саму.

Элавиоль медленно покачала головой. Ее руки поднялись и обхватили локти, словно ей стало холодно. Алвур молчал.

— Вы низкий человек, — проговорила она. — Впрочем, чего ждать от того, кто чуть не убил из зависти и страха собственного брата.

— Но тем не менее вы мне поможете, — улыбнулся Яннем, и Элавиоль из дома Алварин ответила:

— Да. Тем не менее я вам помогу. Но да хранят вас все Светлые боги, если вы нам солгали.

Глава 9

В первый год царствования короля Яннема, вскоре после его возвращения из Эл-Северина и незадолго до принятия первого из законов, касавшихся догмы нечистой крови, королевский двор отправился на охоту. Подозрительность Яннема тогда еще не достигла таких драматичных масштабов, как несколько лет спустя; он перестал опасаться своего младшего брата, а все остальные враги на фоне только что одержанной победы над Императором людей казались мелкими сошками. Это было хорошее время, лучшее время царствования Яннема. Брайс вспоминал его с грустью, так же, как то время, когда они были детьми.

Яннем не особо любил охоту, но строгий этикет, введенный им при дворе, вызывал в придворных глухой ропот, и следовало хоть изредка разбавлять это напряжение, развлекая придворных балами и охотами. Это был большой, помпезный выезд, в сопровождении полусотни егерей, общим числом в восемьсот человек. Для охоты выбрали склон Кармай — одно из любимых охотничьих угодий их отца, где водилось много дичи, но самой ценной добычей в этих местах считались горные орлы, вившие гнезда на скальных пиках над склоном. Скалы здесь были слишком крутыми, и хищные птицы предпочитали летать на собственную охоту ниже, в долину, так что здесь, в собственном логове, никогда не опускались ниже, чем на триста футов над землей. Что делало такой охотничий трофей особенно сложным и почетным.

Яннем и Брайс ехали верхом рука об руку, как и всегда в последнее время. Недоуменные разговоры за их спинами давно стихли — двор смирился с тем, что Брайс из изгнанника и преступника стал вторым лицом в Митриле, и принял это с немой покорностью, как принимал теперь все причуды своего нового короля. Яннем держал у седла арбалет — он предпочитал это оружие всем другим, и Брайс только теперь понял, что это было, возможно, неосознанным проявлением нежелания марать руки. Однако из арбалета его брат стрелял метко, на зависть лучшим стрелкам собственной гвардии. Это было то немногое, в чем король Яннем превосходил своего младшего брата.

Первый выстрел на охоте традиционно принадлежал королю, и когда в небе над склоном закружился орел, неподвижно раскинувший над Кармаем гигантские крылья, главный распорядитель охоты затрубил в рог, подавая сигнал остановиться. Огромная масса людей, растянувшаяся по всему узкому склону, суетливо задвигалась и остановилась. Распорядитель подъехал к королю, церемонно раскланявшись и объявив о породе птицы, предполагаемой высоте и точном направлении и силе ветра. Яннем слушал вполуха, глядя вверх одним глазом и прищурив другой. Его ладонь лежала на рукояти арбалета и неспешно поглаживала его, словно бедро любимой женщины.

— На что спорим, что попаду с первой попытки? — спросил он, не поворачивая головы.

Брайс, усмехнувшись, пожал плечами.

— Даже не знаю. Бочонок сагравийского?

— Ты так дешево ценишь первый выстрел короля?

— Нет, просто не хочу слишком уж тратиться, когда проиграю.

— Когда, а не если? — усмехнулся Яннем. — Ты, вижу, придворной лести научился наконец-то?

— Нет, просто слишком хорошо знаю, на что ты способен.

Брайс не кривил душой. Напротив, в тот день у него на сердце было как-то удивительно легко. Он со скрытым удовольствием смотрел, как его брат неторопливо поднимает арбалет, заправляет болт, ставит приклад на плечо и целится в парящего посреди высокого бледного неба орла, спокойно, без суеты и желания покрасоваться. Яннем целился долго, и Брайс в конце концов перевел взгляд на птицу, тоже щурясь и пытаясь оценить, верно ли егеря прикинули расстояние. Триста футов, но с учетом довольно сильного северо-западного ветра… стреляй он сам, вероятно, просто поберег бы болт. Почти наверняка его отнесет ветром от цели, даже если бы она была неподвижной.

— Что? — вдруг услышал он отрывистый голос Яннема.

Брайс посмотрел на брата. Тот опустил арбалет и смотрел на него, все еще прищурившись, но теперь это был прищур не охотника, а дознавателя. За несколько последних месяцев Брайс успел отвыкнуть от такого взгляда — ему казалось, после совместного похода в логово Тьмы они с братом снова полностью друг другу доверяют. Так что он лишь моргнул от удивления, не понимая, к чему относится этот внезапный вопрос. Яннем повторил:

— Что ты смотришь? Думаешь, промажу?

— Этого я не говорил.

— Но подумал.

— Я только подумал, что сам не стал бы стрелять на твоем месте. Но я стреляю хуже тебя и…

— Почему не стал бы? Слишком высоко? — В голосе Яннема зазвенело напряжение, и Брайс мысленно выругался. Они стояли немного поодаль от свиты, но все же на достаточном расстоянии, чтобы гулкое горное эхо доносило до придворных каждое слово.

Поэтому он попытался быть дипломатичным:

— Да, слишком высоко. Для меня, если бы я стрелял.

— А если бы не стрелял, а использовал магию?

«Твою мать, Ян, — подумал Брайс. — Только не начинай опять». Ему казалось, они это преодолели, разве нет? Впрочем, в тот миг Брайс впервые за прошедшие месяцы осознал, что, возможно, Яннему известно про Серену. Про женщину, которая пудрила мозги и согревала постель им обоим. И обоим разбила сердце. Брайс избавился от этой вероломной женщины, ни слова не сказав брату, но что, если Яннему известно об этом? И что, если их кажущееся доверие все эти месяцы было лишь иллюзией? Попыткой Яннема забыть о прошлом. Они оба продолжали бороться с тенями этого прошлого, пытались верить друг другу. И это у них отлично получалось. Ведь получалось же?

Брайс попытался отшутиться:

— Значит, бочонок сагравийского отдаешь без боя?

— Отвечай на вопрос.

Так, а вот это уже совсем дерьмово. Ледяной тон, стальной взгляд, горделивая королевская осанка. Твою мать, Ян. Брайс ненавидел, когда брат начинал корчить с ним королевскую особу, но хуже всего то, что, похоже, это теперь получалось у Яннема безотчетно и ненамеренно. Он не пытался таким образом унизить младшего брата или поставить на место. Это теперь было для него естественное поведение, закономерное. Яннем вел себя так потому, что ощущал себя вправе, только и всего.

— Если бы я использовал магию, то снял бы эту птичку по щелчку пальцев, — холодно ответил Брайс и, мгновение помолчав, елейно добавил: — Сир.

Какого демона?! Он лишился трех пальцев, поседел, покрылся шрамами от плохо заживших ран, но он по-прежнему самый сильный маг в Митриле. И не он завел об этом разговор.

Яннем опустил арбалет и сказал:

— Что ж, мой лорд, продемонстрируйте нам свою колдовскую мощь.

— Если ваше величество повелит…

— Мое величество повелит.

Брайс беззвучно вздохнул. Под пронизывающим взглядом брата-короля сложил пальцы обеих рук вместе горстью — неловко, потому что иначе теперь не получалось. Но дело было не в его пальцах, а в его мане. Которая потекла между правой и левой рукой, искалеченной и неискалеченной, сплетаясь в тонкий магический узел, истончающийся и вытягивающийся в бесплотную стрелу, острую, как игла.

Брайс закрыл глаза: ему не требовалось целиться, чтобы эту стрелу запустить. Высоко вверху — триста десять футов, как и доложили егеря — сильно и быстро билось небольшое, горячее, жестокое сердце орла. Брайс нашел это сердце, успел ощутить его слепую ярость и бессловесную гордость, успел проникнуться уважением к своей жертве — и выпустил стрелу.

Птица сложила крылья, камнем полетела вниз и рухнула, врезавшись в склон и оставив на нем маслянистый кровавый след.

Конь Яннема слегка гарцевал на месте, удерживаемый за уздцы королевской рукой. В другой руке Яннем все еще сжимал опущенный арбалет.

— Поднеси мне его, — без выражения сказал Яннем.

Брайс резко повернулся к нему.

— Ты же сам приказал…

— Первый выстрел на охоте принадлежит королю. Эта добыча моя. Пойди и поднеси мне ее.

У Брайса потемнело в глазах. Он изо всех сил старался не обернуться, хотя слишком хорошо представлял лица придворных и слишком хорошо понимал, о чем они станут шушукаться по углам в ближайшие несколько дней. Это унижение было тем сильнее и глубже, что казалось внезапным и ничем не спровоцированным. Брат поступал с ним так на глазах всего двора не потому, что хотел намеренно унизить, а просто потому, что считал такое обхождение допустимым.

Брайс спешился. Медленно подошел к мертвой птице, распластанной на камнях. Взял ее за крыло и поднял с земли. Орел оказался действительно крупный: даже когда Брайс поднял руку вверх, на уровень собственного роста, обвисшее крыло птицы почти касалось земли. Покрытая коричневыми перьями грудь была опалена, выжженные перья липли к черному ожогу, оставшемуся там, куда угодила магическая стрела. Брайс сжег этой птице сердце, и последнее, что он испытал к ней, было уважение.

Которого он сейчас совершенно не испытывал к тому, для кого принес эту жертву.

Брайс подошел к Яннему и бросил орла под копыта его коня. Яннем кивнул главному егерю, и тот махнул двум своим помощникам, которые торопливо подобрали птицу и отнесли в сторону. Брайс вскочил в седло. На брата он не смотрел.

— Ты обиделся, что ли? — негромко спросил Яннем, и Брайс, к своему изумлению, услышал в его голосе насмешку. — Полно, брат, я же оказал тебе честь. Первый выстрел на первой большой королевской охоте нового владыки Митрила. И такой славный трофей.

— Засунь себе его в зад, — огрызнулся Брайс и пустил коня вперед, обгоняя короля.

…«Вот тогда это и началось? — думал Брайс пять лет спустя, смешивая зелье для герцога Эгмонтера по рецепту из книги, строки которой сочились кровью. — Или, может, оно вообще и не заканчивалось? С чего я взял, что он хоть когда-то воспринимал меня как ровню? Я полуэльф. Я маг. Я, в конце концов, младше. По сути, мы с ним ладили только до тех пор, пока не умер отец. С тех пор все полетело к демонам. Да, иногда бывало лучше, иногда хуже, но он стал сюзереном, а я — вассалом. И я с этим смирился. Меня это устраивало. А если нет, какого хрена я ждал так долго?»

Какого хрена он так долго ждал этого дня? Нынешнего дня.

Дня, когда он наконец-то освободится.

Брайс закупорил склянку, плотно вбив пробку ладонью в стеклянное горлышко, встряхнул несколько раз и отставил в сторону. Он был доволен собой, проведенной работой и результатами испытаний. Это зелье было призвано лишать языка — пара капель в пищу или питье, и жертва навсегда онемеет. Не слишком сильное заклинание с довольно ограниченной областью применения, но Брайс совершил его легко, даже небрежно, не затратив на это совершенно никаких ментальных усилий. Несколько полок в тяжелом чугунном шкафу, стоящем в углу его кельи — пожалуй, за прошедшие недели он начал к ней привыкать, — были уставлены такими же склянками. В некоторых из них хранились почти безобидные зелья и заклинания, в некоторых — убийственно опасные. Брайса забавляло то, что даже Эгмонтер не знал точно, где именно — какие. Брайс перед ним, разумеется, отчитывался, но часто лгал, а Эгмонтер не мог проверить, потому что обычно не присутствовал ни при составлении зелий и заклятий, ни при их испытаниях. Брайс прекрасно справлялся с этим сам. Эгмонтер предоставлял ему все необходимое — книги, манускрипты, ингредиенты для опытов и саму лабораторию, никогда не знавшую солнечного света. Но самое главное, самое ценное заключалось не в ингредиентах и не в книгах, и они оба это знали. Главное сидело у Брайса внутри, за приоткрытой дверью — чуть шире приоткрытой, чем прежде, — скалило зубы, облизывалось, утробно рычало и благодарно поскуливало, когда Брайс бросал ему очередную кость. Точнее, ЕЙ — невидимой и неощутимой твари женского пола, сидевшей внутри Брайса под замком. Сгустку Тьмы, ледяному и горячему одновременно, запертому и в то же время ощутимому. Эта тварь сидела в одной клетке с амбициями Брайса, с его застарелыми обидами, воспоминаниями о первой королевской охоте Яннема и многими другими подобными, которые были потом. Брайс все еще держал дверь прикрытой, но замок с нее уже снял.

Возможно — только возможно, — сегодня он приоткроет дверь еще чуть шире.

Брайс вытер руки тряпкой (заскорузлой и покрытой пятнами, давно пора сказать слугам, чтоб заменили) и бросил ее на стол. В дверь постучали — Брайс продолжал настаивать на уважительном отношении и, хоть и не без некоторых усилий, этого добился. В проем просунулась голова Измиера с неизменно угрюмо-свирепым выражением на скуластом лице.

— Господин посылает за вами, — пробасил джериец.

Брайс спокойно кивнул, ничем не выдав волны нервного возбуждения, поднявшейся в нем при этом коротком сообщении.

— Сейчас выйду. Обожди снаружи, — сухо велел он, а когда дверь закрылась, уперся двумя руками в стол, переводя дыхание.

Они собирались провести сегодня ритуал, к которому готовились долго. Это был ритуал омоложения, возвращающий силу в увядшее тело. Скорее всего, у них ничего не выйдет — ни одному магу в истории еще не удавалось успешно применить заклинания, оборачивающие время вспять, в том числе и в отдельно взятом теле. Но Эгмонтер отыскал несколько не связанных друг с другом заклинаний, которые в порядке эксперимента решил применить одновременно, создав принципиально новый ритуал. Это был довольно опасный эксперимент, потому что некоторые части нового заклинания содержали элементы, несовместимые друг с другом, и кончиться все это могло скверно.

И все же Брайса так и потряхивало от предвкушения. Во-первых, он полагал, что шансы у них все-таки есть, и неплохие. Он не просто тщательно изучил, но и прочувствовал заклинание, добавив в него кое-что по собственной инициативе, о чем своему «учителю», разумеется, не сообщил. А во-вторых, сегодня он впервые за прошедшие недели выйдет наконец на свежий воздух. Воздух, солнце. Проклятье, он многое узнал за эти дни и явно окреп, во всяком случае, ментально: его аура усилилась, он ощущал бурлящую в нем, до краев переполняющую ману. И в то же время — воздух, солнце… Если нужно похоронить себя в подземной лаборатории среди кровоточащих книг и кошачьего дерьма, чтобы стать снова сильным магом, Брайс не был уверен, что готов платить такую цену. Впрочем, до сих пор у него не было особого выбора — а сегодня выбор наконец опять появится. Брайс не собирался открыто нападать на Эгмонтера, во всяком случае, до проведения ритуала — им понадобится осуществить его вместе, в связке. Ни у одного из них поодиночке не достанет силы на такое мощное и в чем-то даже дерзкое колдовство. Но когда они закончат, что ж… Брайс полагал, что готов попробовать. Он не на пике своей формы и вряд ли полностью восстановил силы, утраченные пять лет назад. Но утратил он иные силы — силы магии Света. То, что бурлило, клокотало и шептало в нем теперь, имело несколько… иное происхождение.

Однако снова давало ему ощущение власти и могущества. И он по-прежнему держал все под контролем. Да, он все держал под контролем.

Гигант-джериец — как полагал Брайс, самый верный из прислужников Эгмонтера и единственный, кому он действительно доверял, раз приставил приглядывать за своим опасным учеником, — вывел Брайса винтовой лестницей наружу. Оказавшись наверху, Брайс удивленно вздохнул: оказывается, лаборатория находилась не в лесу, как он прежде считал, а в городском доме. Вход в подвал находился в задней части людской, где жили слуги. За коротким коридором обнаружилась дверь в палисадник, обнесенный высокой стеной. Эгмонтер устроил лабораторию прямо в городе, очевидно, не опасаясь, что кто-либо из местных магов может почуять неладное. Опрометчиво, самоуверенно. И свидетельствует о его полном равнодушии к возможным последствиям — узнай кто о том, чем Эгмонтер тут занимается, и герцог попросту убьет непрошеного свидетеля, только и всего.

— Это Парвус? — спросил Брайс, и Измиер глухо ответил:

— Нет. Следуйте за мной.

У коновязи их ждали лошади. Брайс без лишних расспросов вскочил в седло рядом с Измиером, гадая, с чего это Эгмонтер так ему доверился. Впрочем, герцог прекрасно знал, что бежать Брайс не станет — ни сейчас, ни в этот день, ни перед ритуалом, о котором он думал день и ночь уже много дней. Чертов маг успел хорошо изучить Брайса за то недолгое время, что они «работали» вместе. А может, Брайс приоткрыл ему больше, чем полагал, во время краткого соприкасания их аур в замке Корстли. Так или иначе, Эгмонтер прав: у Брайса имелось множество причин не избавляться от покровительства герцога прямо сейчас. А в качестве предосторожности присутствовал верный герцогу Измиер, вооруженный до зубов, тогда как при Брайсе были только его руки и его магия.

Не так уж мало, на самом деле.

Они выехали за городские ворота — насколько мог судить Брайс, это был обычный небольшой городок, где-то на юге Империи, судя по сухому, иссушенному летним зноем воздуху. Поля за городом стояли голые, усеянные стогами свежескошенного сена. Брайс глубоко вдохнул воздух, наполненный пьянящим запахом лета, подставил лицо солнечным лучам и легкому ветру, пытаясь ощутить радость от всего этого, какую непременно должен ощущать человек, месяц просидевший безвылазно в темном подвале. Но все, что он испытывал — нетерпеливое предвкушение, отдававшееся знакомым зудом в ладонях. Такое же предвкушение его охватывало перед боями у Мортага, Смиграта и Конрада. Сегодня что-то произойдет. Не бой, но нечто не менее великое и значительное, к чему он будет иметь самое непосредственное отношение.

«Как там Яннем, интересно», — подумал Брайс; мысль пришла и ушла, легкая, как древесный пух, пролетающий мимо лица. Отчего-то он был уверен, что его брат сумеет о себе позаботиться, по крайней мере какое-то время. Ну а скоро, совсем скоро, Брайс к нему присоединится и на этот раз вновь сможет приносить их королевству настоящую пользу, как уже делал когда-то. Их королевству, их общему королевству…

Он слегка улыбнулся этой довольно непривычной мысли и тронул бока коня, нагоняя немного отъехавшего вперед Измиера.

Джериец не отвечал на вопросы, так что Брайс вскоре перестал их задавать, и путешествовали они молча до самой темноты, пока не въехали в лес. Брайс уже решил, что придется становиться на ночлег прямо посреди этого леса, что, впрочем, нимало его не смущало — он мог развести огонь и отогнать ночное зверье одним щелчком пальцев. Да и присутствие Измиера, как ни странно, не стесняло его, а даже придавало уверенности. Брайс вновь поймал себя на странном ощущении, будто они с герцогом Эгмонтером заодно — пусть временно, пусть этот «союз» построен на лжи и взаимном использовании друг друга, но почему бы и нет? Все люди используют друг друга, так или иначе. То же самое делали и они с Яннемом, и чем, в сущности, его брат лучше этого скользкого чернокнижника? Только тем, что считает себя в своем праве? Так и Эгмонтер в своем праве — праве силы, знания и отчаянной смелости, которая необходима простому смертному для опасных игр с Тьмой. Брайс хорошо это понимал и не мог отрицать, что за прошедшие недели начал испытывать к пройдохе из Парвуса нечто вроде смутной дружеской симпатии. Он хорошо понимал и действия, и мотивы Эгмонтера — они были ему, пожалуй, близки.

Дорога все сильнее углублялась в лес, петляя между рослыми раскидистыми дубами. Не было видно ни черта, и Брайс зажег над ладонью магический светильник, но Измиер рыкнул на него, и Брайс, пожав плечами, загасил пламя. В самом деле, он и сам чувствовал, что этому лесу больше приличествует мрак. Здесь не было привычной для леса какофонии ночных звуков, волчий вой, уханье сов, шелест змей и стрекот сверчков не сливались в единый тревожно-глухой гул. Хотя отдельные звуки все же доносились: треск сухих веток под копытами коней, стук падающего камня, задетого лошадью на тропе, нервное похрустывание суставов Измиера, который время от времени круто поводил плечами вперед-назад, словно его что-то тревожило… Вот и все звуки, а больше — ничего.

— Чего ты боишься? — с любопытством спросил Брайс, и джериец кинул на него свирепый взгляд, вполне читаемый даже в почти кромешном мраке.

— Уж точно не тебя, — прорычал он, и Брайс беззлобно рассмеялся.

— И, может быть, очень зря, — ответил он. — Долго еще ехать? Может, встанем на привал?

На эти вопросы Измиер не ответил, как и на все предыдущие.

Наконец мрак впереди стал чуть менее непроглядным: деревья расступились, открывая поляну, истыканную чем-то, похожим на пни от обрубленных стволов. Именно пнями это и было, как понял Брайс, когда все-таки зажег между пальцами магический свет, игнорируя недовольство своего неболтливого спутника. Слабая зеленая искра осветила поляну, на которой совершенно не росло травы — пласт земли казался лысым, словно его оросили зельем или ядом, убивающим все живое. В том числе и пни, оставшиеся от деревьев. Но разве в таком случае они не должны были сгнить до основания?

Брайс подъехал к одному из пней и посветил на него. Лоснящаяся от застарелой плесени кора походила на склизкую кожу, сердцевина пня — на черную гноящуюся рану.

— Это иэллия, — услышал Брайс за своей спиной. — То есть, конечно, бывшая иэллия. Священная роща твоих собратьев-эльфов. Люди вырубили ее и сожгли несколько веков назад, во время Великой войны. С тех пор тут не растет трава, хотя почему, толком никто не знает. За столько лет роща должна была восстановиться.

— Любопытно, — сказал Брайс, разворачивая коня к герцогу Эгмонтеру, стоящему посреди поляны, между пнями, с факелом в поднятой руке. — Ты наверняка знаешь, почему.

— Ну, у меня есть определенные гипотезы. Отчасти мы с тобой здесь для того, чтобы их проверить. Тут явно поработала Тьма, хотя я не нашел свидетельств того, что во время той войны люди прибегали к ней в этой местности.

— Возможно, это были не люди. Тут ведь тогда и орки шастали, и тролли, и кто только не валандался, — небрежно сказал Брайс. — Но, как я понимаю, нам это только на руку.

— Да, — улыбнулся герцог. — Верно. Измиер, ты можешь нас оставить. Дальше мы сами.

Брайс спешился. Измиер молча подхватил его коня под уздцы и направился прочь от поляны. Брайс не стал провожать его взглядом и пошел вперед, к герцогу, терпеливо ожидающему у импровизированного алтаря.

Это оказался, правда, не совсем алтарь — скорее, нечто, напоминающее пентаграмму вызова. Однако и пентаграммой, в привычном понимании слова, это тоже не было: вместо пятиконечной звезды на земле оказались начерчены четыре концентрических круга, замкнутые один в другом. Вдоль каждой окружности Эгмонтер рассыпал порошки, разлил зелья, разложил артефакты, над которыми Брайс работал самолично. Он отступил на шаг, окидывая картину широким взглядом — и понял, что пентаграмма тут все же есть. Самый большой, внешний круг был заключен между пятью покосившимися пнями священных эльфийских деревьев. Место было выбрано так искусно, что окружность касалась вспученных над землей корней у всех пяти пней, при этом оставаясь идеальной с точки зрения геометрической формы. Тонкая работа.

Эгмонтер вошел в круги — пока что они еще не действовали, хотя все и было готово к зарядке, — и поставил в центре внутреннего круга большую круглую чашу. Туда они сцедят зелье омоложения, если все пойдет, как планировалось. Да, именно сцедят, и Брайс оглянулся в поисках того, из кого они будут сцеживать. Эгмонтер говорил, что достаточно будет крупной собаки или новорожденного теленка. И что-то действительно лежало в стороне у пней. Правда, слишком большое для собаки и слишком маленькое для теленка.

— Возьми жертву и положи сюда, — сказал Эгмонтер, указывая на тень.

Брайс шагнул туда, протянул руку с колеблющимся между пальцами зеленым огоньком. Наклонился ниже, не вполне веря своим глазам. Смотрел долго.

Потом выпрямился. И сказал:

— Я не стану этого делать.

— Глупости какие, — вздохнул Эгмонтер, словно совершенно не удивленный таким заявлением. — Разумеется, станешь.

— Речь шла о собаке или теленке. О животном.

— А это и есть животное. Сам посмотри.

Брайс хотел ответить резко, но потом повернулся опять к телу, распростертому на земле. Это была молодая девушка, почти ребенок. Совершенно голая, с маленькими, сжавшимися от ночного холода грудями. Она не жалась в комок, а лежала прямо и неподвижно, как бревно, и Брайс решил бы, что она мертва, если бы не знал, что кровь жертвы для ритуала должна быть теплой. Волосы девушки были коротко острижены, словно у тифозной больной или осужденной на костер. Брайс взял ее за плечо и осторожно потянул. Она повернулась к нему неожиданно легко, издав короткий сиплый звук: не то хрип, не то стон, полный не страха и даже не боли, а звериного, бездумного ужаса — так воет животное, если бросить его живьем в огонь. Брайс, держа ее одной рукой за костлявое плечо, поднял выше руку, поднося свет ей к самому лицу. Он уже все понял, но хотел убедиться.

У девушки не было глаз. И языка. Когда она открывала рот, из него вылетали звуки, в которых не было ничего человеческого.

— Зачем… глаза? — выговорил Брайс ничего не выражающим голосом, и Эгмонтер охотно пояснил:

— Деревенщины верят, что глаза — зеркало души. Если у них отнять глаза, то они думают, что у них отобрали душу, и перестают считать себя людьми. Так что она действительно животное, потому что сама себя им считает. Перестань уже распускать сопли и тащи ее сюда.

Девушка могла их слышать — Брайс видел это по ее напряженному, белому как смерть лицу; она вслушивалась судорожно, явно не понимая, словно их речь звучала для нее не по-человечески. Ее пытали, и, вероятно, она обезумела задолго до того, как все закончилось. И в самом деле — больше не человек. Не считает себя им и, воистину, им не является. Но почему все-таки девушка, а не теленок? Какой в этом смысл? Брайс тщательно изучил заклинание, оно не требовало именно человеческой жертвы.

— Объясни, — коротко сказал он, не двигаясь с места.

