Мю Цефея. Магия геометрии

Альманах фантастики №4(5), 2019

Авторы: Давыдова Александра, Костюкевич Дмитрий, Орёл Дмитрий, Сошников Дмитрий, Шулепова Александра, Вардунас Игорь, Шейнин Павел, Тарасова Кассандра, Цветкова Ольга, Приемышев Денис, Петров Сергей, Вуйковская Яна, Верещагина Амина, Бурденко Анна, Русалева Екатерина, Донской Алексей, Невинная Мелалика, Кобыляка Батька, Самойлов Лев, Дорофеева Ольга, Береснев Федор, Зеленый Медведь

Редактор Александра Давыдова

Корректор Наталья Витько

Дизайнер обложки Ольга Степанова

Дизайнер обложки Борис Рогозин

Иллюстратор Ольга Зубцова

© Александра Давыдова, 2019

© Дмитрий Костюкевич, 2019

© Дмитрий Орёл, 2019

© Дмитрий Сошников, 2019

© Александра Шулепова, 2019

© Игорь Вардунас, 2019

© Павел Шейнин, 2019

© Кассандра Тарасова, 2019

© Ольга Цветкова, 2019

© Денис Приемышев, 2019

© Сергей Петров, 2019

© Яна Вуйковская, 2019

© Амина Верещагина, 2019

© Анна Бурденко, 2019

© Екатерина Русалева, 2019

© Алексей Донской, 2019

© Мелалика Невинная, 2019

© Батька Кобыляка, 2019

© Лев Самойлов, 2019

© Ольга Дорофеева, 2019

© Федор Береснев, 2019

© Медведь Зеленый, 2019

© Ольга Степанова, дизайн обложки, 2019

© Борис Рогозин, дизайн обложки, 2019

© Ольга Зубцова, иллюстрации, 2019

ISBN 978-5-4496-6943-8 (т. 5)

ISBN 978-5-4493-8223-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Магия геометрии: Слово редактора и циркуль

Для того чтобы сотворить нечто волшебное, иногда недостаточно слов. Магам требуются тайные знаки, пентаграммы и сложные фигуры, а следовательно, хорошее пространственное мышление и твердая рука. Для того чтобы здание получилось красивым, недостаточно обычной функциональности. Архитекторы чертят портреты застывшей музыки, а искусствоведы находят в строении средневековых храмов скрытые смыслы и символы. Для того чтобы полет космической ракеты прошел удачно, недостаточно инженерного решения для корпуса и двигателей. Без тщательно просчитанной траектории все усилия конструкторов пойдут прахом. И для того чтобы двое встретились и полюбили друг друга, их дороги должны пересечься. Даже если эти двое идут по параллельным прямым в рамках Евклидовой геометрии. Потому что нет ничего невозможного. Как показывали нам в фильме «Интерстеллар», порой достаточно просто согнуть листок бумаги…

В этом номере авторы рассказов продемонстрируют, что геометрия — это одно из самых крутых направлений магии и тот, кто владеет ею, способен совершать действительно удивительные, прекрасные и ужасные вещи.

Дмитрий Костюкевич и Дмитрий Орёл поведают о блужданиях героя в мире, который превращается в бесконечно страшную пространственно-временную головоломку. Дмитрий Сошников и Александра Шулепова расскажут о синхроне и рассинхроне в траекториях пилотов… и в жизнях тех, кто ждет пилотов на Земле. Игорь Вардунас и Павел Шейнин покажут геометрически неожиданные выходы из повседневной рутины. Кассандра Тарасова, Ольга Цветкова и Денис Приемышев прикоснутся к застывшей музыке архитектуры, которая просвещает, завораживает и ломает людей. Сергей Петров и Яна Вуйковская продемонстрируют, как в одном-единственном знаке могут преломляться, казалось бы, незыблемые законы природы. Амина Верещагина и Анна Бурденко покажут варианты будущего. В темном геометрия перемалывает человека, а в светлом траектория полета и рисунок танца дают новые смыслы и эмоции.

Авторы зарисовок (Екатерина Русалева, Алексей Донской, Мелалика Невинная, Батька Кобыляка, Лев Самойлов, Ольга Дорофеева и Федор Береснев) расскажут обо всех гранях применения чертежного искусства. С его помощью, как оказалось, можно выигрывать споры, зарабатывать деньги, добывать тайные знания, поднимать мертвых и перекраивать судьбы.

А Зеленый Медведь принесет на закуску читателю две свежепрочитанные книги.

Как видите, масса интересного. Правда, к сожалению, у нас не получилось отпечатать этот номер на листах в форме развертки для склеивания додекаэдра, поэтому пришлось творить магию просто добрым словом и циркулем. Как известно, в паре эти инструменты действуют гораздо эффективнее, чем по отдельности.

Рассказы

Потерявшиеся в Мохабине (Дмитрий Костюкевич)

«(Голос мальчика) Бабушка ковыляет к церкви, в белой куртке, с палочкой и корзиной. Она очень старая… (Голос девочки) Подходим к ФОКу, там есть бассейн, сауна, спортзал… пинг-понг есть, бильярд… Сейчас здание ремонтируют. (Мальчик) На входе сидит толстый дядька и три тети в одежде… (Девочка) В рабочей одежде! (Мальчик) Да. На дороге люк, едет грузовик. Я несу коробку от сока, будем ее взрывать, надо только положить ее на ровную землю и прыгнуть сверху…»

Я останавливаю запись и смотрю на ФОК. Серые, влажные от свежей штукатурки стены. Строительные леса.

Зачем все это? Во что я играю?

За ФОКом — сто метров по растрескавшемуся, вспученному асфальту, из которого, точно щупальца, лезут корни деревьев, — прячется школа. Белое грустное здание с притороченным стадионом: беговые дорожки, турники, баскетбольная площадка. Я цепляю пальцем ячейки забора, взгляд задерживается на мишенях: желтые щиты, красные круги и «яблочки» размером с голову; «по ним пуляют из гранатометов», — пошутил мальчик с записи. Сколько ему — пять? шесть? Девочка старше, наверное, ей больше десяти.

Мимо проезжает женщина на велосипеде. Голову женщины покрывает платок, светло-синий, в цвет проступившей за деревьями церкви. Я вспоминаю, что забыл купить сигарет, и возвращаюсь в магазин. Внутри душно и тесно. Возле касс — столик с пасхальными куличами.

— Две пачки, — говорю я продавщице с маленьким злым ртом.

«(Мальчик) … далеко стоит кран, деревья, они поближе. Дома с зелеными крышами, слева детский садик, я туда хожу. Березы, кустики. Мы идем по дорожке. Впереди бабулька в белой куртке… мне кажется, она нас преследует… (Девочка) Дай мне! Это мы ее преследуем! У церкви много машин, людей. Кто в церковь идет, кто из церкви. Кто на кладбище, кто с кладбища».

Пауза. Закуриваю. Слева, за панельными пятиэтажками, видны низкие крыши гаражей, рубероид щетинится жестью труб. Справа громыхает товарный состав, цистерны, хопперы и платформы, теряется за деревьями. Приближаюсь к кладбищу. За невысоким забором поднимаются каменные кресты. Воспроизведение.

«(Девочка) Проходим мимо кладбища, кучи песка, лужи… Вчера был дождь. (Мальчик) В заборе не хватает… э-э… части забора. Тут есть какая-то табличка… (Девочка) Дай прочитаю! Кладбище. Поселок Мохабин. По вопросам захоронения и благоустройства кладбища обращаться в КУМПП… телефон… адрес… Много могил, забор, страшновато, конечно. А мы идем за той же бабушкой, она странная…»

На запись я наткнулся в Сети, в одном из пабликов страшных историй. Голоса девочки и мальчика, которые гуляют по поселку и рассказывают обо всем, что видят. Я сразу понял, что речь о Мохабине, еще до того как девочка прочитала табличку на воротах мохабинского кладбища. Вот и она — подхожу, читаю (По вопросам захоронения…), иду дальше. Следую за голосами.

«(Мальчик) Церковь. Там много крестов всяких. За забором могилы… Есть магазинчик небольшой, там свечи продают. Сама церковь синяя. Там посвящают пироги и яйца. (Девочка) Святят, а не посвящают. На церкви висят колонки, когда в церкви поют, слышно на улице. Есть небольшая стоянка, но сегодня много машин, и все не вмещаются. Вплотную стоят частные дома».

Звонит телефон.

— Да?

— Не загулялся? — спрашивает супруга. — Пять лет с родителями не знакомил, а потом бросил с мамой на кухне.

Майя выделяет «на кухне», словно я оставил ее в жерле вулкана.

— Замучила вопросами?

— Все нормально. Ульяна спрашивала, когда папа придет.

— Что она делает?

— С дедом в шахматы играет.

— Как рука?

— Перевязку сделали. — Майя берет паузу: все еще злится, обвиняет? — Не забыл, что после обеда святить пойдем?

— Не забыл. Уже возвращаюсь.

— Ностальгия?

— Да так…

Я не был в Мохабине… сколько — пять? шесть лет? Казалось, больше. После школы (желто-красных мишеней тогда не было, или я их забыл) уехал поступать в институт, да и осел в городе. От Мохабина все кажется далеким, даже если отъехать на километр-другой. К родителям наведывался редко, они не имели привычки часто звонить, не упрекали, не настаивали — день цеплялся за день, год за год… Ведь так было? Все собирался после свадьбы, после рождения Ули, а приехал только сейчас. После того… как скачал в Сети запись?

Я отмахиваюсь от этой мысли. До церкви рукой подать, но я разворачиваюсь в сторону дома. Нажимаю «плей».

«(Девочка) У нас в классе есть мальчик по фамилии Глебик, и он рассказывал, что, когда строили колокольню, на стенах строители писали свои фамилии. И там есть фамилия Глебик. Получается, колокольню строил его прадедушка или прапрадедушка. Еще есть маленькая церковная школа, дети ходят в нее каждое утро в воскресенье. Когда заходишь в церковь, там есть две двери — направо и налево. Направо крестят детей, там крестили Стасика. (Мальчик) Меня!.. На дороге лежат огрызки яблок, чипсы, стекло. Какая-то ветка торчит. Куча великов, машин. Идет дядька с корзинкой. (Девочка) Переходим дорогу, идем по тропинке. Огромная очередь в иконную лавку. Мы сами придем в церковь после обеда, будем святить яйца…»

Небо чистое-чистое, видно каждую веточку. Выключаю запись, вынимаю из уха наушник. Мы должны пройти этот путь вместе — я и мальчик с девочкой. Они ведь брат и сестра?

Мохабин — небольшой поселок, выросший вокруг комбината хлебопродуктов, спутник города Стербин. Многоквартирные дома, частные домики, огороды. С одной стороны «железка», с другой — поля и озера, сзади завод, спереди Стербин. Мохабин пахнет свежей выпечкой и пылью. Мохабин не пахнет домом.

Я захожу в магазин на углу площади Лейтенанта Скока. Купить что-нибудь сладенькое Уле, порадовать.

— Дайте еще таких, как раньше «Аэрофлот» были, — объясняет продавщице пожилая женщина. — Грамм сто.

— Таких? Вам с вафелькой, да?

— Да. И как «Березка» были. Что-нибудь похожее. На ваше усмотрение.

Очередь нервничает. «Да купите вы все конфеты», — выдыхает кто-то. Пожилая женщина тыкает пальцем в полки, стоящие за ней закатывают глаза. Выскальзываю на улицу и закуриваю.

Срезаю через детскую площадку и заброшенный стадион. Как же много стекла. Не только вокруг лавок и на бетонном островке музыкальной площадки, где вечерами собирается молодежь, но и на дорожках, в траве, у качелей и горок. Кругом бутылочные осколки, белые, зеленые, желтые. Могли бы перед Пасхой и убрать. Вчера Уля ползала по «паутине», а я расчищал площадку от стекла.

Родители живут в небольшом частном домике: три комнаты на первом этаже, две на втором. Отец — спокойный, работящий, честный — всю жизнь трудился на комбинате главным инженером. Дом строил своими руками больше десяти лет. На пенсию ушел в прошлом году, теперь копается в огороде, что-то вечно чинит и ладит в подвале и гараже.

В прихожей Уля бросается ко мне на шею. Левая кисть — в бинтах, желтых от проступающей мази. Кисть бойца. Или кисть дочери невнимательного папаши. Вчера бабушка позвала Улю наряжать пасхальные яйца. Красили в луковой шелухе, одевали в термоусадочную пленку — «в юбочки», как говорит Уля. Ей доверили опускать яйца в кипящую воду. Она стояла на стуле, с дуршлагом в руке и вселенской серьезностью на лице. А потом стул пошатнулся, и Уля упала, задев кастрюльку. Я стоял рядом, но не успел. Она ошпарила кисть и долго подвывала, когда над ней хлопотали мама и бабушка.

— Как ты? — спрашиваю я, осторожно покачиваю ее руку в воздухе.

— Немного щиплет, но я держусь.

— Ах ты моя…

— А бабушка плакала.

— Почему?

— Дедушка натер хрена, а бабушка по банкам его раскладывала и плакала. — Уля смешно трет глаза и кривляется. — Пап, а ты злых собак не видел?

Я качаю головой. Вчера моих девочек испугали дворовые собаки. Майя позвонила с улицы, сказала, что за ними увязались две псины, рыжая и черная, но уже отстали, все нормально. «Дедушка нас встретил у калитки с воздушкой!» — через несколько минут прибежала Уля. «Какой молодец!» — подхватила Майя. А я типа безразличный, не среагировал…

— Пап, а прокати на велосипеде!

— Тебе, наверное, кушать надо, а потом в церковь пойдем.

В арке гостиной стоит Майя.

— Полчаса у вас есть. Суп доваривается.

— Хорошо, — киваю я. — Покатили.

Велосипед старый, советский. Мохабин несется навстречу, поворачивается так и этак, ветер волокнист и прохладен. Уля смеется на самодельном креслице между рулем и моим сиденьем. Старые дома с новыми табличками. Много людей на велосипедах, и мы одни из них. Проезжаем мимо заводских рамп, через парк. Зелень маскирует убогость дворов.

Я склоняюсь к затылку Ули.

— Штурман, если найдешь ровную дорогу — свисти!

— Хорошо!

— Осторожно — бровка.

Она приподнимается на креслице, улюлюкает. Умница. Спасибо, Мохабин, за то, что радуешь мою дочь. Извини, что так долго не приезжали.

— Ну что, домой?

— А потом яйца святить?

— Так точно, штурман!

«(Мальчик) Из церкви выходит много бабулек. Рядом стоит книжная лавка. Много велосипедов, я уже говорил. Едет цистерна с молоком. (Девочка) Еще у церкви стоят лавочки, и, когда идет служба и мне становится скучно или жарко, я выхожу на улицу и сижу. За церковью стоят большие столы, и на них яйца, пасхальные пироги, мясо, все святят. (Мальчик) Мы повернули домой… А как святят яйца? Отдают богу? (Девочка) Нет. Священник святой водой брызгает».

Я жму на «паузу». Смотрю поверх головы Ули на священника. Батюшка стоит на противоположной стороне прямоугольника из сдвинутых столов, читает заключительную молитву, на столе перед ним — эмалированное ведро с крышкой и ваза, из которой торчит ручка кисточки… кропильница и кропило, кажется. Над батюшкой голубое небо с единственным фальшивым облаком — это белый кильватерный след от самолета. Слово божье и железная птица — я нахожу в этом смутный символизм.

На пасхальных куличах горят свечи. Люди жмутся к столам, нависают над корзинами с едой; те, кому не хватило места, стоят в очереди. К Богу всегда много очередей — за свечами, к иконам, к столам… За свечами отстояла Майя с Улей, я занял очередь в храм; внутри чувствовал себя неуютно, все оглядывался, где там мои, пропускал вперед, потом прятался от иконы за спиной Ули, смотрел, как она крестится, целует раму…

Батюшка идет по внутреннему периметру столов. Окропляет еду и любопытных детишек. За священником следует высокий худой мальчик в строгой рубашке, несет две корзины для пожертвований. Майя передает Уле купюру, объясняет, что делать. Люди крестятся, взлетает и опадает кропило. Служка с корзинами смотрит на меня, пока Уля жертвует купюру, а священник — освященную воду; мальчика что-то смущает, и я не сразу понимаю что. Наушник в моем ухе… он считает его богохульным? Или скучает по музыке с внятными словами?

— Пап, на меня вода попала! Холодная!

Мы выходим за ворота. Машину Майя припарковала возле ФОКа.

— Вы езжайте, — говорю я. — Хочу пройтись окраиной. Мы часто так ходили с сестрой.

— Ты не говорил, что у тебя есть сестра.

— Двоюродная.

— И про двоюродную не говорил.

— Уложи Улю. Скоро буду.

Майя недовольно кивает. Я машу моим девочкам. Включаю запись.

«(Мальчик) …одноэтажные домики с садиками и двориками. Стоят деревья. Лежит котик. Вот забор. Котик убегает, потому что Вика пошла к нему кис-кискать и чесать подмышки и напугала. (Девочка) Идем по большой дороге. Слева кладбище. Справа домики: зеленые, бордовые, бежевые, белые. Тут один дом, он огорожен тремя заборами: желтым, коричневым и прозрачным. Это не наша улица. Табличек нет…»

Передо мной идет старушка в белой куртке, укрытая платком корзина бьется о ногу. Я равняюсь с ней у кладбищенской калитки. Зачем-то сворачиваю следом.

Старушка оборачивается.

— Тебе не сюда.

Ее глаза — зеленые, будто бутылочные донышки. Это забавно — ее слова и ее глаза.

— А куда?

— Сюда прямая дорожка, а тебе еще выйти надо.

— Как скажете.

Я прохожу мимо.

«(Мальчик) Я — Стас. Я иду по песку. Я берусь за дерево. Какие-то ягодки черные висят. Вижу очень-очень-очень-очень-очень украшенную могилу, много венков. (Девочка) Поворачиваем за кладбище. Петухи ходят, курочки. Вот старый-старый забор. (Мальчик) Тут столб, как на границе. Курицы как будто мертвые стоят. Мне показалось, что там был кот-призрак. За нами едет огромная черная машина».

За мной тоже катит машина. Но не черная и большая, а маленькая и красная. Я схожу на обочину, если тут существует такое понятие, как обочина.

«(Девочка) На кладбище много призраков. Говорят, что однажды один человек пришел убрать могилку своего друга. Он убирал-убирал, и вдруг что-то задел, и увидел угол ящика. Он думал, что нашел сокровище. Он раскопал и увидел гроб. Но он был глупый, думал, что это все-таки сундук с кладом. Он открыл гроб и увидел своего друга. И как из друга вышла какая-то тень и куда-то ушла. Он очень испугался, закрыл гроб и засыпал могилу. И с тех пор говорят, что по кладбищу иногда летает темная тень и иногда подбирает тряпки и мусор. (Мальчик) А я бы хотел оживить людей из гробов! (Девочка) Зачем? (Мальчик) Просто. Чтобы жили».