Эгмонтер прекрасно его понял; они понимали друг друга с полуслова.

Герцог вздохнул, явно раздосадованный проволочкой.

— Ты знаешь сам. Это вопрос не человеческого или животного, а Света и Тьмы. Тьма и Свет обретают наивысшую силу, только встречаясь друг с другом. Тьма во Тьме и Свет в Свете немногого стоят. Поэтому для действительно мощного темного ритуала всегда нужны ингредиенты, содержащие толику Света. Как, например, то, что было раньше человеческой девственницей и эльфийской иэллией.

— И то, что прежде было светлым магом, в одиночку сражавшимся с Тьмой, — сказал Брайс.

Эгмонтер широко улыбнулся.

— Это твои слова, а не мои. Но, заметь, я предпочитаю использовать твою смешанную силу как катализатор для заклинания, а не твою нечистую кровь в качестве жертвенного дара Тьме. И если ты подумаешь как следует, то поймешь, что в этом есть резон.

— Для ритуала в теле жертвы не должно остаться ни одной целой кости.

— Да, точно. Кроме черепа и позвоночника. Я начну, пожалуй. Но закончить тебе придется самостоятельно, потому что…

Брайс поднял руку. Спокойно. Эгмонтер ожидал нападения, разумеется. Он ждал этого с первой минуты, как они заключили сделку. Но сейчас это не имело никакого значения. Брайс приоткрыл пошире дверь, мысленно поглаживая свою внутреннюю Тьму, тут же рванувшуюся к нему. Ты голодна, милая, пришла пора тебя покормить…

Брайс набросил на Эгмонтера заклинание немоты — легко, словно стряхнул паутинку с куста.

Эгмонтер был магом больших амбиций и знаний, но малого дарования. Поэтому для плетения чар ему все еще требовались слова.

Брайс повернулся к девушке и взял ее на руки. Она выгнулась, словно сведенная судорогой, забилась и закричала без слов, сипя распахнутым безъязыким ртом. Ее стриженая голова моталась из стороны в сторону, билась Брайсу в плечо, пустые выжженные глазницы слепо таращились в ночной мрак.

— Тише, милая, — сказал Брайс. — Все хорошо, теперь все будет хорошо. Больше тебя никто не тронет.

Она продолжала биться, как пойманная рыба, и ему пришлось стиснуть ее голые ребра и бедра крепче, до синяков. Эгмонтер пытался бросать в него арканы, но Брайс легко возвел вокруг себя защиту и мог вовсе не обращать на него внимания. Он отошел от алтаря с концентрическими кругами, подальше, к самому краю поляны, где сохранилось немного сухой травы. Снял с плеч плащ и подстелил на землю, а потом положил на него несчастное существо, для которого уже почти ничего нельзя было сделать. Почти ничего.

— Тише, бедная. Отдохни. Поспи. Все будет хорошо. Я обещаю.

Он шептал, и Тьма шептала у него внутри — те же самые слова, так же нежно, так же лживо. Брайс сплел сонные чары, и девушка наконец затихла, обмякла, перестав метаться по земле. Брайс поднял ее иссохшую руку с содранными ногтями, тронул губами искусанную ладонь.

— Все хорошо. Спи.

Она уснула. Брайс сидел, держа ее руку у своего лица, глядя в ее пустые глазницы и приоткрывшийся во сне рот. Погладил по жестким коротким волосам, пытаясь хоть как-то их пригладить. Он не знал, ни кто она, ни откуда, не мог вернуть ее родным или предать земле на ее родине. Но что-то сделать он все же мог.

Спи, милая. Просто спи.

Сердце в груди, еще минуту назад бившееся, как испуганная птица, замедлило бег. Оно билось все реже, реже. Потом перестало.

Брайс опустил руку девушки на ее грудь и накинул ей на лицо край своего плаща.

Потом повернулся к Эгмонтеру и снял с него чары немоты.

— Ты мне солгал, Эгмонтер.

— Конечно, — прохрипел тот, выплевывая слова из сжавшейся глотки. — А ты думал что? И впрямь будем трудиться на благо темного дела вместе? Ты, жалкая беспородная тварь, дикий щенок из ваших засранных гор, правда рассчитывал стать мне ровней?

Что-то было не так. Брайс нахмурился. Он не сомневался в своих силах, магия герцога уже не могла подавить его собственную, так что же… о чем он…

Эгмонтер шагнул назад. Потом еще и еще, Брайс попытался шагнуть за ним — и не смог сдвинуться с места. Он резко мотнул головой, пытаясь понять, что происходит, что держит его на месте — не магия Эгмонтера, это точно, так что же…

Пентаграмма. Пять пней, стоящих в виде пятиконечной звезды. Но не те пни, между которыми были нарисованы магические круги — для отвода глаз, понял Брайс в нарастающем страхе, это было сделано лишь для отвода глаз. Как и заклинания и зелья, которые он создавал последние недели. И так увлекся этим, а главное, тем, что это восстанавливало его силы, что не задумался, а возможно ли это, осуществимо ли… несочетаемые ингредиенты, надерганные из разных книг заклинания… и ритуал, который не мог провести до сих пор ни один известный маг, ни светлый, ни темный.

А ты решил, что сумеешь? Никому до сих пор не удавалось, а ты один сможешь. Ты же величайший маг в Митриле и один из величайших на материке, да? Наглый, самоуверенный мальчишка. Попавшийся в ловушку собственного тщеславия точно так же, как недавно это произошло с твоим братом. О котором ты уже почти забыл.

Брайс почувствовал, как его неудержимо клонит к земле. Он попытался сопротивляться — и не смог, словно на спину ему рухнул вековой дуб. Ноги подкосились, Брайс осел на колени, зарываясь пальцами в землю. И тогда увидел круги — не нарисованные, а вырезанные в земле. Неудивительно, что Измиер не позволял Брайсу зажечь свет — чтобы он раньше времени не заметил их. До того, как окажется ими пойман.

Эгмонтер забегал вокруг, вскидывая руки и гортанно тараторя заклинания. Брайс едва мог разглядеть его мятущуюся в темноте фигуру, попытался дотянуться до нее — и чуть не упал, когда брошенный им в герцога магический аркан вернулся назад, рикошетом едва не убив его самого. Как в той камере для магов в темницах Бергмара, куда засадил его когда-то Яннем. Чем сильнее маг, тем трудней ему там приходится. Место, выворачивающее тебя наизнанку и обращающее твою собственную силу против тебя.

— Что… — прохрипел Брайс, но договорить не сумел. А Эгмонтер был слишком занят — он носился вокруг пентаграммы, колдуя яростно и даже вдохновенно. Брайс не знал ни одного заклинания из тех, что он использовал, но чувствовал, что все они, каждое из них, обращено против него.

Что-то шевельнулось под ним, внизу, точно гигантский крот прорывал себе ход. Потом вдруг земля провалилась вниз, втягивая в себя колени и запястья Брайса. Он попытался высвободить руку, но земля продолжала осыпаться, рыхлая, жирная, она засасывала, как зыбучие пески. Скоро он погрузился в нее по плечи.

И только тогда увидел Эгмонтера прямо напротив себя, за чертой вырезанного в земле круга.

— Мне нужно было, чтобы ты ее убил, — сказал герцог. — Но я конечно же знал, что ты не захочешь. Тьма и Свет, Брайс Митрильский, они так славно усиливают друг друга, особенно когда сочетаются в одном человеке. Ты избавил бедняжку от страданий, и правильно сделал — она и так достаточно намучилась. Но знаешь, что самое важное? Убивая ее, ты верил, что совершаешь доброе дело. Тьма и Свет, Брайс, Тьма и Свет. Ты знаешь, где именно проходит между ними черта? Я — нет. Но с твоей помощью намерен узнать.

Земля уже забивалась в рот и ноздри, душила, Брайс чувствовал ее вкус на языке и безуспешно пытался выкашлять мокрые комья, попавшие в легкие. Бесполезно. Она поглощала его. Впитывала, как губка впитывает воду. Брайс из последних сил попытался вырваться, чего бы это ему ни стоило. Он бросился к клетке, где годами сидела взаперти его внутренняя Тьма, распахнул дверь настежь и закричал: «Выходи! Выходи! Проклятая тварь, где ты, когда ты мне так нужна?!»

И вдруг он ее увидел. Уже не в клетке. И не в нем самом.

Она была НАД ним. Сверху. Дрожала и скалилась, глядя в его запрокинутое, побелевшее от напряжения и ужаса лицо, почти утонувшее в жидкой земле, засасывавшей его и хоронившей заживо.

Эгмонтер подошел, присел на корточки и собрал двумя ладонями горсть земли, как ребенок, играющий в родительском дворе. И словно не замечая черной твари, расправившей крылья прямо у него за спиной.

— Ты заслуживаешь знать, так что я скажу. Это, конечно, никакое не заклятье омоложения. Это Темный источник, новый Темный источник, который я разожгу из твоей ауры и который будет гореть на твоей плоти. Как ты знаешь, костру Темного пламени нужны человеческие или эльфийские кости, чтобы гореть. Твои отлично подойдут. Но ты не умрешь. Ты будешь гореть здесь, очень долго, но не умрешь, в этом я тебе клянусь. Долгие, долгие годы. Ты станешь подпитывать собой Тьму, а она станет кормить тебя, как прежде ты кормил ее. В этом и есть суть союза некроманта с Тьмой, Брайс. Ты должен был давно это понять.

Сказав это, герцог Эгмонтер улыбнулся, поднес к лицу Брайса две полные горсти жирной черной земли, пропитанные смертью и Тьмой, и залепил ими его глаза.

Глава 10

Двадцать лучников. Тридцать пять пехотинцев. Пять боевых магов. И один элор-офицер, командующий ими всеми.

Вот какую мощную и грозную армию милостиво предоставила элори Элавиоль в распоряжение своего нового союзника.

Яннем стоял на небольшой возвышенности над местностью, на которой выстроились эльфийские войска, и кусал губы. Нет, выглядели они неплохо, явно отборные воины, как на подбор (хотя Брайс разбирался в этом лучше и сказал бы наверняка). Маги — разумеется, не друиды — держались в стороне и, судя по тому, что эльфийский офицер избегал рявкать на них, выравнивая строй, не подчинялись ему напрямую, а составляли отдельную боевую когорту. Боевая когорта на пять магов. Смех, да и только.

«Помнится, пару величайших побед в истории Митрила одержал один-единственный маг», — напомнил себе Яннем и вздохнул. Очень вряд ли Элавиоль отдала ему лучших людей из своего Дома — скорее, просто бросила кость, чтобы формально выполнить требования Яннема и свой долг по защите меллирона. Теперь, держа ответ об этом инциденте перед Светлой Владычицей, она совершенно искренне скажет, что вняла просьбам человеческого короля и отправила с ним войско, чтобы отвоевать его трон и спасти священное дерево в Эрдамаре. Ну а получится у него это в конечном итоге или нет — уже не забота элори Элавиоль, верно?

Проклятая эльфийская сука. Вывернулась все-таки. Яннем ею почти восхищался.

— Ваше величество не слишком довольны? — поинтересовался Алвур у него за плечом.

Яннем повернулся к нему, смерил хмурым взглядом.

— Что ж, давайте рассудим здраво, — сказал он. — До Митрила отсюда порядка пятисот лиг пути. Сам Митрил огорожен защитными фортификациями, которые возводили мои предки и всего несколько лет назад надежно укрепил мой брат. От границы до Эрдамара — еще пятьдесят лиг, нашпигованных войсками предателей, перешедших на сторону лорда Глендори. И наконец, в самом Эрдамаре — десять тысяч воинов, если не больше. А у меня пятьдесят человек…

— Эльфов.

— Это так принципиально? Или вы намекаете, что один эльф стоит тысячи человеческих воинов?

— Ну не тысячи, — улыбнулся Алвур. — Десятка. Хотя те, которых мы предоставили в ваше распоряжение, стоят, пожалуй, и двадцати.

— Очень любезно с вашей стороны отдать мне своих лучших воинов.

— Разве я сказал про лучших? Я сказал, что они стоят двадцати людей. Лучшие из эльфов стоят сотни.

— Высокомерный ублюдок, — сказал Яннем, не сдержав улыбки, и Алвур ухмыльнулся в ответ:

— Вот потому мы с вами и спелись, ваше величество: одного поля ягоды.

Алвур нравился Яннему. С ним можно было иметь дело. Стоило ли ему верить — другой вопрос. Но по большому счету за прошедшие пару недель Яннем весьма далеко продвинулся в диалоге Митрила со Светлым лесом, и в этом была немалая заслуга его нового остроухого друга.

— Вы отправитесь сразу в Митрил? — спросил Алвур.

Яннем покачал головой.

— Нет. Сначала придется найти Брайса. Без него ничего не имеет смысла.

— Вы так преданы друг другу?

— И это тоже, — суховато ответил Яннем. — Но если говорить откровенно, то я уверен, что совершенно точно не смогу выиграть эту войну без него. Он побеждал и в более безнадежных ситуациях. И хотя я верю в военный гений вашего элора-офицера, как там его…

— Вириэль. И вам не стоит высказывать сомнения в его способностях, сир, особенно в его присутствии либо при его подчиненных.

— Сам понимаю, — поморщился Яннем. — И все же нельзя отбить трон у толпы мятежников с помощью пятидесяти солдат и одного офицера. Без Брайса — точно нельзя.

— Вы так глубоко в этом убеждены, сир, что одно это делает вас правым.

Яннем обдумал эти слова. Алвур имеет в виду, что он слишком убедил себя, будто без Брайса ни на что не способен? Что ж, может, и так. Хотя ведь сумел же в одиночку разобраться с эльфами, так что остался в живых и даже в определенной прибыли.

— Что ж, — сказал Алвур, все еще глядя на выстроившееся у их ног маленькое войско. — Похоже, нам пора прощаться. Мне хотелось бы сделать вам подарок, в качестве извинения за то, как мы с вами обошлись.

— А это разве не он? — Яннем с усмешкой кивнул на эльфов, и Алвур серьезно покачал головой.

— Это долг, который моя мать отдает священному меллирону и богине Авийин. К вам не имеющий совершенно никакого отношения. Хотя матушка тоже преподнесла вам дар — вашу жизнь. Мой подарок будет куда скромнее, но, полагаю, вы его оцените. — Он помолчал немного и негромко закончил: — Я знаю, где сейчас ваш брат.

Яннем прищурился. Да, они союзники; да, без Алвура он наверняка все еще гнил бы в заросшей мхом яме, медленно сходя с ума от безысходности и истощения. Но повод ли это, чтобы ему доверять? Они совершенно друг друга не знали. А главное — Яннем все еще имел весьма смутные догадки о его мотивах.

— Пока мать собирала для вас войско, я отправил кое-кого на разведку по Империи. Расспросы ничего не дали, но один из моих людей принес любопытную весть. В четырехстах лигах к югу отсюда есть городок под названием Хелсторм, ничем не примечательный. Кроме того, что неподалеку от него находятся останки эльфийской иэллии, сожженной и уничтоженной во время Великой войны. Там уже много веков не наблюдалось никакой магической активности, роща мертва. Однако один старый маг, живущий в лесу неподалеку, в последнее время стал ощущать нарастание силы, идущей именно со стороны иэллии. Он решил наведаться в иэллию и выяснить, что там происходит, о чем сообщил своему ученику. Больше его никто с тех пор не видел. Ученик решил отправиться на поиски учителя, но не смог приблизиться к мертвой иэллии даже на лигу — у него пошла кровь носом и ртом, и он, проявив редкостное благоразумие, повернул назад. И испугался до усрачки, так что когда мой человек стал расспрашивать о необычных проявлениях магии, сам прибежал и обо всем ему рассказал. Он полагает, что его учитель мертв, а то, что он испытал — проявление темной магии.

— В иэллии? — уточнил Яннем.

— В мертвой иэллии. Уничтоженной когда-то именно с помощью темной силы.

Яннем помолчал. Он думал об изуродованном скверной меллироне, который извивался, как живое существо, пока Брайс рубил его у основания покореженным и столь же изувеченным Серебряным Листом. О том, как потом они вдвоем шли во мраке, словно продираясь сквозь лес, состоящий из когтей, зубов и жадных ртов, высасывающих людские души. Вспомнил вкус собственной крови у себя во рту и как не мог понять, откуда эта кровь течет — то ли из носа, заливаясь ему в глотку, то ли из самого нутра.

Да, Яннем хорошо понимал, о чем говорит Алвур.

— Почему вы решили, что мой брат может иметь к этому отношение?

— Потому что, судя по его прежним поступкам, он очень сильный маг. Один из сильнейших, рожденных в этом поколении. А его мать была проклята и изгнана за то, что слишком интересовалась магией Тьмы. Она не раскаялась, когда ее наказали, и, думаю, не могла не поделиться с сыном хотя бы частью своих знаний. Особенно когда поняла, до чего он силен. Она была достаточно беспринципной сукой, чтобы использовать собственного ребенка ради воплощения своих темных целей.

Вот же проклятье, Яннем никогда не смотрел на это так. Брайс всегда утверждал, что темный источник и обрывки знаний, которые передала ему мать, были даром — опасным, но и удивительным. Могла ли Илиамэль на самом деле использовать сына в собственных интересах, надеясь, что Брайс воспользуется источником с той же целью, с которой она этот источник создала? Может быть, отмстит эльфам — их общему народу, который ее осудил и отверг? Возможно… все возможно.

Алвур определенно прав в одном, хотя он никогда и не видел Илиамэль, вторую супругу короля Лотара: она была редкостной сукой.

— Я проверю, — сказал Яннем. — Благодарю вас, элор Алвур, вы действительно оказали мне большую услугу. Я этого не забуду.

— Надеюсь, вы его найдете.

— Я тоже надеюсь.

Он протянул эльфу руку. Эльф улыбнулся и пожал ее. Рукопожатие у него оказалось крепким, ладонь теплой, хотя и по-эльфийски узкой. Яннем попытался вспомнить, когда он пожимал кому-либо руку в последний раз, и не смог.

Он нечасто сожалел о том, что все-таки стал королем, и это была как раз одна из таких минут.

— Можно задать вам личный вопрос, элор? Я пойму, если вы не пожелаете отвечать.

— Спрашивайте, ваше величество.

— В чем ваш интерес? Для чего вы помогли мне и вынудили вашу мать пойти на то, против чего она изначально была настроена? Какая выгода вам в этом всем?

— Решили поучиться эльфийскому искусству интриг? — широко улыбнулся эльф — и внезапно расхохотался. Но смех тут же смолк, и Яннем запоздало понял, что в нем прорвалась неприкрытая горечь. — Боюсь, мой ответ вас разочарует. Я далеко не столь искусен в дипломатии и подковерных склоках, как вы могли решить и как хотелось бы моей матери. Если честно, в определенном смысле я и сам — паршивая овца в Доме Алварин. И все, что мы тут с вами провернули, стало возможно лишь потому, что настоящий глава нашего Дома сейчас в длительной отлучке. Будь он здесь, я не стал бы ничего и затевать. А вы бы, к сожалению, погибли.

— Почему? — спросил Яннем, не на шутку заинтригованный.

— Потому что пока глава дома в отлучке, решения принимает старшая элори Дома, то есть моя мать. Но вести, касающиеся столь значительных вопросов, как спасение священного меллирона, доносить до Светлой Владычицы должен старший мужчина в Доме. На данный момент этот титул принадлежит мне, как сыну старшей элори. Поэтому именно мне поручат поехать к Владычице и сообщить ей обо всем, что здесь произошло.

Он замолчал, глядя на Яннема с насмешкой, в которой все так же сквозило что-то надломленное, даже болезненное. Яннем несколько мгновений не понимал. Алвур затеял все это ради аудиенции со Светлой Владычицей? Только и всего? Вероятно, таким образом он значительно укрепит свои позиции в собственном Доме, но…

И тут до Яннема дошло. Он наконец-то узнал эту надломленную, болезненную, злую улыбку. Видел ее в зеркале после исчезновения Серены.

— Черт подери, — сказал Яннем. — Все ради женщин.

— Да, — кивнул Алвур. — Все ради них.

— Мы тщательно обсудили это. И решили, что мы туда не пойдем.

Кармиэль был самым старшим из эльфийских магов, предоставленных в распоряжение короля Митрила для возвращения его пошатнувшегося трона. И самым занудным, мерзким и несговорчивым. Маленький отряд магов держался в стороне от пехотинцев и стрелков, возглавляемых Вириэлем, и Яннем, внимательно наблюдавший за ним все дни их пути на юг, вскоре пришел к выводу, что между собой они не слишком ладят. Это было скверно: их отряд и так слишком мал, чтобы в нем еще и сеялись раздоры. Так или иначе, обоих командиров — солдата и мага — роднило одно: они оба были явно не в восторге от порученной им миссии. Хотя, безусловно, осознавали ее важность — ведь их конечной целью являлась защита священного древа эльфов, а вовсе не восстановление Яннема на троне, которое рассматривалось эльфами лишь как досадная преграда на пути. Каждый думает о себе и преследует собственные цели. У Яннема мелькало иногда сожаление, что Алвур не смог присоединиться к их маленькой армии, так как немедленно должен был отправляться с донесением Светлой Владычице. Яннем искренне желал ему удачи и на-деялся, что Алвур и ему удачи желает тоже.

Потому что она ему точно понадобится.

— Вы отказываетесь подчиняться королю? — спокойно уточнил Яннем, сидя на походном стуле у палатки и глядя на стоящего над ним эльфа. Причем стоящего далеко не с раболепным видом.

— Вы не мой король, — упрямо ответил Кармиэль.

— Однако вы присягнули Дому Алварин, а Дом Алварин — союзник Митрила. И в конце концов, вы выполняете долг перед собственной святыней.

— Наша святыня там, — эльф ткнул пальцем себе за спину, на север. — И мы не пощадим жизни, защищая ее. Ведите нас туда, ваше величество, и никто из нас не посмеет ослушаться. Но там, — узловатый палец обвиняюще устремился в противоположную сторону, вытянувшись у Яннема над плечом, — нашей святыни нет. Все, что там есть — это Тьма. И мы туда не пойдем.

Яннем обернулся, глядя туда, куда он указывает — в сотый, наверное, раз за день. Они разбили лагерь на подступах к лесу, отделявшему поля под Хелстормом от мертвой эльфийской рощи. Яннем с такого расстояния совершенно ничего не чувствовал — самый обычный лес и самое обычное поле. Вот только трава тут выглядела довольно чахло, а полевых зверьков в ней не виднелось вообще, да и птицы, кажется, ни разу за целый день не пролетели по низкому серому небу. Даже этого хватило бы, чтобы задуматься и остеречься. Ну а эльфийские маги, посвятившие свою жизнь Свету, должны были почувствовать на таком расстоянии гораздо больше.

Они и почувствовали. И вот теперь отказываются идти дальше.

Потому что, в самом деле, не их же брат там вляпался в дерьмо.

— Элор Вириэль! — крикнул Яннем, подзывая командира солдат, командовавшего разминкой в стороне от лагеря. Эльфы тренировались в пешем бое и стрельбе каждый день, и, насколько сумел оценить Яннем, каждый из них и впрямь стоил как минимум дюжины человеческих воинов. У них может получиться взять Эрдамар, если подойти к делу с умом. И если, конечно, с ними будет Брайс.

— Элор Кармиэль отказывается выполнять мои приказы, — сообщил Яннем эльфийскому командиру, когда тот приблизился. — Что прикажете с ним делать?

Эльфийский офицер был немногословным и хмурым субъектом, за все дни пути не сказавшим Яннему и двух десятков слов. На сей раз он лишь обменялся со своим недругом мрачным взглядом и ответил:

— Будь мы у границ Митрила или у стен Эрдамара, сир, я бы посоветовал вам казнить его за неповиновение во время похода. Но если речь о том, чтобы лезть туда, — он кивнул на лес у Яннема за спиной, — то я, пожалуй, поддержу его в этом неповиновении. Ваше величество, разумеется, вольны казнить нас обоих.

Яннем тяжело вздохнул. Поднялся на ноги, хрустнув коленями — он мало двигался в последнее время, надо бы и самому размяться как следует с мечом в руке. Он обязательно займется тренировкой, как только покончит с этим неприятным делом.

— Хорошо, — сказал он. — Я пойду туда один. Кто-нибудь желает присоединиться ко мне? — он повысил голос, чтобы его услышали все пятьдесят эльфов, отданных в его распоряжение.

Никто не отозвался. Эльфы прекратили тренировку, повернулись и смотрели на Яннема молча. Совершенно молча.

— Элор Кармиэль, ваши маги смогут изготовить амулеты, которые защитят меня от тьмы? — спросил Яннем.

Кармиэль недоверчиво покачал головой:

— Безусловно. Но, сир, позвольте заметить: то, что вы собираетесь предпринять — совершенное безумие. Там явно находится если не источник темной магии, то некий артефакт, заряженный Тьмой. Он уничтожит вас, как только вы к нему приблизитесь, несмотря ни на какую защиту. Амулеты лишь позволят вам продержаться немного дольше, но и только.

— А вам известно, элор Кармиэль, что сам я к магии неспособен?

Маг нахмурился, видимо, полагая, что король Митрила изволит над ним издеваться. Яннем усмехнулся в ответ на его недоумение:

— Да, именно так. Человеческий король, не владеющий магией. Как думаете, это сыграет какую-то роль?

— Сложно сказать, — помолчав, проговорил Кармиэль; как и все эльфы, он хорошо владел собой и быстро справился с удивлением. — Безусловно, те, кто владеет Светлой магией, более уязвимы перед Тьмой, хотя потенциально способны дать ей отпор. Те же, кто не владеет никакой магией вообще… нет, я не рискну предположить, сир. Можно взять какого-нибудь крестьянина из ближайшей деревни и отправить его в лес, посмотреть, вернется ли он.

Яннем обдумал это предложение. Будь они сейчас в Митриле, на его собственной земле — он бы, не колеблясь, последовал совету. Но они в Империи людей, и жители окрестных деревень — не его подданные. Их жизни не принадлежат ему. Стало быть, не ему их отнимать.

— Не вернется, — сказал Яннем. — Меня волнует не то, выживу ли я, если пойду в мертвую иэллию. А то, как долго смогу там протянуть.

— На это вам никто не ответит, сир.

— Ясно. Что ж, значит, используйте все свои возможности, чтобы создать как можно больше амулетов и как можно сильнее их зарядить. Вам потребуется на это много времени?

— Не думаю. К ночи постараемся закончить. К тому же темная сила, исходящая от иэллии, заметно крепнет. Если тянуть слишком долго, то от амулетов не будет вообще никакого проку.

— Что ж, тогда приступайте немедленно.

Кармиэль поклонился, Вириэль тоже, и они оба вернулись к своим людям. Яннем снова уселся на походный стул, разглядывая темнеющий на горизонте лес — с виду самый обычный, не более опасный, чем любой другой лес, населенный волками и разбойниками.

«Я иду, Брайс, — подумал Яннем. — Я иду, и, демоны тебя раздери, лучше бы тебе и впрямь оказаться там».

…Поначалу он ничего не чувствовал. Как тогда в подвалах под Бергмаром, когда они с Брайсом шли к источнику вдвоем — но тогда Брайс защищал его, не давая липким пальцам Тьмы пробраться в его душу слишком быстро. Сейчас, как Яннем надеялся, его защитят эльфийские амулеты — дюжина навешенных на пояс побрякушек, раздражающе стучавших и звеневших при каждом шаге. Боги, как же он ненавидел магию, что Темную, что Светлую — для Яннема не было особой разницы. И перед первой, и перед второй он всегда чувствовал себя одинаково уязвимым. Только королевская власть могла эту уязвимость преодолеть. И то не всегда.

Потому что сейчас, когда Яннем шел по притихшему, странно пустому лесу навстречу мертвой иэллии, в центре которой пульсировала Тьма, не имело абсолютно никакого значения, король он или крестьянин.

Он стал чувствовать что-то еще прежде, чем увидел пни. Следуя наставлениям Кармиэля (дававшего их таким мягким и сочувственным тоном, словно он говорил с умалишенным), остановился и сжал обеими руками висящие на поясе амулеты. Он должен был ощутить, как искры Света проникают через его кожу и пропитывают все тело, защищая от зла — но вместо этого почувствовал лишь ворсистые узелки и острые углы, впивающиеся в ладони. Ладно. Допустим, это поможет. Яннем все равно никак не сумеет это проверить, кроме как на собственной шкуре, неуклонно идя вперед. И он шел. Хотя с каждым шагом ноги все сильнее наливались тяжестью, а внутри поселилось и постепенно усиливалось уже знакомое сосущее чувство, словно из него неспешно выпивают душу.

Когда из ноздри сорвалась первая капля крови и упала вниз, ослепительно яркая на тусклой траве под ногами, Яннем утер нос тыльной стороной ладони и даже не сбавил шаг.

Позже он не мог вспомнить, что было прежде — увидел ли он сперва пни, а потом услышал голос, или наоборот. Вряд ли это имело значение. Яннем запомнил лишь холодное, мертвенное ощущение сосущей пустоты и гадостный металлический привкус во рту. Памятуя о наставлениях Кармиэля, Яннем сорвал с пояса сушеный плод какого-то эльфийского дерева, названия которого он теперь не мог вспомнить, сунул в рот и принялся жевать. Средство на крайний случай, говорил Кармиэль, когда вы начнете чувствовать Тьму всерьез и уже не сможете идти. Яннем еще мог идти, но он уже видел пни, так что время, похоже, пришло.

«Зачем ты пришел?»

Голос звучал откуда-то спереди — и одновременно изнутри его головы. Каждое слово отдавалось в висках пульсирующей болью. Яннем сделал еще несколько шагов вперед, с усилием продолжая жевать, перемалывая немеющими челюстями эльфийский заговоренный плод, приправленный его собственной кровью, сочащейся из треснувшей губы.

— Брайс, — сказал Яннем вслух, удивившись тому, как сипло звучит его голос. — Ты все-таки здесь, мать твою так.

«Тебе нельзя здесь быть. Уходи».

Он не знал, почему так уверен, что слышит именно Брайса — это совершенно точно был не голос его брата. Это вообще был нечеловеческий голос: слова собирались из звуков, которые не могло бы воспроизвести человеческое горло. Словно кто-то складывал слова из обожженных сухих веток на земле, и они впивались в мозг, царапая его изнутри.

— Хрена с два я уйду, — сказал Яннем и снова сжал амулеты, хотя нутром и понимал, что они уже бесполезны — он забрался слишком далеко. Теперь он ощущал Тьму — как тогда под Бергмаром, и в то же время совсем по-другому. Это было что-то огромное и кровожадное, бешеное, ненасытное, желающее только жрать, жрать и жрать. Но к Яннему оно почему-то относилось… с состраданием? Разве порождение Тьмы вообще способно на жалость? Яннем откуда-то точно знал, что нет. И тем не менее именно жалость он слышал в нечеловеческом голосе, скрежетавшем в его разламывающейся от боли голове.

«Ты опоздал. Ничего уже не исправить. Я не хочу, чтобы ты умер здесь. В этом нет смысла».

— А в чем есть смысл, хотелось бы зна… — прохрипел Яннем и закашлялся, выхаркивая черно-кровавые сгустки на траву себе под ноги.

Совершенно сухую и мертвую траву.

Он наконец-то вышел к иэллии.

Стоял день, и над мертвой рощей не было деревьев, которые могли бы скрадывать дневной свет, но на поляне стоял сумрак, который, похоже, не развеивался никогда. Небольшая прогалина посреди рощи была утыкана пнями, искореженными и сгнившими. Между несколькими такими пнями, впереди, что-то лежало на земле. Яннем не мог определить точно, откуда истекала та чудовищная сила, что корежила ему нутро и высасывала его ауру в этот самый миг… проклятье, он чувствовал ее, чувствовал эту чертову ауру в первый, кажется, раз за всю свою жизнь. Но откуда-то он знал, что источник — именно там. В том, что лежит на земле.

Преодолеть расстояние от края поляны до этого места оказалось чуть ли не тяжелее, чем проделать весь предыдущий путь. В пяти шагах от цели Яннем остановился и неловко упал на колени. Его руки выпустили амулеты и обвисли вдоль тела, мелко дрожа, как у древнего старика, кровь стекала из носа и изо рта по подбородку. Но упал он не поэтому. Дикая боль, понемногу становящаяся нестерпимой, не так подкосила его, как то, что он наконец увидел, подойдя вплотную к источнику Тьмы, тлевшему посреди сожженной эльфийской рощи.

Это был Брайс. И это не был Брайс. Абсолютно ничего в этом жутком существе, остове от человека, не напоминало его брата. Он лежал не на земле, как сперва показалось Яннему, а ВНУТРИ земли, словно она в какой-то момент стала мягкой, как мокрый песок, и он погрузился в нее, впечатав в рыхлую почву свое тело. А потом почва снова затвердела вокруг него, образовав яму, точно повторяющую очертания его тела. Тела, которое уже не было человеческим. Иссохшее, с ошметками истлевшей одежды, почти лишенное плоти: остались только кости, обтянутые сухой серой кожей, которая, казалось, прорвется, как пергамент, от одного прикосновения. Волосы и зубы выпали, на обоих глазах лежали комья земли.

Но самым чудовищным было даже не это. Тело не просто лежало в земле: оно срослось с землей, с мертвыми пнями вокруг него. В буквальном смысле. Мелкие иссиня-черные ростки, толстые, склизкие, блестящие, тянулись из земли и прорастали прямо в плоть. На руках, ногах, ребрах, шее. Это сельфрилл, понял Яннем, тот самый эльфийский сельфрилл, которым Элавиоль грозилась казнить его самого. Он прорастет в твоем теле, у тебя на груди распустятся цветы, и никто уже не сможет тебе помочь… Это был сельфрилл, но не тот, другой. Тоже изуродованный скверной, как меллирон под Бергмаром и Серебряный Лист у его корней. Эльфийская магия в сочетании с магией Тьмы.

Кто-то казнил здесь человека, погрузив в землю и приказав оскверненному сельфриллу прорасти сквозь его тело.

И тем не менее этот человек все еще был жив.

— О боги, — сказал Яннем. — Боги. Это не можешь быть… ты.

«Я же сказал, уходи».

Брайс действительно был жив. И в сознании. Яннем видел, как медленно, очень медленно поднимается и опадает его грудь, еще не пробитая чудовищными ростками, но до этого, похоже, немного оставалось. Его агония длилась давно, неделями, но умереть по-настоящему он почему-то не мог, и хотя Яннем был готов к тому, что ничего хорошего его здесь не ждет, то, что он обнаружил, повергло его в настоящую панику. Хотелось рухнуть ничком и заорать от ужаса, и орать, пока жадная Тьма, крутящаяся вокруг него и внутри него, будет разрывать его плоть и душу в клочки.

Но она пока не сделала этого. Брайс держал ее на цепи.

«Это не то, что ты думаешь, Яннем. Не то, чем выглядит».

«Что он с тобой сделал? Эгмонтер. Это же он?»

«Да. Он глуп. Всегда был глуп. Никогда не знал меры. Не знал, кому бросает вызов. Однажды он заплатит за это. Скоро».

«Я хочу тебе помочь. Боги, Брайс, как тебе помочь?»

«Я не нуждаюсь в помощи. Пожалуйста, уходи, я не смогу долго сдерживать ее, она голодна. Она всегда голодна».

Так спокойно, хотя… «спокойно» — немного не то слово. В посмертии нет спокойствия и нет страстей, есть только желание брать. Стоя на коленях перед существом, которое еще недавно было его младшим братом, Яннем думал о том, какой все же силой должен обладать Брайс, если после того, что с ним сотворили — что он позволил сотворить с собой, — еще способен хотя бы отчасти контролировать адского зверя, который пожирает его самого. Брайс каким-то образом слился с Тьмой, не только ментально, но и физически, кормился ею и позволял ей кормиться собой. Яннем вдруг понял, что то, что он видит перед собой — нечто вроде промежуточной, переходной формы, как куколка бабочки. Пройдет еще какое-то время, и существо, которое он видит сейчас перед собой, снова преобразится. И тогда…

«Помнишь, каким я был? Слабым. Потерявшим все силы. Зависимым от тебя. Подчинившимся. Искалеченным. Что мне было терять?»

Брайс как будто слышал спутанные мысли Яннема, улавливал в них негодование и упрек и отвечал на все это, словно оправдываясь. И от этого делалось жутко, потому что слишком явно свидетельствовало, как много в нем все еще оставалось от человека. От прежнего Брайса.

«Эгмонтер думает, что я в его власти. В полнолуние он придет и подожжет меня, чтобы на моих костях возгорелось темное пламя. Тебе лучше оказаться как можно дальше, когда это произойдет».

— И ты ему позволишь? — хрипло спросил Яннем.

«Ты не понимаешь, Ян. И он тоже не понимает. Власть Тьмы — обоюдоострый клинок. Она владеет тобой, ты — ею, иначе это не бывает. Она питает меня. Еще немного, и я буду готов. Она вернет меня. Вернет мне все, что у меня отняли. Что ты у меня отнял. Мою магию. Мое тело».

— Это же вранье, Брайс. Это вранье. Тьма нашептывает тебе эти… эти мечты, чтобы держать тебя под контролем.

Черные блестящие ростки, вросшие в тело Брайса, угрожающе зашевелились, словно пытаясь дотянуться до Яннема. И это было самым лучшим подтверждением его слов.

«Ты ничего в этом не понимаешь. Придет время, и ты увидишь. Узнаешь. Теперь уходи. Я больше не желаю ее удерживать».

Разумеется, Брайс говорил о Тьме. «Не желаю ее больше удерживать…» Он не сказал «не могу».

Он совершенно не знал уже, где кончается его воля и начинается воля Тьмы, которая его поглотила.

Но целиком ли?

Яннем, шатаясь, поднялся. Утер рот ладонью, взялся окровавленными пальцами за кинжал на поясе. Это был последний из амулетов, самый сильный, сильнее всех прочих заряженный Светом. «Не прикасайтесь к нему как можно дольше, — предупредил Кармиэль. — Оставьте на самый крайний случай. Возможно, хватит на один или два удара. Но скорее всего, ОНО сожрет вас раньше, чем вы даже попытаетесь. Чем бы ОНО ни было».

А что, если ОНО — это мой родной брат, а, элори Кармиэль? Что тогда?

Тогда у меня, наверное, будет шанс.

Яннем шагнул вперед, согнулся над вплетенным в землю скелетом Брайса и ударил по черному ростку, вросшему в его тело.

Росток отпал, и из обрубка брызнула кровь. Яркая, алая кровь — человеческая, и Яннем с ужасом понял, что ростки сельфрилла действительно вросли в плоть Брайса. Его нельзя было сдвинуть с места, не обрубив их, каждый из них стал теперь такой же частью его тела, как палец или ухо… Не давая себе задуматься над этим, Яннем принялся обрубать ростки, один за другим, оскалив окровавленные зубы, не пытаясь уклониться от высоких фонтанчиков крови, бивших ему в лицо всякий раз, когда он разрубал очередной отросток. Брайс совершенно не реагировал на его действия: лежал все так же в каменной неподвижности, словно вмурованный в эту проклятую землю. Но ростки, которые уничтожал Яннем один за другим, извивались и плевались кровью. Яннем слышал, как беснуется Тьма вокруг него, кажется, даже ощущал ее удары. Однако то ли амулеты все-таки защищали его, то ли была другая причина, но Яннем не ронял кинжал и не падал. Он рубил и рубил, пока полностью не освободил тело Брайса от впивавшихся в него иссиня-черных ростков.

Яннем бросил кинжал и впился пальцами в землю вокруг Брайса, пытаясь отрыть ее хоть немного, чтобы вытащить брата из ямы. В этом ему помогла собственная кровь Брайса, обильно хлеставшая из десятков ран на его иссохшем теле — боги, там же вообще не осталось плоти, только кожа, кости и кровь. Но кровь размягчила землю. Почва стала рыхлой и довольно легко поддалась. Яннем не знал, сколько времени рыл ее, в бешенстве, ярости и каком-то животном слепом упрямстве — так, должно быть, зверь отрывает нору, в которой засыпало его детенышей. Наконец земля отошла достаточно, чтобы Яннем смог обхватить Брайса за торчащие ребра и перекатить на бок, вытаскивая из ямы. От этого движения кровь потекла сильнее, но Яннем не дал себе передышки. Он рывком поднял Брайса — полностью лишенный мышц, тот весил не больше десятилетнего ребенка — и, повернувшись спиной к окровавленной яме, ринулся с поляны прочь.

Он внезапно осознал, что уже давно не слышит голос Брайса в своей голове. Только вой Тьмы, у которой отнимали игрушку. Ну давай, подумал Яннем. Давай, останови меня, тварь, если уж так охота. Попытайся.

Яннем не помнил, как пересек лес и добрался до лагеря. Очнулся только, поймав обращенные на него взгляды, полные такого смертельного ужаса, какого Яннем не видел даже в глазах своих врагов, которых по его приказу пытали в подземельях Бергмара.

— Отойдите от них! Прочь, все прочь! — исступленно закричал Кармиэль.

Эльфы попятились, глядя на короля Яннема и его брата с таким отвращением, с каким глядели бы на темного бога Ыхлыга, вышедшего из-под земли. Кем бы стал Брайс, если бы остался там и позволил Тьме и дальше питать себя и питаться собой? Демоном, равным Ыхлыгу? Или сильнее?

— Убейте его… обоих… их надо убить сейчас… пока не стало поздно…

— Сам и убивай.

Яннем смутно слышал голоса Кармиэля и Вириэля, они препирались, как всегда. Яннем улыбнулся окровавленным ртом: люди всегда остаются людьми, как и эльфы — эльфами. Он выпрямился, чувствуя себя уже гораздо лучше без этого нечеловеческого, царапающего голоса в своей голове. На Брайса — вернее, на то, что осталось от Брайса, — он не смотрел с тех пор, как поднял его тело в иэллии.

— Мы возвращается к Элавиоль, — сказал Яннем, и оба эльфа умолкли. — К вашим друидам. В Светлый лес. Пусть они его спасут. Его нельзя просто убить, потому что тогда Тьма, которую он в себя впитал, вырвется на волю. И сожрет нас всех.

Он улыбался, говоря это. Эльфы обменялись красноречивыми взглядами («Я же предупреждал!» — «Помалкивал бы лучше»). Потом Вириэль повернулся к своим людям и сказал:

— Соорудите носилки. Двое носилок, — добавил он, смерив Яннема взглядом, и улыбка Яннема стала шире. Странно, но он чувствовал неимоверное облегчение. Хотя по-прежнему не смотрел на своего брата. И ощущал густой запах его крови.

— Мне не надо, я поеду верхом, — сказал он и потерял наконец сознание.

Глава 11

Власть Тьмы — обоюдоострый клинок.

Она владеет тобой, ты — ею.

Иначе это не бывает.

Брайс стоял в устье мертвого ручья с растрескавшимся дном, выложенным клочьями высохшего ила. В иле копошились странные, отвратительные на вид насекомые, то ли жуки, то ли пауки, выползающие из трещин. Их было не очень много, и они не нападали, словно были здесь полноправными хозяевами и знали об этом, а он, пришелец, чужестранец в незнакомой стране, не мог причинить им никакого вреда. Странно, они даже, казалось, приветствовали его. Откуда-то он это знал.

Брайс сделал шаг, потом другой. Идти оказалось легко, ноги отталкивались от растресканной земли, словно он вот-вот готовился взлететь. По бокам от ручья стоял густой туман, багряно-серый, в нем что-то ворочалось и вздыхало, ухая с утробными стонами, которые могли быть спутниками и упоенного соития, и чьей-то агонии. Брайсу они не нравились, но ему вообще здесь не нравилось.

Это высохшее русло ручья, огороженное живым туманом, походило на тропу. На дорогу. Он не представлял, что может ждать его в конце, но не было иного выхода, как идти вперед, потому что он знал, что если ступит в багряный туман, тот мгновенно сожрет его живьем и перемелет мясо с костями.

Брайс пошел вперед, стараясь не наступать на копошащихся насекомых, лениво расползавшихся в стороны под его ногами. Наступил на одного, услышав под ногой мерзкий короткий хруст, торопливо отдернул ногу и с отвращением двинулся дальше.

Кто-то звал его по имени, настойчиво, нетерпеливо, почти грубо. Кто-то, кто ждал в конце тропы.

У него шевельнулось что-то вроде воспоминания, наполненного гневом и страхом: рыхлая почва, втягивающая его тело в разверзающуюся прямо под ногами могилу, комья земли на лице. Это сделал человек, чьего имени он не помнил. Но также Брайс знал, что этого человека здесь нет — тут было слишком далеко для него, слишком темно. В том месте, где оказался Брайс, люди, возможно, вообще никогда не бывали. Разве что те, кому уже нечего терять и кто согласился отдать всего себя, чтобы получить взамен исполнение всех желаний. Каких угодно желаний.

Иначе это не бывает.

— Брайс. Сынок. Посмотри на меня.

Он оглянулся и увидел Илиамэль, свою мать. Она стояла там, где он только что прошел — высокая, стройная, с прекрасными золотыми волосами, окутывающими ее, подобно драгоценному покрывалу. Совершенно обнаженная, хотя это не сразу бросалось в глаза под золотым ковром ее волос, одна прядь которых была заправлена за остроконечное, еще не отсеченное ухо. Юная, прекрасная. Она протянула к Брайсу руки, которыми качала колыбель и гладила его по голове, когда он подрос, и Брайс помнил, какими теплыми и нежными они были.

Сейчас по ним ползали пауки.

— Милый мой сын. Мой первенец. Моя гордость. Ты стал всем, о чем я мечтала, и даже больше. Почему же ты за меня не отомстил?

— Ты никогда не просила, — ответил Брайс, не сводя глаз с моляще вытянутых к нему рук.

— Конечно, разве я могла? Ты ведь сын своего отца. Полукровка в диком краю, где все ненавидят таких, как ты. Разве я могла подвергать тебя такому риску? Я лишь дала тебе меч, сын, и только ты должен был решать, на чьи головы его обрушить. Ты выбрал не меня.

— Это несправедливо, мама, — сказал он, и Илиамэль рассмеялась. Как же прекрасно звучал ее смех, которого Брайс в реальной жизни никогда не слышал: безъязыкая супруга короля Лотара всегда смеялась беззвучно.

— Я обещала тебе власть и могущество, Брайс. Справедливости я не обещала.

Еще один паук вынырнул из золотистых волос, проворно забираясь ей на темя. Оттуда сполз на лицо, шевеля волосатыми лапами, и накрыл одутловатым черным брюшком рот. Глаза Илиамэль широко распахнулись. В них засверкал гнев.

— Ты обещал! — крикнула она, прежде чем паук просунул лапу ей в рот, цепляясь когтем за язык.

Брайс отвернулся от нее и пошел прочь. Кто-то продолжал настойчиво звать его в конце дороги, но это была не его мать.

Еще через сто шагов он увидел отца. Король Лотар лежал поперек дороги в охотничьем облачении, с поломанной спиной и измазанным кровью ртом. Но он был еще жив. Брайс точно помнил, что когда отец упал со скалы в ущелье, то умер сразу. Тогда он на мгновение успел ощутить себя отцеубийцей — ведь не подхватил, не смягчил падение, хотя мог успеть, должен был успеть…

— Почему ты ничего не сделал? — спросил Лотар, поворачивая к нему голову с вытекшими, выеденными червями глазами. — Неужели ты тоже, как и Яннем, мечтал о моей смерти? Я же любил тебя.

Гной, стекавший по щекам и бороде, казался пародией на слезы. В голосе слышался упрек.

Брайс с трудом сглотнул и качнул головой.

— Прости меня. Я… просто не успел. Если бы у меня было хоть секундой больше времени. Все произошло так быстро.

— Смерть всегда приходит быстро. Ты умеешь ее останавливать. Для меня ты этого не сделал. Ты знал, что пройдет еще год или два, и я возьму себе новую жену. Она родит новых сыновей. И ни у тебя, ни у твоего ублюдочного брата не останется ни малейшего шанса на мой трон. Так что вы с ним сговорились. Это вы убили меня.

— Тебя убила магия троллей и твоя собственная неосторожность!

— Меня убил ты, — сказал король Лотар. — Это сделал ты. И твой брат. Я всегда знал. Нужно было все-таки приказать задушить его в колыбели. После того, как не вышло…

Он вдруг подавился, изо рта у него хлынула кровь, словно кто-то или что-то не дало ему договорить. Тело, лежащее поперек пути, выгнулось, забилось в судорогах, неестественно, словно тряпичная кукла — в теле короля Лотара не осталось целых костей. Только череп и позвоночник… так, как требуется для проведения ритуала.

Брайс в отчаянии посмотрел по сторонам. Багряный туман почти касался головы его отца с одной стороны, и ног — с другой. Не обойти.

Только переступить.

Кто-то звал его, у него оставалось все меньше времени.

— Прости, отец, я никогда не хотел тебе зла. Мне не хватает тебя, я скучаю, — прошептал Брайс и переступил через корчащееся в судорогах тело короля Лотара.

Еще через сто шагов его ждал император Карлит, сидя в каменной ванне, наполненной пузырящейся кровью. Трещины на тропе стали шире, жуки, выползавшие из них, проворно взбирались по стенкам ванны и бегали по краям, оскальзываясь и падая вниз.

— Приветствую тебя, юный принц! — воскликнул Император людей, поднимая кубок с отравленным вином. — Я давно тебя тут поджидаю. Пришел присоединиться? Давай разделим на двоих одну шлюху. Дохлую, сгнившую — как раз тебе под стать.

Брайс невольно взглянул на собственное тело — в первый раз. О чем он говорит? Это все еще его тело, да, порядком потрепанное, с усеченными пальцами, но — его тело. Он живой. Он был почти уверен, что так.

— Не стоило вам лезть в Митрил, ваше императорское величество, — сказал Брайс, и Карлит улыбнулся, показав все свои крепкие белые зубы за истлевшими губами.

— В самый последний миг я понял. Когда уже не мог говорить. Но я понял и проклял тебя, твоего брата и весь ваш род. Знаешь, как сильно императорское проклятие, особенно если император изрекает его в последние мгновения жизни? Вам никогда от этого не отмыться. Ни ему, ни тебе.

— Ну, значит, будем жить в грязи.

— Да. В грязи и в крови, — сказал Карлит и исчез, а каменная ванна раскололась, выпуская потоки темной крови, захлестнувшей ноги Брайса, заполняя русло иссохшего ручья.

Он побрел дальше по колено в этой страшной кровавой воде. Но она хотя бы скрыла тварей на дне, и то хорошо.

«Зови меня, не прекращай», — думал Брайс, понятия не имея, к кому именно обращается.

Через следующие сто шагов не было никого. И через следующие сто. Он брел и брел, вода не убывала, но и не спадала, и идти в ней было тяжело. Брайса беспокоил багряный туман: он как будто стал ближе, понемногу сжимая узкий проход, так что теперь нельзя было даже развести руки в стороны, чтобы пальцы не утонули в кровожадной постанывающей мгле. Брайс прибавил шаг. Вдруг вдалеке послышался гул — словно водопад или… да. Это была толпа. Непостижимым образом она умещалась на крошечном пространстве в русле ручья — пространство тут было так же искажено, как время и реальность, так что там, где Брайс не мог даже развести в стороны руки, уместились сотни людей. Они все кричали в слепом, диком упоении, подкидывали шапки и поднимали над головами зловеще ухмылявшихся детей. Все они кричали: «Яннем! Яннем! Король Яннем!»

Брайс не видел его. Только угадывал далеко впереди, на троне, установленном посреди помоста. По правую и по левую руку от помоста высились колья. И виселицы. И столбы с прибитыми к ним людьми. С содранной кожей, вырванными глазами, отсеченными конечностями. Жертвы короля Яннема и его слепого, черного безумия, которое все же настигло его. И ведь они оба знали, что этот день однажды настанет, и скорее рано, чем поздно.

Брайс попытался протиснуться сквозь толпу, пробраться к нему, но люди стояли живой стеной. Какой-то мальчишка обернулся, увидел Брайса и, скорчив злобную рожу, швырнул в него камень. Брайс почувствовал удар над бровью, кровь потекла по лицу, и он вытер ее, прежде чем в него полетел новый камень.

— Яннем! — крикнул он. — Тьма тебя побери, Яннем! Это не ты!

Яннем его не слышал. Крик Брайса потонул в вое толпы, который из торжествующего стал злобным. Этот вой перекрывал стоны и вопли жертв безумного тирана, которым стал его брат. Народ Митрила боготворил своего безумного короля, и все эти люди жаждали крови. Крови Брайса.

Он увидел вытянутую руку далеко впереди, словно в немом призыве или повелении. Иди ко мне, брат. Они будут отрывать от тебя по куску, пока ты доберешься, но ты все-таки иди. Ты же мне присягал, ты мой вассал. Сюзерен призывает вассала.

— Это не ты, — сказал Брайс.

Рвущие его в клочья руки исчезли. Когда он открыл глаза, ничего не было — ни толпы, ни жертв на столбах, ни помоста.

Брайс согнулся пополам, и его вырвало. Пришлось отдышаться и постоять какое-то время, прежде чем продолжать путь. Но это уже конец, почти конец, Брайс это твердо знал. Ничего страшней его ждать впереди уже не может. Путь труден и долг, но он почти пройден.