Я закуриваю. Кладбище заканчивается. Дорога прорезает пейзаж из гнилых досок, мусорных куч и высоких сорняков. «Бабаргонанд, — говорит в наушнике мальчик. — Чтобы оживить мертвецов, мне нужен бабаргонанд». Девочка не спрашивает, что такое бабаргонанд, и я остаюсь в неведении. Хотя догадаться нетрудно — у всех вымышленных магических вещей сложные названия.

«(Мальчик) Вчера бабушка позвала нас красить яйца. Она взяла белые яйца у санитарки, потому что у курочек бабушки яйца желтые, а белые лучше красятся. Мы с Викой взяли по несколько юбочек и надевали на яйца, клали на дырявую ложку, а потом в кипяток. Мы долго ждали, когда закипит вода, потому что бабушка налила холодную. А еще мы наклеивали наклейки разные: кресты, ангелочков. (Девочка) А у меня в классе был мальчик, он в интернете играл в какую-то игру. Заходишь на сайт, сидят там кураторы, они дают разные задания, иди туда, найди то. Говорят, что в конце будет приз. Если откажешься в середине игры, угрожают, что убьют родителей. Мальчику сказали идти к озеру и войти в воду там, где черные камыши. В черных камышах никто не ловит рыбу. На пляже были люди, они увидели, что мальчик вошел в воду и исчез».

Я останавливаю запись, чтобы позвонить Майе. Прошло всего минут пятнадцать, как мы расстались, но мне почему-то хочется услышать ее голос — спросить, как дела, пожелать Уле сладких дневных снов. Экран телефона показывает нулевую шкалу.

«(Девочка) Проходим мимо старого забора, вместо калитки стоит дверь, маленькая ручка… тряпки летают, ладно, шучу… Стас, давай сюда. Тут должен быть проход, так было написано… надо где… так быстрей к гаражам выйдем. Держи, говори, что видишь. (Мальчик) Вика, не надо, не надо! Я точно туда влезу? Влез! Мы как шпионы! Тут забор из веточек, высокий, два забора с разных сторон, тесно… ай, поцарапался… ерунда, не больно. Я вижу дорогу, кто-то пробежал… Вот, выбрались на другую улицу. На заборе резиновый сапог. Фу, гусеница!»

Я ищу глазами место, куда свернули мальчик с девочкой. Нахожу. Плетень из темных прутиков, коридор между двумя заброшенными участками. А я пролезу? Шпионом себя не чувствую — чувствую глупым взрослым, который вместо того, чтобы укладывать дочь, шляется по улочкам своего детства.

И не узнает многие из них.

«(Девочка) Вот баки, куда выкидывают мусор. Сараи, там был огромный пожар, а теперь разводят котов, гусей, баранов… Однажды за нами погнался козел с рогами, было очень страшно. За баками есть огромная яма, а в ней лужа. Она никогда не высыхает. (Мальчик) Летит самолет, прямо над моей головой. На горизонте вижу воду, озеро. (Девочка) Визжа. Озеро Визжа. (Мальчик) Мусора много. Сюда люди привозят старые вещи, бросают у баков. Там стоит дом, который до сих пор не достроен. Он уже давно строится, еще когда не было Пасхи. За мной какая-то женщина гонится… (Смех.) Это Вика! (Девочка) Подошли к луже, смотрим, тут купаются гуси. Главное — не упасть».

Я стою на краю лужи, которая никогда не высыхает. Я бросаю в нее сигарету, и она шипит. Вода слишком грязная, чтобы увидеть свое отражение.

«(Мальчик) Тут какой-то странный пенопласт плавает, на лицо похож. Я говорю правду, а может, и не правду. Вы никогда не узнаете. Тут какое-то объявление. Сейчас Вика прочитает… (Девочка) В связи с истечением отведенного срока для окончательного освобождения самовольно возведенных капитальных деревянных построек, алтарей и жертвенных плит, расположенных по улице Красной в поселке Мохабин, силами КУМПП… (Мальчик) Тут очень много куриц, и они клюют стекло. Спят два кота, они очень жирные, и они хотят нас съесть. Убегай, глупый кот! А-а!.. Я напугал кота. О, маленький барашек! Такой смешной. Он тоже ест стекло. Тут два гуся. Белый гусь, наверное, мужчина, а женщина — темная. Тут какое-то гнездо на дереве… Вика, посмотри. (Девочка) Это больное дерево, опухоль. (Мальчик) Небо темнеет. Я сам даже начал темнеть».

И правда темнеет… Это какой-то выверт Вселенной, затмение? Сумерки опускаются так стремительно, что хочется закричать, чтобы их спугнуть. Мое внимание привлекает какая-то странная фигура — у сарая с ввалившейся внутрь крышей. Вспыхивают фонари, далеко, они помаргивают, и в этом дрожащем свете кажется, что фигура поворачивается. Я уверен, что все дело в свете. Я иду к фигуре только потому, что она на моем пути — я должен выйти на дорогу, должен спешить домой. Я что-то слышал о затмении, но разве оно сегодня?

Под ногами хрустит стекло. Теперь я вижу, что фигура привалилась лбом к сараю. Какой-то местный алкаш. Ждет, когда отпустит. Или попросту спит.

— Эй, с вами все в порядке?

Не дожидаясь — да и не рассчитывая на ответ, — достаю телефон и включаю фонарик… и едва сдерживаю крик.

Фигура стоит ко мне лицом. Непропорционально большие рот и глаза, раздувшиеся и застывшие ноздри. Лицо гладкое, оно отражает свет. Как стекло.

Я чувствую, что могу и не справиться с накатившим страхом — он доконает меня, и тогда я побегу. Каково на ощупь это лицо? От этой мысли на моем затылке шевелятся волосы; волосы стеклянной скульптуры похожи на прозрачную проволоку.

Я увожу в сторону луч фонарика и проскакиваю мимо.

— Как ты сюда попал? — спрашивает кто-то в спину… не скульптура… скульптуры ведь не могут говорить? — Зачем ты принес свет? Что тебе нужно?

— Бабаргонанд, — отвечаю, стискивая зубы, — мне нужен бабаргонанд.

Улица хорошо освещена. Я закрываю глаза и долго стою, зажмурившись. Открываю — в голубом небе светит солнце. Сердце успокаивается. Затмение… да, но только в моей голове…

Справа проплывает калитка, сделанная из межкомнатной двери, маленькая облупившаяся ручка вздернута вверх. Я знаю, что уже проходил мимо этой двери, или все-таки это была другая дверь?

«(Девочка) Нас облаяли собаки. Мы идем домой, но мы заблудились. Ходим кругами. Людей нету. Наверное, все в церковь ушли. Ни единой души. Очень страхово. (Мальчик) Из-под земли торчит рука, она коричневая. Наверное, тут база военных…»

Как хорошо, что они шутят, думаю я. Благослови детей, которые умеют шутить, даже когда потерялись. Я пытаюсь улыбнуться, но рот словно онемел.

«(Девочка) Идет странный человек с сумкой. Он идет спиной вперед. И он повернут к нам только правой стороной. Правосторонний. Все это очень напоминает мультик… не помню, как называется. Может быть, мы идем по концу земли. (Мальчик) Тут летает гравитациальный человек, у него три руки и голова… прямо открытый мозг, и в мозгах глаза… Я тоже расскажу вам историю. В Мохабине ходили зомби и открывали зомби-гробики! Хотя стареньких людей нельзя так пугать, у стареньких сердце может остановиться. Даже взорваться может от страха».

Вполне, думаю я. Взорваться, как пустая коробка из-под сока. Хлоп — и все. Я чувствую себя старым. Я прикуриваю одну сигарету от другой. По обе стороны дороги стоят незнакомые дома, в незнакомых дворах лают собаки.

«(Девочка) Мы встретили собаку-демона… Ночью она писает на столбы кровью. А еще мы видели стеклянных людей. Они не двигаются, но если правильно смотреть, краем глаза, то тогда двигаются. (Мальчик) Вика, а когда мы домой придем? Хочу домой. (Девочка) Скоро. Смотри, еще один забор с дверью… Ай, больно! Не трогай камни — они горячие! С-с-с, обожглась…»

Голоса обрываются. В наушниках звучит какой-то шум — возможно, плеск воды, возможно, пустоты. Я буквально выдергиваю из кармана телефон, наушник выпадает из уха, и направляюсь к почтовым ящикам на углу, общим на несколько домов. Ящики ржавые, они шелушатся и едва слышно потрескивают. Я бросаю телефон в ячейку с табличкой «Интернет», и он исчезает внутри, провод наушников всасывается в узкую щель.

От камней поднимается пар.

Я догадываюсь, что заблудился. Похожие дома, улицы, перекрестки. Единственный ориентир — озеро; я уверен, что выйду к нему, если поверну направо и буду придерживаться этого направления, но дом родителей в другой стороне. Или уже нет?

В голове звучит голос мальчика, не конкретные слова, а скорее интонация. Когда я понял, что голос мальчика — мой собственный голос? Сразу? Как только услышал его — свое — имя… Стасик… Стас? Наверное, но это понимание сидело так глубоко внутри, что я не мог докопаться. Оно медленно выходило, как заноза с гноем… Вышло бы, не вернись я в Мохабин? Сколько мне тогда было — пять? шесть?

Мальчик и девочка… я и моя двоюродная сестра… но как, как? Ведь на записи — современный Мохабин: реконструкция ФОКа, объявления… Что все это значит? Как они сделали эту запись — таскали с собой бобинный магнитофон с микрофоном?

И что случилось тогда со мной и Викой?

Не помню. Не понимаю. Шкатулка внутри шкатулки внутри шкатулки внутри…

Я сворачиваю направо и бреду по грунтовой колее между кирпичными домиками, несколькими годами вспять сворачиваю налево — деревянный забор, колодец, плешивый кот, колесо от телеги на перекрестке, в жарком воздухе висят лица Вики и Стаса, я прохожу насквозь, год, еще год, улыбки, слезы, семейные праздники, достаю сигарету и закуриваю, дым безвкусный, синеватый, детские сандалии поднимают бурые султанчики пыли, Вика, кричу я, Вика, ты где?..

Прохожу мимо родительского дома. В окне кухни — мама и папа. Мама плачет, уронив голову на стол. Отец смотрит в окно, в ночь, но не видит меня. Я потерялся, я и Вика, и никогда не возвращался назад. Я обхожу дом, но с другой стороны — по-прежнему окно кухни, подпрыгивающие от рыданий плечи мамы, пустота во взгляде отца. Я кричу и машу ему, пытаюсь приблизиться к ограде, но она отдаляется. Обхожу с другой стороны. Окно кухни. Мама. Папа.

Снова обхожу дом. В единственном окне — белое рыхлое лицо, блин из сырого теста. Лицо словно прилипло к стеклу. Оно улыбается. А еще оно меняется. Сначала от меня ускользает характер изменений, но тут я понимаю: что-то не так с глазами. Они растут. Расплываются по лицу: покрывают маленький плоский нос, тонкие губы. Они сливаются в один огромный глаз, который обволакивает голову. Он, этот глаз — блестящий и гладкий. Как жидкое стекло.

Я бегу прочь. По незнакомым улицам, незнакомому поселку. За оградами возвышаются стеклянные фигуры. Черные тени бьются в ветвях обугленных деревьев.

Навстречу идет человек. Он движется задом наперед, но, возможно, дело в его руках и ногах, которые вывернуты в другую сторону, — потому что по лицу человека невозможно понять, куда он смотрит. У него попросту нет лица. Идеально круглый шар розовой кожи.

Человек поднимает руку и показывает на узкий проход между домами.

— Мальчик, она туда побежала.

Как ему удается говорить безо рта?

Я вижу призрак сестры, Вики, исчезающей в этом коридоре. На секунду она оборачивается — у нее лицо Ули.

Сколько раз я видел этот мираж, обманку, прошлое?

Я бегу за ней, но проход исчезает. В воздухе над штакетником дрожит паутина из драгоценных нитей. Паук — капля муранского стекла. Сбиваю его, рву паутину. На пальцах выступает кровь.

Как часто я это делал?

Как часто забывал?

Иду дальше. Вперед. Назад. В лабиринте нет направлений.

Если свернуть не туда, пройти заклинанием скрытых дорог, можно прожить в Зазеркалье целую жизнь, скучную и водянистую, даже не поняв, что годами плелся в жуткой пустоте вымысла. Гармошка реальностей с тенями в складках.

Воспоминания — они возвращаются — похожи на пузырьки воздуха в мутном стекле. На сетевое задание, смысла которого не понимаешь. На странную карту с проложенным маршрутом, который ты с радостью соглашаешься пройти со своей двоюродной сестрой.

Они похожи на сны.

Сколько раз во сне мы сожалеем о том, что спим?

Я думаю об этом, когда улочка упирается в железный мостик, и продолжаю думать, когда мостик и пересохший канал остаются позади, а навстречу поднимается темно-синее озеро.

Я хочу снова увидеть Майю, увидеть Улю. Обнять их. Даже если для этого придется пройти сквозь черный испод. Сквозь мнимые отражения. Забыть и вспомнить.

Над черными камышами плывут длинные призрачные нити тумана.

Ледяная вода обжигает мои ступни.

Калигула в темноте (Дмитрий Орёл)

мама говорит: все будет хорошо.

мама, разумеется, врет, потому что любит меня.

бабушка говорит: все будет хорошо.

бабушка забыла как правильно, она слепая.

заходит луна.

ыхкилики говорит: ничего уже не будет.

и ничего уже не было.

Старая эскимосская сказка «Мальчик и никогда»

(кавак)

Прислоняю лоб к холодному окну. Выдыхаю. По стеклу расползается туманное облако. Как раз напротив моего лица.

Думаю: почти как маску.

За этой маской мелькают сосны, тянутся к звездному небу снежные долины. Белый победил, вот что скажу. Белый светит даже ночью.

Санкт-Петрогрард остался далеко позади, наш поезд пересек последние очаги цивилизации. Он несется на север, в чужой край иглу и полярных огней. Трубы кашляют паром, и лязгают железные колеса по рельсам. С каждой секундой мы все ближе к цели. С каждой секундой я все больше хочу задать себе вопрос: ну и как тебя угораздило в это вписаться?!

Хотя известно как. Из-за деревянной шляпы.

— Надеюсь, вы не подведете, маэстро, а?

Поворачиваюсь. Там сидит этот Француз, потягивает красный каштановый чай. Не знаю, чего он вообще Француз, Григорий Михайлович так его назвал. А я бы просто сказал: «сальный хлыщ». Ничего личного. Что вижу, то и говорю.

— Надеюсь, — отвечаю я, — меня не убьют.

— Надейтесь. Кто ж запрещает.

Я думаю: как бы лучше устроиться на койке. Постоянно у меня с этим беда — не знаю, куда деть руки. Не знаю, какую позу выбрать, чтобы не казаться здоровенной угрюмой сволочью. Хотя, может, пора бы уже научиться принимать в себе некоторые вещи? У Дианы же как-то получалось находить меня «просто немного неотесанным». Но там другое. Одни люди хранят в груди мадридское солнце, как моя Диана, а вторые пусты, как эта бесконечная зима. И точка.

— Скоро сойдем? — наконец спрашиваю я.

— О, часов через восемь, — кивает Француз, — а пока можете отдохнуть.

Он прав. Где, если не здесь? По вагонам развозят мятный чай на железных подносах, сонный дед рубится в сахарные шашки (белый и тростниковый) с внуком, какой-то толстяк читает «Капитал», спрятанный под обложкой «Маленького принца». Настоящий мир в железной коробке. Скоро мы сойдем в зиму, а остальные двинут дальше. На восток. Они не заслужили оставаться здесь. Я заслужил.

Кладу голову на подушку.

Снаружи хватает опасностей, вот что я понял. Как те снежные дьяволы — туурнгаит. Перепуганные люди о них всякое шепчут. Мол, придет такой к твоему сыну во сне, и украдет у него язык изо рта, и имя у него украдет. А наутро малец оставит дом и убредет прочь. И замерзнет там. Или станет ветром, как становится ветром всякий, у кого нет имени. Так говорят.

Но в поезд дьяволам не пробраться — горячий пар размоет их морок.

Можно отдохнуть, можно поспать, можно забыть.

— Что такое Теорема Калигулы? — бросаю я Французу.

Он массирует виски пухлыми пальцами.

— Боже, ну сколько можно спрашивать?! Расскажу, когда придет время.

Да. Или наврешь с три короба, сальный хлыщ.

Я немного умею, как это говорится, гадать по глазам. Никаких цыганских плясок, просто жизнь слишком часто бросала меня в полымя. Жизнь или глупость. С таким раскладом хочешь не хочешь — научишься наблюдать, присматриваться. И в этих быстрых поросячьих глазках я не вижу ничего хорошего. Он точно заведет меня в могилу.

В голове вспыхивает странная мысль: «А может, я уже в могиле?»

— Уже… — внезапно говорит Француз. — Уже пошел, только поглядите.

Он кивает в сторону окна.

Начинается снегопад.

— Спите, — говорит Француз и тут же добавляет: — Завтра нас ждет сложный день.

— Ночь, — бормочу я, переворачиваясь набок, — там, куда мы едем, — всегда ночь.

Француз не отвечает. Вечно уклоняется, таков он. «Сами увидите», «Еще рано об этом», «Григорий Михайлович умолчал». Трясется над своими секретами, как мамка над малышами.

Только про эту Теорему Калигулы проронил.

И она, надо сказать, крепко въелась мне в память. Есть такие образы. Сколько ни пытайся их отпустить — они останутся с тобой. Будут сводить с ума, свербеть в черепе и давить на глаза. И однажды ты забудешь — в какой момент вообще услышал про них. Ты будешь думать: черт, я же родился с этим, оно часть меня. Так люди и пропадают в себе.

Гоню прочь пустые мысли. Закрываю глаза и зарываюсь щекой в мягкий холод подушки.

Эскимосская зима подобна касатке. Двухцветная злоба. Густо-черные воды и слепяще-белые льды. Да, и еще одно.

У нее есть зубы.

(имагми)

На это дело меня подписали грязно.

Поймали, словно бродячую псину, когда я пьяный вдрызг блуждал по пустынным улочкам. Не то чтоб я любитель опрокинуть рюмку другую, но тогда был особый повод. И тогда была петрогрардская ночь, холодная, как поцелуй Иуды.

Помню все смутно. Вот открываю глаза и вижу чистейшую неразбавленную тьму. Вот пытаюсь встать, но понимаю, что ноги привязаны к табурету, руки стянуты за спиной.

Кто-то тащит тусклый свет сквозь комнату. Хороший расклад. Для него.

— Вы наверняка знаете, что такое деревянная шляпа? — спрашивает голос. Молодой, едва ли поломанный.

И тут из темноты проступает лицо. Худощавый юнец, сомневаюсь, что ему уже стукнуло двадцать, пару раз брил редкие усы, не больше. Зато на носу очки в роговой оправе, с квадратными стариковскими линзами. В них пляшут блики, глаз не видно.

— Меня можете звать — Григорий Михайлович, — говорит он, — если не смущает официальный тон.

Ну, это просто смешно. Я поехал крышей? Или лучше. Может, я умер? Поскользнулся на той улице и размозжил голову о брусчатку. И теперь ад играется со мной, раздает долги за все те грехи, которые я успел натворить под этим небом. Если кто захочет узнать мое мнение: ад — злопамятный ублюдок.

— Сколько тебе? — бросаю я в темноту. Голос хриплый, прожженный вчерашним портвейном и сегодняшним морозом.

— Не-а, — он отворачивается, — я первый спросил. Знаете, что такое деревянная шляпа?

— Ну… нет.

— Хорошо. Я покажу.

И сразу за его словами появляется долговязый увалень. Комар. Я думаю, увалень похож на комара.

— Сейчас помогу, — говорит ему юнец.

Я замечаю в руках Комара деревянную доску. Для резки салата тонковата. Нет, на таких разделывают мясо, рубят кости. Крепкая штучка.

Юнец держит мою голову, а Комар ставит доску на самую макушку, как какой-то индийский поднос.

Я не сопротивляюсь. Раньше бы дергался, костерил их до пены изо рта. Это щенячий блеф — вот что думаю сейчас. Если им, чтобы утихомирить, придется выбить мне парочку зубов или ковырнуть глаз — я не стану живее. И вот уж точно не стану свободнее.

Наблюдай, слушай, жди подходящего момента.

— Не пугайтесь, — говорит юнец, — шляпа не для пыток. Она для переговоров.

Теперь он слегка опускает очки, и я впервые вижу его глаза. Неподвижные, как арктические воды, и черные, словно впитали всю темноту комнаты. Нет, словно из них и пришла эта темнота.

Как он сказал? Григорий Михайлович?

— Все очень просто, — продолжает он, — у нас к вам предложение, от которого невозможно отказаться.

Я выдерживаю его взгляд. Это не самая простая задачка. Зрачки паренька — два холодных туннеля, и я думаю — есть ли из них выход? Есть ли в зрачке свет? Здесь все дело в человеке. У одних в глазах сверкает детский хрусталь, как у моей Дианы, а вторые смотрят как волки, как дьяволы. Как Григорий Михайлович.

— Сейчас обоссусь от такой чести! — бросаю я.

Да, похоже, немного щенячьего блефа еще осталось.

Григорий Михайлович мрачно усмехается в ответ, потом кивает:

— Сейчас вы обоссытесь.

Комар придерживает доску одной рукой, второй выуживает из-за пазухи молоток с гвоздем. Демонстративно машет у меня перед носом. Его руки в свете одинокой лампы кажутся красными и угловатыми.

— Вот как это делается, — говорит Григорий Михайлович, — берется доска… вот она у нас, — стучит у меня над головой, — молоток и гвоздь. Толщина доски — три сантиметра. Длинна гвоздя — четыре с половиной. Если повезет — вы поймете, как важны эти полтора сантиметра разницы. Так вот, сейчас мой… назовем его ассистентом, начнет вбивать в доску гвоздь. А я повторю вопрос: как насчет делового предложения?

— Ты же… — чертов язык заплетается. — Ты…

Тк — вонзается в доску гвоздь. А в моем черепе звучит канонадой:

«Тк Тк Тк Тк Тк Тк».

— Эту… ну-у… допустим, игру еще называют Теорией Неопределенности. По сути — вы наш кот Шредингера. Одновременно и живы, и мертвы, потому что гвоздь может добраться до черепа абсолютно в любой момент. И не стоит пытаться рассчитать. Три, четыре удара… Пф. Мой ассистент же не станок, правильно? И не плотник. Я удивляюсь, насколько это просто и в то же время эффективно. Раньше я действовал совсем по-другому. Но, как говорится, время все расставит по местам.

Я хочу снести ему голову. Оторвать паренька от земли и разбить о бетонный пол со всей дури. Пырять ножом в печень, как я умею. Как давно умею. Ших-ших-ших.

Иными словами — мне страшно.

В словах ублюдка чувствуется океан. Но не тот теплый и тропический. Этот иной. Густой, как кровь. В нем плавают льдины, и клыкастые твари норовят схватить тебя за ноги и утащить на дно. Я прежде такого не испытывал. С этим очкариком что-то не так, он больше меня, больше заплесневелых стен, больше темноты вокруг. Я его крепко запомнил.

Тк.

По спине расползаются мурашки. Сиди смирно. Дыхание учащается. Сиди смирно. Наверное, надо просто принять это. Плохая смерть для плохого человека. Так или иначе — я уйду молча, уйду без торговли. Грязно, но с достоинством. Сиди смирно!

— Стоп… Стоп-стоп.

Конечно. Ты ее недостоин, трус.

— Да? — Григорий Михайлович приподнимает бровь. — Вам есть что сказать?

— Какое у тебя предложение?

— О, так сразу к делам? А я думал, мы начнем с нейтральной беседы. Хотел хотя бы узнать: что вы вообще делали ночью на той старенькой улочке?

Я глотаю спертый воздух. Хочешь немного поболтать? Как повезло, что именно сейчас, примотанный к табурету, я никуда не спешу.

— Отмечал годовщину.

— Да ну. Так вы у нас семейный человек?!

Она улыбается как актриса Фэй Рэй, моя Диана. Только у нее в передних зубах небольшая щелочка. Украла улыбку у Фэй, когда мы смотрели старого «Кинг-Конга». Она не из тех, кто любит плюшевые игрушки. «Просто пылесборники», — говорит она. А еще обрезает кожуру с яблок (но только с красных!) и не понимает, как эти дамочки курят тонкие сигареты в фильмах — на сигаретах же остается помада.

— Да, — отвечаю я, — типа того.

— Здорово, что вас кто-то будет ждать дома. Дорога предстоит долгая. Я хочу… пригласить вас в одну очень экзотическую экспедицию.

— Что? Хочешь, чтобы я собирал для тебя жопокрылых бабочек в джунглях?

— Ну не будьте дураком. — Григорий Михайлович совсем обезоруживающе улыбается. Клянусь, в его словах океан. — Хочу, чтобы вы кое-кого убили. Будто вы еще на что-то способны?!

(кыты)

Первый раз я убил человека, когда мне было чуть меньше двадцати. Или чуть больше шестнадцати. Не помню. Такие воспоминания всегда торопятся укорениться в мыслях, стать твоей частью. Паразиты. Но паразиты, которых нельзя извести. Иначе потеряешь кусочек себя, иначе умом тронешься. Я видел парней, которые пытались прятать обрывки собственной жизни. Чертовски жалкое зрелище. Шрамы всегда расходятся, могилы разрываются, прошлое настигает.

С этим все ясно. Идем дальше.

Когда я впервые убил человека — мне дали кличку Шкрипач. Уже не помню почему. Наверное, потому что в жизни мы не выбираем только три вещи: родителей, клички и сны с четверга на воскресенье.

Парня звали как-то на Б. Он сказал, сплевывая: «Я не шуткую. Еще раз сунешься сюда, и я встречу твою мамашу после работы». А я ответил со всей своей злостью (и страшным остроумием): «Вырежу тебе вторую жопу на роже». Мы дрались на кулаках. Без говна. Я, конечно, мог бы приложить его камнем, но у меня и так всегда были, как это называется, manos frías. Холодные руки.

А потом была Диана и магазин чайников ее деда. Был долгий путь в холодное княжество Санкт-Петрогрард и хрустящий, как лед во рту, язык. Диана любила снег, я любил Диану. Ничья.

Сейчас это не имеет значения. Я в белой западне, и меня ждет не самая приятная работенка. Бежать по ледяной пустыне просто-напросто глупо, так что приходится прятать покрасневший нос под шерстяной повязкой и внимательно слушать Француза.

Он говорит:

— Вы же поняли, что это не обычное дело? Нам придется заглянуть на другую сторону.

Он говорит:

— Там нас будет ждать местный. Тулун. Шаман.

Он говорит:

— Не перечьте ему. Делайте все, что он попросит. Это странное место, маэстро, со странными обычаями.

— Что такое Теорема Калигулы?

— Ничто. И лучше бы нам с ней не столкнуться, понимаете?

— Нет.

Но Француз оставляет меня без ответа.

Последнее, что я сумел выведать, относилось к названию. Вся эта метафорическая чушь. Калигула — символ пустоты, бессмысленности. Император, который объявлял себя богом, воевал с океаном. «Это вакуум», — говорил Француз. Но тревожно оглядывался и замолкал.

— Почему именно я? — Хочется хоть чем-то разбавить это молчание.

Мне кажется, что кто-то наблюдает за нами. Мы на огромной белой ладони у самого Севера. Он дышит ветром нам в спины и проникает под одежду, под кожу, под душу. Он знает обо мне все, знает меня лучше, чем я сам. Север в моей голове.

— Эй, — приходится повторить, — почему я?

— Потому что вы Шкрипач.

Я не понимаю.

— Я не понимаю. И что?

— И ничего. Просто хотел вас подбодрить. На самом деле — подошел бы любой засранец с крепким сердцем и жестокими руками. Ее очень просто убить, если знаешь как. Шаман знает.

Шаман, может, и знает, а я ни черта уже не понимаю. «И как только угораздило, Шкрипач?» — спрашиваю себя. Как?

Шаг назад. Вы во сне.

Шаг вперед. И вас нет.

(апалъук)

Говорят, когда мертвые дети на небе играют в мяч — рождается северное сияние. Невозможные дуги под брюхом у космоса. Мне трудно даже определить их цвета. С цветами вечно такая пакость — они только и ждут, чтобы одурачить тебя, выдать темное за светлое, красное за полусладкое. Цвета мухлюют лишь потому, что жуть как боятся за свою тайну. Если люди узнают, что цветов на самом деле нет, что существует лишь их тень, иллюзия, — тогда все мигом исчезнет, и мир станет прозрачным.

Поэтому я держу такие мысли при себе и просто любуюсь северным сиянием.

Потом захожу в ледяное иглу. Захожу резко. Рву нарастающий страх, как коросту с раны. Внутри постелены оленьи шкуры, по стенам идут какие-то деревянные плетения, в тусклом свете плавают жирные куски темноты.

Он стоит там. На нем черная кухлянка перьями внутрь, высокий воротник сцеплен клыком. На смуглом лице столько морщин, что кажется — это древесная кора. Только глаза продолжают жить. Быстрые, злые.

Он что-то хрипло говорит.

— Буду переводить, — шепчет Француз, — он ждал нас.

Даже не думаю задаваться вопросами навроде «но как?». Мы не в уютном ресторанчике. Я всякого повидал, и если у этого эскимоса действительно такой длинный глаз, то лучше бы за его руками следить, а не решать загадки.

— Что мне делать?

Этот шаман (Тулун) не дожидается, пока Француз переведет мои слова. Указывает дряхлым пальцем на палку с костяным черпалом. Что-то типа лопаты.

— Рой могилу, — говорит Француз, — вон там, где правильная земля, — нам нужен стол.

Удивительно. Острие легко врубается в почву, та не промерзла.

Я отбрасываю горсть за горстью.

— Кого мы собираемся убить? — спрашиваю я.

Француз, до этого ловко избегавший прямых ответов, говорит:

— Ырху. Мы нырнем за ней в… Ройте.

— Кто она такая?

— Ырха? Много кто, маэстро. Была дочкой, затем женой, после матерью. Но так много народу поубивала и съела, что стала медведицей и ушла между.

Я знаю, что в мире хватает странностей. Свои законы и все такое. Однажды я был в Праге, возвращался вечером. Там дорога на семь минут от площади до гостиной. Но тогда случилась годовщина черной даты, что-то про инквизицию и женщин в стенах. Местные сидели по домам, а я плевать хотел на суеверия. Когда в четыре часа ночи вернулся в номер, то первым делом посмотрел в зеркало. Думал, что поседел. Город не хотел меня пускать, улицы петляли, как мысли сумасшедшего, и за каждой стенной слышалась тихая песня. Я разобрал только два слова — «прикоснись» и «гаррота».

Или вот еще. Я тогда был совсем пацаненком, и к моему папаше в гости наведался какой-то одноглазый музыкант. Ну и как-то у них так вышло, что штора загорелась от окурка. Папаша мой побежал на кухню за водой, а этот одноглазый вот что сделал. Остановился перед пламенем, протянул руку и собрал весь огонь. А потом положил под язык. И как бы я ни внушал себе, что это детские фантазии, что дым в голову ударил или что в воспоминания пробрался сон, — так и не смог от этой картины избавиться. Я видел. И я не лжец.

Мир — странная штука, но сейчас в словах Француза было слишком много бреда. Все эти легенды в поезде, все сказки. Он что думает, я малышка Элли на Желтой дороге? Нет, сэр. Я обычный болван, которого силой затащили на край света, засунули в иглу и дали лопату.

Копай, Шкрипач. Не спорь, Шкрипач. Сойди с ума, Шкрипач.

— Ну и каким боком, — спрашиваю я и тут же налегаю на лопату, — Григорий Михайлович к этой Ырхе?

— О, он знал ее очень давно. Еще до того как стал… стал… — Француз проводит рукой перед лицом, словно рисует нелепый образ Григория Михайловича, — таким.

У готовой могилы рассаживаемся, как перед столом. Шаман во главе, мы по бокам. Ей-богу, семья собралась отужинать, только вместо скатерти — холодная яма.

В моей груди коктейль из тревоги и возбуждения. Я уже не смогу уйти, не смогу проснуться из этого безумия. Остается только ждать. Мы словно попали в какую-то жестокую легенду и собираемся прожить ее от начала до конца.

Тулун протягивает нам сухие корни или типа того. Я не лесник.

— Ешьте, — говорит Француз.

Я смотрю ему точно в глаза, собираюсь читать ложь.

— Это какой-то наркотик?

— Это сердце касатки.

Правда.

Горькое и жесткое. Но чего еще ждать от касатки? Они сделаны из океанической темноты и злобы.

Однако я чувствую какую-то легкость. Тревога исчезает, все становится более четким. Я могу разглядеть каждую морщинку на строгом лице Тулуна, каждый волосок на оленьей шкуре.

— Вот, — Француз протягивает мне короткий нож грубой работы, — это тупилак. Говорят, такие вырезают из мести. Ырху надо бить в сердце.

Нож костяной.

— Медведицу?

Француз, похоже, задает этот же вопрос шаману, а потом серьезно говорит:

— Она может прийти как зверь, и как человек, и как свет, и как вода. Вы сами все поймете.

— Как?

— Я не знаю. Он сказал — поймете.

Краем сознания я начинаю верить во всю эту чушь. Образ отделяется от мысли, становится самостоятельным. Так бывает с сильными и страшными мыслями. Если Гамлет говорит, что мертв, — готовь черный костюм.

— Сейчас мы войдем, — произносит Тулун голосом Француза, — нельзя пить воду, как бы ни хотелось. Нельзя слушать иджираков и нельзя заглядывать в их лица. Пойдем строго по дороге, все, что скажу, — делать.

— Мы будем ее искать? Это охота?

— Да, это охота. Но искать нас будет она.

Шаман приподнимается на руках и пронзительно смотрит в меня черным льдом своих глаз.

— Когда он хлопнет в ладоши, — шепчет Француз, — дороги назад не будет. Когда хлопнет — уже не оглядывайтесь.

Шаман начинает что-то петь. Слов не разобрать. В них шелест листьев, волчий вой и треск костра — что угодно, кроме человеческой речи.

— Зачем он нам помогает? — Я цепляюсь за внезапный вопрос.

— Ырха съела его дочь.

Тулун громко хлопает в ладоши. Меня обдает потоком ветра, огни в иглу сходят с ума. В них поселились духи, я уверен. Хотя нет. Здесь я уже ни в чем не уверен.

(махаха)

— Стой, Тулун! — внезапно вмешивается Нанук.

До этого момента он сидел молча, кутался тенями. Я знаю, каков он. Всегда слушает, выжидает и только тогда говорит. Но говорит сердцем, взвешенно. Он же старший.

Француз и Тулун поворачиваются к нему.

— Рано, — говорит Нанук, — подождем. Она еще далеко.

Ырха.

— Что ты несешь? — спрашивает Француз.

— Я знаю, как лучше. Дай-ка мне нож. Дай мне тупилак.

Он протягивает руку. Да. Этой руке я могу довериться. Вместе с Нануком мы слушали легенды о духах, что утаскивают детей под лед, вместе плыли на каяке среди белобрюхих нерп и били в легкое оленя. Однажды, будучи мальчишкой, я поскользнулся на мокром камне и упал в черную воду. Нанук меня вытащил и сам нес вдоль берега. К нашим матери и отцу.

— Стой! — звучит густой голос Тулуна.

Я замираю. В вытянутой руке нож.

— Не слушай их. Не верь им.

Поворачиваюсь к Французу. На его пухлом лице написан ужас.

— Что ты делаешь? — шепчет он одними губами.

— Я верю своему брату. Если ему нужен нож, значит, на то есть причина.

Нанук улыбается в ответ. Лицом он очень похож на меня — не отличишь.

Я уже собираюсь отдать нож, как вдруг слышу полный страха скулеж Француза:

— Но у тебя нет брата, Шкрипач. Мы здесь втроем. Там… там никого нет.

Что?

Нанука нет. Он не стоит передо мной. И никогда не стоял. Я все это выдумал, я словно оказался в одном из тех снов, где ты проживаешь целую жизнь и свято веришь, что ты в этой жизни: наследный принц или беглый раб с окраины Огненного континента. Что ты должен построить стену из ваты или найти свои потерянные пальцы. Бред проникает в мысли, как яд, и ты уже не сможешь от него отделаться. Ты отравлен.

Думаю так: Шкрипач, возьми себя в руки. Возьми в руки.

Француз продолжает сотрясаться от страха, зато Тулун поднимается с рывка и строго говорит:

— Сумерки — трещина между Белым Иглу и Черным Иглу. Нам нужно спешить. Вон наружу!

И что это правда? Я могу понимать его язык. Его древний язык, который не выучишь и за сто лет. Дело дрянь.

Нет, тогда еще не дрянь. Сейчас дрянь — ведь я понимаю страшное. Ырха. Выходит, она тоже есть, она придет.

Сжимаю нож так крепко, что костяшки белеют. Выхожу из иглу.

— Господи…

Над нами розовое рассветное небо. В горле полярной ночи встало утро. Я вижу звезды и вижу солнце — все на одном холсте. Картина из сна, из наркотического путешествия.

— Сюда! — кричит Тулун и уходит по ледяной долине все дальше и дальше от нас.