Багровые клочья тумана клубились уже у самых его плеч. Брайс случайно коснулся их, и туман выел кровавую рану на его плече, которая сразу же начала чернеть и гноиться. Приходилось ступать осторожнее. И медленнее. Хотя он знал, знал, что надо спешить.

Он сказал бы, что миновала вечность, но здесь ведь не было времени. Когда в конце концов впереди забрезжил свет — яркий, ровный белый свет с желтым отблеском, как солнце, просвечивающее сквозь листву, — Брайс выдохнул и обессиленно рассмеялся. Ну вот, почти дошел. Ты только не переставай звать меня, не переставай. Немного осталось.

До светлого пятна оставалось не больше пяти шагов, когда кто-то взял его сзади за руку.

Брайс обернулся и увидел ее. Серену. Селину. Серри. Может, у нее были еще какие-то имена — много имен, — но ему достаточно было и этих. Ее рука казалась теплой, глаза серьезными и сухими. Точно такими, какими он их помнил.

— Уже покидаешь меня? — спросила она, и Брайс в то же мгновение понял, кто перед ним.

На этот раз она не играла. Не спросила его, желает ли он знать, что сталось с Сереной, когда он ее изгнал, принеся свою единственную любовь в жертву миру между собой и своим братом. Не рассказала о его сыне, которого Серена носила в чреве, и о том, какие муки пережили они оба, оказавшись без защиты в Империи людей. Хотя могла бы сказать все это и гораздо больше — и Брайс бы всему поверил. Но она не хотела больше с ним играть. Время игр для них обоих безвозвратно прошло. Теперь осталась только жизнь или смерть.

— Я же была создана для тебя, Брайс. Ты меня кормил. Ты нуждался во мне, я знаю. Больше, чем когда-либо в твоей Серене. Я взяла сейчас ее лицо, чтобы тебе было проще… проще поверить.

— Она сказала тогда, что любит Яннема, — с трудом выговорил Брайс, и она покачала головой.

— Кто знает? Могла и солгать. Она была вероломной, низкой женщиной, слишком сильно любившей свою родную кровь и слишком мало — себя саму. И ты такой же. Но стоит ли это таких жертв? Был ли в твоей жизни хотя бы один день, когда ты не сомневался в своем выборе? Скажи честно, что был хотя бы один, и я тебя отпущу. Не стану больше просить.

Она все держала его за руку, слегка поглаживая его ладонь пальцами. Она была так красива. И так одинока. И так голодна. Брайс глубоко вздохнул и раскрыл объятия, а когда она прильнула к его груди, обвил руками ее плечи, зарываясь губами в волосы цвета меда.

— Ты думаешь, что любил только Серену, но это не так, — прошептала она. — Мы были любовниками с того мгновения, как я впервые коснулась тебя через меллирон. Мы повенчались с тобой в тот день. Не бросай меня. Я без тебя умру.

Брайс взял ее лицо в ладони и заставил поднять голову. Она смотрела на него широко распахнутыми, залитыми чернотой глазами. Губы тоже были черны, как пепел, но ни одни губы никогда не звали его так маняще. Он наклонил голову, чтобы поцеловать их — в последний раз.

И в этот миг ощутил ростки. Ростки оскверненного сельфрилла, тянущиеся из ее пальцев и прорастающие в его спину.

— Не покидай меня, — попросила Тьма, и Брайс, наклонившись, поцеловал ее в лоб.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Ты лучшее, что со мной когда-либо случалось. Прощай.

И, отняв руки от ее плеч, коснулся пятна Света за своей спиной.

…Это действительно был свет, пробивавшийся сквозь сомкнутые ветви. Мягкий и тихий, ложился на лицо и гладил его, как мать. Так, как никогда не гладила мать. Брайс понял, что никогда уже не узнает, кем была Илиамэль на самом деле. Что было истиной, что — играми и клеветой Тьмы, а что — его собственными мечтами.

Но это не имело больше никакого значения, потому что все осталось позади.

Он сел, ощущая чужое присутствие рядом — мощное, безграничное, но не подавляющее, а, скорее, оберегающее. Это было присутствие того самого существа — или сущности, — которое звало его, пока он брел по растрескавшейся дороге в логове Тьмы, внутри собственного разума. Именно это существо так требовательно призывало его, что он не мог отказаться, не посмел отказаться. Брайс с удивлением подумал, что в мире существуют силы, намного превосходящие Тьму, но по каким-то причинам не желающие проявить себя, чтобы дать ей отпор. Словно это вовсе не их дело. Люди пробуждают Тьму и позволяют ей себя пожирать, значит, это дело людей.

И тем не менее для Брайса эта… сущность решила сделать исключение.

Брайс коснулся яркой зеленой травы, на которой только что лежал, а теперь сидел, и она кольнула кончики его пальцев. На обеих руках… Он поднял ладони к лицу, неверяще глядя на свои руки. Целые руки: десять пальцев, десять ногтей, все фаланги там, где им и положено быть.

Кончики пальцев, которых он лишился, сражаясь с источником Тьмы под Бергмаром, отросли заново.

Он схватился за лицо, недоверчиво ощупывая кожу там, где еще недавно бугрились шрамы. Шрамы тоже исчезли. Но главным было не это — а то, что изменилось внутри.

Внутри у Брайса стояла тишина.

Брайс закрыл лицо руками — целое лицо целыми руками, о, Светлые боги, — и сидел так какое-то время, медленно раскачиваясь вперед-назад.

— Спасибо, — глухо прошептал он. — Спасибо, спасибо.

Он помнил, как лежал в земле, чувствуя каждым мускулом прорастающие в нем корни Тьмы — в его тело и в его душу. Но все это теперь казалось кошмарным сном, от которого его пробудила какая-то неимоверно могучая и добрая сила. Добрая… нет, слово не то. Брайс знал, что эта сила происходит от Света, но была ли она добра? Нет. Ему вдруг вспомнился вопрос, заданный ему Ингёр Тьёдмурд на корабле посреди Долгого Моря: «Скажите, ваш брат — хороший человек?» Нет, ответил тогда Брайс, нет.

Хороший человек или дурной, добро или зло, Свет или Тьма. Ты отвечаешь на вопрос о том, к чему стремишься и что тобой владеет, но возможно ли ответить на такой вопрос «да» или «нет»?

— Да славится Авайин и светлая сила ее, — проговорил кто-то у Брайса за спиной, и он обернулся.

Он был здесь не один — хотя сразу же понял, что та сущность, которая вывела его из Тьмы, исходит не от этих людей. Точнее, эльфов. Семеро друидов в белоснежных одеждах, с низко надвинутыми на узкие лица капюшонами, полукругом стояли вокруг Брайса, словно очерчивая своими телами незримый алтарь. Брайс сразу понял, что это они принесли его сюда, хотя и не помнил этого. Он неловко повернулся и встал перед ними на колени, уперевшись обеими руками в землю. Совсем не ту рыхлую черную грязь, что всосала его тело в мертвой иэллии, но твердую, плодородную, живую. Хотя это тоже была иэллия. Священная роща эльфов.

— Благодарю вас, — хрипло сказал Брайс, низко опустив голову. — Я… я не заслужил.

— Это решать не нам, — ответил друид. — Уничтожить тебя вместе с охватившей тебя скверной или же очистить от скверны и вернуть к живым — такое решение принимает Матерь Авайин, а не ее смиренные служители. Если бы она повелела, ты был бы мертв. Но она пожелала, чтобы ты жил.

— Возможно, у нее на тебя есть собственные планы, — пробормотал другой друид, и остальные согласно закивали.

Брайс поднял голову и понял, что они выглядят… напуганными? Ошарашенными? Они не имели абсолютно никакого отношения к тому, что произошло с ним. Просто стояли и наблюдали, как его искореженные тело и душа возвращаются… оттуда, где они были.

— Как мне поблагодарить Авайин? — спросил Брайс, вполне готовый, что от него потребуют теперь вечного служения эльфийской богине-матери.

Но друид лишь коротко сказал:

— Начни со своего брата.

И тогда Брайс увидел.

Впереди, за спинами друидов, рос меллирон. Очень старый, толщина ствола превышала, должно быть, двадцать локтей. Это он был той сущностью, присутствие которой внутри себя ощущал Брайс. Но… там был не только меллирон. Что-то было в его коре. Брайс всмотрелся, не веря своим глазам. Потом шатко поднялся и шагнул ближе. Друиды молча расступились, давая ему путь.

Брайс увидел Яннема. Точнее, только его лицо, с закрытыми глазами и ртом. Вросшее в меллирон — так, как сам Брайс врос в мертвую землю за много лиг отсюда.

Его лицо было покрыто тонкой корой, словно у юного деревца.

— Господи, — выдохнул Брайс. — Что вы с ним сделали?!

— Это не мы, — отозвался друид. — Мы не имеем никакого отношения к тому, что здесь произошло. Он привез тебя мертвого… хотя ты еще дышал, но в сущности, не был живым. В тебе было столько Тьмы, что при твоем приближении пограничные сельфриллы в иэллии стали вянуть и гнить. Все маги, которые сопровождали тебя и твоего брата, умерли, потому что пытались хоть как-то ослабить или хотя бы сдержать то, что в тебе клубилось. Просто убить тебя они не могли, потому что твое тело — то, что осталось от него, — было последней преградой, сдерживающей наполнявшую тебя Тьму. Мы не знали, что делать. Сама Светлая владычица была оповещена и собиралась явиться сюда. Но тут произошло… нечто удивительное. Твоего брата позвал меллирон. Меллирон редко подает голос, в нашей иэллии этого не случалось уже сотню лет, и никогда еще меллирон не взывал к человеку. Твой брат услышал и пошел. Меллирон разомкнул кору и принял его в свое чрево. А потом стал петь. Мы положили твое тело у его корней, и они…

— Впитали Тьму, — прошептал Брайс.

— Да. Вытянули ее из тебя, как гной из раны. Меллирон сделал это, используя жизненные и магические силы твоего брата. Это произошло три дня назад. Все эти три дня мы могли лишь наблюдать и молиться. Ты превращался опять в человека, а песнь меллирона не смолкала ни на миг. Так что мы решили, что должны просто позволить всему идти своим чередом.

— Подождите, — перебил Брайс. — Вы сказали — используя магическую силу моего брата? Но Яннем не владеет магией! Вообще, ни на грош, он никогда не умел…

— Я говорю лишь о том, чему был свидетелем вместе с моими собратьями, — сухо ответил друид. — Иди к ним и спроси их сам, если не веришь мне. Возможно, с тобой он тоже заговорит.

Брайс покачал головой. Повернулся к меллирону, снова неверяще глядя на лицо Яннема под тонким слоем серебристой коры. Безмятежное, даже благостное.

Брайс тронул ладонями теплую, мерно пульсирующую кору там, где она скрывала в себе человеческое сердце.

— Отличная работа, — пробормотал он. — Честное слово, я впечатлен. А теперь хватит. Давай, возвращайся. Ты сделал достаточно, и, демоны тебя дери, у нас все еще полно дел. Твой трон, мой сын. Возвращайся, Яннем. Иди на мой голос.

Он не знал, что именно говорил и как долго. Он не слышал биение сердца Яннема сквозь кору, не улавливал его дыхания. Только ощущал спокойную, светлую, могучую, но не добрую, нет, не добрую мощь меллирона. Жизнь за жизнь. Свет за Тьму. Нельзя вернуть что-то, не отдав ничего взамен.

«Просто отпусти его. В нем нет эльфийской крови. Он не твой. Он это сделал не для Светлой Авайин, а для меня. А я не давал согласия на такую жертву».

Ствол дрогнул. Меллирон вздохнул; изумрудно-зеленые ветви затрепетали, роняя листву. По серебристой коре поползла белая трещина, испускающая ровный свет, который Брайс сразу узнал — словно солнце, просвечивающее сквозь зелень. Полупрозрачная маска из коры на лице Яннема стала таять. Из толщи священного дерева показалась его шея, плечи, грудь, а потом разлом расширился достаточно, чтобы в него мог пройти человек. Яннем вывалился из ствола и осел на траву.

Брайс взял его за плечо и наклонился, проверяя, дышит ли он. И ощутил не только дыхание, но кое-что еще. Другое. Новое. Почти пугающее.

Теперь у Яннема была своя собственная магическая аура.

— Вы должны уходить, — сказал друид. — Никто из нас не в силах понять, что именно здесь произошло, и будет лучше, если об этом никто не узнает. Элори Элавиоль восполнит потери среди воинов, которых отправила с королем Яннемом. Только, во имя святой Авайин, убирайтесь уже отсюда и никогда не возвращайтесь назад.

Глава 12

— То, что у нас всего шестьдесят человек — это просто отлично, — сказал Брайс.

Яннем с сомнением посмотрел на него, пытаясь понять, то ли он издевается, то ли и впрямь помутился слегка мозгами, что было бы совершенно неудивительно. Впрочем, если и так, то Вириэль, похоже, помутился мозгами тоже, потому что согласно кивнул.

— Положение таково, что нам необходимо либо очень много людей, либо совсем мало. Будь у нас армия в десять тысяч, мы бы просто пошли на Митрильские приграничные фортификации штурмом. Будь у нас тысяча, эту затею ждал бы провал, но при этом мы бы не смогли скрыть свое присутствие.

— Шестьдесят человек могут переправиться в Митрил по одному, — пояснил Брайс. — Под видом обычных путников. Нужно сделать им всем подорожные, разумеется, разные, с указанием разных целей путешествия. Элори Элавиоль это обеспечит. Придется подождать пару недель, пока они все переберутся через границу. Потом мы последуем за ними.

— Нас с тобой узнают на границе.

— Не узнают, — улыбнулся Брайс.

Яннем слегка улыбнулся в ответ. Ему нравилось настроение Брайса. Нравилась легкость и скорость, с которой он прикидывал варианты действия и принимал решения, обговорив их, впрочем, с Яннемом и единственным советником, который имелся сейчас в их распоряжении. Брайс действовал быстро и результативно, но никогда не делал этого в одиночку. А если и делал… что ж, это не всегда хорошо заканчивалось.

Они втроем — двое митрильских братьев и эльфийский командир — сидели вокруг костра, потрескивающего в ночи. Лагерем встали у подножия холма, закрывавшего их от ближайшей деревни, до которой было с десяток лиг. После этой стоянки они разделятся на небольшие группы, а те, в свою очередь, потом распадутся, и каждый из эльфов маленькой армии митрильского короля вторгнется в Митрил сам по себе. Да, это могло сработать, в основном благодаря отмене ограничений на въезд эльфов и гномов, которой добился Яннем. Сейчас стоило поздравить себя с такой предусмотрительностью.

— Допустим, это сработает, — сказал он. — Что потом?

— Потом и будем думать, — небрежно сказал Брайс и потянулся, хрустнув суставами, а потом зевнул с риском вывихнуть челюсть.

Он когда-то сказал Яннему, что не умеет мыслить стратегически, и это была правда, но лишь наполовину. В военных кампаниях он часто импровизировал, извлекая максимальную выгоду из тех обстоятельств, с которыми сталкивался по ходу дела. Но в то же время просчитывал свои действия на несколько шагов вперед, и Яннем это знал. Он мельком глянул на Вириэля, который, поняв недвусмысленный намек, встал и откланялся: на сегодня совет закончился.

Когда Брайс и Яннем остались наедине, Яннем сказал:

— Ты действительно не знаешь, что мы станем делать в Митриле?

— Есть пара идей. Но все зависит от того, с чем мы там столкнемся. Мы же понятия не имеем, что происходит в Эрдамаре. Может быть, лорд Айвор уже короновал Алвура.

— Если это позволила ему твоя жена.

— Моя жена, — тяжело сказал Брайс, — это глупая, запуганная курица с мозгами, как у божьей коровки, и заячьим сердцем. А кроме того, она мать. Глендори наверняка ее запугал и сказал, что ты, как только вернешься, тут же казнишь моего сына.

— И она бы в это поверила?

— Светлые боги, Яннем, и ты еще спрашиваешь? Разумеется, да. Я бы и сам поверил.

Яннем кивнул. Он подумал о своей невестке — и впрямь, вечно испуганной, вечно заплаканной (при дворе шептались, будто Брайс ее поколачивает, что было, разумеется, полной чушью). А потом — о своей жене, с которой провел так мало времени и которую совсем не успел узнать. Но успел, похоже, не раз обидеть. Он практически не сомневался, что она уже мертва — лорду Глендори не было ни малейшего смысла оставлять в живых королеву, коль скоро он объявил о смерти короля. Еще одна невинная жертва на его совести.

Но Брайс определенно прав: они знают слишком мало, и планировать что-либо, не проникнув в Митрил и не выяснив все обстоятельства, пока преждевременно. Яннем провел ладонью по лицу и вздохнул: они выехали из иэллии с рассветом и встали на привал к ночи, он полдня продремал в седле и действительно валился с ног.

Они молча принялись укладываться по разные стороны костра. Разумеется, его королевскому величеству выделили личную палатку, но Яннем хотел видеть небо. Высокое, ясное, с яркими россыпями звезд, светящихся во тьме. Странно, он настолько привык в последние годы прятаться по замкам и передвижным крепостям, что почти забыл, как выглядят созвездия. И каким маленьким себя ощущаешь, когда смотришь на них с земли.

Он уже стал засыпать, когда услышал негромкий голос Брайса:

— Может, все-таки поговоришь со мной?

Яннем открыл глаза. Ему не нужно было смотреть на своего брата, чтобы увидеть выражение его лица: напряженное и встревоженное. Точно такое, каким оно часто бывало раньше, когда Яннем начинал творить то, что Брайс решительно не одобрял и не желал слушать никаких советов и возражений. И это не изменится и впредь. Даже забавно. Сколько бы они ни спасали друг другу шкуру, через что бы им ни пришлось вместе проходить, но некоторые вещи между ними так и останутся недоговоренными и неразрешенными. Это не имело отношения к дружбе или доверию, только к ним самим — каждому из них и тому, что он тщетно требовал от другого.

Может, все-таки поговоришь?..

— Нет, — сказал Яннем, завернулся в плащ и отвернулся от костра.

Утром они продолжили путь, в составе заметно уменьшившегося отряда, в который входили трое магов, двое лучников и один пехотинец. Вириэль с частью остальных последовали по другой дороге. Следующие несколько дней отряд Яннема продолжал редеть. Эльфы сворачивали к деревням, чтобы проехать сквозь них и снова выехать на большую дорогу, ведущую к митрильской границе. В конечном итоге Брайс и Яннем остались одни. Они не путешествовали вдвоем с тех пор, как вместе возвращались из Эл-Северина, где убили Императора людей. То есть это Брайс его убил, но он вряд ли бы сделал это без Яннема.

Они почти не разговаривали друг с другом. Яннем не имел ни малейшего представления, о чем думает его брат. Ему было вполне достаточно того, как он выглядит. Он выглядел, как… ну… эльф. С юным, будто у двадцатилетнего, лицом, с которого исчезли все старые шрамы, с заново отросшими черными волосами без следа седины, с сильными, снова целыми руками. И с глазами старика. Теперь Брайс куда больше напоминал того же Алвура, благодаря которому Яннему удалось договориться с эльфами. Именно эльфы и эльфийские святыни стали тем, что вернуло Брайсу жизнь. Поэтому тот, кто ехал теперь с Яннемом рядом, чтобы помочь вернуть его королевство, не был в полной мере тем самым Брайсом, с которым они вместе это королевство создали.

И Яннем никак не мог избавиться от чувства потери.

— Я виноват.

Это были первые слова, сказанные Брайсом с самого утра. Яннем коротко посмотрел на него и промолчал. Они ехали верхом шагом по безлюдной дороге, солнце светило им в лица.

— Перед тобой, — продолжал Брайс. — Перед своим сыном и Катрионой. Перед всем нашим народом. Но больше всего — перед самим собой. За то, что предал все то, за что держался годами. То, что было для меня свято. Предал Свет.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — сказал Яннем.

Брайс прищурился. А чего он ждал — утешений, прощения? Что Яннем скажет: «Да ладно, брат, просто забудем об этом»? Яннем мог так сказать, но это была бы ложь. Ни один из них не забудет.

— И главное, ты ведь все-таки оказался прав, — продолжал Брайс с каким-то глупым упрямством. — Когда ты меня арестовал пять лет назад, ты ведь уже тогда знал, на что я в итоге окажусь способен. Тогда я удержался на краю, но это был вопрос времени. И теперь это снова вопрос времени. Мы приедем в Митрил, найдем способ подавить мятеж, вернем твой трон, а что будет дальше?

— Решил, что пора все-таки отрабатывать стратегическое мышление? — сухо поинтересовался Яннем.

Брайс с досадой натянул поводья, разворачивая коня к нему. Яннему тоже пришлось остановиться, хотя он абсолютно не хотел продолжать этот разговор. Ни сейчас, ни потом.

— Я опасен, — настойчиво повторил Брайс. — И всегда буду опасен. Меллирон очистил меня от Тьмы, но, проклятье, кто меня очистит от… тебя?

— Никто, — сказал Яннем все так же сухо. — Теперь уже никто.

— Ян, просто скажи мне, что там произошло. Я почти ничего не помню с того момента, как Эгмонтер поймал меня в ловушку в иэллии. Потом какие-то урывки, кровавые ошметки. Стоит начать думать про это, и сразу раскалывается голова. Скажи, что ты сделал, мне нужно знать.

«А мне не нужно», — подумал Яннем и едва не сказал это вслух, но прикусил язык. Крепче сжал поводья нервно переступающего коня.

— Алвур нашел тебя по источнику темной силы в иэллии. Я поехал туда. Ты стал… да я до сих пор не знаю, чем ты на самом деле стал, Брайс. Уже не человеком, это точно. Я забрал тебя оттуда.

— Как? В моем теле пророс сельфрилл, это я точно помню.

— Пророс, да. Я его обрезал.

— Просто взял и обрезал?

— Заговоренным кинжалом, который мне дали эльфийские маги.

— Я тебе не верю, — отрывисто сказал Брайс. — Должно быть что-то еще. Тьма не отпустила бы так легко ни тебя, ни меня. Что ты сделал, Яннем? И какого черта потом забрался в треклятое эльфийское дерево?

Яннем издал короткий сдавленный звук, похожий на стон. Брайс осекся и в удивлении посмотрел на брата. Проклятье, похоже, им все-таки придется поговорить об этом. Один раз. Только один проклятый раз и все, и никогда больше.

— Когда я принес тебя эльфийским магам, они отказались иметь с тобой дело. Тогда я повез тебя к Элавиоль. Ее друиды тоже поначалу пришли в ужас. Но потом отвели нас обоих к меллирону. Они говорили, что он поет. Я ничего не слышал. Увидел только, как дерево размыкает кору, и меня как будто какой-то силой туда затянуло, как в трясину. Сам бы я… не знаю… не пошел. Он был таким огромным и мощным, и таким… в нем…

— Не было добра, — подсказал Брайс, и Яннем с трудом кивнул.

— Да. Свет был, а добра не было. Я ничего не знал о его намерениях, но у меня было такое чувство, как будто меня хотят живьем сожрать. Почти как с Тьмой, только она действовала грубее. Знаешь, я подумал тогда, что когда тебя засасывает магическая сила, в тысячи раз большая, чем ты сам, то не имеет никакого значения, Свет это или Тьма. Разница между ними не в том, что Свет есть добро, а Тьма — зло. Разница только в том, что с помощью Тьмы зло творить проще и приятнее. И, может быть, Тьма честнее.

Он замолчал, собираясь с духом. То, что следовало сказать дальше, до сих пор плохо укладывалось в его голове. Яннем все время думал, что это можно отложить на потом — когда они достигнут Митрила, когда победят в войне, когда он снова окажется под защитой толстых стен родного замка, в окружении двойного кольца телохранителей и защитных чар… Но ни телохранители, ни чары больше не спасут его от того, что он узнал. Это навсегда останется с ним.

И всегда будет причинять боль.

— Я не помню, что случилось внутри меллирона, Брайс. Не помню себя внутри него. Но я тебя видел. То, что от тебя осталось, и то, как оно снова становилось… тобой, — с сомнением добавил Яннем. — Меллирон возвращал тебя, но в то же время… это сделал не он.

— А кто? — спросил Брайс, и Яннем вздохнул:

— Ну, кажется, я.

Брайс молча ждал, когда он продолжит.

— Когда меллирон позвал меня, я сначала решил, что от меня не будет никакого проку, потому что я не маг. А меллирон на это возразил. И рассказал мне. Показал… Не знаю, как это лучше назвать. Словом, теперь я просто знаю. Я должен был родиться магом, как и все особы королевской крови. Не выдающимся, как ты, слабее, но и не полным бездарем. Достойным королем, которого охотно принял бы наш народ. Но мой отец однажды приказал сжечь женщину из идшей, которая промышляла идшским колдовством и считалась провидицей. И перед смертью она сказала ему, что он зря так старается истребить нечистую кровь — его преемник уничтожит все результаты его стараний, как и стараний всех наших предков. Она сказала, что преемник короля Лотара отменит догму нечистой крови и затмит земную славу своего отца. Он спросил, кто это будет, кто из сыновей наследует ему. Женщина ответила, что это будет его третий сын. На тот момент у Лотара сыновей было двое.

Яннем замолчал. Слова приходилось выталкивать, как камни. И груз от этого не становился легче.

— Вскоре королева Кламилла забеременела. Сперва маги уверяли, что у нее родится девочка, но на шестом месяце у нее низко опустился живот, и стало понятно, что будет сын. И тогда Лотар приказал моей матери сбросить плод. Хотя срок был уже большой, и это могло стоить ей жизни. Но она подчинилась. Она… подчинилась, понимаешь? Я почти ничего не знаю о своей матери, но мне всегда говорили, что она была доброй женщиной и славной королевой. И, оказывается, очень послушной женой. Не знаю, о чем она думала, да и что могла сделать, не сбежать же из собственного дворца. Наверное, она решила, что ей в конечном счете достаточно тех двух сыновей, что у нее уже есть. Словом, она подчинилась. Призвали лучших магов, использовали запретные заклятия и зелья. Лотар очень старался сохранить ей жизнь, тогда еще он любил ее. Хотя и ненавидел за то, что она вот-вот родит его врага. Но любил все-таки больше. Поэтому, когда несмотря на все усилия магов моя мать так и не смогла сбросить плод, отец не убил ее. Она доносила меня до положенного срока и родила. Только оказалось, что я калека. Те обряды уничтожили всю магию, которая во мне была. Наверное, я, еще в материнской утробе, каким-то образом сумел бессознательно использовать свою силу, чтобы спастись. И мне это удалось. Первое и последнее великое колдовство в моей жизни.