Француз бежит за ним — как черная слеза течет по бледному лицу самого Севера.

Я бросаюсь следом. В глаза, в рот, за шиворот снег. Но снег не падает, он поднимается прямо с земли и падает в небо.

Я машинально вспоминаю Диану, и на душе становится теплее, исчезает всякий страх. А мир вокруг, словно это чувствует, расцветает, светлеет.

И вот я уже догоняю шамана. И вот уже каждый мой шаг — десять шагов. Сто. В ногах такая сила, что, кажется, могу взлететь, если прыгну.

Но я не прыгаю. Я кое-что для себя запомнил. «Пойдем строго по дороге». И мы идем, бежим, несемся.

Я чувствую себя странно. Никогда так не чувствовал. Это совсем новое, страшное и великолепное — когда вместо крови у тебя огонь, а вместо сердца — солнце.

Мы преодолеваем ледяную пустыню в один миг и оказываемся в лесу. Древние деревья растут прямо из неба, а макушками впиваются в черную землю. Солнце гуляет между ветвей.

— Туда не ходить, — внезапно раздается голос Тулуна.

Между двух могучих камней, поросших красным мхом, начинается озеро. На воде плавают и дробятся чьи-то тени.

— Что там? — спрашивает Француз.

— Иджираки. Если не увидишь их — плохо дело.

— А если увидишь?

Шаман хмурится в сторону озера, медленно качает головой.

— Еще хуже.

И тут костяной нож в моих руках начинает цвести ольхой. Зелень покрывает рукоять, но не сходит к клинку.

— Спрячь тупилак! — кричит Тулун. — Они видят!

Но уже слишком поздно, тени на воде уносит ветром. Их нет. Я не вижу. Я промахнулся, крепко подставил нас.

Поворачиваюсь и замечаю среди монохромных сосен одинокую яблоню. Здесь, в центре севера, где ей просто не суждено было родиться. Она расправляет ветви с яркими яблоками. На глянцевой кожуре играет солнце. Но только на красной.

— Что ты видишь? — спрашивает Тулун у Француза.

— С-собаку.

— Какую?

— У нее нет шерсти. У нее… у нее человеческие руки.

Шаман поворачивается ко мне.

— А ты?

— Яблоню, — шепчу я, — это же яблоня.

— А мне она пришла морским ветром, — говорит Тулун.

Долго вглядываюсь в переплетение ветвей. Яблоня. Черт, это просто яблоня.

— Я поймаю ветер, — продолжает Тулун, — ты сорвешь яблоко и съешь, а ты задушишь собаку.

— З-заз… Я задушу?

— Только так Ырха покажет сердце.

— Но я…

— Она въестся тебе в череп страхом. Но это надо победить. Затем она и пришла к нам, будит лукавить. У нее жестокий ум.

Я срываю яблоко. И одновременно с этим слышу вой ветра (такой яростный, словно может срезать камни). И собачий лай (такой злобный, словно доносится из-под земли, где только лава и чернота).

На таком жутком фоне моя война с яблоком кажется пустяком. Что ж, удача — это навык.

Кусаю. И мгновенно боль расползается от десен до костей. Я чудом могу стоять на ногах, изо рта идет кровь. Зубы поломались, на языке, под нёбом, в горле — осколки стекла. Это хрустальное яблоко. Хрустальное.

С ужасом я понимаю, что нужно съесть все. Понимаю не умом, но чем-то родным и забытым.

На глазах выступают слезы, когда я проталкиваю в глотку стекло. Давлюсь лезвиями.

Мир вокруг хохочет и скулит. Он одновременно глух и музыкален, как старина Бах. Он играет мне что-то чертово.

Третий укус.

В груди словно поселился рой пчел. Ледяных пчел. Или раскаленных. Мне не понять. Мне просто больно. Боже, мне так больно.

Четвертый укус.

В теле огонь. Кости опалило, расплавило. Сейчас я сломаюсь пополам и уже никогда не встану.

Пятый укус.

Приходи ко мне. Пожалуйста! Приходи, забери это из меня, как ты всегда забирала все плохое. Как ты спасла меня. Я так прошу!

Я закрываю глаза, думаю, что уже никогда не открою, а потом прикладываю последнее усилие. Руки пусты, яблока нет. И крови нет.

Провожу языком по зубам. Все в порядке.

— Скорее! — слева стоит Тулун.

Его длинные волосы растрепались, глаза стали дикими. В них больше не осталось льда, он растаял от ненависти и страха.

Поворачиваюсь к Французу и вижу, как его сбивает с ног что-то рычащее. Лысая собака. Она вгрызается в его плечо. Вырывает кусок ткани. Вместе с мясом, вместе с кровью. Француз визжит, падает на спину и начинает кататься. Собака бросается прочь.

— За ней! — вопит Тулун. — Быстро за ней!

— А он?

— Быстрее! Быстрее!

Только краем глаза я замечаю, как тени стягиваются к Французу.

Мы несемся сквозь чащу леса. Солнечные лучи больше не сияют золотом, теперь они стали непроницаемо-красными и режут темноту меж стволов. В воздухе клубится тревога. Я жду удара из-за каждого дерева. Бледные руки, костяные лица-маски, волчьи глаза — они мерещатся у каждой развилки.

Наконец мы оказываемся на какой-то сумрачной поляне. Прямо над нами серебряная рыба-луна сжирает солнце. Опускается такая плотная темнота, что трудно шевелиться.

Я могу видеть красное очертание Тулуна, пока солнце еще продолжает трепыхаться.

— Рой, — шепчет он, — рой руками.

— Что?

И вот они уже выходят. Я почему-то знаю их древние злые имена. Ыхкилики с синими человеческими руками и лохматым собачьим туловищем. Калупалик с вытянутыми конечностями-иглами и рыбьим лицом. Седна — черный океан, мертвый и холодный.

И иджираки. На двух ногах, с уродливыми горбами и оленьими мордами.

— Рой могилу! — приказывает Тулун. — Рой!

Рву землю голыми руками, сдирая ногти. Яма появляется очень скоро. Я стою у ее черной пасти и боюсь оглянуться.

— Лезь! — Тулун толкает меня в спину, начинает закидывать землей.

Иджираки за ним снимают свои оленьи головы. Под ними, как под масками, человеческие лица. Вот только глаза и рот повернуты вертикально.

Они тянут к Тулуну костлявые руки, но внезапно разбегаются в стороны. Сквозь ледяную темноту идет гигантская белая медведица. На ее шкуре сложный узор из бледных шрамов, глаза разного цвета. В золотом горит луна, в черном ничто не горит.

Ырха.

Она сметает Тулуна лапой. А потом разевает чудовищную пасть. Пасть затмевает небо. Или нет? Или это небо и есть пасть? Всегда было пастью Ырхи.

У эскимосской зимы есть зубы.

И они опускаются прямо в могилу. Ко мне.

Последнее, что я успеваю сделать, — это выставить перед собой костяной нож.

(унук)

У меня нет дома. Был, но я забыл — где и когда. Имя тоже забыл. Шкрипач и Шкрипач, пойдет. Его мне за дело дали.

Даже не вспомню, из какого города тогда ушел, из какой страны. Схоронил мать — последний семейный поступок, сделал все как подобает. Это для меня редкость. Я был чертовски паршивым сыном. Оставил папашу наедине с его болтливыми приятелями, бутылкой чего-то янтарного и осенней жарой. У нас с ним всегда были натянутые отношения. Нет, он не какое-то чудовище, вовсе не злобный ублюдок. Ничего подобного. Просто я никогда не мог понять его. А он меня. Ничья.

Я долго бродил по расколотой Европе. От города к городу, от мира к миру. Чирная Речь, где поляки никак не могут поделить кровавую границу, Париж с его деревянными воротами и расплавленным скелетом какой-то старой башни. Видел даже развалины Рима — самого адского города из городов. Говорят, там живет Бог. Говорят.

Бывало, зарабатывал грубой силой. В смысле носил ящики или разгружал мешки. Бывало, тоже зарабатывал грубой силой. В смысле ломал носы и наведывался ночью к должникам.

В Мадриде был промах, настоящая подстава. Убили парня по кличке Бессмертный. А мне в рукопашной чуть не выдрали ухо. Что-что, а уши мне не жалко, но оглохнуть тоже перспектива скверная.

Я бродил побитый, грязный. Вроде как в рубахе с одним рукавом. Хотелось сохранить достоинство, еще хотелось есть. Второе победило. Я бы крысу зажарил, будь чуть ловчее. Или камень, будь чуть тупее.

Отца Дианы все называли просто старый Борсо. Он так и спросил: «Что, парень, хочешь меня ограбить?» Ну а из меня лжец, как из моржа дирижабль. «Да, хочу». Если прямо сейчас не свалюсь без сил.

«Не-а, парень. Ты хочешь заработать. Отнести вон те чайники к шкафу, шкаф тоже передвинуть бы. И кто-то же должен снять тот чертов колокольчик с потолка».

Даже потом я так и не понял — сбрендил ли старикан по-настоящему или это все чудо человеческой доброты.

«Да, и можешь там же переночевать. Я не думаю, что ты украдешь у меня парочку дешевых чайников или престарелого кота».

Кота звали сэр Чеснок.

Можно еще много рассказать про Борсо. Удивительный дед. Разбирай на цитаты. Подвыпили мы с ним как-то. Летний вечер, настоящий ром, весь город празднует рождение Читверга, шумят фонтаны. И вот он шепчет:

— А луна просто старая шлюха, парень. Чуешь?

Говорю:

— Что, сэр?

А он показывает пальцем на небо, на серебряную блямбу с отколотой верхушкой. Не сразу попал, ясное дело. Рука плавала в пьяном мареве.

— Вот она… Я про нее.

— Почему?

— Почему? Ха. Почему. Потому что всем она светит, парень. Всем она светит.

Это были хорошие дни.

Вот и сейчас сижу и думаю о той истории. Наверное, потому что к нам в окно заглядывает та же самая луна.

Мы с Дианой решили оставить Санкт-Петрогрард. Я радовался, как ребенок. Черта с два опять вернусь в этот ледяной ад. Кому снег в семь слоев, а кому шум волн и запах пряностей.

Мог бы я так же долго рассказывать про мою Диану, как рассказывал про старика Борсо. Да, наверное. Но какой смысл? Про это куда лучше сказали до меня. Всякие тонкоперые писаки, с их: «от нашей любви даже солнце в небе казалось долькой апельсина» или «ночь была нежна, как саксофон». Такая вот чушь.

Хотя чего греха таить, стих ей я все же попытался написать. Какой твердолобый болван не представлял себя романтичным хулиганом в мечтах?! Дж. Стерлинг, Есенин — надеюсь, вы, ребята, не очень устали переворачиваться в гробах. В таких делах, как поэзия, главное — не вспоминать про возраст. Вспомнишь, и станет стыдно, вот что скажу.

Она ходит тихо, но я, конечно, слышу шаги. Ко мне слишком часто пытались подкрасться со спины.

— Что у тебя там? — спрашивает Диана.

Самый бездарный набор букв со времен любительской пьесы, которую мой папаша пытался поставить в кафе своего закадычного друга.

Я думаю так. Спрятать в ящик или оставить как есть? Что будет нелепее смотреться?

Да, еще ни один вооруженный ублюдок так не заставал меня врасплох, как Диана сейчас.

— Решил написать папаше письмо, — отвечаю я, — вот.

Я заправский лжец. Моя ложь — это как на глазах у старой королевы шлепнуть ее племянницу по заднице, а потом сказать: «Сами же видели, как она наскочила, ваше величество». А потом спрятаться за торшером.

— Кому ты рассказываешь? Ты даже адреса его не знаешь.

Вот и вся паутина коварства. На что я вообще надеялся?

Диана кладет голову мне на макушку, волосы падают в глаза. Они светлые, как у ее матери, немки. Диана уже не помнит мать. Так бывает.

— Что там у нас?

Сперва сжимает мои плечи, потом скользит рукой под рубаху, проводит по груди. Пальцы холодные.

— Что? Стих?

Все! Больше я так не могу. Дергаюсь вперед, срываю бумагу со стола. Сперва хочу порвать, затем решаю, что лучше все же в ящик. Самый смелый поступок за день.

— Ты чего? Ты… — Она хихикает. — Ты что, правда написал стих?

Могу понять ее удивление. Но мне на самом деле стыдно, как мальчишке, которого взяли на краже свеклы. Серьезно, нет ничего хуже, чем попасться на краже свеклы.

— Да писал. Просто… просто в шутку.

— Ага, как раз в твоем стиле, а?

Пойман, окружен и расстрелян.

— Да я просто попробовал. Многие же пробуют. Ну и я тоже. Чем я хуже Хемингуэя?

— Действительно.

Мне уже хочется смеяться. Слава богу, я не из тех ребят, которые краснеют как идиоты в такие моменты. Я просто веду себя как идиот.

— И кому ты посвятил этот стих?

Я ерзаю на кресле, начинаю хрустеть шеей, словно готовлюсь к драке.

— Тебе.

— Да ну, — она изображает театральное удивление, — а я уже подумала — твоему папаше.

— Обойдется.

И вдруг она просто протягивает свою тоненькую ручку.

— Можно?

Сперва я думаю над отговорками. Перебираю все эти: «Я совсем не поэт, это баловство». Потом вспоминаю. Там все поначеркано, ошибка на ошибке, почерк словно зубами писал. И, наконец, просто рву лист, комкаю лоскуты и быстро заталкиваю в карман.

— Зачем ты…

— Слушай.

Всего восемь строк. Восемь раз я извинялся перед Дианой за свое упрямство и вспыльчивость. Два четверостишья. Два раза я говорил Диане, что люблю ее. Есть люди, которым сказать такое, как в стену плюнуть, но для меня это та еще задачка. Тяжелые слова. Тяжелые — я уж знаю, я взвешивал.

Начинаю:

Катится с горки, едет луна,

Плавится, словно монета.

Ты мне одна под луною нужна,

Просто подумай об этом.

Ты мне запала в душу стрелой,

И я чертовски растерян.

Если попросишь пойти за тобой,

То я пойду, я уверен.

Молчание длится с полминуты. Потом Диана говорит:

— Ну-у… там есть рифма. И… и это очень мило.

А могла бы просто сказать: и почему ты после такого еще не откусил себе язык? А я, может быть, откусил бы.

— Знаю, что паршиво.

— Ты же только пробуешь, сам сказал.

— Диана, я срифмовал растерян-уверен.

Она улыбается.

— Да, и еще монета-этом.

А потом берет яблоко из корзины на столе. Выбирает красное, конечно, и протягивает мне, как приз.

Я принимаю.

Диана спрашивает:

— Ты с вечера его пишешь?

— Я пишу его три дня. Было еще хуже.

Теперь она все же сдается. Надувает губки и сводит домиком брови.

— Ты три дня пишешь его мне?

Киваю.

Ее глаза увлажняются.

— Это… — И вдруг голос Дианы надламывается, звучит совсем пусто: — Это уже не имеет значения.

— Ну, я все же… Что?

В форточку врывается холодный ветер. Исчезает запах морской соли и специй. Вместо этого я чувствую, как веет промерзшей землей и мхом.

— Это уже не имеет значения, — повторяет Диана, — потому что ты все еще здесь. Ты здесь.

И небо беззвездное. Ничего не разглядишь, словно его подоткнули черным дерматином. Исчезла шлюха-луна старика Борсо.

У меня во рту земля. В глазах, в носу, в горле.

Уши закладывает от оглушительного треска. Комната сужается, схлопывается мышеловкой. Рушатся стены, ломают мебель.

Я роняю яблоко, и оно разбивается на полу сотней хрустальных осколков.

— Ты все еще в могиле, мой хороший, — шепчет на ухо Диана, — ты в могиле.

Ее пальцы — железные острые пальцы — впиваются мне в подбородок. Она медленно поворачивает мою голову. Теперь мы лицом к лицу.

Один глаз у нее золотой, второй черный.

Похоже, это конец, Шкрипач, — говорю себе. Плохая смерть для плохого человека.

И не успев еще как следует испугаться, бросаюсь на нее. Борюсь с этими стальными, неподъемными руками. Если я вообще хоть что-то умею в жизни — так это бороться.

Но здесь совсем другое. Силы быстро покидают меня, тело пронзает боль.

И больше нет ничего. И мы завернуты в землю, как в черный каравай. Ее рука — моя рука, ее душа — моя душа.

Слепой и оглушенный, я чувствую в ладони костяной нож. Колю им во все стороны. Рычу сквозь стиснутые зубы и задыхаюсь землей.

Руки обжигает кровью. Ырха рычит мне в лицо. Сперва оглушительно, но затем все тише и тише.

Потом приходит спокойствие. Я уже не копошусь в могиле, я опускаюсь на морское дно. Вода мягко обволакивает, из носа вырываются крошечные пузырьки воздуха, щекочут лицо и уплывают вверх. А внизу одна темнота. Я захлебываюсь темнотой.

Последняя мысль, мгновенное осознание, как с братом Нунаком в иглу. Есть такие сны. Ты в них гуляешь по светлому парку с дедушкой, слушаешь его истории, смеешься. Вы собираете каштаны в его нелепую матерчатую сумку. Смотрите на соек и ворон. А потом ты просыпаешься и понимаешь: твой дедушка давно умер.

Диана давно умерла.

Ничего эдакого. Ни шальная пуля моих врагов, ни городской пожар, ни родовое проклятие.

Просто в Санкт-Петрограрде очень легко получить воспаление легких. Диана любила снег. Диану убил снег.

Ничья.

(юхак)

Открываю глаза. Темно. Потом понимаю, что открыть не смог. Лицо сковала снежная маска.

Хочу смахнуть ее рукой. Не могу пошевелиться.

Сознание пронзает страшная мысль. А что если это и есть смерть? Лежать неподвижно в кромешной темноте. Лежать целую вечность и мерзнуть.

Кто сказал, что в аду жарко?

И вот, когда я уже начинаю путаться в собственных воспоминаниях от страха, раздается голос:

— Ну-ну, не спать.

С лица срывают маску. Я вздрагиваю всем телом, втягиваю ртом воздух и рывком сажусь. Пальцем снимаю лед с век.

Тесная каморка. Стены в бурой краске, темнота тоже какая-то бурая, заплесневелая.

Я лежу в ванной. Прямо так, в грязной одежде. Рукава изорвались, и вся куртка в инее.

— Хорошо. Хорошо-хорошо, — причитает голос, — думал, не проснетесь.

Да это же Француз. Точно он.

Или нет?

Лицо осунулось, щеки впали, глаза заплывшие. От румяного толстячка в поезде остался ссохшийся призрак.

— Что случилось? — Голос у меня сорванный. Это даже не хрип, это эхо хрипа.

— Что случилось? — Глаза Француза бегают из стороны в сторону. Он словно хочет обернуться, но заставляет себя сидеть смирно.

— Где шаман? Его отбросило… Я видел, как она его…

— Шаман молчит.

— Что?

— Шаман молчит, маэстро. Когда мы вернулись, он не сказал ни слова. Дал воды, проводил до деревни, одолжил сани для вас. Но ничего не сказал.

— Когда вернулись? — Я протираю глаза. Слабость во всем теле, и шея затекла, хоть вешайся.

— Мы уже здесь. У него.

«У него» Француз произносит почти шепотом. Словно этот «Он» стоит за дверью с пистолетом и ждет, когда пригласят.

— В деревне?

— В Санкт-Петрограрде.

Город обрушивается на меня всей своей неподъемной тяжестью. Чертовски холодное слово. Я ощущаю безысходность, но не как заключенный в тюрьме. Скорее, как моряк в штиль. В бесконечный штиль. Ведь наш корабль не остался без ветра. Нет, его сковали льды. Мы посреди океана.

— Этот юнец? Григорий Михайлович?

— Этот юнец? — Лицо Француза искажает страх. — Он не юнец, маэстро. О нет. Нет, совсем не юнец.

— Ты сказал мне там… Ты сказал — он знал ее. Очень давно он знал Ырху.

Француз тянет с минуту. Напряженно всматривается в темноту. Темнота так или иначе подслушивает, я давно понял это. Француз тоже. Даже если осветить всю комнату, понаставить здесь целое полчище люстр и фонарей — ничего не поможет. В наших телах, под коконом кожи и мяса, за решеткой ребер — всегда будет клубиться темнота.

Поэтому он сдается. Кивает моим словам и осторожно произносит:

— Конечно, знает. А как сын может не знать собственную мать?!

Об этом мы больше не говорим. Мне страшно вспоминать тот океанический холод в глазах Григория Михайловича. Французу просто страшно.

Эта тварь точно пришла из-под воды.

— Если он так ужасен, — наконец бросаю я, — то зачем ты вернулся?

— Да? А я мог не вернуться? Он хочет видеть меня. И он очень хочет видеть вас. Если бы я ослушался…

— Я убил ее?

— О да.

— Я видел там… Я там такое видел.

— Он захочет спросить. Теперь вы в опасности. Вы были там и видели. Возможно, он… Он может…

Француз зажимает рот левой рукой. Правой протягивает мне костяной нож.

— На нем кровь Ырхи, — шепчет он, — теперь его же месть обернется против своего хозяина.

Я хватаю нож и прячу за пазуху. Не знаю, что и как сложится, но заточенный кусок кости в запасе лишним не будет. С ножами вечно такое, они умеют успокаивать.

Я спрашиваю:

— Зачем ты говоришь мне все это?

— Потому что я тоже видел. После вас он пошлет за мной. Он уже не отпустит меня.

Все ясно. Хочет спрятаться за моей спиной. Сальный хлыщ, что с него взять. С другой стороны, мне грех жаловаться — его трусость подарила мне крохотный шанс на жизнь. Неужели я тогда ошибся с быстрыми поросячьими глазками? Что ж, мне не привыкать.

Хватаюсь за края ванны и поднимаю себя. Мимоходом замечаю коросту на костяшках. Левая рука жутко саднит.

На непослушных ногах встаю перед Французом.

— Спасибо.

Я мог бы умереть. Это, конечно, страшно, но иногда у тебя просто не остается сил двигаться дальше. Ты хочешь упасть, но так, чтобы крепко, чтобы насовсем.

Я мог бы умереть, но Григорий Михайлович не обещал мне смерть. Что если я вновь окажусь в том мире? Увижу все эти странные, ужасные вещи. Если опять встречу Диану. Чтобы опять убить.

Нет, вот этого я ему позволить не могу. У меня всегда было в избытке и глупости, и гордости, это точно. Сухие губы трескаются в слабой улыбке. И я говорю себе так: какое же счастье, Шкрипач, что и то и то тебе сегодня пригодилось.

Что такое Теорема Калигулы? — хочу спросить напоследок, но в этот момент со скрипом открывается дверь.

Грязно-бурую темноту наискось срубает свет из коридора.

— Он ждет, — говорит вошедший Комар. С ним еще какие-то парни. У них каменные лица и, я уверен, вместо сердец тоже камни.

Иду навстречу. Похоже, про эту проклятую теорему мне придется узнать уже от него.

Такое счастье, хоть плачь.

И мы бредем по темным коридорам. Здесь сыро, как будто каждая развилка — это бледная кишка. Кажется, сверху что-то давит. Кажется, там бесконечные океанические просторы, и сквозь них черным айсбергом проплывает левиафан.

Жуткое зрелище, но мне больше не страшно. Я представляю в своей голове, как левиафану на таком же черном рояле подыгрывают ноктюрном. И все скатывается в дешевую пьеску.

Мы пришли. Никто не толкает в спину, не сковывает руки. Просто вежливо приглашают.

Я не противлюсь.

Оказываюсь в обыкновенном кабинете. Отполированный стол, парочка красных диванов, медовый коньяк в резном шкафу.

И оконный ряд. За ним седой Санкт-Петрогрард. Все всегда возвращается.

— Присаживайтесь.

Сам Григорий Михайлович, кажется, повзрослел с тех пор, как мы в последний раз виделись. А может, это просто мой взволнованный ум нарисовал ему новый более зловещий образ. Старый Борсо всегда говорил: «Никогда не доверяй трусливому уму, парень, и итальянкам».

Я сажусь. Мои тюремщики замирают у двери, а потом выходят по команде.

— Как себя чувствуете? — спрашивает Григорий Михайлович.

Я пожимаю плечами.

— Хреново.

— Да, могу понять. Я благодарен вам на самом деле.

— Да ну?

— Ырха была… — И я впервые вижу секундное замешательство на его лице. — Она была настоящим чудовищем.

«А что насчет тебя?» — проскальзывает мысль.

— Впрочем, как и я, — говорит Григорий Михайлович, но сразу добавляет: — Как все мы.

Так что я не могу понять — влез ли он в мою голову или это было простое совпадение.

Я не собираюсь с ним церемониться. Начинаю сразу:

— Чего ты хочешь? Сомневаюсь, что мы тут, чтобы обсудить мое вознаграждение.

Голос Григория Михайловича становится острее, властнее. Он говорит:

— А тебе правда нужно вознаграждение, Шкрипач?

Затем смотрит мне в глаза и отвечает до того как я успеваю подумать:

— Нет, это не про тебя. Не про таких, как ты.

Отвечает правильно.

— Роскошный особняк? Золотой перстень? Я знаю тебя, Шкрипач, ты не представляешь насколько хорошо. Когда ты врешь мне — ты врешь самому себе.

Чертов спрут. Его слова звенят в черепе, но я все же бросаю в ответ:

— И что теперь?

— Не знаю. Ты все-таки смог меня удивить. Ты выбрался из Ки.

— Мы все выбрались.

Он качает головой.

— Нет, только ты. Эти двое не заходили… дальше.

— Мы…

— Вторая могила, Шкрипач. Вторые ворота. Так просто не объяснишь. Француз ведь не рассказывал тебе о Теореме Калигулы?

Я даже выдаю постную улыбку по такому поводу.

— Он воздержался.

— Я могу объяснить. Представь точку.

— Что?

— Первая могила — это точка. Вы не покидали ее, вы остались в точке. Путешествие не протекало за ее пределами.

— И мы все были там.

— Да. Это еще не теорема. Многие входили в так называемую плоскость. У шаманов другое слово для этого, но я не шаман.

«А кто ты у нас?» — проскальзывает мысль. И я жду, что он вновь ответит, словно прочитав вопрос в воздухе.

Но Григорий Михайлович всего лишь спрашивает:

— Что было дальше?

— Нас застали врасплох, полезла всякая чертовщина, и Тулун приказал мне рыть могилу.

— Вот. Вторую. Могила в могиле, точка в точке. Это и есть Теорема Калигулы.

— И что я должен понять из этого?

— Северяне называют такое явление «Ки», потому что в их языке нет понятия «парадокс». Но точка в точке — это как раз он. Черная дыра, из которой невозможно выбраться. Карман.

— Чертовски много болтаешь, но лучше не становится. Я просто нырнул в яму и встретил там новое безумие. Я ударил Ырху ножом и проснулся в той камере.

— Ки закрыт. Теорема нерешаема. В этом весь подвох, я хочу знать… Ты скажешь мне, как проснулся.

Я уже сказал.

Хотя и не планировал чесать языком. Вот и подтверждаются мои худшие предположения. Этот ублюдок не собирается убивать меня, ему нужны ответы, ему нужно, чтобы я остался здесь. Размышлял с ним об аде. Или был лабораторной крысой в этих размышлениях.

Так что я знаю ответ.

— Я покажу.

Встаю с дивана. Впервые ложь дается так легко. Григорий Михайлович, или кто он там на самом деле, слишком занят своей загадкой. Его глаза не засекают, когда моя рука ложится на куртку. Пальцы чувствуют рукоять сквозь ткань.

Я ударю, и будь что будет. Я ударю как умею. Как давно умею. Нужно в сердце. Нужно.

— Ты покажешь мне мой нож?

Все тело сковывает холодом. Я замираю. Чувствую себя так, как чувствовал лежа в той ванне. Ледяной ад, даже пальцем не шевельнуть.

— Серьезно? — Голос Григория Михайловича вновь становится серым, официальным до омерзения. — Вы надеялись заколоть меня?

Я лишь выдыхаю облако белого пара в ответ.

Он встает из-за стола.

— Стоило вам только покинуть камеру, как туда вошел человек и перерезал Французу горло. Он мне не нужен, а его попытки спастись просто жалки.

Григорий Михайлович склоняется над столом. Его лицо совсем близко, на нем написан мрачный азарт.

— Я не жесток, но мой человек спросил: убить ли его сразу? И я сказал: на твое усмотрение. Всегда даю людям право выбора.

Я вижу, как в окнах за его спиной отражаются черные воды. Они топят узкие улочки Петрограрда, в них гаснет солнце и размокает небо. Мир становится сплошной беспросветной массой. Ледяным океаном.

— Я дал вам такое право.

И мне уже не выбраться отсюда. Я погребен навсегда. Потолок давит водной толщей, как я и представлял, но сам левиафан здесь, со мной. Смотрит сквозь тусклые линзы очков, а черная оправа — две траурные рамки. Я хочу отвести взгляд, но не могу.

Он заглядывает в меня. Перебирает каждую косточку, каждую мысль. Он и есть та темнота под саваном кожи. Он слышит все, знает все, помнит все.

— Как? — шипит Григорий Михайлович.

И что-то большее повторяет этот вопрос уже в моей голове.

КАК?

Боль подрубает ноги, и я валюсь на колени. И вдруг понимаю, что давно бы упал, но лишь сейчас он позволил мне.

Из стекол уходит чернота. Вспыхивает солнце, и небо наливается синевой. Как прежде.

— Как? — звучит спокойный голос Григория Михайловича. — Скажи мне?

Он вновь устраивается в кресле. А я продолжаю полировать пол коленями.

Я бы встал. Черт, я бы встал — это про меня. Вставал после любого удара, утирал с носа кровь и шел дальше.

Но сейчас мир почему-то расплывается сотней черных точек, рябит и теряет цвет. За спиной хлопает дверь, и грубые руки хватают меня за плечи. Я успеваю выдохнуть:

— Нет.

Затем руки утаскивают меня в коридор. В несчастливый конец.

(ки)

Я так скажу. Жизнь умеет шутить по-черному.

У меня всегда была только свобода. Плевать на все прочее — я мог пройти в лунную ночь вдоль морского берега, и никто бы не крикнул: «Стой! Не смей этого делать». Я объездил расколотую Европу и отправился на север с моей девочкой. Я ходил — где хочу и когда хочу. А остальное просто шуршащие чеки и плохая похлебка.

Сперва этот город забрал Диану.

Затем добрался и до моей свободы.

Смешно. Я оценил.

Стены новой камеры были уже не бурыми. Эти выкрасили в тускло-тускло-голубой. Как небо поздним вечером, когда оно вот-вот потухнет и нальется чернотой. Как небо, которое я больше никогда не увижу.

Я всегда говорил старому Борсо, что мне тесно в Мадриде. Кто ж знал, что я однажды окажусь запертым в комнатенке поменьше сарая?!

Удивительно, но здесь мне не снятся сны о бескрайних просторах. Здесь я не размышляю о потерянной жизни. Просто сижу на нарах час за часом, день за днем. Вглядываюсь в стены. Из облупившейся штукатурки можно составить целый мир, если знать как. Чудные звери, монстры или лица, машины, лампы и очертания континентов. Просто всмотрись в этот оплывший узор, и сам все увидишь.

Я жду, когда двери наконец откроются и меня уведут. Будут вызнавать доказательство этой чертовой теоремы. Наверное, это даже хуже, чем торчать здесь. А торчать здесь не самое веселое занятие.

В камеру кто-то заходит, и я поворачиваюсь. Медленно. Стараюсь держать лицо расслабленным, но все же улыбаюсь, когда понимаю, кто это.

— Неужели решил поболтать?

Григорий Михайлович пожимает плечами.

— Мы уже поболтали.

— Тогда что? Человек с ножом, как в той истории с Французом?

И я почти мечтаю о таком исходе.

Но он только скучающе осматривает камеру, а потом говорит:

— Нет.

— Что тогда?

— Ничего. Вы можете идти.

— Я могу идти?

Он кивает.

— Вы свободны. Вы не знаете ответа, а значит, и все вопросы не имеют смысла.

Я думаю ответить колко, но все остроумие исчезает куда-то. Поэтому приходится просто переспросить:

— Я свободен?

— Да, — отвечает Григорий Михайлович, — но лишь от меня.

***

Я узнал ответ много позже. Когда покинул Санкт-Петрогрард на поезде. Поезд шел на юг.

Вся эта дьявольщина с теоремой и точками в точках объяснялась крайне просто.

Я не выбрался.

Я несу в сердце кусочек севера с тех пор, как умерла моя Диана. И где бы я ни оказался — все останется по-прежнему. Я был в могиле до того, как увидел Ырху, до того, как попал к шаману, до того, как сел в поезд, и до того, как вышел на ночную улицу.

Мой север страшнее. Север никого не отпускает.

И за полярным кругом или в солнечном Мадриде уже не согреться.

Я все еще в могиле.

Сезон навигации (Дмитрий Сошников)

Звякнул колокольчик, и я наконец позволил себе вывалиться из кенгуриной сумки на теплый пол.

Вообще в любом полете ожидание между приземлением и выгрузкой — самый тяжелый момент. Его не любят пассажиры: это всегда лишние минуты, порой — десятки минут ожидания, когда они уже вроде бы на земле, но в то же время не закончили полет. И люди подгоняют время, как только могут: выстраиваются в очереди, скидывают ручной багаж (иногда кому-нибудь на голову), в нарушение инструкций вызванивают друзей, родственников, таксистов и встречающих сотрудников. В такие минуты они похожи на детей, которые торопят весну, снимая шапки и нося одежду не по погоде.

В конце концов человеческое стадо просачивается сквозь узкие двери на волю: идет к зданиям через телетрапы или увозится автобусами. Из грузовых люков машины-распределители достают багаж, в пассажирские салоны лезут чистильщики, а экипаж, сдав судно, направляется отдыхать и писать рапорты. И лишь когда за людьми закрывается последняя дверь, раздается мелодичная трель колокольчика: рейс закончен, началось техобслуживание. Навигатор может покинуть борт.

В этот момент ты полулежишь в мокрой, теплой утробе, уже почти отключенный от машин, и медленно считаешь секунды: ну когда же, когда же? Потому что больше заняться уже нечем. Конечно, есть и те — я знаю нескольких таких ребят, — кто, наплевав на регламент, отключается сразу после посадки и выходит вместе с экипажем. Один как-то даже не стал одеваться, так и вышел в чем мать родила: нате, дескать, смотрите. И ведь особо не поспоришь. Так, сделали потом выволочку в центре, проверили у психолога да и выпустили обратно на линию: навигатор — штука редкая, дефицитная, такими не разбрасываются.

У меня был другой фетиш: одиночество. Прийти в себя после длинного перелета, успокоить голову, в которой еще летают обрывки света и картин, выписанных цветами без названия. Понять и принять, где ты, кто ты, вновь почувствовать свое тело. И тогда уже, отлежавшись и отдышавшись, строго по чек-листу заглушить нервные шины, венозные порт-системы, запустить санацию сумки кенгуру, одеться во все чистое и выйти на свет вновь рожденным.

Почувствовать новый мир так, чтобы никто не мешал. Потрогать теплый композитный бок огромного белого чудища, частью которого ты только что был. Сказать спасибо, что носил в себе. Вдохнуть воздух — пряный, с нотками горелого пластика и запахов чужих, неведомых растений, посмотреть, как на горизонте вокруг таких же, как твой, белых китов копошатся черные точки — люди и техника, прибывающие и убывающие, обслуживаемые и обслуживающие.

Нелепая желтая машина отвлекла меня: загудела, фыркнула выхлопом, замигала огнем на крыше. Я удивленно посмотрел на агрегат, узнав в нем дизельный ровер на растительном масле. Древняя технология: дешево, сердито, собирается чуть ли не на коленке и ремонтируется любым колонистом, достаточно трезвым для того, чтобы прочитать инструкцию.

Я вздохнул и направился по страховой линии к зданиям порта, оставив сервисную машину делать свои дела. Форменные кеды, новые, мягкого серо-голубого оттенка в цвет остальной формы, пружинили от недавно уложенного асфальта, а я медленно вспоминал, как правильно ходить своими ногами, и при очередном шаге то и дело ловил яркие вспышки и цветные трассы перед взором: мозг все еще отчаянно пытался куда-то улететь.

Порт был построен по типовому дизайнерскому проекту: большой, новый и пустой, как на всех периферийных планетах. Их делали на вырост, как «прыжковые». Если найдутся пригодные к жизни миры дальше по трассе, здесь возникнет перевалочный пункт и коридоры заполнятся людьми, спешащими кто куда. Может быть, планета сама по себе хорошая и привлекательная: тогда сюда потихоньку поползут переселенцы из тех, кто ищет лучшей доли и мира почище и поспокойнее. В любые времена находятся те, кому зудит найти личный Святой Грааль.

Барменом был молодой смуглый парень из тех, кого на Большой Земле называли пакистанцами. Он смотрел на подвесном экране какую-то передачу и то и дело позевывал: судя по часам и низкому, медленно поднимающемуся солнцу, было раннее утро. Я подсел за стойку, вполглаза проглядел куцее меню.

— Здравствуйте! Я могу сделать заказ?

— А, что? Ну да, чего хотите? — Парень не выглядел удивленным. Наверное, к нему все же периодически забегают на перекус или выпивку. Ну и хорошо: мир осваивается, цивилизуется, меньше боишься отравы.