Яннем усмехнулся, только теперь подумав, что в этом есть своеобразная ирония. Брайс смотрел на него, словно онемев, недоверчиво раскрыв глаза — слишком старые для его двадцати пяти лет, но все еще способные удивляться. И ужасаться.

— Подонок, — выплюнул он. — Старый подонок! Да как у него рука поднялась…

— Мне на него грех нарекать. Когда я все же родился, отец мог приказать удавить меня в колыбели, это разом решило бы все его проблемы. Но моя мать умерла в родах, и перед смертью заставила отца поклясться, что он не причинит мне вреда. Она страшно жалела о том, что позволила ему сделать, и считала собственную смерть расплатой за попытку детоубийства. Она и Лотара запугала — мол, если ты все же убьешь сына, то это проклятие падет и на тебя. Думаю, поэтому он и не решился. Да и я лишился магической силы, какой из меня после этого король? Та гадалка ясно сказала, что Лотару наследует третий сын. А мне королем, по мнению отца, было никак не стать — стало быть, и угроза миновала.

— За что же он тебя так всю жизнь ненавидел? Он должен был чувствовать вину.

— Он ненавидел меня за то зло, которое сам же мне причинил. Так же часто бывает, Брайс, ты сам знаешь. Это одна из тех ловушек, что подстраивает нам Тьма.

Брайс кивнул. В самом деле, теперь многое в отношении отца к третьему сыну становилось куда более ясным. А еще это значило, что каждый миг своего существования при жизни отца Яннем провел с мечом над головой. Лотар мог со временем забыть о данной клятве, перестать бояться проклятия, передумать. Но потом родился Брайс, и отец совсем перестал видеть в Яннеме претендента на трон, а стало быть, и угрозу. Яннема спасло от гибели то самое увечье, которое он получил из-за трусости и тщеславия своего отца-короля.

— А потом, в мертвой иэллии, — продолжал Яннем, — когда я увидел, что с тобой сделала Тьма, что-то во мне пробудилось. Я не смог уловить момент, когда это произошло. Даже не понял этого, по правде. Но нет другого объяснения, почему Тьма меня не убила и почему я смог тебя у нее вырвать. Я так сильно не хотел тебя там оставлять, так боялся того, во что ты начинал уже превращаться… Наверное, что-то подобное я испытывал только один раз — когда моя собственная мать попыталась исторгнуть меня из своей утробы. Тогда я ей не позволил. А теперь — решил, что не позволю тебе. Когда тебя предает тот, кому ты больше всего веришь, это злит просто адски, Брайс. Я был зол на мать еще до своего рождения. И я был страшно зол на тебя, из-за того, до чего ты докатился. И эта злость…

— …пробудила в тебе Свет, — закончил Брайс.

Яннем, усмехнувшись, развел руками.

— Странно все это работает, согласись. Потому я всю жизнь магию и ненавидел. Ни черта в ней не разберешь.

— И потом в меллироне, — добавил Брайс, не ответив на его кривую улыбку, — ты снова выпустил это из себя? Эту подавленную магическую силу?

— Не то чтобы намеренно, но похоже, что да. А может, меллирон сам ее во мне почувствовал и выкачал ее из меня, что ли, чтобы передать тебе.

— Он увидел связь между нами. И послужил посредником, катализатором. Ты же сам не мог влить в меня силу. Да и очистить от Тьмы не сумел бы, ты же в магии ничего не смыслишь…

— А тебе обязательно напоминать мне об этом при каждом удобном случае.

Они посмотрели друг на друга. И вдруг расхохотались. Они очень давно не смеялись вместе, да и поодиночке — Яннем вспомнить не мог, когда в последний раз слышал собственный смех. Или смех своего брата.

— Знаешь что? Тебе придется теперь пойти в школу, — заявил Брайс, когда они отсмеялись. — В школу магов при Первом круге. Тебе нужно научиться управлять этим, и я даже не представляю, как, это же в детстве проходят. Сядешь за парту вместе с десятилетками из знатных родов, а когда будешь криво плести арканы, маг-наставник станет лупить тебя линейкой по пальцам.

— А ты с удовольствием придешь на это полюбоваться, да?

— С превеликим!

Посмеялись еще. Потом Яннем сказал:

— Брайс, тебе не в чем себя винить. Ты отдался Тьме, но если бы ты этого не сделал, я бы так никогда и не узнал, кто я. И что со мной когда-то произошло. Не вернул бы… да я сам не знаю, что это такое, и не уверен, что мне это вообще надо. Но это часть меня, пусть и не вся. Я двадцать семь лет был как будто обрубком от самого себя, книгой с вырванными страницами. А теперь я опять… ну… целый. Остались только раны. Но они, наверное, зарастут.

— А если не зарастут?

— Если нет, то, значит, буду жить с ними. Я понимаю, — добавил Яннем, поколебавшись, — тебе тяжело жить в моей тени. Быть младшим братом короля — это не то, для чего ты рожден. Но я понятия не имею, для чего рожден сам, что уж мне говорить за тебя. Мне тоже приходится нелегко. Мы не можем с тобой быть формально равными. Не можем править вдвоем, ты всегда это знал, и я тоже. Но я не думал, что это окажется для тебя настолько невыносимо. И что твой протест доведет нас обоих до такого. Так что твоей вины здесь нет. Ну, почти нет. Моя уж точно не меньше.

Брайс снова тронул коня и поехал шагом. Яннем нагнал его, вышел на полкорпуса вперед, просто по привычке — королю положено ехать впереди своей свиты. Так было и будет всегда.

— Я рад, что ты мне все-таки рассказал, — вздохнул Брайс. — И просто… просто рад, правда, Ян. Может быть, тебе теперь полегчает.

— Может быть, тебе тоже.

— Даже не сомневайся. У меня опять десять пальцев на руках, о чем еще мечтать-то, — усмехнулся Брайс.

«Что мы будем делать, когда вернемся?» — подумал Яннем, но вслух этого так и не сказал.

Они просто ехали дальше — король, овладевший потерянной некогда магией, и его младший брат, прошедший сквозь Тьму, на полкорпуса позади.

Глава 13

Леди Катриона, принцесса Митрила и невестка короля, сидела на бархатной скамье в замке Эрдамар, в тысяче лиг от своего мужа, и качала колыбель. Алвур плакал, он все время плакал — громко, гневно, совсем не жалобно, словно был не новорожденным ребенком, а детенышем зверя, которого бросили родители.

— Перестань, перестань, замолчи, — твердила Катриона.

Но дитя ее, конечно, не слышало. Она совершенно не ощущала с ним никакой связи, даже когда держала на руках и клала рядом в свою холодную постель. У нее по-прежнему не было молока, и Алвур успокаивался только в руках кормилицы, нянчившей его с первого дня на белом свете. Но кормилица уже несколько дней как занемогла, а от всех прочих нянек толку было не больше, чем от самой Катрионы. Так что в конце концов она просто прогнала их всех и села у колыбели сына сама, хоть у нее и разламывалась голова от его неумолчного плача. Но зато этот упрямый, гневный плач хотя бы помогал прогнать все мысли. Она так устала думать. Даже больше, чем плакать и бояться.

— Тише, тише, замолчи, — монотонно повторяла Катриона, тряся колыбель и глядя поверх нее в распахнутое окно. Небо над крепостной стеной королевского замка посерело и вспухло тучными облаками. Скоро осень. А там и зима. Отец сказал ей, что все так или иначе должно быть кончено к зиме. Все лето она уговаривала себя, что до зимы еще далеко, что многое может произойти, что король вернется… и Брайс вернется… И она сама не знала, что пробуждалось в ней от таких мыслей: ужас или надежда.

Катриона ничего не знала о заговоре, устроенном ее отцом. Он не посвящал ее в свои планы и даже намеком не выдал своих намерений, видимо, полагая — и справедливо полагая, — что она перепугается до смерти и все разболтает мужу. Своего мужа Катриона боялась почти так же сильно, как и отца. Она сама не знала, почему. Брайс не был злым человеком. Никогда ее не обижал, и в постели с ним ей не было больно, даже в самый первый раз, несмотря на все кошмарные рассказы ее старших сестер, вышедших замуж раньше. Он был с ней обходителен, щедр на подарки, не лез в душу и даже искренне обрадовался ее беременности. Но все-таки всякий раз, когда Катриона смотрела в его лицо, у нее кровь застывала в жилах. Не из-за шрамов — по правде, на шрамы Брайса Катриона вообще не обращала внимание, в ее глазах они вовсе его не уродовали, — а из-за чего-то, что она всякий раз угадывала в глубине его зрачков. Там пряталось НЕЧТО, так глубоко, что Брайс, должно быть, и сам не подозревал об этом. Хотя иногда она видела, как он стоит у зеркала, оперевшись на столик обеими руками и словно выглядывая что-то на дне собственных глаз. Что-то или кого-то. Катриона ничего не знала о своем муже, то есть знала не больше, чем любой придворный в Эрдамаре. Но она чувствовала нутром, что внутри человека, с которым ее соединил династический брак, живет что-то еще. Какая-то иная сущность. И вот эта-то иная сущность и заставляла Катриону дрожать и покрываться холодным потом, когда Брайс даже просто смотрел на нее, и особенно — когда к ней прикасался.

Но в то же время Катриона понимала Брайса, может быть, лучше всех, за исключением его брата-короля. Всю беременность она неистово молила Светлых богов о дочери. Но Светлые боги сочли ее молитвы недостойными и наказали ее — их обоих, — ниспослав сына. Все рухнуло в тот же миг. Король поздравил ее, но улыбался при этом так жутко, что Катриона проплакала потом всю ночь. И Брайс, вернувшись из своей поездки за Долгое море, тоже не пытался скрыть досаду. Не у него должен был родиться сын. Это посеяло раздор между братьями, и Катриона холодела, понимая, что она, как виновница этого раздора, рано или поздно понесет кару.

Но и предположить не могла, что эта кара окажется такой… изощренной.

Ее отец поднял бунт. Он решил посадить сына Катрионы на митральский трон — разумеется, не спросив, хочет ли этого она. Катриона не хотела. Не потому, что ее страшила власть — хотя и это тоже, — но потому, что она знала: Брайс такого ни за что не потерпит. Он никогда не позволит использовать ни себя, ни своих детей против короля Яннема. Его преданность брату была безграничной, неистовой, почти слепой. Хотя Брайсу не нравились многие действия Яннема, особенно когда доходило до арестов и казней, но он все равно не пошел бы против брата, хотя по-прежнему смел ему возражать — только он один и смел. Катриона могла лишь гадать, успели ли зародиться в Брайсе отцовские чувства к сыну: он видел ребенка лишь несколько раз, а на руках держал, как ей потом сказали, только во время обряда освящения. И имя выбрал такое, что Катрионе было стыдно произносить его вслух… Нет, она не знала, успел ли Брайс полюбить их сына. И понятия не имела, как он поступит, когда — и если — вернется. Будет ли защищать свою семью любой ценой или снова встанет на сторону брата, как преданный вассал, пожертвовав ради сохранения власти Яннема всем, что есть у него самого…

Когда он вернется. Если он вернется. Об этом думала Катриона, дрожа под распахнутым окном и тряся колыбель с плачущим сыном.

Стукнула створка двери. Катриона испуганно оглянулась — каждый раз при этом стуке она ждала, что в ее спальню ворвется муж или деверь с мечом наголо, — и увидела свою фрейлину, леди Аллену.

— Моя леди, здесь лорд Айвор, он желает…

— …видеть свою драгоценную дочь и не менее драгоценного внука, что же еще, — протянул лорд Глендори, бесцеремонно отодвигая в сторону замешкавшуюся фрейлину. На его красивом, нестаром еще лице играла сладкая улыбка, слегка скисшая от звуков младенческого рева. — Леди Аллена, заберите моего внука и успокойте.

— Но мой лорд, мы уже все испробовали, он никак не…

— Так дайте ему вина. Или макового молока. Или позовите магов, чтобы навели сонное заклятье. Мне объяснять вам, как нянчить детей?

— Но, мой лорд…

Катриона сделала фрейлине быстрый знак. Та умолкла, и, бросив на лорда Айвора осуждающий взгляд, подошла к колыбели и взяла на руки надрывающегося Алвура.

— Он скучает по отцу, — проговорила леди Аллена, тяжело глядя на герцога Глендори, и тот ответил очаровательной улыбкой, до сих пор разбивающей вдребезги женские сердца:

— Вы, я вижу, тоже скучаете по принцу Брайсу, моя леди. Как это печально.

Леди Аллена вышла, унеся младенца. Катриона какое-то время слушала затихающий в коридорах детский плач. Лорд Айвор постоял у порога, поигрывая своей излюбленной тростью с малахитовым набалдашником.

— Избавься от нее, — сказал он, когда все окончательно стихло. — Давно надо было это сделать.

«Я — законная супруга принца Брайса. Я — принцесса Митрила», — подумала Катриона и глубоко вздохнула.

— Аллена мне нужна, отец, — проговорила она. — Алвур к ней привык.

— Если привык, почему она не может заткнуть этого щенка? Заметь, я даже не спрашиваю, почему на это неспособна ты. Он орет уже сколько, сутки? Он спит вообще?

— Ему неспокойно. И мне тоже.

— Ну еще бы. А уж как неспокойно мне. Но разве это кого-то волнует? Разве кто-то здесь ценит все, что я для вас сделал?

Лорд Айвор прошелся по комнате, постукивая по полу тростью. Катриона сидела неподвижно, сложив на талии руки и чуть заметно сжав складки на юбке подрагивающими пальцами.

«Я — принцесса Митрила».

— Мы вас об этом не просили, — очень тихо сказала она.

Лорд Глендори, круто развернувшись, метнул в дочь презрительный взгляд.

— Разумеется, не просили. Дай тебе волю, ты бы так и провалялась на перинах, забившись в угол и рожая детишек, как наседка. Не худший вариант, впрочем, если бы ты только сумела прибрать своего муженька к рукам.

— Мой супруг не из тех, кто позволил бы женщине прибрать себя к рукам, отец.

— А ты, я погляжу, осмелела! Вот говорила бы ты так с ним, может, и прибрала бы. Ну да теперь уже все равно. Все обернулось не так уж плохо. Но мне не нравятся настроения при дворе, а поддерживают его такие, как эта сучка Аллена. Чтобы больше я ее здесь не видел, ты меня поняла?

«Я — принцесса Митрила. Я жена принца Брайса, а ты — только герцог. Ты ничего мне не сделаешь!»

— Она всего лишь верит, что мой муж жив. И я… я тоже… верю в это.

Лорд Айвор посмотрел на дочь с нескрываемым изумлением. Угол его рта дернулся в недоверчивой усмешке. Хищные пальцы привычно сжали малахитовый набалдашник трости — о, как хорошо Катриона знала этот жест. И эту трость. Каждый мускул ее плечей, спины и ягодиц знал эту трость. Она сжала складки платья крепче, выкручивая их в руках.

Но теперь она — принцесса Митрила.

— Ты действительно веришь, что он вернется? — с сомнением переспросил лорд Айвор. — Я знаю, конечно, что ты дура, но не до такой же степени, Кэт?

— Вы не убили его. Ни его, ни короля. Вы не видели их мертвых тел, а то, что вы показали Совету…

— Да, да. Теперь вижу, было ошибкой сообщать тебе об этом. Как и отправлять тебя с полдороги обратно в Эрдамар. Стоило тебе тоже поехать в Корстли и своими глазами все увидеть. Своими ушами услышать, как эти двое щенков уговаривали меня пойти на переговоры и молили о пощаде. Я предложил им легкую смерть, они отказались — что ж, моя совесть совершенно чиста. Но я думал, что ты будешь полезнее здесь. Что твое присутствие сдержит первые волнения, когда мы объявим о смерти короля и его брата и все поймут, что ты теперь — королева-мать. И с этой задачей ты справилась. Так что подумай хорошенько, что ждет тебя, если твой муж в самом деле жив и вернется. Станет ли он выслушивать твои оправдания, поверит ли, что ты ни о чем не знала. — Лорд Айвор сделал драматичную паузу, позволив Катрионе сполна проникнуться ужасом от такой перспективы. Потом добавил: — Но он не вернется, Кэт. Он использовал неизвестное колдовство, чтобы выбраться из донжона вместе с братом, и они оба при этом погибли. Иначе уже объявились бы. Прошло уже три месяца, деточка. У них все еще предостаточно сторонников. Какой смысл столько ждать, позволяя нам накопить еще больше сил и завербовать еще больше союзников? Проклятье, да если бы не эта сучка Ингери, мы бы уже десять раз успели короновать Арнольда!

Арнольд — такое новое имя дал лорд Айвор своему внуку. Он заявил, что лично вырежет язык любому, кто посмеет называть будущего короля Митрила поганым эльфийским именем. Поэтому Катриона звала так сына только мысленно. Вряд ли бы отец отрезал язык и ей, но вполне мог вытянуть тростью по спине, как в старые добрые времена. И его ничуть не смутило бы то, что она — принцесса Митрила и будущая королева-мать, а он — всего только герцог.

Лорд Айвор подошел к дочери вплотную и накрыл ладонью ее голову, слегка погладив по волосам. Катриона потупилась.

— Бедная, бедная моя девочка. Бедная дурочка. Я знаю, все это слишком тяжело для тебя. Но таков твой жребий. Таков жребий всего нашего рода — восстановить поруганную честь и достоинство Митрила, очистить от скверны, привнесенной нечистой кровью. Король без магии и его брат-полуэльф — я с самого начала знал, что они принесут нашей несчастной стране одни беды. Кто-то должен помешать им, не позволить больше марать славную историю нашего королевства, доченька. Так пусть это будем мы. Я, и ты, и твой прекрасный сын. Мы сделаем это все вместе, потому что мы семья. Я очень тебя люблю, ты же это знаешь?

Он говорил и гладил ее по голове, как в детстве, и понемногу она успокаивалась. Когда рука отца скользнула с ее затылка на шею, Катриона робко подняла глаза и несмело улыбнулась. Отец улыбнулся ей в ответ.

— Ты все еще моя послушная девочка, Кэт?

«Он ничего мне не сделает, я — принцесса Митрила, я жена Брайса, я… я…»

— Я все еще ваша послушная девочка, батюшка, — прошептала она, и лорд Айвор удовлетворенно кивнул.

— Очень рад это слышать. Потому что у меня есть для тебя поручение. Серьезное поручение, но я думаю, что тебе оно по силам.

— Если вы про то, что сын плачет, то я…

— Нет, нет, тут ты не виновата. Ох уж эти младенцы… Я говорю о другом. О королеве Ингери.

Катриона вздрогнула. Королева Ингери. О ней запрещалось говорить, да Катриона и не горела желанием вести такие разговоры. С невесткой они толком не успели познакомиться, лишь несколько раз виделись на официальных приемах — Катриона вместе со всем двором преклонила перед Ингери колено после ее коронации. И больше ни разу они не оказывались не то что наедине, а хотя бы в одной комнате. Катриона совсем не знала эту рослую, надменную женщину, хотя, пожалуй, немного жалела ее. Судя по тому, как вел себя с ней король, и по слухам, долетавшим из королевских покоев, этот брак оказался не намного счастливее, чем собственный брак Катрионы. Как и все несчастные женщины, Катриона испытывала инстинктивную симпатию к другим женщинам, которым так же не повезло. Другая на ее месте могла бы позавидовать — ведь Ингери все-таки стала королевой. Но Катриона знала, что она несчастлива, так что завидовать тут было, на ее взгляд, нечему.

Когда из замка Корстли пришла весть о внезапной гибели Яннема и Брайса, поднялся переполох. О королеве вспомнили не сразу. А когда вспомнили — не смогли отыскать. Ингери исчезла, как сквозь землю провалилась. Но ненадолго: на следующий день оказалось, что она, в первые часы после прибытия недоброй вести сумев выбраться из дворца, укрылась в главном святилище Светлых богов, в самом сердце Эрдамара. Она бросилась в ноги жрецам, заявила, что ее венценосный супруг убит, а она свергнута с трона, и испросила заступничества. Лорд Глендори заручился поддержкой значительной части двора, Лорда-мага и Лорда-дознавателя. Лорд-пресвитер присутствовал при резне в замке Корстли и выжил — отнюдь не чудом, — что стало его ценой за поддержку притязаний рода Глендори на королевский престол. Однако в тот момент Лорд-пресвитер все еще находился в замке Корстли, а его заместитель, оставленный в Эрдамаре на время отсутствия Верховного жреца, ничего о заговоре не знал. Так что он, выполняя клятву верности, торжественно пообещал королеве Ингери заступничество от лица Светлых богов. Такую клятву нельзя было просто взять назад. Хотя Лорд-пресвитер, вернувшись в столицу, рвал и метал, и говорили, что у него теперь другой заместитель.

Но королева Ингери так и осталась в храме. На священной земле, где мог попросить убежища любой преступник — и ни один из митрильских солдат не дерзнул бы переступить порог этого убежища. Ситуация выглядела патовой, но лорд Глендори, побуйствовав немного, на время с ней смирился. В конце концов, Лорд-пресвитер на его стороне, а ставить палки в колеса, сидя в добровольном затворничестве, королева Ингери никак не могла.

Герцог так думал, потому что плохо знал женщин. Во всяком случае, таких женщин, которые не дрожали и не опускали голову, когда он замахивался на них своей тростью с малахитовым набалдашником.

— Я практически убедил Совет лордов короновать Арнольда, а меня назначить при нем регентом, — сказал лорд Айвор, и Катриона снова вздрогнула. До сих пор отец говорил об этом лишь как о ближайших планах. — Ты получишь статус королевы-матери. Но править конечно же буду я — пока твой сын не подрастет. Совет уже готовился официально огласить это решение, когда вдруг пришла весть из Храма. Королева Ингери утверждает, что беременна.

Катриона распахнула глаза. Встретилась взглядом с отцом — и тут же опять потупилась, но успела заметить в холодном взгляде лорда Айвора, наравне с раздражением и решимостью, легкую тень страха. Это было так… так странно. Она никогда не думала, что ее отец может чего-то бояться.

— Ее уже осмотрели лекари?

— Конечно! Что за идиотский вопрос! Разумеется, они сразу же ее осмотрели. Но говорят, что пока не могут с уверенностью ни подтвердить беременность королевы, ни опровергнуть. И как только это стало известно, Совет тут же пошел на попятную. Мол, а что, если Ингери родит сына — ведь тогда это получится законный наследник короля Яннема! И Арнольд потеряет все права. Ты понимаешь, что происходит, девочка?

Катриона не понимала. Во всяком случае, ничего, помимо того, что смертельная угроза, уже несколько месяцев висящая над ней и ее сыном, никуда не пропала, но стала лишь еще серьезнее. Катриона сглотнула и ответила:

— Да, отец. Я понимаю.

— Очень хорошо. Ты должна пойти к ней.

— К ней?

— Ну да, к королеве Ингери. Ни меня, ни кого-либо из моих людей жрецы не пропустят. Но ты, детка, — лорд Айвор тронул дочь за подбородок, приподнимая ее голову, — ты, чистая моя душа, невинна, как светлый дух. И сама только недавно стала матерью. Естественно, что тебе захочется проведать свою невестку, которая тоже в тягости, да еще при таких прискорбных обстоятельствах. Думаю, она не откажется тебя принять. Ведь она знает, и все знают, что ты бесполезная клуша.

— Вы желаете, батюшка, чтобы я ее отравила?

Лорд Айвор взглянул на дочь с удивлением, словно совершенно не ожидал такого вопроса.

— Нет. Нет, хотя это было бы, конечно, лучше всего… но ты все равно не сумеешь. А если и сумеешь, всем сразу станет понятно, что это ты, а я не хочу лишний раз настраивать против нас народ. У нас и так достаточно недругов. Я лишь хочу, чтобы ты выяснила, действительно ли она беременна. Если нет, о ней можно просто забыть. Рано или поздно она все равно выйдет из этого проклятого храма.

— Отец! Вы богохульствуете!

— Да, да, — рассеянно отозвался лорд Айвор, выпуская ее подбородок. — Так было бы, конечно, лучше всего. Я думаю, она лжет и просто тянет время, надеясь, как и твоя треклятая леди Аллена, что Яннем вернется с того света. Но если это не так, и Ингери впрямь беременна… тогда следует хорошенько подумать, что нам с этим сделать. Очень хорошо подумать, Катриона. Не спешить. Срок у нее небольшой, даже если это и правда, так что время у нас еще есть. Ты все поняла?

— Да, батюшка.

— Славная моя девочка, — лорд Айвор снова погладил Катриону по волосам, наклонился и тронул ледяными губами ее пылающий лоб. — Умница. А от Аллены все-таки избавься. Я пришлю тебе человека, чтобы сделал все тихо.

Королева Ингери, в бархате и шелках, сидела на каменной скамье напротив куцего соломенного матраца, служившего ей постелью, и глядела на то самое небо, что так тревожно разглядывала леди Катриона. Низкое, серое. Она тоже думала о том, что скоро зима, и гадала, принесут ли ей в келью света и дров. Она не была в этом уверена. Жрецы Светлых богов блюли аскезу и того же требовали от страждущих, которым предоставляли убежище. Спасительная келья, из которой Ингёр выходила в последние несколько месяцев лишь пару раз в день, размять ноги в тесном храмовом дворике, мало чем отличалась от тюремной камеры.

Разве что тем, что дверь не запирали, и она могла не вздрагивать, слыша снаружи шаги и гадая, не ее ли палач приближается к каменным стенам.

Ингёр накрыла ладонью живот и закрыла глаза, зашевелила губами, повторяя с детства привычные слова молитвы. В отличие от Катрионы, она не на-деялась, но лишь делала то, что считала своим долгом. И само осознание того, что она свято выполняет свои обязанности, придавало ей сил — и помогло бы взойти до плаху, если бы до такого дошло. Впрочем, Ингёр знала, что узурпатор не станет казнить ее прилюдно. Скорее пришлет кого-нибудь, чтоб удушили во сне.

Она снова погладила ладонью живот, глядя в узкое окно и думая о чайках, с криками носящихся над морем у берегов, где она родилась, так далеко отсюда.

В дверь робко постучали. Ингёр не принимала гостей, но по робости этого стука сразу же поняла, кто к ней наведался. Она повернула голову к двери и негромко сказала:

— Входите, моя леди. Я давно вас ждала.

Леди Катриона, ее невестка, переступила порог и остановилась, смущенно теребя складки юбки, словно девчонка, которую вот-вот собираются высечь за мелкие шалости. Она была старше, чем Ингёр, но дочь Харальда Тьедмурда смотрела на свою невестку, как на сущее дитя. Ей было жаль ее, хотя к жалости примешивалось затаенное негодование. Распорядись боги иначе, стань Ингёр женой принца Брайса, уж точно не дрожала бы и не мямлила. С Брайсом, как знала Ингёр по собственному опыту, можно хотя бы открыто говорить. С ним можно вести дело. В отличие от своего брата-короля, он никогда никого не стремился унизить.