— Стакан воды, — попросил я. — Обычной, без газа, без льда.

— Э-э… — разочарованно протянул бармен. — Мы не торгуем водой. Колу, сок возьмите? Коктейль могу смешать.

— Нет. Воду.

— Кофе?

— Воду. — Я начал раздражаться. Какой-то дурак решил испортить мой ритуал. — Я не прошу бесплатно. Если надо, я заплачу.

— У нас нет воды в прейскуранте. Я продать не могу.

— Ну тогда так налей. Кофе же ты варишь на чем-то?

— Могу продать только кофе. А так налить нельзя, слушай — инструкция не разрешает!

— Тогда, — я уже не сдерживал раздражения, — налей мне воды сколько надо и проведи по кассе как кофе!

— Да ты что?! — Парень испуганно замахал руками. — Нельзя! Мошенничество! Преступление!

— Ой дурак… — Я досадливо махнул на парня рукой. Тот явно обиделся.

— Слушай, — сказал мне он, — зачем обзываешься? Раз я дурак, то не буду тебе ничего продавать. Иди отсюда.

— Слушай, ты серьезно? Даже форму не узнаешь? — Но тот опять уткнулся в экран.

Я вышел и направился на смотровую площадку. Подумал по пути, не стоит ли в этот раз купить бутылочку в автомате или и вовсе набрать воды в ближайшей уборной, но тут же отверг эти мысли. В том и была суть ритуала, что состоявшийся рейс полагалось закрыть, не спеша выпив в порту простой воды из стеклянного стакана, желательно — с видом на корабль или на что-то местное, но тоже приятное и красивое. Ничего, кроме воды, не подойдет — любой лишний привкус пройдет огнем по уставшим нервам, и это я еще молчу про алкоголь. Его вообще категорически нельзя.

И вообще, поболтаетесь месяц на физрастворе — поймете, насколько обычная вода вкусная штука.

У открытого балкона стоял питьевой автомат, и я, смирившийся уже с пластиковыми стаканчиками, попытался добыть из него воды, но тот не принимал сигнал компьютерной сети, а наличных денег у меня не было — да и откуда бы? Но вдруг рявкнул женским голосом диспетчер, возвещая прибытие еще одного корабля — большого пассажирского транспорта из центра. Такие идут долго, навигаторы там опытные — смотреть приятно. Поэтому я составил компанию у парапета пожилому смуглолицему мужчине, с прищуром смотревшему в небо на ярко блестевшую белую точку.

Я прикрыл глаза, представил себе корабль в нужной точке пространства. Хоть я и не был синхронизирован с ним, сознание привычно расчертило трассы для посадки — яркие цветные линии вероятностей, переплетенные в пространстве и времени, светящиеся в дымке гравитации. Я выбрал несколько самых подходящих, прочертил маршрут до космодрома — это намного легче, чем подстраивать под корабль Большой Космос. А потом стал смотреть на работу навигатора.

Тот вел корабль уверенно, точно по прочерченной линии, но… Как-то странно. Вдруг я понял, что он уходит с прямой, подчиняясь каким-то своим законам, разворачивается в одну сторону, в другую… Ловит точку повышенной гравитации, кружится вокруг, затем уходит, получив момент инерции, разворачивается, сэкономив, может, крохи топлива, а затем вдруг подчиняется солнцу, планете и ветру, купаясь в векторах сил, как стриж на ветру, — здоровенная белая глыба-окатыш, небесный кит, космический слон, которого заставили порхать грациозно и дерзко, как птичка. Я попытался это понять и неожиданно обнаружил, что выстукиваю ритм.

— Да он же танцует! — вырвалось у меня. И тут же я понял, кто так ведет корабль.

Старик уже аплодировал мягкой посадке:

— Ай, молодец! Как красиво летел, красавец!

— Красавица, — машинально поправил я. — На слух летают женщины. Поэтому корабль и танцует.

— А вы откуда знаете?

— Я сам навигатор. «Космос-7», вон тот, с зеленым значком…

— Да вы что?! — Старик всплеснул руками. — Это же как я вас не узнал? Пойдемте, у меня есть замечательная кофейня — я вас так там сейчас накормлю… Надо же, какие гости…

— Я не хочу есть, — улыбнулся я. — Но с удовольствием выпил бы стакан воды, только мне его не продали.

— Кто не продал?

— Парень в кофейне на втором этаже. Сказал…

— Рахмед? — Старик выглядел опешившим. — Ах он шайтан, ну я ему сейчас вломлю.

И он потащил меня назад в кофейню, где образцово отругал давешнего паренька, так что тот забился в угол, как виноватый щенок, и только что не сделал лужу. А я сидел на почетном месте у окна и смотрел, как новоприбывший корабль покидают пассажиры и посадочная площадка пустеет.

На столике появился стакан с водой.

— Вы простите Рахмеда, — извинялся старик. — Он молодой совсем, неопытный…

— Да все хорошо, — ответил я. — Вы только подготовьте еще один стакан.

— Для вас?

— Для дамы, — ответил я, глядя на площадку. От одинокого корабля отделилась маленькая фигурка в серо-синем.

У нее были пепельные волосы и стального цвета глаза, и вся она была какая-то тонкая и воздушная, особенно после перелета — там и кожа становится, как у младенца, нежной и чувствительной. И ориентировалась она, похоже, на слух.

А при ходьбе пританцовывала.

— Ау? — сказала она у входа. Услышала отзвук, развернулась в дверном проеме и скользнула прямо к барной стойке.

Готов поспорить, она услышала, как у юного бармена стучит сердце.

— Ау! Здравствуйте! А где у вас можно напиться? — пропела она.

— Э-э-э… Водки?

— Воды, дурак! — не сдержался я. — Это же навигатор. — И следом сказал вошедшей, мысленно рисуя вокруг нее цветные трассы: — Садись, коллега! Уже все налито!

— Спаси-ибо! — Она оказалась за столом быстрее, чем я моргнул. Или считала проложенные дорожки, или, что вероятнее, нацелилась еще у входа. Поди, и развитие выдернула из будущего. Хороший навигатор, очень хороший. — Эли-ина. — Она протянула руку первой. Ее голос вибрировал песней, так что я начинал видеть цветные трассы и хороводы атомов вокруг нас, словно в каждой точке пространства загоралась маленькая звездочка. В большом тускло-сером мире сияла яркими цветами наша маленькая комната, и ярче всего было ее лицо.

Да. Вот так они и летают.

Элина пила неспешно, деловито, смакуя каждый маленький глоточек, и ни разу не сбилась с ритма. Лишь когда стакан опустел, она спросила:

— А тебя как зовут, незнакомец?

— Егор, — смутился я. — Извини. Засмотрелся. Ты, кстати, нормально видишь, или…

— Нет, с глазами все в порядке. Просто еще не отошла от перелета. Смотреть могу, но не хочу-у.

От голоса опять закружились трассовые вихри. Я наконец пригубил свой стакан и смотрел, как искрят мелкие капельки воды, преломляя свет, пространство и время.

Я знаю, через день-другой это пройдет. Зрение и слух упадут до обычных, мозг перестанет рассчитывать пути в вероятностных коридорах, появятся простые, человеческие желания. Мы из сложных деталей космических машин станем просто людьми. Но пока можно было наслаждаться редкой вещью — общением навигаторов через трассы. Это когда я рисую, а она слушает результат, а потом играет или поет что-то свое — а я вижу это, как картину. Так мы трепались, нарушая космическое равновесие и пару должностных инструкций, и даже дошли до общих знакомых и смешных случаев из жизни, но вдруг замолчали и развернулись ко входу…

На самом деле сначала была подозрительная, нехорошая линия, которая тянулась со стороны и упрямо путалась в наших цветах. Мы упорно обходили ее, но она вдруг стала широкой, прямой и забрала все наши цвета и песни. Тут бы сдать назад, но человеческое тело не имеет функции перемещения по полю вероятностей: для этого люди научились строить корабли, которые, по совпадению, сами летать не умеют, ибо не знают куда и как. Так или иначе, линия шла именно к нам, и мы безропотно смотрели, как по ней ползет узел, как открывается дверь…

Их было двое: низенький, полный мужчина в деловом костюме и галстуке, не достававшем до пряжки ремня, и другой — высокий, морщинистый, с военной выправкой, но тоже в деловом костюме, только без галстука и с расстегнутым воротником. Он сразу пошел к нашему столику, в то время как низенький, разглядев стаканы на нашем столике, сначала завернул к бармену и заказал «то же самое».

— Вы уже познакомились с Виталием Никитичем? — спросил он. — Виталий Никитич Нестренко, замминистра транспорта. А я — Адольф Вейссман, представляю здесь известную вам компанию…

— Да сюда только три компании и летает, — заметил я. — Первые две мы знаем, а вы, стало быть, из третьей. Проблемы с транспортом для колонистов?

Толстый поперхнулся, промычал что-то, затем схватился за поставленный молоденьким барменом стакан:

— Ну а вас мы уже знаем. Поэтому — за встречу!

И залпом выпил половину. Оторвался, озадаченно посмотрел стакан на просвет, затем перевел взгляд на нас.

— Все нормально, Адольф! — улыбнулся высокий. — Я же говорил, что навигаторы не пьют спиртное! Первые пару дней вообще — только чистую воду.

— Ну не знаю, — смутился тот, — когда я был пилотом, то мы после рейса завсегда рюмочку накатывали. В полете-то сухой закон… Неужто пресная вода не надоедает?

— Нет, — улыбнулась Элина. — Весь рейс мы подключены к шине с физраствором внутривенно.

— У нас вообще пресной воды нет, — поддакнул я.

— Как вы так живете вообще?

— Замечательно! — хором ответили мы с Элиной. И переглянулись.

— Они не так видят мир, как мы с тобой, — сказал Виталий Никитич и повернулся к нам. — Вы не против, если я обрисую вам ситуацию?

— Гм… Только «за»!

— Хорошо. Тогда — кратко: у нас есть «двойка»…

— Слушайте, — заволновался Адольф, — а ничего, что нас… Э-э… Может, пройдемся? В кабинет зайдем?

— Ничего секретного здесь нет. И потом, навигаторы теряют форму очень быстро, а набирают ее долго. Месячный перерыв ведь сделан не из гуманных соображений! Так что, если коллеги согласятся, сейчас же их и отправим.

— Ладно, — пропела Элина, опередив меня на полсекунды, — а на что же интере-есное мы должны сказать «согласны»?

Адольф с сомнением посмотрел на ее стакан.

— Мы направили один большой корабль с колонистами на периферию, — начал он. — Он вроде как долетел. Но… Как-то не совсем.

Чем-то он в этот момент напомнил творчество Эдварда Мунка. Я даже не понял, в прошлое я смотрю или в будущее.

— Тогда мы оперативно подготовили корабль на помощь. Проблема в том, что это — «двойка». Экипаж для нее пока не прибыл, а отправлять по-хорошему нужно уже сейчас…

— И так совпало, — закончил за него Виталий Никитич, — что два навигатора в боевом состоянии на этой планете появились только сегодня. До этого — только по одному.

— А почему не отправить туда любой из регулярных рейсов? — спросил я.

— Видите ли, — Адольф явно нервничал, — там такое дело… Проблема была с навигатором. Он почему-то… Отказал.

И смутился. Наверное, нелегко говорить о ком-то как о вещи, а другого слова не подобрал. Но технически определение верное, не поспоришь.

— Автоматика?

— Резерв сработал. Но это не второй навигатор, а всего лишь нейронная сеть, вы же сами понимаете. Девять раз из десяти доставляет точно, в целости и сохранности…

Мы замолчали. Про десятый раз и так было понятно. Вся надежда — что это не тот случай из ста, когда ошибка навигации вызывает сбой аварийных систем и корабль со всем содержимым размазывается тонким слоем по галактике.

— В общем, — подытожил Виталий Никитич, — нужно провести обследование, помочь выжившим — а мы исходим из того, что выжившие есть, — доставить питание, инструменты. Кто захочет назад — вернуть. Время — сейчас. С вашими компаниями я все решу сам, не волнуйтесь.

— «Двойка» должна быть сработанной, — возразил я, — а мы только познакомились. К тому же мы — разного пола…

— Нужно лететь, выбора нет, — неожиданно проговорила-пропела Элина. Так, что я не смог не встретиться с ее взглядом..

На миг разноцветные линии сплелись в ритме ее слов и меня словно ошпарило образом — предрассветная тьма, застывшие в ужасе синие глаза девушки, в которую летят раскаленные куски стали, ее кровь, рисующая буквы на грязных полупрозрачных дверях в темный тоннель без выхода. Я тряхнул головой, прогоняя нежданную картинку.

У Элины другие глаза, серые. Не она.

— Ладно. Везите.

— Ключ поверни, и по-ле-те-ли-и, — пела Элина себе под нос. В черной вероятности, принесенной незваными гостями, навстречу смерти неслись люди — каждый в своем личном спасательном вагончике-капсуле. Не успеешь подобрать, закончится воздух или энергия — капсула станет гробом.

Корабль был местной постройки, но сделанный по стандартному проекту. Усиленный углепластик, термопоглощающие элементы, бортовая вычислительная сеть с искусственным интеллектом — и спаренная система жизнеобеспечения для двух навигаторов, новенькая: даже пахнет заводом, а не как родная.

Элина тут же деловито полезла внутрь — осматривать.

— М-м-м, какая матка интересная. — Ее голос был приглушен, словно она закрылась в капсуле.

— Э-э… Что?

— Матка, говорю. Какой-то новый образец, но так все уютно, как у мамы в животе…

Я поперхнулся.

— Никогда… Никогда я не называл СЖО «маткой».

— А что так?

— Как-то коробит, что ли. Акт рождения… Не могу принять, что меня рожает корабль. Я называю ее «сумкой кенгуру»: сидишь в ней, питаешься, время от времени высовываешься и смотришь на мир. А потом скок-поскок…

Элина выбралась из системы и пошла складывать вещи, раздеваясь на ходу.

— А я зову маткой. Мы с кораблем подружки: я — девочка, и она — девочка. Она носит меня в животе, как мать, а я люблю ее и пою ей песни. И вообще, СЖО и есть искусственная матка, если на то пошло.

— Ну не знаю. Мне все равно не по себе.

— Кста-ати, отверни-ись.

Пришлось отворачиваться и слушать, как в тесном помещении шлепает босыми ногами Элина. Дождался, пока она подключится к кораблю, и тогда уже пошел сам: разделся донага, юркнул в… Черт, ну вот как теперь?

— Не могу я называть это маткой, — буркнул я, устраиваясь в полусгиб.

— А я могу, — раздалось в ушах. — Я — девочка, мне можно!

— Девочка-припевочка, — буркнул я перед тем, как приладить защитную маску. В ушах хохотнуло.

И тут же упругие стенки обхватили тело, по катетерам потекли питательные растворы, в сознание стала загружаться координатная программа. Я почувствовал корабль. Он тоже почувствовал меня и с интересом стал всматриваться в мое естество: дескать, кто ты такой, человек?

Друг, ответил я. Твой разум, твое живое сердце. Ты — мои глаза, мои руки и ноги. Я нарисую дорогу, ты понесешь меня по ней, и нарисованное станет явью. Мы — творцы, мы да сотворим.

«Любовь, — почувствовалось рядом. — Вселенная любит своих детей, а дети любят ее. Вычисления вероятностны, приборы врут, вселенная отторгает искусственный разум, не признаёт за свое. Так гибнут корабли — прекрасные, статные, сильные, уверенные в себе. Я — твоя жизнь, твоя любовь, твой шанс и счастливый случай. Я научу тебя любви и проведу тропами гармонии, вселенная примет нас и споет песнь дороги нашими губами».

«Ваши пути различны, — растерялся корабль. — Как я узнаю, какой выбрать?»

«Выбери оба, — посоветовал я. — Не важно, какими будут пути, если они ведут к одной цели».

«Выбери любой, — раздалось рядом. — Цель — это лишь повод начать путь, но сам путь — важнее цели».

«Да ну вас к черту, — вдруг совсем по-человечески выругался компьютер. — Я ждало навигаторов, а мне подсадили двух философов, да еще противоречащих друг другу. Люди, вы как вообще уживаетесь со своими двумя полами?»

«Заводим детей», — ответила Элина.

«Мне тогда нужно подождать?»

«Лети уже», — скомандовал я. Трасса была легка и изящна, как карандашный набросок, я даже не знаю, что такого могло случиться с предыдущим кораблем. Машина поняла: она сама элегантно поднялась до линии Кармана, подхватила трассу и ввинтилась в вероятностный коридор. Где-то и когда-то могло случиться так, что он оказывался не здесь, а в другом месте: я только что рассказал вселенной, как это может быть на самом деле.

И уже на ходу я вдруг понял, что прямая, как у супрематистов, линия вдруг обросла завитками и вибрациями. Трасса пела. Корабль больше не пробивал вселенную: он тек в ней течением воды, и на вкус она была чуть солоноватая, как кровь, как жизнь. Это Элина не удержалась и подправила трассу.

«Вселенная — живая, понимаешь? — подумала она. — Она любит то, что создает, и ей безумно интересно, что же за странные создания повадились бегать внутри нее».

«Никогда не думал о ней в таком контексте».

«Не думал — это так по-мужски».

Она хмыкнула бы и отвернулась, а я махнул бы рукой. Но я рисовал, а она пела, и мир менялся, пока мы болтались в… В…

«Корабль: все-таки матка или сумка кенгуру?»

«Система жизнеобеспечения. Вы уже готовы создать дополнительного человека?»

«Нет. Я еще не сводил Элину на свидание».

«И не познакомил с родителями!» — мысль рядом.

Элина посылает мне свадебный марш — кажется, в рок-обработке. Я наряжаю ее в готическую принцессу, сам же стою рядом весь в белом и в страшных десантных сапожищах с огромной рифленой подошвой. Оба ржем. Корабль трясется и обзывает дураками, и я чувствую теплый отклик нейронной сети, обученной распознавать человеческие шутки.

Ну слава богу, сработались.

Еще оказалось, что мы оба любим старое творчество позапрошлых веков.

«Знаешь эту песенку? — делилась Элина. — „Все, что ты можешь мне сказать, было спето целых двести лет назад“. И дальше в том же духе».

«Ага, слышал».

«Вроде бы попса — а ведь чистая правда. Поэтому я люблю прошлые века — двадцатый, двадцать первый. Может, двадцать второй, но чуть-чуть. Время зарождения рока, первая электроника, чистые акустические ритмы, а рядом — целая куча разных стилей и направлений, причем работающих только со звуком, без нейростимуляции. И все, что нужно, уже рассказано».

«А я просто люблю рисовать, — признался я. — Только так вышло, что техника на голову превосходит человека по качеству рисунка, по детальности, стилистической памяти. А я же упертый — решил победить машины на их поле. И ушел туда, где мы имеем фору. А ты?»