— Мне захотелось вас навестить, — пробормотала Катриона.

Она тоже была одета в шелка, подбитая беличьим мехом мантилья падала на пыльный затоптанный пол кельи. Добронравная леди навещает заключенную в тюрьме, право слово. Ингёр поморщилась.

— Я очень вам рада, — холодно сказала она. — Здесь никого нет, кроме монахов, а им запрещено говорить со мной, поскольку я женщина.

— И королева.

— И королева, — кивнула Ингёр, неотрывно глядя на незваную гостью.

Катриона Глендори стушевалась. Разумеется, ее прислал сюда отец, но с какой целью? Эта невинная запуганная девочка вряд ли смогла бы сыграть роль наемного убийцы. Но заболтать, растрогать, вытянуть сведения — на такое вполне могла оказаться способна. Ингёр почти не знала ее, но вдоволь навидалась таких обманчиво-безвредных мышек на острове Даргор при дворе конунга, своего отца. Мышка легко могла обернуться крысой и укусить до костей.

Ингёр величественно протянула руку и указала гостье на скамью рядом с собой.

— Садитесь, леди. Я дозволяю.

«Я все еще ваша королева», — мысленно добавила она, и Катриона, поклонившись, подошла и робко присела на краешек скамьи.

Некоторое время обе женщины молчали. Потом Катриона сказала:

— Вы скучаете по вашему мужу, ваше величество?

— Нет, — тотчас ответила Ингёр. — Но я молю богов, чтобы он вернулся ко мне живым и невредимым.

— Я тоже… в точности точно так же.

Ингёр пристально посмотрела на невестку. Та зябко прятала пальцы в рукавах платья и словно хотела сказать что-то, но не решалась. Ее определенно подослал отец, но… потому ли только она пришла, что ее подослали?

— Когда мы с вашим супругом, принцем Брайсом, плыли сюда по Долгому морю, я спросила его, хороший ли человек его брат-король. Знаете, леди Катриона, что он ответил? «Нет». Тогда-то я и поняла, что, возможно, здесь будет не так уж и плохо. Когда второй человек в королевстве способен на такую беспощадную прямоту, это дорогого стоит. Я предпочитаю жестокость лжи. А вы?

— Иногда приходится и лгать, — чуть слышно ответила Катриона.

Ее голос был так тих и невыразителен, что это вызывало раздражение. Хотелось прикрикнуть на нее, велеть смотреть в глаза. Через что прошла эта женщина, дочь одного из знатнейших лордов в Митриле, что стала таким загнанным зверьком? И через что она готова пройти, чтобы обрести наконец свободу?

— Вы не любите Брайса, леди Катриона? Скажите правду. Я пойму, я ведь королева, — усмехнулась Ингёр, не пытаясь скрыть за усмешкой горечь.

— Я бы хотела его любить. Но он мне не позволяет. И…

— И? — подсказала Ингёр, и Катриона вздохнула.

— И что-то в нем есть, что никогда никого к нему не подпустит.

Ингёр обдумала эти слова. В них было немало истины.

— В этом они похожи. Наши мужья. Они никому не верят, кроме друг друга, и никого к себе не подпускают. Но так ведь нельзя. Когда у человека в руках столько власти, ему невозможно быть совершенно одиноким, потому что одному человеку такая ноша не по плечу. Кто-то должен всегда быть рядом.

— Они поддерживают друг друга, — неуверенно возразила Катриона, и Ингёр нахмурилась:

— Да? А вы точно уверены, что от этого больше пользы, чем вреда для них обоих? И для всего Митрила?

— Я никогда об этом не думала, — призналась Катриона.

— А я думала, моя леди. У меня тут нет особых занятий, кроме как думать о будущем этой страны. Потому что ее будущее слишком уж тесно переплетено с моим. И с вашим.

— Да, моя леди…

— Вы желаете стать королевой-матерью? Только прошу, не лгите. Будьте достойной супругой принца Брайса.

— Нет, — вдруг резко сказала Катриона и вскинула голову. Ее глаза блеснули — в первый раз с тех пор, как Ингёр ее узнала. — Нет, не желаю!

— И не желаете, чтобы ваш сын стал королем?

— Я не желаю, чтобы он стал узурпатором.

— Но вы ведь понимаете, что, когда наши мужья вернутся, никто не сможет гарантировать вам безопасность? Даже я?

— Его величество чуть не убил вас на глазах у всего двора, а потом заставил переменить ваше имя, — сказала Катриона. — Конечно, вы не можете никому ничего гарантировать.

Кровь прилила к бледным щекам Ингёр. Но гнев тут же улегся. Она просила правды у этой женщины, правду и получила. И это оказалось даже проще, чем она рассчитывала.

— Ваш отец прислал вас, чтобы шпионить за мной и выпытать, беременна ли я, так?

— Да, — сказала Катриона и чуть заметно улыбнулась.

— И почему же вы мне в этом признаетесь?

— Потому что знаю, что все равно не смогу это от вас скрыть. Вы сильны, ваше величество, а я сильной никогда не была.

— Толку от силы в четырех стенах немного.

— Я могу быть вашими глазами и ушами за пределами этих стен. Ведь вы — моя королева.

«Неужели она и впрямь настолько хитра? — усомнилась Ингёр, глядя в бледно-серые глаза своей невестки. — В тихом омуте водятся страшные демоны… или там похоронены светлые духи с перебитыми крыльями».

— Ваш отец убьет вас, если узнает. Не пощадит. Вы не нужны ему, пока у него есть ваш сын.

— Да, я знаю. Но если я хоть так смогу от него освободиться, тогда… так тому и быть. Все в воле Светлых богов.

— Все в воле Светлых богов, — машинально повторила Ингери.

Стремление женщины к свободе — об этом она и впрямь знала немало. Она, единственная дочь ярла, проданная правителю далекой страны, отосланная навсегда от родных любимых берегов, над которыми с криком носились чайки. Ту землю пора забыть. Море отвергло ее. Теперь она не Ингёр, а Ингери — королева гор. У моря и гор общее лишь одно — они жестоки и не терпят в своих владениях трусов.

— У вас есть сестры, леди Катриона?

— Да, ваше величество. Четверо.

— А у меня ни одной. Только братья. Дайте мне вашу руку.

Катриона нерешительно протянула ей пальцы. Ингёр взяла ее за запястье и приложила узкую потную ладонь золовки к своему животу.

— Вы владеете магией?

— Немного.

— Я тоже немного. Слушайте. Я впущу вас.

Они замолчали. Ингёр закрыла глаза и медленно дышала, не позволяя звуку собственного дыхания вторгнуться в зыбкую связь, установившуюся между ними, и нарушить ее.

— Слышите? — одними губами сказала она, не открывая глаз. — Поняли?

— Да… думаю, что да.

— Возвращайтесь к вашему отцу и скажите ему то, что должны сказать.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Ингери, — поправила королева. — И у меня никого нет теперь, кроме тебя. Зови меня Ингери, Кэт.

— Хорошо, только вы меня так не зовите. Только не Кэт.

Ингёр открыла глаза. Ее пальцы все еще сжимали запястье Катрионы, сильно, до синяков. Вернувшись, Катриона пожалуется своему отцу, что они с королевой едва не подрались. Может, лорд Глендори в это даже поверит. Он знает, что женщины, растоптанные мужчинами, часто бывают жестоки к другим женщинам.

Или думает, будто знает.

Глава 14

Лорд Айвор Глендори не был плохим человеком. Он не был вероломен. Он не был даже тщеславен. Светлые боги подарили ему троих дочерей, и вскоре после рождения младшей его жена покинула этот мир. Лорд Айвор женился снова, и новая молодая жена принесла ему близнецов — снова девочек. Больше того, все дочери лорда Айвора — те, которые уже стали достаточно взрослыми и согревали постели своих мужей, — продолжали рождать одних только девочек.

Это что-то да значило. Лорд Глендори не скупился, призывая к себе лучших магов из Митрила и даже из Империи людей (разумеется, только тех из них, в ком не текло нечистой крови), не уставая испрашивать совета о том, как умилостивить богов. Один из этих магов сказал, что отсутствие наследников — это не кара, а знак. «Первое дитя мужского пола, родившееся в роду Глендори, будет овеяно великим благословением и облечено великой миссией», — так сказал этот маг, и лорд Айвор отсыпал ему полпуда золота. Потому что это был если и не ответ, то хотя бы какое-то утешение.

Поэтому когда Катриона, его маленькая глупышка Кэт, его любимица (лорд Айвор искренне так считал и очень удивился бы, если бы кто-то сказал, что он обращается с дочерью дурно), наконец родила ему внука, лорд Айвор понял: вот он, знак. Тот самый знак, которого он ждал десятилетиями. У него были младшие братья, у некоторых из них даже рождались сыновья, но все они умерли к тому времени, когда малышка Кэт стала принцессой Митрила, соединившись с принцем-полукровкой. Немалая цена, но лорд Айвор, скрепя сердце, согласился ее заплатить. И был вознагражден за свое смирение.

Его внук, первый мужчина, рожденный от семени рода Глендори за тридцать пять лет, пришел на эту землю с особой миссией. И лорд Айвор в точности знал, какой именно.

То, что Арнольд (лорд Айвор даже в мыслях не произнес бы богомерзкое эльфийское имя, которым так дерзко и легкомысленно нарек его внука треклятый принц-полукровка) является человеком лишь на три четверти, и на четверть — эльфом, не слишком смущало герцога Глендори. Скорее, напротив, герцог усматривал в этом еще один знак. Сын эльфийки, присланной своим коварным народом в Митрил, дабы замарать и осквернить столетиями выпестованную чистоту породы, соединился с женщиной из самой чистокровной семьи в Митриле. Дитя, родившееся от этого союза, неся в себе каплю нечистой крови, станет тем, кто искупит святотатство. Что пришло от проклятых эльфов, то и уйдет с проклятыми эльфами — круг замкнется. Лорд Глендори не сомневался, что король Лотар, глядя на него из чертога Светлых богов, всецело одобряет его решение. Они были когда-то дружны, особенно в юности, когда Лотар сам был еще только наследным принцем. Вместе охотились, ходили по борделям, интриговали против своих отцов, строили планы на будущее. После восшествия Лотара на престол лорд Айвор рассчитывал на место в Совете, но он был, вероятно, слишком умен, мыслил слишком широко и независимо, и, по молодости лет, неосторожно дал это почувствовать своему венценосному другу. Так что Лотар, едва став королем, подарил ему новый надел земли на перевале Герден, в ста лигах от столицы, и отправил туда в бессрочную ссылку. С тех пор прошло почти полвека. Лорд Айвор был достаточно мудр, чтобы принять ссылку с достоинством и смирением, благо правление Лотара полностью устраивало и его, и все те старинные семейства, что он со временем объединил. Лотар был силен, отважен и свято чтил тысячелетние традиции Митрила — о чем еще могли мечтать его верные вассалы?

Когда король умер, не оставив достойных наследников, лорд Айвор, разумеется, обеспокоился, но в конечном итоге решил просто выжидать. Хотя он и прожил большую часть жизни вне двора, но шпионы исправно докладывали ему обо всем, что там происходит. Поэтому лорд Айвор примерно представлял и даже предвкушал, какая грызня начнется между третьим и четвертым сыном Лотара. Так и произошло. Герцог наблюдал со стороны за их противостоянием, в конце концов перешедшим в войну, и ждал победы одного над другим, чтобы затем, со временем, аккуратно и без хлопот устранить победителя. Жди, пока враг ослабеет, и не торопи события — такая стратегия всегда оправдывала себя, и лорд Айвор верил в нее и теперь.

Он не учел одного: что братья в конечном итоге поладят и станут править фактически вместе, что уже само по себе было беспрецедентно и даже возмутительно. Лорд Айвор не сомневался, что все инициативы об отмене догм нечистой крови исходят от Брайса, а Яннем просто идет у него на поводу. Хотя король Яннем и не из тех, кто позволил бы надеть на себя повод кому бы то ни было. Но какая еще могла быть причина, почему он, хотя и калека, но все же человек, предал все, во что его предки верили веками, и открыл Митрил осквернителям чистой крови?

Лорд Айвор был не единственным, кому все это не нравилось. Недовольных нашлось немало. Яннем быстро и ловко устранял их, прореживая свой двор от недовольных, как огород от сорняков, пока они не успели его заполонить. Поэтому лорд Айвор держался подальше от двора. И искренне удивился — более того, поначалу даже разгневался, — когда король прислал к нему гонца с просьбой отдать принцу Брайсу руку Катрионы. Просьбой? Уж скорее, приказом, даже практически не завуалированным. Этот мальчишка слишком много себе позволял. Оба эти мальчишки.

Лорд Айвор решил, что выжидал достаточно. Он осторожно выведал настроения своих соратников и, получив их столь же осторожное одобрение, стал строить планы.

А потом Катриона родила ему внука.

Внука лорда Айвора Глендори, а не сына Брайса Митрильского.

Он подготовился как следует, его планам не смогли помешать даже варвары-телохранители короля, подаренные ему дикаркой-королевой. С этой женщиной вообще не ожидалось никаких хлопот — верный Глендори человек должен был проследить, чтобы ее величество тихо отошла к богам, вслед за своим мужем и деверем. Проблема в том, что король и его брат не пожелали взять и тихо отойти к богам. Они сперва отбились от нападения, потом сбежали из Корстли. И хотя с тех пор о них не было ни слуху ни духу, лорда Глендори всерьез беспокоило, что верный ему маг не смог обнаружить никаких следов магии, использованной Брайсом в донжоне, и уж тем более определить, что это была за магия. Сам лорд Глендори особыми талантами в колдовстве похвастаться не мог, да и в битву тоже вперед других не лез. Его излюбленным оружием всегда оставались не заклятия и не меч, а ум, осмотрительность и умение выжидать. Он разослал шпионов по Империи людей, чтобы вовремя узнать, если братья все же выжили и решат просить помощи у Императора Эонтея (в чем Глендори сомневался, но совершенно исключать такую возможность не следовало). Донесения не предоставляли поводов для беспокойства: Яннем и Брайс словно под землю провалились. И лорд Айвор искренне полагал, что туда им и дорога.

Оставалось лишь короновать Арнольда и пожинать плоды своего многотерпения. По крупицам восстановить то, что эти двое молодых негодяев успели разрушить почти до основания всего за пять лет.

Однако все еще оставалось препятствие. Даже два.

О первом ему сообщила Катриона.

— Королева Ингери действительно ждет дитя, — сказала она отцу, вернувшись из святилища.

— Ты уверена? — нахмурился лорд Айвор: по правде, он надеялся на другую весть.

— Да, батюшка, уверена. Мы с ней так славно поговорили. Она там совсем одна и напугана… сильно напугана. Она просто хочет жить, как и мы все. И сохранить свое дитя.

— Да, как и любая женщина, — раздраженно бросил лорд Айвор.

Ладно. Это могло подождать. Неизвестно еще, может быть, у Ингери родится дочь. Или она вообще не доносит до положенного срока. Лорд Айвор уже несколько недель обхаживал Лорда-пресвитера, уговаривая его поспособствовать наилучшему для королевства разрешению этой проблемы. Но тот, узнав о беременности королевы, точно рогом уперся и только и талдычил, что не дерзнет поднять руку на законного наследника. Словно забыл, как его заботливо окружили магическим щитом, пока вассалы Глендори рубили в капусту королевскую свиту. Лорд Айвор решил, что непременно припомнит это своему нерешительному союзнику. Чуть позже.

Пока же коронация Арнольда снова откладывалась. И, точно Светлые боги не желали, чтобы их смиренный слуга сидел без дела, тут же возникло второе препятствие. Быть может, еще посерьезнее первого.

На Митрил напали эльфы.

Когда об этом донесли лорду Айвору, он рассмеялся. Нет, действительно, славная шутка, а герцог не страдал отсутствием чувства юмора. Однако гонец не улыбнулся в ответ, и смех лорда Айвора быстро смолк.

— Вы это всерьез? — переспросил он, и гонец с молчаливым поклоном подал ему донесение, которое вез от приграничной заставы, загнав двух коней.

Согласно донесению, третьего дня группа лучников атаковала святилище Светлых богов, стоящее на распутье у трех деревень к югу от Линеррака. Их было всего около десятка, они пришли на вечернее богослужение и смешались с толпой. А когда жрецы затянули славословие, извлекли из-под плащей луки и выпустили одновременно десяток стрел под купол храма. Заговоренных стрел, вонзившихся в золоченую парчу, которой были затканы стены над алтарем. Через миг стены вспыхнули ярким зеленым пламенем — колдовским пламенем, которое, впрочем, полыхало и распространялось, как самое обыкновенное.

С той только разницей, что не гасло от воды.

Храм сгорел дотла меньше чем за час. Прихожане успели разбежаться, никто не погиб, кроме одного жреца, до последнего пытавшегося спасти священные реликвии, хранившиеся под алтарем — он не успел выбраться, и его погребла под собой рухнувшая крыша. Зеленое пламя горело до утра, и когда стало ясно, что вода его не берет, люди разбежались, в ужасе передавая друг другу, что на Митрил напала Тьма.

Но это была, конечно, не Тьма. К утру зеленый костер догорел, оставив серо-белое пепелище с остовом покосившегося алтаря посередине. Тогда еще никто не знал, что это сделали эльфы — очевидцы говорили лишь, что видели людей в накинутых капюшонах, которые достали одинаковые луки и стали стрелять одновременно.

Когда они повторили то же самое через три дня в другом храме, в пятидесяти лигах от первого, уцелевшие уже с уверенностью утверждали: эльфы. Один из них отбросил с головы капюшон, чтобы лучше прицелиться, и свидетели ясно видели его остроконечные уши с заправленными за них серебристыми волосами.

Поджигатели исчезли в толпе прежде, чем кто-то успел осознать произошедшее. Одного из эльфов успели схватить, но он откусил себе язык и умер, захлебнувшись собственной кровью до того, как его успели допросить.

Еще три дня и еще один, третий поджог. Снова — храм, снова — при наибольшем скоплении в нем людей.

Это была война.

Неужели Брайс и впрямь выжил и сумел выклянчить помощь у своих проклятых сородичей из Светлого леса? По правде, сама эта идея приводила лорда Глендори в ужас. Но сильнее ужаса была ярость. Митрил столетиями отражал нападения западной орды орков, и всегда успешно. Но нападение эльфов, нечистой крови, казалось герцогу еще более унизительным. Орки — звери, как волки, медведи, или тролли, их атаки продиктованы звериным инстинктом и ничем более. Но эльфы разумны, и их атака на горное королевство людей была не просто проявлением враждебности, но и дерзостью. Как они только посмели?!

Неужели Брайс…

Лорд Айвор снарядил разведывательный отряд и отправил к южным границам, велев прочесать все окрестные города и деревни в поисках эльфов. А заодно заставил Совет временно вернуть в силу закон, запрещающий въезд в Митрил представителям иных рас — тот самый закон, который отменил король Яннем и который позволил этим треклятым эльфам просочиться в Митрил, как вода просачивается в решето. Но эти меры слишком запоздали. Эльфы уже были здесь. Это определенно была не армия, а лишь разрозненные отряды — но действовали они, похоже, руководясь указаниями из единого центра. Лорд Айвор велел своим людям любой ценой выяснить, где этот центр и кто им руководит.

На удивление, ответ на этот тревожный вопрос принесли ему не шпионы, а его собственная дочь, маленькая глупая Катриона.

Она прибежала к нему (лорд Айвор из скромности пока не занял покои, приличествующие регенту, и довольствовался всего одним крылом в восточной части замка), дрожащая, перепуганная — как, впрочем, и всегда. Но на этот раз в ее смятении читалось нечто вроде возбуждения, чего прежде лорд Айвор за ней не замечал.

— Батюшка, помогите! — воскликнула Катриона, падая в ноги отца и хватая его за ножны ритуального меча. — Спасите нас!

— Кого спасти? От кого спасти? Во имя Светлых богов, встань, идиотка! — рявкнул лорд Айвор, и сам не на шутку встревоженный таким непривычным поведением дочери.

Ему следовало заподозрить что-то уже тогда — из Катрионы была никудышная интриганка, лгать она не умела даже в детстве, а сейчас и подавно. Но он и сам напряженно ждал дурных вестей и не удивился, получив их именно от нее.

— От них… от их мести, — простонала Катриона. — Мой Алвур, они пытались его убить. И его, и меня!

Лорд Айвор так оторопел, что даже не заметил, что дочь назвала сына Алвуром.

— Как убить? Кто посмел? — закричал он.

Катриона содрогнулась — вот дура, нашла еще кого бояться, в такой-то момент!

— Не знаю, какой-то эльф. Он проник в мои покои с кинжалом, приставил мне к горлу. Сказал: «Это за нашу кровь. За Брайса». Он…

Катриона всхлипнула, и Айвор только теперь заметил царапину на ее шее, прямо под подбородком. Ну вот, и так никогда не была красоткой, а теперь еще и со шрамом придется щеголять. Невезучая девка, что и сказать.

Лорд Айвор лизнул кончик пальца и бережно отер струйку крови, стекающую по шее дочери. Катриона закрыла глаза. Герцог смотрел, как она сглатывает, и облизнул палец, ощущая металлический привкус родной крови во рту.

— Его схватили?

— Нет. То есть да, но он откусил себе язык.

— Арнольд цел?

— Да, при нем была кормилица. Тот человек… то есть эльф… хотел сначала расквитаться со мной. Думаю, — Катриона содрогнулась, — он хотел убить меня и похитить моего сына. Кровь за кровь. Так он сказал.

Она глубоко вздохнула — и разрыдалась, громко и безудержно, как баба на поминках. Про Брайса ходили разные слухи, но лорд Айвор знал, что жену он не колотит, и неизменно поражался, как ему это удавалось.

Многотерпение лорда Айвора никогда не распространялось на членов его семьи — ведь нельзя быть совершенным во всем.

Он коротко, без замаха ударил дочь по щеке. Потом еще и еще раз.

Катриона подавилась рыданием, широко распахнув от боли глаза и рот, свалилась мешком к отцовским ногам, продолжая вздрагивать.

Тупая курица. Что с нее взять.

— Тише, доченька, тише, — сказал лорд Айвор, поднимая дрожащую дочь с колен. — Ну, вот так. Утри слезы. Конечно, тебе ничего не грозит. Я приставлю к тебе и Арнольду охрану. Никто больше не потревожит вас. Только скажи, ты точно все правильно поняла? Этот эльф сказал, что мстит за свою кровь?

— Брайс мертв, — всхлипнула Катриона. — Он мертв, отец, вы были правы. Ни он, ни король не пережили того заклинания. Брайсу не хватило сил. Он пытался телепортироваться в Светлый лес, но их обоих разорвало в клочки, когда они уже достигли цели. На глазах у эльфов, которые собирались им помочь.

Значит, это было все-таки заклинание телепортации. Что ж, как и предполагали служившие лорду Айвору маги. Очень отрадно наконец-то, спустя все эти недели и месяцы, получить подтверждение их догадок — и свидетельство того, что оба отродья Лотара наконец отправились на тот свет. Хоть одна гора с плеч. Но что с этими проклятыми эльфами, что им теперь-то надо? Что за глупая болтовня про кровную месть? Им столетиями не было до Митрила никакого дела, а тут вдруг загорелись праведным негодованием? Впрочем, лорд Айвор не слишком вникал в подробности внешней политики короля Яннема. Возможно, тот успел наладить настоящую дружбу со Светлым лесом. Может, даже строил планы нового брака. Как знать, не собирались ли малышку Катриону пустить в расход, чтобы снова женить Брайса, на сей раз на какой-нибудь эльфийской девке из знатного Дома? Да, такое вполне возможно. И очень в духе Яннема, смотрящего на людей чистой крови, как на расходный материал, жертвующего всем в угоду поганым полукровкам.

Лорд Айвор заскрежетал зубами. Если все и впрямь так, ситуация очень осложнится. Существенно осложнится. Эльфы, очевидно, не могут пойти на Митрил открытой войной — вполне вероятно, что это действия представителей только одного Дома, не согласованные со Светлой Владычицей. Однако им достаточно проникнуть через границу и начать жечь храмы, чтобы нанести ощутимый вред. Они уже начали это делать. Нужно немедленно выяснить, кто ими руководит, и уничтожить эту новую угрозу, растоптать искру, пока она не разгорелась в полыхающий костер. И это накануне коронации его внука!

Лорд Айвор не учел одного. Не будучи ни королем, ни официальным регентом, имея под своим началом лишь небольшую армию собственных вассалов и вассалов семейств, которые поддержали переворот, он не обладал ресурсами требуемого масштаба. Герцог мог затоптать одну искру, две, три. Но не дюжину и не полсотни.

А именно столько костров и разгорелось вдоль границ Митрила менее чем за месяц. Всегда эльфы, всегда лучники, всегда зеленое пламя, не боящееся воды. Всегда в разных местах.

Лорд Айвор распорядился, чтобы все богослужения проходили в присутствии местной гарнизонной стражи, а прихожан обыскивали до входа в святилище. Это сильно не понравилось простому люду — а толку не принесло никакого. Потому что после первого же такого обыска эльфы прекратили нападать на храмы.

Теперь они нападали на ярмарки. В это время, в начале осени, ярмарочные недели устраивались по всему королевству. И по всему королевству загорелись ярмарочные шатры, полыхая болезненно-тусклым зеленым пламенем.

Эти чертовы эльфы были как осы — налетали роем, жалили и исчезали, чтобы вернуться и укусить снова.

Лорд Айвор созвал совет — свой личный Совет регента, как он негласно его называл и который действовал в оппозиции к Совету лордов, которые, увы, все еще обладали определенными полномочиями в глазах двора. На Совете регента присутствовала дюжина лордов, поддержавших переворот. Все они были встревожены эльфийским вторжением, недовольны проволочками с коронацией Арнольда и, что хуже всего, упрекали лорда Айвора в нерешительности. Лорд Айвор поймал себя на том, что вынужден оправдываться перед своими разгневанными и, что греха таить, несколько напуганными соратниками. Пока в Митриле нет короля, дело может обернуться как угодно, и всякий из них может как войти в новый королевский Совет, так и оказаться на плахе. Во многом это будет зависеть от того, сын или дочь родится у королевы Ингери. А также от того, насколько далеко намерены зайти эльфы в своей кровной мести. Может статься, даже если у погибшего короля Яннема и родится сын, к тому времени уже просто не останется трона, который он мог бы занять.

Айвор пытался их успокоить. Он говорил, что эльфов явно мало, либо у них есть причины действовать скрытно, что до боя в открытом поле не дойдет… И это-то и скверно, кричали его соратники, дали бы мы им бой в чистом поле, так наши конники и пикинеры раскатали бы этих тщедушных лучников по всей долине! Так и следует поступить! Нужно требовать открытой схватки! Нужно дать им бой в поле!

Еще одна вещь, которую не учел лорд Айвор, затевая мятеж, — большинство его соратников и сообщников не разделяли осмотрительности и терпеливости своего предводителя. Гордая горячая кровь горцев не терпела выжидательной позиции. Конечно, своим вассалам герцог мог просто повелеть, чтобы слушались. Но не все сообщники Глендори были его вассалами, вот в чем беда.

Они проспорили до середины ночи, часть ораторов при этом охрипла, а лорд Ксендери и лорд Востерс вообще подрались прямо за столом. Лорд Айвор подозревал, что за эти несколько часов на голове у него прибавилось седых волос. Он уже собирался объявить о закрытии заседания — которое, как ни прискорбно, абсолютно не прояснило ситуацию, — когда в зал ворвался очередной гонец с очередным донесением. Разумеется, об очередном нападении эльфов — на сей раз на деревню под городом Ренри.

В двадцати пяти лигах от Эрдамара.

Это стало последней каплей. Советники герцога заговорили все разом, и даже те из них, кто были склонны разделять выжидательную позицию лорда Айвора, на сей раз взбунтовались против него.

— В конечном итоге, — выкрикнул разгоряченной дракой молодой лорд Ксендери, — регентом при короле Арнольде необязательно должен стать именно его дед! Найдутся и иные, не менее достойные и более компетентные кандидатуры!

Этот щенок не был вассалом Глендори и, к несчастью, его род по знатности и военной силе не уступал роду лорда Айвора. Поэтому крик Ксендери поддержали. Лорд Айвор физически ощущал, как с таким трудом обретенная власть буквально утекает между его пальцев.

Он встал с кресла, поднял руку, требуя тишины. И огласил свое решение. К которому его вынудили эти сволочи, Тьма бы их побрала.

Через три дня объединенная армия мятежников — или, как они предпочитали себя называть, реставраторов старого порядка, — выступила за пределы Эрдамара. Она состояла из двух тысяч воинов — довольно могучая сила, учитывая, что полноценной армии ей не противостояло. Возглавлял ее самолично лорд Айвор. У него не было очень уж большого боевого опыта, не считая нескольких стычек с орками лет сорок назад, когда он сам был еще желторотым юнцом. Но при сложившихся обстоятельствах казалось немыслимым поручить командование кому-то другому — тому же лорду Ксендери, который что-то уж очень рвался на первые роли в последнее время, а главное, имел определенную поддержку среди сторонников герцога. В рядах сподвижников Глендори назревал раскол, и это было, пожалуй, еще опаснее, чем кровная война, объявленная эльфами. Нужно как можно скорее решить проблему, потом вернуться в Эрдамар и придушить проклятую девку Ингери, пусть даже лорду Айвору придется сделать это своими руками. Только коронация Арнольда и занятие лордом Айвором поста регента спасут Митрил от междоусобной войны.

Поэтому лорду Айвору пришлось поставить на карту все. Буквально все.

Он разослал отряды во все стороны, велев любой ценой привезти ему живого эльфа, а лучше нескольких. Ему нужно было знать, сколько их, кто ими командует и каковы их дальнейшие планы. Но из отправленных отрядов вернулся только один, и тот с пустыми руками. Остальные просто сгинули, видимо, найдя то, что искали, но потерпев полную неудачу.

Наконец, когда герцог начинал уже втайне отчаиваться, а в застоявшейся на месте двухтысячной армии начал постепенно спадать боевой дух, небеса словно смилостивились над ним. Эльфы вышли на него сами.

Их было пятеро: один ехал в центре, четверо составляли свиту. Не стоило ни малейшего труда схватить всех пятерых и пытками добиться ответов, но один из четверых телохранителей вез знамя с белым флагом. А у лорда Айвора, мнившего себя благородным человеком, имелись весьма консервативные представления о чести. И в конце концов, ведь можно схватить парламентеров уже после того, как переговоры будут завершены.

Делегация остановилась в полете стрелы от лагеря митрильцев. Лорд Айвор, поколебавшись, направился к ним лично, разумеется, взяв с собой охрану, включавшую несколько магов, готовых отразить предательское нападение в случае чего. В то, что у грязных эльфов тоже есть собственные представления о чести, герцог не верил ни капли.

Когда делегаты поравнялись друг с другом, эльф приветствовал лорда Айвора наклоном головы. На нем был капюшон, и лорд Айвор видел лишь часть его лица — глаза оставались в тени, — но все равно это не имело особого значения: эльфийские выродки со своими холодными тонкими чертами были для лорда Айвора все на одно лицо. Одно он знал точно: это явно не принц Брайс, потому что на лице, обрамленном складками капюшона, не виднелось ни единого шрама.

— Что вы хотите? — отрывисто спросил герцог, не снизойдя до ритуального обмена приветствиями и, разумеется, даже не подумав вернуть приветственный кивок.

— Обсудить условия капитуляции, — вполголоса ответил эльф, и лорд Айвор приободрился.

— Вот как! Что ж, если вы немедленно уберетесь прочь с нашей земли, то, вполне вероятно, Митрил согласится обсудить со Светлым лесом размер контрибуции за ваше гнусное вторжение.

— Вашей капитуляции, мой лорд, — перебил эльф и улыбнулся — без презрения, скорее, с жалостью, словно говорил с ребенком или умственно отсталым.

Лорд Айвор побагровел. Надменно выпрямился в седле.

— У меня за спиной две тысячи воинов и стены столицы. А что есть у тебя, эльфийский выродок? Сотня-другая стрелков? Если бы вы могли дать нам бой или захватить хоть одну жалкую деревеньку, вы бы уже сделали это.

— Если бы ставили себе такую цель — да, непременно, — покладисто кивнул эльф, продолжая жалостливо улыбаться. — Но цель стояла иная. И она нами сполна достигнута. Потому я и предлагаю вам сдаться, мой лорд, пока еще не стало слишком поздно.

— И что же это была за цель? — спросил лорд Айвор, стараясь говорить насмешливо, но не в силах побороть закопошившейся в груди тревоги.

— Выманить вас за пределы Эрдамара, конечно, — сказал эльф и откинул с головы капюшон.

Лорд Айвор смотрел на него несколько секунд, не понимая. Потом заморгал. Потом выпучил глаза.

— Б-б… Брайс?!

— Конечно, — улыбнулся тот — проклятье, как это может быть Брайс? Ни шрамов, ни седины, и рука, откинувшая капюшон с головы, была целехонька, со всеми пятью пальцами! Как такое возможно?! — А вы думали, батюшка, что вам и впрямь все это сойдет с рук? Что я прощу вам надругательство над моей честью и монаршей властью моего брата? Позволю использовать моего сына?

— Катриона сказала, ты мертв, — беспомощно выговорил лорд Айвор, и Брайс холодно ответил:

— Катриона дура. Вам ли не знать. Но я не предполагал, что и вы тоже дурак. Впрочем, яблоко от яблони обычно падает недалеко. Вы могли отнять трон у Яннема, но не у меня. Вы ведь прекрасно знали, что он правил все эти годы только потому, что я ему это позволял. Я добровольно ушел в тень, потому что любил своего брата. Но вас, батюшка, не люблю ни капли. Так что сдавайтесь сейчас, и тогда, возможно, я убью вас быстро.

Лорд Айвор лихорадочно соображал. Его ублюдочный зятек-полукровка жив, что ж, досадно; но он говорит о своем брате в прошедшем времени. Стало быть, Яннем и вправду мертв. Уже кое-что. Что до Брайса, то он уже не тот могучий маг, каким был прежде, да и сильной армии у него явно нет. Хотя весьма в его духе явиться требовать митрильский трон для себя, имея за спиной жалкую сотню лучников. Мальчишка всегда был возмутительно самонадеян.

— Убейте его, — коротко сказал лорд Айвор.

Брайс вздохнул и качнул головой. Щелкнул пальцами, окружая себя и своих спутников защитным щитом — за миг до того, как в него посыпались стрелы и заклинания людей Глендори.

— Что же ты такой дурак, — с сожалением сказал Брайс. — Как же скучно с тобой. Я надеялся на славную, захватывающую войну, как в старые добрые времена. Но ты не имперский генерал Доркаст и даже не орочий вождь, увы. С теми хоть голову поломать пришлось.

— Убейте этого щенка, немедленно! — заорал лорд Айвор, багровея от гнева.

Он обернулся к своей армии, намереваясь дать сигнал к атаке — если две тысячи воинов ринутся на пятерых, то сомнут их и затопчут, несмотря ни на какие магические щиты.

Но стоило лорду Глендори обернуться, и команда к атаке застыла у него на губах. Они отъехали от стен Эрдамара на три лиги, но местность здесь была пустынной, без леса и перевалов, поэтому ничто не мешало обзору.

Лорд Айвор увидел дым, поднимающийся над стенами Эрдамара высоко вверху. Густой, плотный черно-сизый дым.

Столица Митрила горела.

Лорд Айвор круто обернулся к Брайсу — но тот исчез, словно провалился сквозь землю. Снова заклинание телепортации? Это уже не имело значения. Они как-то проникли в Эрдамар, хотя уже несколько недель ни один эльф не мог пройти в ворота столицы без риска быть немедленно схваченным. Может, Брайс подослал туда своих воинов еще до запрета, и они все эти недели просто выжидали? А может, попросту телепортировал их за стену — он ведь явно способен на это! На что он еще способен?

Лорд Айвор развернул коня и поскакал обратно к своему лагерю. Там уже тоже заметили дым, и по всему лагерю разносился тревожный гомон.

— Назад к столице! — приказал лорд Айвор.

Сейчас главное — погасить пожар любой ценой, иначе ему нечем будет править.

Лагерь снялся с места со всей поспешностью, на которую только способны две тысячи воинов — хорошо хоть среди них было всего двести рыцарей, а основную массу составляли пикинеры. Армия герцога Глендори двинулась обратно к городу. Лорд Айвор опасался, что эльфы успели пробраться к воротам, вырезать стражу и запереть город, но на подходе к стенам кто-то из авангарда крикнул:

— Ворота открыты!

Это было хорошо — и в то же время невероятно скверно. Еще одна ловушка? Брайс пять лет назад прославился своим умением подстраивать ловушки своим врагам. И, как запоздало вспомнил лорд Айвор, численное превосходство врага не имело при этом абсолютно никакого значения.

— Стойте, — сказал лорд Ксендери, ехавший рядом с Глендори. — Остановитесь! Нельзя входить в город.

— Это мой город! — рявкнул лорд Айвор, и Ксендери так же злобно ответил:

— Еще не ваш. А хотите полезать туда — вперед. Вас там зарежут, как свинью. Лично я ничего не имею против!

Они подъехали еще ближе и вынуждены были остановиться — не потому, что лорд Айвор внял увещеваниям юного выскочки, а потому, что дым здесь стелился еще ниже и гуще, целиком скрывая из виду южную часть стены. У городских стен было не слишком много зданий. Что же это там может так полыхать?

— Слышите? — снова влез со своим бесценным мнением Ксендери. — Слышите треск пламени? И я не слышу. Что это, мать их, горит вообще?!

И впрямь, пламя не трещало, красные отблески не озаряли небо над стеной. Был только дым. Очень густой и вонючий — так пахнут, сгорая, не деревянные стены, а сырые зеленые ветви…

Как эльфы могли проникнуть в Эрдамар? Как умудрились поджечь его изнутри?

Никак. Они этого и не делали.

Они просто обложили стены города снаружи сырым хворостом и подожгли его, имитируя поджог.

Лорд Айвор хотел отдать новую команду, но не успел. В воздухе засвистели стрелы — сотни стрел с заговоренными наконечниками. И потом он услышал песню. Эльфы пели: он видел их, не больше пятидесяти человек, выстроившихся в ряд в полулиге от бестолково топчущейся на месте армии Глендори. Все стояли как один, припав на колено, вскинув луки, и пели своим стрелам. Кто-то говорил, будто эльфийские песенные заклинания звучат как прекрасная музыка, но для лорда Айвора это был самый отвратительный звук на свете. Если бы он мог, он бы повырывал языки им всем.

Митрильцы подняли щиты, маги стали плести защитные заклинания, спасаясь от тучи эльфийских стрел. Лорд Ксендери, не дожидаясь, пока лорд Айвор придет в себя, отрывисто выкрикивал команды — и люди слушались его, проклятье, они его слушались, пока лорд Айвор безуспешно пытался перекричать поднявшийся крик. Большая часть митрильских пикинеров бросились на эльфов. Лорд Айвор тщетно пытался удержать их, нутром понимая, что настоящая опасность — не там, она в раскрытых воротах города, едва видневшихся сквозь густой, устрашающий, но совершенно безвредный дым от сырых ветвей. Так что он просто стоял, повернувшись спиной к собственной армии, и смотрел в открытые ворота, словно знал, просто знал, кто появится в них через минуту.

И чутье его не подвело. Он увидел воина в латах, на гнедом коне, а за ним — отряд конных рыцарей. Эльфам вход в Эрдамар был строго воспрещен, но людям — нет. Ведь вплоть до сегодняшнего дня лорд Айвор не сомневался, что и Яннем, и Брайс мертвы, а его враги — чужеземные эльфы.

А не его собственные рыцари из гарнизона столицы.

Которые, разумеется, без колебаний сделали свой выбор, когда к ним вернулся их законный король.

Яннем ехал впереди отряда и еще на подвесном мосту перешел в галоп. Рыцари — их было около сотни — последовали за ним. Они неслись на оторопевшего лорда Айвора от городских ворот, сохраняя идеальный боевой порядок. Прямо на его армию, бросившуюся на маленький эльфийский отряд, который сделал еще несколько залпов и поспешно отступал теперь в поле, утягивая за собой пикинеров, разгоряченных предвкушением легкой победы, а потом далеко не сразу услышавших конский топот за спиной.

Когда кто-то из них обернулся и предупреждающе закричал, уже было поздно — рыцари во главе с Яннемом ворвались в расшатанный строй пехоты, сминая пикинеров конями. Кто-то успевал еще вскидывать алебарды, но большинство воинов были вооружены простыми пиками или мечами — ведь они думали, что им предстоит сражаться с пешими лучниками, а не с конными рыцарями. Лорд Ксендери какое-то время еще выкрикивал приказания истошным голосом, а потом замолчал. Все смешалось, вокруг развернулась кровавая резня, и лорд Глендори, на удивление, все еще не сраженный рыцарским мечом, лишь удивленно озирался, пытаясь понять, как так вышло, что в считаные минуты от его армии не осталось почти ничего. Что-то мелькнуло впереди — ослепительно-яркая алая вспышка, за ней еще и еще. Лорд Айвор увидел Брайса, с неподвижным лицом швыряющего файерболы в гущу пикинеров там, где их еще не смяли конники. Никто не мог ему помешать: немногочисленные боевые маги из армии Глендори пытались отразить атаку эльфийских магов, которых тоже было немного, но как раз столько, чтобы занять магов-митрильцев и не позволить им нейтрализовать магию Брайса. А эта магия была… сильной. Такой или почти такой, как пять лет назад.

— Лорд Айвор Глендори!

Герцог обернулся. К нему ехал король с воздетым мечом: неторопливо, словно на прогулке, а не в гуще боя. На нем был шлем, но он поднял забрало, и лицо его было суровым и каменным. «Он больше не мальчишка, — запоздало подумал лорд Айвор. — Он мужчина, давно им стал, и почему я думал, что все это сойдет мне с рук?» Яннем уничтожил всех своих врагов, но главное — он уничтожил собственного отца. Стер в порошок все, во что Лотар верил и чего добивался.

«Видят Светлые боги, я пытался возместить ущерб, и более ничего», — подумал лорд Глендори, и это стало его последней связной мыслью.

— Лорд Айвор Глендори, ты виновен в измене и нарушении вассальной клятвы, вероломстве и мятеже. За это я, твой законный король, приговариваю тебя к смерти через удушение. Приговор будет приведен в исполнение немедленно!

Громоподобный голос Яннема звучал так, как никогда прежде — как будто его усиливала магия. Но как? Брайс и эльфийские маги все еще были слишком заняты, помогая эрдамарским рыцарям добивать пехотинцев. Но этот голос отвлек всех от бойни: люди опускали оружие и оборачивались. Не все успели заметить, что Яннем жив и тоже участвует в битве, и по залитому кровью полю прокатился удивленный гул.

Лорд Айвор, криво улыбнувшись, поднял меч. Что ж, его величеству придется немного попотеть, чтобы привести в исполнение свой высочайший приговор. Он все еще ухмылялся, когда его пальцы вдруг сами собой разжались. Ноги дернулись, выползая из стремян. Не понимая, что происходит, лорд Айвор посмотрел вниз. Он больше не сидел в седле, а парил над ним, болтая ногами на уровне головы собственного коня. Потом его подняло еще выше. Он в панике задергался, как жук, пришпиленный к доске дотошным естествознателем, и примерно с тем же успехом. Выпученными от ужаса глазами посмотрел вниз, на короля Яннема, который, отведя в сторону меч, вскинул свободную руку с растопыренными пальцами, так, что лорд Айвор видел его ладонь в латной перчатке, слегка подрагивающую.

Из ладони короля лился свет. Бледно-зеленый. Как солнце, пробивающееся сквозь листву.

Лорд Айвор понял, что задыхается, и схватился за горло. «Но как? Что? Почему? Нечистая кровь…» — только и смог подумать он, а потом был только крик, который он пытался и не мог вытолкнуть из неумолимо сжимающейся глотки.

Две тысячи воинов мятежников и полторы сотни воинов короля — вернее, то, что осталось к тому времени от тех и от других, — стояли посреди залитого кровью поля брани и смотрели, как король Яннем поднял лорда Айвора высоко в воздух, и там, в десяти футах над землей, душил его, не прикасаясь к нему даже пальцем.

Он делал это с помощью одной только магии.

Руки лорда Айвора наконец выпустили исцарапанное горло и обвисли плетьми. Яннем встряхнул его в воздухе несколько раз, словно тряпичную куклу.

— Так будет с каждым, — проговорил он уже обычным своим, не усиленным магией голосом, но его услышали все. Многие к тому времени уже стояли на коленях, шепча молитву Светлым богам, и большинство коленопреклоненных были пехотинцами, поддержавшими мятеж. Лорд Ксендери не встал на колени, но был страшно бледен, так что кровь, текущая по его лицу из раны на лбу, казалась черной.

Прошла минута, наполненная запахом дыма и крови, стонами раненых и звенящим потрясенным молчанием. Потом Яннем опустил руку. Тело лорда Айвора с грохотом рухнуло наземь, и все услышали, как с хрустом ломаются его кости.

Брайс подъехал к Яннему, придержал рядом с ним коня и посмотрел на переломанный труп своего тестя.

— Это должен был сделать я, — вполголоса проговорил он. — Он подверг опасности моего сына.

— Он подверг опасности мой трон, — холодно ответил Яннем. — Можешь сжечь его труп, если хочешь.

Брайс коротко посмотрел на своего брата — на того, с кем они вместе прошли через Тьму, через Свет, через множество битв. Всегда вместе, всегда плечом к плечу. Но один — всегда на полшага позади другого.

Брайс повернулся к мертвому телу лорда Айвора и зажег костер, последний за этот длинный день и за эту короткую войну.

Глава 15

Народ не издавал ликующих криков и не бросал цветов под копыта его коня — все произошло слишком быстро. Еще утром жители Эрдамара думали, что король мертв, и тревожились за судьбу митрильского престола, над которым никак не желали расходиться сгустившиеся тучи. Яннем ехал улицами своей столицы почти в полной тишине, но люди высыпали на улицы, как в день его коронации, забив тесные мостовые. И там, где он проезжал, становились на колени — кто в молчаливом благоговении, кто — бормоча под нос благодарственную молитву Светлым богам.

Король вернулся. И вернулся еще в большей степени королем, чем был когда-либо.

Слух о том, как именно умер лорд Айвор Глендори, пронесся по столице будто смерч. Многие не верили; другие верили, но не сразу. Если бы не множество свидетелей, вернувшихся в город — Яннем не покарал ни одного из пехотинцев, примкнувших к мятежу, хотя распорядился арестовать всех лордов и офицеров, — от слуха бы попросту отмахнулись.

Но Яннем отпустил простых солдат именно для того, чтобы они, еще час назад поднимавшие меч против своего законного короля, подтвердили не только его возросшую силу, но и его милосердие.

Митрилом снова правит король-маг. Пятилетнее смутное время кончилось.

По правде, Яннем до конца сомневался, что все это дело выгорит. Это была идея Брайса, конечно — чья же еще? Об осаде Эрдамара нечего было и думать — слишком мало сил, слишком велико тактическое и численное преимущество врага. У них не было ни осадных орудий, ни возможности контролировать окрестные селения, да и неизвестно, насколько само население столицы поддерживало мятеж.

— Надо выманить лорда Айвора из Эрдамара, — сказал Брайс во время очередного совета. — Любой ценой. Уберем его, и мятеж развалится сам собой.

— Почему ты в этом так уверен? — хмурясь, спросил Яннем. — У Глендори полно сторонников, иначе он бы не осмелился на измену.

— Да, но ни у одного из этих сторонников нет внука, которого можно легитимно посадить на престол, не вызвав возмущения народа и жрецов. Лорд Айвор получил столько поддержки именно потому, что решился на переворот, а не узурпацию. Мой сын — его ключ к тронному залу. У других мятежников такого преимущества нет.

Яннем в конце концов согласился. Впрочем, им вряд ли бы удалось выманить Глендори из столицы, если бы внезапно не подоспела помощь, которой они совершенно не ждали. От тех, на кого ни Яннем, ни Брайс совершенно не рассчитывали.

Им не стоило недооценивать своих жен.

Когда Катриона прислала к ним вестника, Яннем сперва решил, что это очередная ловушка, расставленная ее отцом. Было невозможно поверить, что запуганная и бессловесная супруга Брайса могла взбунтоваться против своего властного отца, которого боялась больше всего на свете. Но даже в слабой, забитой женщине страх однажды может перерасти в ненависть. Особенно если дать такой метаморфозе существенный толчок, поставив под угрозу ее первенца.

Катриона умудрилась отыскать в Эрдамаре эльфа (хотя почти все они были изгнаны, когда Глендори захватил столицу). Этот эльф оказался довольно сильным магом и без особого труда сумел выйти на своих сородичей, составлявших маленькую армию Яннема. Он сообщил с подозрением слушающему королю о текущей обстановке в столице, о колебаниях лорда Айвора, не желающего покидать хорошо укрепленный Эрдамар, а также о положении королевы Ингери, из-за которого младенец Алвур все еще не мог быть коронован. В тот миг Яннем впервые испытал к своей жене настоящую признательность, а весть о ее вероятной беременности заставила дрогнуть что-то у него внутри, в такой глубине, о которой он и сам прежде не подозревал.

Обсудив ситуацию с Брайсом, Яннем решил все же довериться посланнику Катрионы. Брайс тоже сомневался в жене, но достаточно хорошо это скрывал. И в любом случае, у них обоих не было особого выбора. Набеги эльфов на храмы, ярмарки и деревни не оказывали должного эффекта, и к тому времени стало очевидно, что герцог Глендори не сунет нос за пределы столицы, если не будет полностью уверен, что ему ничего не грозит. А уверен он будет в этом, только если получит точное подтверждение смерти обоих своих врагов — и из таких уст, которые не дадут ему усомниться.

Запуганная мышка Катриона, которую лорд Айвор избивал всю ее жизнь, прекрасно подошла на эту роль.

Теперь она ждала их — и она, и королева — у ворот королевского замка Бергмар, стоя на подвесном мосту. Яннем увидел их издали: две маленькие женские фигурки, обе одетые в белое, и одну от другой отличал лишь блеск золотой короны в волосах. День выдался ясным, и, подъехав ближе, Яннем увидел солнечные лучи, сверкающие не только на золоте королевского венца, но и на меди волос. Его жена стояла там, сурово сжав губы, со строгим, торжественным лицом, напряженная и даже печальная, словно встречала не мужа, считавшегося погибшим, а его хладный труп на погребальной повозке.

Катриона, стоящая с королевой рядом, была так же напряжена и бледна, но Яннем невольно отметил, что впервые не видит в ее глазах глухого звериного страха.

Обе женщины, стоя в окружении свиты, ожидали, когда король и его брат приблизятся к ним. Забавно, свита королевы Ингери была сейчас больше, чем свита короля: от отряда, подаренного Яннему элори Элавиоль, осталась едва дюжина эльфов, включая тяжело раненного Вириэля. Когда они подъехали, Ингери преклонила колено и опустила голову, а следом за ней Катриона и весь двор, высыпавший встречать возвратившегося монарха.

Яннем взглянул на Брайса, и тот слегка усмехнулся. Ничего не говоря, Яннем спешился, шагнул к жене и, взяв ее за плечи, поднял с колен.

Ингери вскинула на него напряженный взгляд. Она все еще не улыбалась.

— Ваше величество, — проговорила она надтреснутым голосом. — Я так рада вашему возвращению. Все мы рады. Мы верили, что…

Яннем наклонил голову и зажал ей рот поцелуем на глазах у всех. Веки он не опустил, с любопытством глядя в светло-голубые глаза, изумленно распахнувшиеся, а потом прикрывшиеся дрогнувшими ресницами. Ингери слабо выдохнула Яннему в рот, и ее руки легли на его латный панцирь, все еще забрызганный чужой кровью. Яннем сгреб ее рукой за талию и притянул к себе, так, что она охнула. И долго, долго целовал, смакуя эти губы, прежде сухие и сжатые, а теперь изумленно приоткрытые. Очень долго.

Наконец он отпустил жену и, ни слова ей не сказав, повернулся к невестке. Та все еще стояла на коленях, низко опустив голову. Яннем взял Катриону за подбородок и заставил смотреть себе в глаза.

— Ваш отец мертв, леди, — сказал он. — Казнен мной собственноручно во время битвы.

— Я слышала об этом, сир, — прошептала Катриона, не пытаясь высвободить голову. — Я… очень этому рада.

Яннем усмехнулся. А девочка и впрямь осмелела. Самую малость, ровно настолько, чтобы сделать правильный выбор между предателем-отцом и своим сыном.

— Встаньте, моя леди. Вы ни в чем передо мной не повинны, даже напротив. Не бойтесь меня, — мягко добавил Яннем и, видя, что Катрионе словно отказали ноги, взял ее под локоть и помог подняться. Она слегка покачнулась, ухватилась за плечо короля, покраснела до ушей и торопливо отпрянула. Да уж, с ней придется быть терпеливым. И Брайсу в том числе.