Легкое кружево песни скакнуло пульсом, корабль словно бы из солнечного дня влетел в старый, разбитый тоннель.

«Долго рассказывать. Вообще… Я хотела петь, а родители сказали не заниматься ерундой и идти учиться на нормальную специальность».

«А ты?»

«По-разному. Впрочем, теперь все хорошо».

И она сделала вид, что все хорошо. А когда я попросил ее, она спела смешную песню про желтую субмарину, и тогда все наладилось, если не считать компьютера, который повадился к каждой песне давать историческую справку.

В какой день мы влетели в стену, сказать сложно. В кораблях вероятностного типа с объективным временем вообще проблемы, а субъективное может длиться недели и месяцы — это как трассу проложат. Вероятность — это вечный поиск баланса между затратами энергии и длиной пути, и задача — в том, чтобы смоделировать мир таким, где заданный путь будет энергетически выгодным и, следовательно, принципиально вероятным, осуществимым. Проще говоря, пересоздать вселенную, незаметно добавив что-то свое. Под это подведена целая физико-математическая теория, настолько сложная, что ее выводили и доказывали люди, подключенные друг к другу через искусственную нейросеть: наверное, потому и воплощение сделано по этим же лекалам. Нормальный человек в ней ничего не понимает, зато дашь ее какому-нибудь артисту — тот подумает, хмыкнет: «да я всегда так говорил», да и пойдет просветленный. Вот только ни в музыке, ни в картине не упираешься в стену, способную расхлестать тебя на куски. Хотя…

Элина заметила ее первой. Благодаря ей мы и выжили: видимо, вселенная и правда больше любовь, чем творец. Или же просто разность характеров: мужчина нарисовал и забыл, а женщина постоянно изменяет, дорабатывает, следит.

Поэтому ее истошный крик был и сигналом тревоги, и резким разворотом на трассе: нас крутануло, отжало и пронесло спиралью, прежде чем с размаху ударить о стену. Я успел увидеть ее: миллионы нитей вероятностей, несущиеся к общей цели и резко, словно острым ножом перерубленные у конца пути.

Так, к слову, выглядит горизонт событий у черной дыры. Только дыры замечательно обходятся стороной: их даже удобно использовать в качестве узлов, чтобы крутануться вокруг и сэкономить дорогу и энергию. И чувствуются они всегда отлично. Это же место выглядело обычным, вот только вело себя как…

«Как черная дыра в вероятностях?»

«Я думаю вслух?»

«Ну так нельзя же думать иначе!»

«Странно. Тебя я не всегда слышу».

«Не слышать — это так по-мужски!»

«Может, ты просто не всегда думаешь?»

«Р-р-р-р! Следи за трассой… Черт возьми!»

Нас опять перекрутило. Я по-быстрому нарисовал орбиту, и мы понеслись вдоль горизонта, постепенно сбавляя скорость.

«Я думаю, что наша цель — внутри сферы, — решил я. — Предыдущий навигатор был мужчина, и он был один. Поэтому…»

«…Он влетел внутрь сферы, где корабль либо развалился сразу, либо попытался прыгнуть сам в условиях непросчитываемой нестабильности, после чего уже точно распался на куски», — подхватила Элина.

«Ищем червоточину», — решил я.

Но ее не было и через час, и через два. Тонкие цветные линии переплетались в белое сплошное марево, музыкальные ноты сливались в чудовищную какофонию, разрывающую уши — если бы их только услышать ушами.

«Компьютер! — просил я. — Найди проход!»

Машина, умная и быстрая, искала, но вероятностей было слишком много — они просто не обрабатывались программой. После очередного сбоя и перезагрузки, за время которой корабль летел мертвой неуправляемой тушей, компьютер неожиданно разразился натуральной бранью.

— Да из какого места у них руки растут? — сокрушался он о своих программистах. — Ну явно же переполнение буфера в ядре! Как — ну как, черт их дери? — не сделать обработку исключений в критичном месте?! На боевом сервере?! А если люди пострадают — как тогда?!

«Ну поправь сам».

— Не могу! Нет исходных кодов, плюс защита по уровню доступа. Лучше я не буду это трогать — и без того после перезагрузки каждый раз оказываюсь в новых координатах.

«Смещаешься по баллистической траектории?» — заинтересованно спросила Элина.

— Да.

«А если мы попробуем разогнаться и дойти до конца маршрута по инерции?»

— Два года, шестьдесят дней, двенадцать часов с незначительной в масштабе погрешностью по минутам. Не хватит ни питания, ни кислорода.

«А если выйти на границу сферы? Она-то близко».

«Ты что задумала?»

«Взломать белый шум».

— Три дня, — бесстрастно сообщил компьютер. — Два дня и восемь часов, если повысить ускорение до границы комфорта.

«Дай по границе терпимого. За день управимся?»

— Без вас и за полдня доберусь. Два и восемь, без обсуждения. Начинать?

«Да. И выполняй мои команды: ускорение рассчитать до физиологического предела…»

— Навигатор! — В голосе компьютера прорезались металлические нотки. Ну надо же, а ведь был таким мягким пластмассовым лапочкой. — Во-первых, капитаном являюсь я. Во-вторых, я лучше знаю, до какого предела я могу нагружать человека на борту. В-третьих, если решитесь самоубиться — выйдите из корабля. А пока вы внутри, наслаждайтесь полетом, читайте Азимова и изучайте человеко-машинные интерфейсы. В случае непреодолимости суицидальных интенций предлагаю рассмотреть возможность создания дополнительного человека в целях формирования оперативного резерва.

Я опешил.

«Это что еще за хамство?..»

Но тут ускорение вдавило меня в мягкую стенку кенгуриной сумки, а перед внутренним взором возникла фигурка зеленого робота, похожего на мусорный бачок, с табличкой «Сарказм» в манипуляторе. И гиперссылка, как водится, на «Алгебру человечности» Расмуссена.

Через двое суток я знал ее назубок. Особенно понравился пассаж про то, что юмор и нарочитая грубость успокаивают людей-операторов, которые начинают ощущать вычислительную систему еще одним членом экипажа, «человеком», подобным им самим. Идея хорошая, но на практике просто начинаешь считать программистов сволочами.

Еще через восемь часов нас бросило сквозь границу.

Мир вокруг ревел. Белизна линий выжигала сознание и душу, а тело сотрясал вой и грохот — Элина передавала все, что чувствовала.

«Я тебя сломаю», — шептала она буре, и я чувствовал эту злость. Тонкой иглой она прошила сингулярность звука и света, и внезапно я услышал тонкую, чистую ноту, глушащую хаос вокруг.

Элина пела.

Ее голос развернулся в линию от прошлого в будущее, от границы сферы — в точку назначения, я поймал несущую частоту, усилил и послал нас вперед, кодируя модулирующим сигналом. Корабль дрожал; где-то в его недрах машины выполняли мою волю, укрепляя ее своей безумной, нечеловеческой логикой невозможного. Танец корабля становился все сложнее, узор трассы превратился в многомерное кружево, а потом мы сломались — сначала Элина, потом я. Нас тряхнуло, и мир перестал существовать.

Похоже, нас вытащил компьютер.

Потому что мы очнулись на орбите планеты земного типа, живые и вроде как невредимые. Звенел колокольчик — не тот, который при посадке, а другой, аварийный. Я долго не мог понять, что это. А следом я услышал другой звук и потратил еще время на то, чтобы узнать в нем женский плач.

Это была Элина.

Она лежала, скрючившись, абсолютно голая, возле СЖО и плакала. Я дал команду на высвобождение — сесть на планету корабль сможет и сам, — подполз к ней и обнял, зашептал, что все хорошо, мы живы, целы и я рядом. Не ахти какое утешение — но лучше, чем ничего. Наплевать, что голые.

— Егор! — плакала она. — Я трассу не слышу!

Я же обнимал ее и гладил ее волосы — самое большее, что я мог поделать.

Потому что сам видел лишь бесконечную тьму. Ничто. Нигде. Никогда.

Может быть, именно это случилось с навигатором предыдущего корабля: он перестал видеть из-за аномалии и не смог направлять корабль?

— Компьютер, — позвал я, — скажи: мы можем улететь назад твоими силами?

— Простите, я не могу это просчитать. Рисковать я не имею права и не буду. Кроме того, навигационная система показывает неустановленную ошибку…

— Пустоту?

— Скорее, перегрузку. Но в данном случае это одно и то же.

— Что с первым кораблем? Ты видишь его?

— Есть следы корабля. Он разрушен, спасательные капсулы — на орбите, следов людей не наблюдается. Электронные системы активны, но информация… Спорная.

— Организуй спасательную операцию согласно регламенту. Ты — капитан. Я же…

— Уже. Пока займитесь собой.

Я вдруг понял, что держу в руках девушку. Плачущую, беззащитную, нуждающуюся в заботе. И командую кораблем, сидя голым на корточках. Кажется, Элина тоже поняла это, потому что подскочила, как пружина, смахнула слезы:

— Так, что такого спорного с данными о людях?

Ее голос звенел сталью. Ничего общего с девочкой-припевочкой: беда стряхнула ее несерьезность, серые глаза разгорались огнем, вся ее фигура…

Жанна д’Арк в доспехах из живой плоти. Я видел ее, стоящую на фоне звезд перед лицом решающей битвы, укутанную в вуаль из звездного света, с мечом в руках и воинами за спиной. Снова это зовущее чувство в руках, покалывание на кончиках пальцев, когда хочешь схватить стило, кисть, карандаш — да хоть кусок камня и писать на чем угодно, будь то бумага, стена, изнанка мира, радиоволны и пучки фотонов посреди океана вероятностей, — рисовать, пока еще помнишь это мгновение, пока короткий разум хранит образ…

— Ты чего? — спросила она. Не дождавшись, пошла одеваться. А я так и сидел, пытаясь спасти рисунок в голове от пустоты вселенной.

Как мы садились, я не запомнил. Информационный терминал был отключен, а в болтанке внутри отсека СЖО на аварийных местах интересного мало. К тому же было о чем подумать.

Чрево корабля приняло ровно двести спасательных капсул. Все они, согласно инструкции, во время аварии были отстрелены на высокую орбиту, но сам корабль почему-то ушел вниз, к планете, унеся с собой навигатора. Все капсулы были закрыты и пусты. И каждая из них была стара — семьдесят пять лет, восемьдесят восемь, сто четыре… Абсолютно бессистемная флуктуация времени, тем более странная, что и капсулы, и корабль были выпущены два года назад.

Механизмы были в отличном состоянии. Мы бы, может, ни о чем не узнали, если бы не крошащийся под руками экопластик. При этом дублирующие черные ящики в каждой из капсул указывали на одну и ту же недавнюю дату, которую нам назвали в порту.

В итоге каждая шлюпка была проверена анализатором. Наш корабль — тоже: с ним все оказалось хорошо.

— Спустимся к материнскому кораблю, — твердо решила Элина. — Там будет расширенная информация с бортовой инфосистемы, плюс, быть может, прояснится судьба навигатора.

— Что ты думаешь о старых шлюпках? Искажение из-за звезды?

— Ну да. Пока это рабочая гипотеза — гравитационное искривление пространства-времени при переходе. Только это не объясняет, почему они постарели не одинаково. И отсутствия людей — тоже. Ни костей, ни праха. Попытались выскочить на планету в одних скафандрах? — Она усмехнулась сама себе. — Ну явная же дичь. Тогда уж спускались бы в шлюпках…

— Ты не хочешь вернуться с орбиты к границе? — осторожно спросил я.

— Что скажешь сам?

— Кислорода и питания должно быть достаточно на переход. Но… Компьютер, сколько времени лететь на пределе?

— Около шести лет при постоянном ускорении на пределе способностей человека. Если реалистично подходить, то не менее…

— Хорошо, спасибо. Черт возьми, — не выдержал я, — как так вышло, что расстояние от края до звезды оказалось таким большим? Что здесь вообще происходит?

Элина прервала мой вздох.

— Если мы не построим хоть самую простую трассу, мы отсюда не выберемся. Значит, нужно садиться. Значит, нужно разбираться с аварийным кораблем.

— Мы не поднимемся с планеты без вероятностного…

— Без разницы. Мы скованы этим миром так или иначе.

Я кивнул. Мой мир стал черным квадратом, мир Элины стал немым и глухим. Из свехлюдей мы стали теми, кем всегда были, — обычными животными внутри пластиковой коробочки. Нас несет, но мы не знаем куда. Компьютер так и не смог ничего увидеть: навигационная система пыталась вычислить вероятности, но находила лишь пустоту и выпадала в ошибку.

Через несколько витков вокруг планеты компьютер нашел упавший корабль и начал снижение. Мы с Элиной болтались в пассажирских креслах и думали — наверное, об одном и том же. О планете без вероятности, о шлюпках без людей. О мире, сковавшем нас цепью небытия.

Вдруг тряска закончилась особенно сильным ударом, от которого мы чуть не выскочили из кресел. Под кораблем зашуршало, его тряхнуло еще раз, и только тогда мы остановились, а в отсеке зазвучал родной колокольчик.

Компьютер прокашлялся и начал почему-то женским голосом:

— Наш борт сообщает об успешной посадке, поздравляет с прибытием и приветствует вас на планете… Г-х-х-р… Температура воздуха — двадцать два градуса Цельсия, ветер умеренный, белковые и иные известные формы жизни не обнаружены. Экипаж желает вам приятного отдыха! Спасибо, что воспользовались услугами…

Мы не дослушали.

Шлюз открылся, и в корабль вошел воздух — соленый ветер с моря. Возле ног шелестел желтый песок, а невдалеке шумел прибой.

— Ты слышишь? — спросил я. — Море!..

Но Элина не слышала ничего. Лишь потом она судорожно кивнула: да, море, оно шумит.

— Уши, Егор. Всего лишь уши. Слышу море и песок. И… Ничего больше.

— Да, это совсем не рай, — пробормотал я, спускаясь.

Бесконечный песок в одну сторону, бесконечное море — в другую. И для разнообразия полузанесенная тушка второго корабля вдалеке.

Навигатора там, конечно же, не было. И вообще, сто сорок два года для корабля — уже срок.

— Сейчас мы с машиной отрабатываем гипотезу, — рассказывал я вслух, пока Элина моталась по кают-компании тигром в клетке, — что навигатор не мог пробиться сквозь барьер и создал некую гравитационную аномалию, чтобы с помощью классического маневра забросить себя внутрь границы. И что-то пошло не так.

Форменные кроссовки остервенело били по полу. Топ! Топ! Топ! Вью-ить! Разворот.

— Гравитация искривляет время в пользу того, кто идет к горизонту событий. Корабль должен быть молодым, а мы — состариться. Не то!

Топ! Топ! Топ!

— Допустим, искривление не в ту сторону. Отрицательная масса…

— Убью неуча!

— …Или новый, неизученный эффект. Весь мир тяжел, а корабль почему-то нет. Мир стал кораблем, зависшим у черной дыры, а корабль выпал из мира и продолжил движение в линейном потоке.

Вью-ить!

— Либо, как вариант, — Элина ткнула пальцем в голограмму звездной карты, — под искривление попали мы. Мир ушел, а мы остались.

— Тогда звездная карта должна измениться. Свет, радиоволны, работа пульсаров… Все в норме.

— А сфера не может?..

— Не может.

— Но траектория движения света вероятностна! Система частиц обладает необсчитываемой энтропией!

— Не здесь. — Я развернул карту, приблизил светило, возле которого мы оказались. — Это звучит дико, но здесь даже случайный электрон, вылетая, не имеет вероятностной трассы. Его путь либо жестко определен, либо абсолютно непредсказуем, что означает отсутствие электрона как такового. И это — одновременно. Корабль поселенцев все прошедшее время занимался подсчетом лучей и песчинок и ни разу не сбился, как и не увидел изменяемой трассы. Это — мир либо не существующий, либо детерминированный по Лапласу.

— Одновременно живой и мертвый кот Шредингера, — поделился компьютер. — Еще замечу, что здесь не работает генератор случайных чисел. Точнее, работает в широком диапазоне, но абсолютно предсказуем. Отличное место для взламывания криптографии.

— И плохое — для рулетки.

— Лимб, — с внезапной ненавистью прошептала Элина. — Чертов лимб. Он все-таки достал меня.

И, не говоря больше ни слова, она вышла.

Я не выдержал и сходил за аварийным запасом. Выгрузил и разложил у моря палатку, еду, питье — какой-то нездоровый человек загрузил вместо пресной воды минералку, возможно, для нормализации солевого состава крови, но пить ее навигатору невозможно. По крайней мере, первые два дня. Похоже, проблема с пресной водой у космоса — хроническая.

В последнюю очередь я протянул из корабля «нить Ариадны». Такой особо прочный кабель передачи данных, который попутно используют в условиях плохой видимости. Еще один кабель был подключен к упавшему кораблю. Я провозился до вечера: луны здесь не было, так что подсвечивать пришлось поисковым дроном. Все бы ничего, но он тарахтел и портил всю романтику. Еще здесь не было ни птиц, ни водорослей: стерильный, неинтересный, неживой мир. Соленая вода и дюны.

Она возникла внезапно, будто выросла из-под земли или прилетела на крыльях.

— Мы пока не знаем, что случилось с людьми.

— Можем узнать. Присядь.

Бутерброды с ветчиной и минералка. Смертный кошмар навигатора в потоке. Но я уже чувствовал, что чувства притупились, уступив простым ценностям: еда, питье…

На ней был легкий плащ, чуть волочившийся по песку, — бог весть, где она его нашла. Может, сделала из одеяла и заколки. Но солнце скрылось, у моря было свежо, и дополнение к наряду казалось не только красивым, но и уместным.

— Я боюсь, — она ерзала на раскладном стуле, держа бутерброд в руке, — что еще день — и я окончательно перестану слышать. Тонус проходит очень быстро.

— У меня то же самое, — поделился я. — Зато здесь прекрасно машинам. Эти два парня…

— С чего это они «парни»?

— В общем, две машины попытались найти, куда и почему пропали люди. Пока базовое предположение — что наша вселенная в этом месте распадается и, так как вселенная по-разному реагирует на силу искривления вероятности, то и машины она забросила в одну квазивероятность, а людей — простых, неподключенных — в другую.

— А где тогда навигатор?

— Вырубило при переходе. Он потерял связь с машиной.

— Шлюпки? Они же тупые! Почему они здесь?

— Корабль их выбросил уже внутри сферы, после перехода. Уже тогда они были пустыми. Аварийные системы это не проверили — они сами по себе очень простые.

— А мы?

— Мы — детали. Аналоговые преобразователи сигнала внутри усилителя.

— Как все складно выходит. — Она впилась в бутерброд. Получилось «шкладно». — Но, выходит, они сейчас болтаются в космосе…

— Поскольку среда детерминирована, машины точно рассчитали, как проникнуть в условную квазивселенную в нужный момент и забрать людей невредимыми. Весь вопрос — в несущей струне. Должна быть хотя бы одна нить, чтобы сплести из нее нужную вероятность.