— Мой сын, — выдохнула она. — Мой сын Алвур тоже ни в чем не повинен, ваше величество. Он же всего лишь дитя! Найдется ли хоть капля сострадания в вашем сердце?

Яннем, уже отвернувшийся от невестки, вновь удивленно на нее обернулся. А потом посмотрел на Брайса, все еще сидящего в седле за его спиной. Брайс больше не улыбался. Его лицо стало таким же напряженным, как лицо Катрионы. Проклятье, неужели… ох, брат. Ты правда думал, что я окажусь на такое способен? После всего, через что мы оба прошли?

— Моему племяннику от меня не грозит никакая опасность, — сказал Яннем громко и четко, нарочно повысив голос так, чтобы его услышали все. Поднял голову и окинул притихших придворных тяжелым взглядом. — И я жестоко покараю любого, кто попытается причинить Алвуру вред… пусть даже из лучших побуждений. Моя родная кровь — то, что наиболее свято для меня. И это никогда не изменится.

Катриона забормотала слова благодарности, но Яннем уже отвернулся от нее и пошел прочь — в свой замок, в свой дом.

— Ну что, отважная моя супруга. Это правда, что вы ждете дитя?

Долгий день остался позади, и теперь они были только вдвоем. В королевской опочивальне, у королевского ложа, слишком большого для одного и даже для двоих. Здесь Яннем множество раз предавался плотским утехам с женщиной, которую любил, и с десятками женщин, которые были ему абсолютно безразличны. А также — с одной женщиной, которой не понимал и смутно опасался, стыдясь признаться в этом даже самому себе. Почему он ей не верил? Что именно его в ней смущало, что вызвало подозрения, что заставило думать, будто она станет злоумышлять против него и строить козни? Яннем пытался вспомнить — и не мог. Стены опочивальни, надежно окутанные защитными заклятиями, которые создал его брат, прежде казались чуть ли не единственным безопасным местом на свете. Теперь же они давили, здесь было так тесно… и, наверное, оказалось бы невыносимо, будь Яннем в этих стенах один. Но он был не один. Напротив него стояла женщина, которую он совершенно не знал, но которая рисковала своей жизнью, чтобы помочь ему сохранить свой трон.

Почему она это сделала — вот вопрос, который Яннем очень хотел бы задать ей, но не мог.

Ингери опустила глаза. Тут же снова подняла их, глядя на своего мужа прямо и холодно.

Яннем вздохнул.

— Ну, так я и думал. Это было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

— Мы с вами делили ложе всего один месяц, — ровно сказала Ингери. — И даже не каждую ночь.

— Не оправдывайтесь, моя леди. В этом нет вашей вины. Просто когда мне сообщили, на минуту я поверил, и… ну… мне понравилось это чувство.

— Если будет на то воля Светлых богов, я еще рожу вам сыновей.

— Хотелось бы в это верить. — Яннем помолчал немного и негромко спросил: — Тебе было очень страшно, да?

Ингери ответила не сразу. Она все еще была в ритуальных белых одеждах с соболиным подбоем, в тяжелой мантии, с золотой короной на рассыпанных по плечам волосах. Она была великолепна. Прекрасная, гордая, сильная, смелая. Верившая в него до последнего. Лгущая ради него.

— Мой отец воспитал меня с мыслью, что человек не должен испытывать страха, — ответила Ингери наконец. — Ни мужчина в бою, ни женщина, оставаясь вдали от мужа. Встретив опасность, нужно не бояться ее, а давать ей отпор. Всеми средствами, какие тебе доступны. А когда дашь отпор, не будет и страха, потому что страх — это бегство.

— Да, — кивнул Яннем. — Страх — это бегство. Уж я-то знаю. Я очень долго убегал и прятался, моя леди. От того, кто я есть, от своих собственных желаний. От своего отца. Даже от собственной короны. Поверите ли, пять лет я дрожал день и ночь, постоянно боясь, что кто-то покусится на мою власть. И при этом продолжал бояться самой этой власти и того, в кого она меня неумолимо превращала. Замкнутый круг. Дьявольское колесо.

— Но теперь вы больше не боитесь? — спросила Ингери, и это была скорее констатация факта, чем вопрос.

Яннем подумал, прежде чем ответить.

— Не знаю, — сказал он.

Они опять помолчали, слушая трещавший в камине огонь.

— Когда я сумела укрыться в святилище, — сказала Ингери, — то сразу поняла, что долго там не продержусь. Лорд-пресвитер не перешел на сторону герцога Глендори открыто, но он колебался, даже когда пришла ложная весть о вашей смерти. Он думал, что проще всего избавиться от меня. Мне не пришло в голову ничего лучше, как притвориться беременной.

— Как вам удалось обмануть лекарей?

— Мой отец научил меня не бояться, — коротко улыбнулась Ингери. — А моя мать — обманывать мужчин. Я бы смогла убедить вас в своей девственности в брачную ночь, даже если бы не была невинна. Обмануть лекарей тоже не так уж сложно.

— Это ваша островная магия?

— Да, отчасти. А еще — умение убеждать. Я симулировала основные признаки беременности, а во время осмотра просто не позволила лекарям совершить все необходимые манипуляции, будто бы опасаясь за сохранность плода. Поскольку этот плод мог стать в будущем новым королем, они не посмели меня ни к чему принуждать. Словом, я была достаточно убедительна.

— Я с самого начала подозревал, что вы коварная женщина, — с восхищением сказал Яннем. — Вы не боитесь так просто признаваться мне в том, какая вы умелая лгунья?

— Нисколько, сир. Вам ведь я никогда не лгала. И не собираюсь впредь. Я ваша супруга и всегда буду на одной с вами стороне.

«Так же, как и мой брат. Моя семья», — подумал Яннем, и опять что-то шевельнулось у него внутри, на недостижимой глубине — не сомнения, не подозрительность и не гнев, как прежде. Яннем не мог подобрать этому ощущению описания на словах, но от него определенно в груди становилось теплее.

— А как вы сговорились с Катрионой? Вам удалось выйти с ней на связь? Вы ведь сидели в святилище, почти как узница.

— Она сама ко мне пришла. И сама предложила помочь.

— И вы поверили ей, родной дочери главного мятежника?

— Я поверила не дочери мятежника, а жене вашего брата. Того, кому вы беззаветно верите. Теперь я понимаю, почему.

— В их браке нет любви. Она могла его предать.

— Она любит своего сына. И она не глупа. Хотя и вы, и Брайс считаете иначе, но вы не правы, сир… если дозволено мне будет вам об этом сказать.

— Дозволено, — пробормотал Яннем. — Почему бы и не дозволено…

Он вспомнил единственную женщину, которой позволял критиковать себя и свои решения. Которой рассказывал все, которую мечтал сделать своей королевой. Он понятия не имел, почему и куда она ушла. И вдруг, впервые за пять лет, подумал, что это не имеет никакого значения. Это осталось в прошлом.

Будущее стояло перед ним в королевских одеждах, в тяжелом венце, строго и печально глядя на него и говоря ему правду в глаза.

И такое будущее Яннем, пожалуй, мог принять.

— Мы договорились с Катрионой, что я буду тянуть время, не позволяя лорду Айвору короновать Алвура. А она тем временем вышла с вами на связь и передавала своему отцу дезинформацию от ваших людей. Мы много обсуждали это, даже репетировали, как она станет говорить с отцом, чтобы не возбудить подозрений. За одним из таких разговоров нас застал жрец, который, как я думаю, был приставлен ко мне шпионить. Лорд Айвор не верил в мою беременность и все надеялся, что в разговоре с Катрионой я проболтаюсь.

— Он застал вас как раз за таким разговором? И что вы сделали?

— Я убила его, — спокойно сказала Ингери, а когда Яннем невольно вздрогнул, пораженный бесстрастностью ее тона, так же невозмутимо добавила: — Мы с Катрионой сделали это вместе. Я ударила его по голове кувшином для воды, а когда он упал, набросила ему на горло мой пояс. Катриона засунула ему в рот свой платок и держала его за ноги, пока я его душила. Это был худенький тщедушный юноша, совсем молодой. А нас было двое, и мы обе хотели жить.

Яннем в потрясении смотрел на нее. От женщины с пиратских островов он еще мог подобного ожидать, но чтобы Катриона?! Вот тебе и безгласная мышка! Хотя он не раз слышал, что женщины, чьи дети оказываются в опасности, превращаются в лютых волчиц и становятся способны на любые безумства.

— Вы меня поразили, моя леди. Говорю это без утайки, потому что на моем лице и так наверняка все написано, — сказал Яннем, и Ингери улыбнулась — в первый раз с тех пор, как он вернулся. Странно, словно солнечный луч озарил полутемную опочивальню. Яннем никогда прежде не замечал, до чего его жену красит улыбка.

— Иди ко мне, — сказал он, протягивая руку.

Он снял с ее волос тяжелый венец, развязал многочисленные завязки мантии, расстегнул крючки на корсаже. Она стояла неподвижно, как кукла, не шевелясь под его осторожными прикосновениями. Оголив белоснежную спину, Яннем легонько прошелся кончиками пальцев по выступающим под кожей позвонкам. Как она исхудала. Беременную королеву держали, похоже, на хлебе и воде. Лорду-пресвитеру предстоит ответить за это. Как и за все остальное. Но позже. Для этого дня достаточно крови, теперь Яннему хотелось совсем иного.

Ему хотелось любви.

Он припал губами к шее своей королевы. Ингери вздрогнула. Прежде Яннем с ней не разменивался на долгие прелюдии: погасить свечи, задрать ночную сорочку, выполнить супружеский долг и уйти из спальни, чтобы до утра промучиться бессонницей за книгой. Больше он так не хотел. Она такого не заслужила.

— Проси у меня все, чего пожелаешь, — сказал он, целуя ее в то место, где длинная шея переходила в покатое белоснежное плечо.

— Я желаю быть вам хорошей женой, — сказала Ингери, но ее голос звучал уже не так холодно и бесстрастно. В нем прорывалось едва заметное, непривычное для них обоих возбуждение, смешанное с удивлением: Яннем никогда прежде не целовал ее так. Она и не знала, что это возможно. — Хочу родить вам сына. Быть достойной королевой Митрила.

— Ты спасла своего короля, — сказал Яннем, целуя ее в то же самое место с другой стороны. — Ты уже достойна меня. А вот достоин ли я тебя, это большой вопрос.

Ингери обернулась к нему, пытаясь что-то сказать, но Яннем снова накрыл ее губы своими, как тогда на подвесном мосту у замковых ворот, и она лишь обессиленно застонала, обмякая в его руках. В первый раз обмякая по-настоящему, отдавая себя в его власть и на его милость. Яннем подхватил ее на руки, отцепленная от корсажа юбка упала на пол. Яннем переступил через ворох шелка и бережно положил свою жену на королевское ложе, словно она была новобрачной, а он — сгорающим от нетерпения влюбленным женихом.

В некотором смысле это так и было.

Она выгнулась под его ртом, приникшим к ее плоти, застонала, и Яннем прошептал, задевая губами ее кожу:

— Прости меня, Ингёр. Прости меня за все.

Он почувствовал, как она вплетает пальцы в его волосы, и поднял голову. Ингёр лежала на подушках обнаженная, широко разведя ноги, распахнув ярко блестящие глаза, с разметавшимися по плечам огненно-рыжими волосами.

— Я тебя прощаю, — сказала она. — Спасибо, что вернулся ко мне. Давай начнем все заново.

О да, подумал Яннем, принимая этот бесценный дар, тысячу раз «да». Он много грешил против всех существующих в мире богов и совершил немало преступлений, как против своего народа, так и против собственной крови и самого себя. Но ничто еще не потеряно, потому что всегда можно начать заново.

И все же, овладевая своей женой, как в первый раз, Яннем думал: «Милая, свирепая моя королева, пожалуйста, поскорее роди мне сына. Лорд Глендори мертв, но он не один, у него могут найтись идейные последователи. Без наследника мой трон всегда будет в опасности. Подари мне сына, прошу. Вот тогда-то все и начнется заново».

К счастью, Ингёр не слышала его мыслей. Они просто брали друг друга в полумраке. Так, словно и впрямь можно перевернуть исписанную страницу и начать историю с чистой — стоит только захотеть, и если найдется тот, кто даст тебе такой шанс.

Глава 16

«Как он вырос», — подумал Брайс, глядя на своего спящего сына.

Теперь это уже не был тот сморщенный, красный, упрямо ревущий комочек хрупкой плоти, который Брайс взял на руки и нарек эльфийским именем в часовне замка Корстли. С тех пор прошло всего три месяца, но ребенок за это время стал, кажется, вдвое больше, вдвое толще и уж точно гораздо спокойнее. Его уже не кутали в сотню пеленок, и Брайс видел теперь, что его сын действительно родился с волосами, черными, как у него самого и у Яннема — волосы митрильской королевской династии. Интересно, унаследовал ли он способность митрильских принцев к магии? Наверняка да. Ведь эта способность есть у всех, даже у Яннема. В их роду не было никакого изъяна. А если что-то и было не так, то разве что в головах отдельных его представителей.

«Спасибо, отец, что наглядно мне показал, каким родителем ни при каких обстоятельствах нельзя становиться», — подумал Брайс и криво усмехнулся. Он сомневался, что из него самого получится такой уж хороший отец. Но был твердо намерен попытаться.

Алвур шмыгнул носом, не открывая глаз, и сердито захныкал — не слишком громко, но более чем требовательно.

— Пора его кормить, — сказала Катриона.

Брайс неохотно передал ей ребенка, глядя, как жена, в свою очередь, вручает их сына кормилице. Прежде чем вложить хнычущего младенца в толстые руки дородной простолюдинки, Катриона нежно поцеловала сына в лоб, смахнув с него жиденькую темную прядку.

Кормилица вышла в будуар и устроилась там, негромко напевая.

— Ее голос его успокаивает, — сказал Катриона, словно извиняясь. — А мой — нет. Он плачет, что бы я ни делала, даже когда я его качаю. И петь я не умею…

Она умолкла, словно опомнившись. Да уж, удивительно длинная и смелая речь для его маленькой мышки-жены. Катриона напряженно смолкла, искоса поглядывая на Брайса, и он не смог сдержать улыбки.

— Что? Изменился, да? — мягко спросил он, и его жена ответила на это нервным коротким смешком.

— О да, мой лорд. И нет. Я именно таким вас очень хорошо помню. Я же вас часто видела при дворе, когда еще вы были сыном короля, а не его братом. Видела, как вы танцевали на балах, любая дама мечтала составить вам пару. А я стояла в углу вместе с сестрами и думала о том, как же им всем повезло.

— Но вы перестали так думать, когда стали моей женой. Я вас пугал.

— Очень, — прошептала она, кажется, впервые в жизни взглянув Брайсу прямо в глаза — Очень сильно пугали.

— Но теперь это позади, — Брайс взял ее за руку, и Катриона ее не отняла. Он сжал ее ладонь своими заново отросшими пальцами. — Так необычно, правда? У меня снова целая рука. И целое лицо. Опять придется заново к себе привыкать.

— Дело совсем не в этом, мой лорд. Меня никогда не пугали ваши увечья. Дело было… в чем-то… другом.

Она неуверенно замолчала — не от своей вечной робости, а потому что вправду сама не понимала сполна, о чем говорит. Да и Брайс, кажется, только теперь это по-настоящему понял. Его робкая жена, которая так его бесила, доводя своим молчаливым ужасом едва ли не до ненависти, боялась не того уродства, которое обезобразило тело Брайса, а того, которое запятнало душу. Она чуяла в нем искру Тьмы, глубоко запертую, но живую и беспощадную. Этой Тьмы она и боялась. И этой Тьмы, наверное, боялся его собственный сын. Брайсу вспомнилось, что раньше ребенок всегда начинал истошно плакать в его присутствии, но теперь это вдруг прошло.

Похоже, его сын по меньшей мере обладает даром ощущать чужую ауру. Остальное покажет время.

— Я излечился, — сказал Брайс. — Катриона, прошу, поверь мне. Все было очень плохо, но теперь это прошло.

— Если вы так говорите, мой лорд, то я вам верю.

Если он так говорит. А знает ли он, что говорит? Магия меллирона в самом деле его очистила, соединившись с магией Яннема, который наотрез отказался отпускать своего беспутного младшего брата к Темным богам. Почему отказался? Потому что считал, что Брайс нужен ему, чтобы вернуть свой трон? Или чтобы сдерживать, уравновешивать его собственную внутреннюю тьму? Которая, как и годы назад, не имела прямого отношения к темной магии — но от этого была ничуть не менее опасна и для Яннема, и для всех, кто его окружает.

«Справится ли он без меня?» — спросил себя Брайс и не смог дать ответа на этот вопрос.

— Если бы я позвал тебя, — проговорил он, глядя мимо своей жены в окно, где за толщью дворцовой стены волновался город, — позвал и не сказал, куда мы идем и когда вернемся, если вернемся вообще. Ты бы со мной пошла?

— Вместе с нашим сыном?

— Да. Конечно. Вместе с нашим сыном.

— На край света, — сказала Катриона очень спокойно.

На этот раз Брайс не стал убегать в расщелину над Башней-Смертницей. Казалось даже забавным, с какой охотой он там прятался пять лет назад — сидел на уступе, оглядывая раскинувшийся под ногами город, который готов был упасть к его ногам, стоило щелкнуть пальцами, но который вместо этого принадлежал его брату. Тогда Брайс думал о выборе, который сделал. Даже не подозревая, что этот выбор придется делать впредь постоянно, снова и снова. Каждый проклятый день.

Но все-таки тут было хорошо, на стене у башни — чуть ли не единственное место, где он по-прежнему мог достичь уединения. Брайс любил здесь бродить, и караульные, завидев его, всегда тактично отходили подальше.

Но Яннем всегда находил его. И всегда беззастенчиво прерывал эти редкие минуты уединения. Все в воле его величества, светлого владыки Митрила.

— Хорошо вернуться домой, — сказал Яннем.

Брайс услышал, как он подошел со спины, но не обернулся, только коротко кивнул — не то чтобы соглашаясь с этим утверждением брата, скорее, давая знать, что понимает его облегчение. Даже если и не вполне может разделить.

— Ты уже решил, что станешь делать с лордами, поддержавшими Глендори? С юным Ксендери и остальными?

— Казню, разумеется, — равнодушно отозвался Яннем. — Только вот все еще раздумываю, как именно. Их уже пытали, досталось им изрядно. Вот не знаю, просто обезглавить их теперь или устроить моему доброму народу запоминающееся представление?

— А ты сам получишь удовольствие от этого представления?

— Нет, — ответил Яннем. — Не думаю. Но знать в последние годы совсем зарвалась. Ее нужно устрашить.

— В очередной раз? Ты их устрашаешь снова и снова, а они все равно плетут против тебя козни. И продолжат их плести, хотя теперь, может, и не так увлеченно. Клика традиционалистов со смертью лорда Айвора обезглавлена. Да и ты теперь не совсем тот король, чьему восшествию на престол они так возмущались.

— Правда? — усмехнулся Яннем. — А кто я теперь?

— Это уж тебе решать, брат. Только тебе.

Яннем облокотился о парапет на выступе стены. Он был без королевского венца, и ветер свободно трепал его волосы.

— Помнишь, когда тебе было тринадцать, ты на какое-то время увлекся выжиганием по дереву. Низкое ремесло, но ты увидел в городе на ярмарке пару деревянных картин, исполненных в этой технике, и решил, что это настоящее искусство. И упрямо не желал осваивать его с помощью твоих магических сил. Все по-простому, как у простолюдинов: только увеличительное стекло, резец и отполированная доска. Ты старался долго, и в конце концов у тебя получилось. Я увидел и попросил, чтобы ты научил и меня. Не потому, что тоже считал это искусством, а потому что это было хоть что-то, что можно сделать без этой вашей треклятой магии. И к тому же мы могли делать это вместе.

Брайс кивнул. Воспоминание на первый взгляд казалось теплым, но он-то помнил, чем это все закончилось. И Яннем, конечно, помнил тоже. Потому об этом сейчас и заговорил.

— Ты стал меня учить, и дело продвигалось неплохо, но я был неосторожен и обжег себе палец. Сильно обжег, до мяса. И ты тут же, не раздумывая, наложил целебное заклинание. Моя плоть стала затягиваться буквально на глазах. Проклятье, как же я на тебя разозлился. Я так радовался, что мы хоть чем-то можем заниматься вместе без твоего колдовства. Без постоянного напоминания о том, на что ты способен, а я нет. И все равно ты не смог без этого обойтись. Хотя мне достаточно было просто подержать палец в холодной воде. Но в том-то и дело, что для тебя сплести заклинание так же просто, как для меня — сунуть в воду палец. Это повседневная часть твоей жизни, часть тебя. Я иногда так ненавидел тебя за это.

— И иногда ненавидишь до сих пор, да?

— Да. Иногда ненавижу до сих пор.

Они слегка улыбнулись друг другу. Взгляд Яннема стал почти просящим.

— Но это было давно, Брайс. Мы выросли. Через многое прошли. То, что ты сделал, в конечном итоге вернуло мне те самые силы, из-за которых я всю жизнь тебе завидовал. И мучился от этой зависти, потому что никогда не хотел, чтобы мы враждовали. Если я лишусь твоего доверия, что тогда вообще у меня останется?

— Твоя корона, Яннем. Твоя страна. И твой народ, которому ты все уже давно доказал.

— Да, но кем я стану, если ты не будешь стоять за моим плечом? Мы же оба видели, кем чуть было не стал ты. И ты воображаешь, что я лучше тебя? Или, может, сильнее?

— Может быть.

— Я хочу, чтобы ты учил меня магии. Именно ты. Не Лорд-маг и не жрецы Светлых богов. Никому из них я не верю.

— Может, в этом вся проблема, Яннем, — сказал Брайс, поворачиваясь к нему лицом. — Тебе пора научиться верить кому-то еще.

Яннем прищурился. Взгляд, в котором секунду назад неприкрыто сквозила мольба, снова стал жестким. Сюзерен, которому осмеливается перечить непокорный вассал. Некоторые вещи никогда не меняются, верно?

— Нет, — отрывисто сказал Яннем. — Нет. Не смей так со мной поступать.

— Это необходимо. Ты сам это понимаешь не хуже меня. Потому и пришел сейчас сюда и завел этот разговор. Устал ждать, когда я заведу его первым? Ты прав, пожалуй. А я, наверное, трус, раз заставил тебя так поступить.

— Ты не можешь уйти. Я… я просто тебе не позволю.

— Опять арестуешь, что ли? — усмехнулся Брайс. — Будем советы вдвоем проводить в карцере для магов? Хватит, Яннем. Ты все понимал еще до того, как мы вернулись в Эрдамар. То, что сделал Глендори, стало осуществимо из-за моего сына. Этот ребенок, которому еще не исполнилось и года, стал прямой причиной мятежа и чуть не вверг Митрил в гражданскую войну. Алвуру нельзя оставаться в Эрдамаре. Ни ему, ни другим детям, которые еще родятся у нас с Катрионой.

— Так отошли их, — резко сказал Яннем. — Выбери любой замок, какой захочешь, я обеспечу им охрану, я смогу…

— Это не поможет. Если кто-то решит повторить подвиги лорда Айвора, его не остановят никакие стены и никакая охрана. Но суть даже не в этом, Яннем, а в том, что я не хочу разлучаться ни с Алвуром, ни с Катрионой. Они моя семья.

Яннем, начавший было снова возражать, потрясенно смолк при его последних словах.

— Я думал, что твоя семья — это я.

— Теперь не только ты. Ты навязал мне жену, она родила мне сына, и с этим придется всегда считаться нам обоим.

— Ты же не любишь ее. Какой в этом смысл?

— Какой смысл в долге? — усмехнулся Брайс. — В человечности? В связях на крови? Не задавай дурацких вопросов, брат, чтоб я не давал тебе тривиальных ответов. К тому же, — добавил он, — дело не только в этом.

— Тьма, да? — спросил Яннем, видя, что Брайс не торопился продолжать. — Она так и не ушла до конца?

— Нет, теперь уже ушла. Во всяком случае, я совершенно ее не чувствую. И не только я, что даже важнее. Но когда я лежал под меллироном и когда он высасывал из тебя магию и жизнь и отдавал их мне… там что-то случилось, Ян. Это эльфийское дерево что-то сделало со мной. Используя связь между нами, оно создало новую связь, между мной и эльфийским лесом. Оно пело мне и… звало меня. Я должен выяснить, для чего.

— Так значит, Светлый лес?

— Для начала — да. Думаю, там теперь мое место. И моей семьи. Во всяком случае, на какое-то время.

— И ты никогда сюда не вернешься?

Голос Яннема звучал сухо и жестко. Все еще гневающийся на вассала сюзерен. Брат, чувствующий себя преданным. Друг, не желающий понимать, остающийся эгоистом до последнего. Даже после того, как сам едва не пожертвовал собственной жизнью.

— Не знаю, что тебе ответить, Яннем. Но точно знаю одно: пока мы пытаемся править Митрилом вместе, пусть я и стою в тени твоего трона, всегда будет кто-то, кто попытается стравить нас друг с другом. Или использовать против нас наших же жен и детей, наши амбиции, наши цели, мечты. Я слишком долго не понимал, чего хочу, да и сейчас не то чтобы хорошо это понимаю. Но если я останусь, все снова станет, как прежде. Так же, как было в эти пять лет. Просто потому, что ты — это ты, а я — это я, и мы не станем другими, через что бы ни прошли вместе или по отдельности.

Брайс чувствовал себя предателем, говоря все это, но есть узлы, которые надо рубить наотмашь, сплеча одним ударом, а не пытаться распутывать, затягивая лишь сильнее. Яннем долго молчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я тебя отпускаю.

— Вот видишь! — расхохотался Брайс. — Ты так и не понял, что мне не нужно твое разрешение! И даже твое прощение. Я лишь любезно тебя уведомляю, чтобы ты не решил, будто я, чего доброго, тоже затеял какой-нибудь мятеж и трусливо сбежал его подготавливать.

— Мне будет тебя не хватать. Сильно.

— Мне тебя тоже. Надеюсь, Ингери присмотрит за тобой.

— Ингёр, — поправил Яннем, и Брайс, широко улыбнувшись, хлопнул его по плечу и задержал на нем ладонь.

«Это был длинный путь, брат, — подумал он. — Мы долго шли по нему вместе, а теперь пойдем врозь. Но от этого путь не перестанет быть нашим общим. Я делаю это для нас обоих. Потом, когда обида отпустит, ты поймешь».

И услышал в ответ голос Яннема — в своей голове. Так четко и ясно, так, как будто тот говорил вслух:

«Да. Когда-нибудь я пойму».

Content

Роман Злотников, Юлия Остапенко
Арвендейл. Нечистая кровь. Корни Тьмы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16