Элина горько усмехнулась.

— Предопределенность. Это называется именно так.

Она попросила помолчать и после не спеша ела бутерброд, глядя на темное море и слушая в плеске волн что-то свое. Наконец она встала:

— Пора спать. Проводишь до корабля?

— А палатка? Здесь можно спать.

— Соблазнить решил? — вновь усмехнулась она.

— Нет… Черт, конечно, нет! Господи! — Я хлопнул себя по лбу. — Ну конечно! Я подумал, что слышать шум моря и видеть рассвет — это хорошо, это красиво! Что нам это нужно — тебе нужно, мне, что это поможет… Ну, хотя бы снизит деградацию. Я же совершенно не подумал…

— «Не подумал» — это так по-мужски.

Шутка старая, но голос другой. Взрослый, серьезный.

— Мне не хватает луны, — сказала она. — Не хватает музыки, чтобы запеть. Не хватает запаха водорослей: здесь пахнет солью, но не морем. Твои компьютеры — прекрасные теоретики, но реальность проще: мы всего лишь умерли. Это Лимб. Смерть. Она абсолютно предопределена и не имеет будущего — лишь распад.

Она вздохнула.

— Прости, что втащила тебя в это. Я не знала…

Я хотел сказать, что она бредит. Хотел, чтобы она взяла и перечитала тот учебник физики, которым хотела меня давеча огреть. Хотел, чтобы она посмотрела на меня пронзающей сталью глаз, хотел прижать, утешить, согреть…

Но тут до меня дошло.

Ноги подкосились и уронили меня на холодный песок. Я пил, и тягучая минералка казалась отвратительно похожей на кровь. А потом я устал и стал просто смотреть на звезды, банальные и предсказуемые, как старое кино.

Тот навигатор, наверное, просто не вписался в звезду. Не было здесь никакой сферы — это смерть создала ее, когда мозг, усиленный мощью техники, в последние мгновения жизни отчаянно искал способ выжить. Может, и планеты не было, или была, но не она. Может, проблеск сознания успел создать ее — планету, где есть земля, вода и воздух, но нет жизни.

Один случай даже не из сотни — из тысячи. Редчайший.

В теории со временем посмертный конструкт рассасывается, и тем быстрее, чем больше влияние внешней среды, чем сильнее действует энтропия. А вот в дальней части космоса раз десять можно умереть, пока дождешься.

Я невесело ухмыльнулся.

Зато можно провести исследования. Практики по конструктам мало: это больше теория, и слава богу. А уж репортаж изнутри вообще мало кто вел. Я даже и не помню таких.

Это же умереть надо…

— Элина! — позвал я. Но она не отозвалась. Ушла.

На следующий день я скормил компьютерам новую гипотезу и пошел искать краски. Выбора особо не было: желтые дюны и синее море не особо располагают складами, так что пришлось разграбить пищеблок, а заодно испытать трехмерный принтер и слесарную мастерскую. И киберлекторий.

— Дай мне ускоренный курс, — ныл я возле терминала. Компьютер хмыкал.

— Голова будет болеть, — возражал он. — К тому же я не вижу никакой целесообразности.

— Тебе нужна несущая? — возразил я. — Хочешь выбраться?

— В свете новой гипотезы…

— Попробуем пока старую. Послушай, это же не какие-то мозголомные технологии! В конце концов, тебе достаточно одной струны, а я даю шесть.

— Ну хорошо, есть такой курс. Хранится рядом с кунг-фу. Может, боевые искусства предпочтительнее?

— Нет. Заряжай, что сказал. И озаботься ракетой. Луна мне необходима.

— Эх… Жениться тебе надо, барин, — делано вздохнул компьютер, разворачивая ко мне лежанку нейроэмиттера.

Через полчаса я уже все умел. Только что руки дрожали да координация стала дерганой. Нейроны протестовали против прямой записи в память.

— А что пол дрожит и в ушах громыхает — это надолго? — пожаловался я.

— Это стартовала ракета, — был ответ. — Пройдет через пару минут.

Вечером я нашел Элину на берегу моря. Она стояла и пыталась петь что-то волнам — хрипло, глухо, не в такт.

— Не получается, — виновато улыбнулась она. — Видишь… Я весь день пыталась. Не то.

— Зато я немного порисовал, — похвастался я. — Не шедевр, конечно, но для набивки руки неплохо. Посмотришь?

— Давай. — Она не спеша побрела к палатке. — Кстати, что за ракету ты запустил?

— Небольшой эксперимент из подручных средств. Я обдумывал твои слова вчера, вспоминал все, что знаю о конструктах. Не так много, конечно, но выходит, что он слабеет под внешним воздействием. А мы попробуем взломать его изнутри.

Она вяло улыбнулась:

— Спасибо…

— Ты — мое главное оружие, — шепнул я. — Просто тебе нужен голос. И вместе мы справимся.

— Знаешь, я должна…

— И сегодня у нас свидание при луне.

— Луне?

Про костер я ей не сказал. Это был маленький шедевр — особым образом подготовленный углерод, подкрашенный и структурированный так, чтобы хоть немного напоминать дерево. Собирать его пришлось из еды, при этом выкинув все белковые компоненты, которые ужасно воняют и чадят. Я очень надеялся, что нескольких бревнышек хватит хотя бы на час. Еще биоавтомат расщедрился на шашлык и свежие овощи — но этого следовало ожидать.

Вот луна подкачала. Она оказалась слишком маленькой, несмотря на то что раскладное зеркало удалось приблизить на предельно возможную дистанцию до планеты. Через пару недель искусственный рефлектор сгорит в атмосфере, но сегодня он мне послужит.

Света луны и костра хватит.

Я рисовал ее.

Я создавал свою вселенную. Форменную одежду девушки сменило полупрозрачное, словно сотканное из света луны, платье, а в игривых волнах моря едва заметно читались таинственные подводные создания. Песок наполнился жизнью: волна лизала принесенные ракушки, сбоку тихо полз, прячась, краб.

Девушка на картине пела.

Был ли то плач скорби или гимн луне, мне было неведомо. Я лишь старался слушать — и слышать то, что видел на картине. Я смотрел в себя и чувствовал, как где-то глубоко возникает знакомое чувство, как руку ведет тонкая линия, что говорит: послушай, ведь это обязательно будет…

— Это… Безумно красиво…

В шепоте Элины я слышал плач.

— Я бы хотела быть там, — сказала она.

— Ты уже там, — ответил я. — Платья не обещаю, но кое-что…

Под светлой вуалью она нашла гитару. Недоуменно посмотрела на меня:

— Ну ладно, распустил штору. А это?

— Кресла первого класса. Все равно не нужны.

— Ты хоть умеешь играть на ней?

— А то! Полдня учился!

— Нейроэмиссия? Боже… Бедный! — В ее взгляде было неподдельное сочувствие.

— Ты же не скажешь, что это зря?

— Нет, — прошептала она. — Только… Прости, что я — твоя головная боль.

— Ой, да ладно, полдня поболело…

— Двое суток, Егор, двое суток.

Я поморщился.

— Мужчина должен превозмогать и преодолевать. А художник — еще и страдать. Иначе искусство станет пресным. Споешь?

Я играл ей, а она пела. Это была чистая импровизация: я начинал, она вспоминала что-то свое — у нее была отличная память, или же она тоже когда-то прожигала свою память машиной, — и я подстраивался под ее ритм, слова, движения и чувствовал, как медленно, со скрипом, звездный механизм приводит в движение свои шестеренки. Я слушал и видел, как из песка поднимаются снежинки и летят вверх, бьют в мое лицо, как где-то высоко уносятся ветром…

— …Потому что не будет выше, смелее и слаще,

Потому что жизнь перешла на бег —

Мы бежим друг от друга все дальше и дальше…

Я видел птиц, чертящих в небесах реверсивные трассы, я чувствовал острый запах горючего, пластиковый ковер под ногами, черный кофе на своих губах. И вино — на ее.

— Мне не все равно,

Что думаешь ты…

Кофе… Вино… Мои пальцы путались между головной болью и гитарой и вновь находили свое место. И мир менялся.

— Обними меня. Я соскучилась…

Мы разбивались на части и снова соединялись под вечно хмурым дождем древнего города, зажигая свечи и рисуя на окнах.

— Это все, что останется после меня,

Это все, что возьму я с собой…

Мы бродили по трамвайным рельсам внутри нагромождений бетонных коробов, дыма заводских труб и ползли по шпалам, ведущим за облака к темной синеве космоса.

— Ты увидишь небо,

Я увижу землю на твоих подошвах…

Мы летели с небес, будто дождь. Мы сражались друг с другом и друг за друга. Мы прощались и встречались снова. Мы…

Мы…

— Стыдливые и смелые,

Смиренные и гордые,

Вечно влюбленные в рассвет…

Я сточил пальцы до ссадин, а она, кажется, сорвала горло — хотя кого я обманываю, это я сорвал, пытаясь подпевать. И ведь не ошибался, хотя понятия не имел, какие нужны слова. Это было, словно мы по-прежнему связаны…

Морская владычица, дева в прозрачном одеянии, впилась в мои губы, обхватила руками, и мое тело ответило само.

— Не думай ни о чем, — прошептала она, — просто будь со мной. Ты мне нужен!

Она ушла, едва забрезжил рассвет. Я еще попритворялся, больше для себя, что сплю, но взбитый песок в палатке был не лучшим местом. Огоньки «нити Ариадны» подсвечивали путь до корабля: там, под толстым белым носом, я и нашел Элину. Она сидела на песке, перебирала струны моей гитары и что-то пела. Я прислушался.

— Ее узнаешь ты,

Видя, что все не так.

Свой лик откроет тем,

Чья вера разбилась в прах.

По чаяньям твоим благой тиран,

держа в горсти,

Ведет тебя путем

Сквозь тени вечности.

Я хотел было намекнуть, что рядом и слышу, но она чувствовала это сама — бросила на меня краткий взгляд, кивнула, приглашая присесть.

Не бросай меня внутри

На погибшем корабле

Идти ко дну.

Тишина немой воды

Скроет путь моей мольбе,

Все, что найду,

Все, что я буду…[1]

Я дослушал песню до конца, и лишь тогда она отложила гитару.

— Однажды мне стало очень трудно, — сказала она. — Знаешь… Бывает так, что в твоей жизни все не получается. Я хотела петь, мне безумно нравилось создавать миры и видеть, как от ритма, песни, музыки вселенная меняется… Это ведь не у всех есть, верно? Когда-то не было у меня.

Она вздохнула.

— Когда я поступила в академию… Ну, ты знаешь, все мы были бестолочами. Но я считала, что должна быть лучше всех — как же, школа с отличием, родители смотрят, нет права на ошибку… Знаешь, как иногда нагоняют страха. Особенно когда решила сделать что-то наперекор, доказать, что можешь решать за себя сама, взлететь — и обжечься. Сколько себя помню, я всегда жила в напряжении: вдруг не справлюсь, вдруг опозорю своих родителей — как я посмотрю им в глаза? Вроде выросла, а все равно… А училась так себе, неважно, и постоянно грызла себя за это. И в личной жизни — вечные нелады, и на работу я поначалу устроилась не ту — посчитала, что не дотягиваю до навигатора, и сидела мелким клерком, составляла карты. А ночами слушала музыку, мечтала и пыталась летать. Без усилителя, понимаешь? — Она невесело рассмеялась. — А когда нашла в себе силы попробовать навигацию, то не получалось ни черта. Точнее, мне так казалось. Тогда-то я и сломалась. Знаешь… Нет, наверное, тьмы сильнее, чем та, что меня накрыла. У меня просто руки опускались, я не могла ничего делать, ни с кем общаться… Знаешь, я ведь всерьез думала о самоубийстве! Однажды я взяла корабль, летела по трассе и почувствовала что-то тяжелое, не нанесенное на карту — планетоид или звезду, не важно. Ты, наверное, понял — это было здесь, это после меня место пометили на карте. И вот… Так мне тогда захотелось втесаться в эту штуку, в самое сердце — чтобы разнесло на всю вселенную, будто и не было меня никогда, не рождалась такая девочка. Знаешь, что меня тогда остановило?

Элина прикрыла глаза, словно вспоминая.

— Корабль, — наконец продолжила она. — Мне стало жалко его. Он ведь не виноват, что я такая дура… А те, кто готовится лететь на нем, — как им без него? А компания? Сколько сил других людей вложено в это корабль!

Она вздохнула.

— Я отвернула в последний момент. А потом возвратилась домой и занялась собой. Пропила таблетки, занялась аутотренингом, с врачами побеседовала. А самое главное — запретила себе печалиться, думать о плохом, оценивать себя так, будто я — самая большая неудачница во вселенной, никчемный, ненужный человек. Запретила, и все. Заставила себя любить. Вот только мне снится иногда ночами, что… Что не успела я.

Она поднялась, взяла гитару.

— Может быть, я все же очень хотела жить. Просто чуть-чуть не успела. Спасибо, что украсил мой мир.

— Но подожди! А как же твоя работа? Сколько лет ты на службе?

— Значит, где-то была такая вероятность. Я нашла ее или успела создать перед гибелью. Все просто!

Пальцы легко коснулись струн, и вокруг зашелестел ветер. Кажется, будет гроза…

— Спасибо тебе, Егор. А теперь иди и не спорь. Помнишь, мы говорили, что стазис можно взломать изнутри и уничтожить? Так вот, нам удалось. Мы стронули линии судьбы — ты сам можешь это увидеть. Самое время уходить, пока сезон навигации открыт.

Она прижала ладонь к моей груди, дотронулась губами — легкий поцелуй на прощание.

И сила, влекущая меня, — такая, которой бесполезно сопротивляться, — сила притяжения, сдирающая одежду и бросающая меня в кенгуриную сумку так быстро и властно, что я не успеваю противиться. И одинокая прямая линия вероятности, уводящая за горизонт событий.

Тряхнуло.

— Егор, я понимаю, что ты сейчас ощущаешь, — конечно, это решил поговорить компьютер, — но должен сообщить…

— Пошел ты к черту со своей психотерапией! — заорал я что есть мочи — и в голове, и голосом, так, что осаднил связки о зонд питания. — Разворачивай, мне нужна посадка!

— Так вот, — невозмутимо продолжила машина, — сообщаю, что все члены экипажа моего уважаемого электронного соплеменника спасены — в точном соответствии с расчетами! Теперь они направляются домой.

— А мы?

— И мы — домой. Но сначала я должен получить указания.

— Что с Элиной?!

— Как я понимаю, она осталась на планете. Она дала мне команду на взлет сразу, как только забросила тебя внутрь.

Я опешил.

— Так — подожди, — это была она?

— Да. Она сама по себе очень сильный навигатор, а в условиях абсолютной детерминированности внешней среды способности человека к изменению вероятности проявляются сильнее всего.

— Человека?

— Да. А кого еще?

Цветные круги мелькали перед глазами. Она что, решила погибнуть под развалинами построенного когда-то мирка? Или самоуничтожиться вместе с фантомом, частью которого является? Так, постой: если ее судьба берет начало здесь, то от границы фантома потянется ниточка. И по ней, как по нити Ариадны, можно будет спуститься в самую суть, до таблички с надписью «Входящие, оставьте упованья!».

Или продираться сквозь барьеры — тому, кто никогда здесь не был.

Через созданные тобой барьеры. Через страх, воплотившийся в момент боли и отчаяния, через то, чему не суждено было случиться, но что родилось потому, что ты этого хотела.

Иногда мы попадаем в ад. Но чаще мы создаем его сами.

«Зови, зови, декабрь, ищи себе зимы…»

— Что?

— Веди меня сквозь лимб, мой преданный секстан. Мы возвращаемся.

— Я сомневаюсь, что один навигатор сможет…

— Зато я не сомневаюсь. Это абсолютно определено.

Я вижу, как посреди белого марева догорает красная, вынутая из сердца нить. Я схвачу ее — я успею, у меня нет ни единого шанса не успеть. Хотя бы потому, что я чувствую, как на другом конце одинокая девочка в форменной одежде поет посреди безбрежного, тающего в пустоте песка. Поет, подыгрывая себе на смешной пластиковой гитаре, пока космос стирает ее следы:

Поманит миражом,

Который желаешь ты.

К ней в руки упадешь,

Что разбили твои мечты.

Лаская, сломает скорлупу

твоей крови,

Чтобы послать тебя

Сквозь древо вечности.

Я выпущу тебя. Даже если это невозможно — я сделаю вероятность равной единице, просто потому, что без твоих песен мои краски потеряют смысл. Теперь я знаю это.

Я не оставлю тебя тонуть.

Вся долбаная жизнь (Александра Шулепова)

Вам никогда не понять друг друга.

Ты можешь касаться ее пальцев своими, когда передаешь кружку с чаем. Ты знаешь, какую она любит зубную пасту — обязательно травы, с зеленой полоской — и как она дышит, засыпая, рассыпав волосы по простыне. Она спит без подушки — вот что ты знаешь о ней.

Она спит без подушки. Она любит бежевые костюмы (нюд), она бьет себя по щеке — тонко и коротко, — когда больно и страшно (а так часто бывает). Она смеется — и от уголков глаз проходит сетка морщин. Ты можешь часами говорить о ней, кажется, ты знаешь о ней все.

Но понять ее — нет, это тебе не дано. Ты даже пытаться перестал, еще в тех призрачных двадцатых, когда ваши дороги перестали сливаться в одну общую и пошли параллельно — очень близко, но все-таки врозь. И ей не дано понять тебя.

Так бывает, даже когда люди мыслят общими категориями. Когда разными — это вообще неизбежно.

Вам никогда не понять друг друга.

Ты убеждаешь себя в этом, третий раз подогревая ужин. Ставя на плиту остывший чайник, скользя взглядом по часам, стрелки которых вот-вот встретятся на пиковой верхней точке. Когда раздается щелчок замка, твои ладони немного влажные и лоб, кажется, тоже. Но это все потому, что в этом году слишком рано начали топить. С чего бы еще?

«Ты совершенно спокоен», — говоришь ты себе. «Этот разговор неизбежен», — настаиваешь ты, потирая пальцы. Дышишь глубоко и медленно, рас-рас. «Надо перекрыть батареи», — машинально отмечаешь краем сознания. В этом году очень поздняя осень. Золото и ветер, и почти нет дождя.

Ты встречаешь ее где-то на полпути из кухни в коридор. Вы, как два корабля в очень узком проливе, не можете разойтись. Таков план: вам обязательно нужно поговорить, раз уж ты все решил. Не как вчера и не как позавчера. Не как неделю назад.

Так необходимо поговорить, что слова уже жгут внутреннюю сторону губ, когда ее лицо выплывает из темноты коридора (она никогда не включает там свет) под пляшущий огонек раскачиваемой ветром люстры.

Это происходит одновременно: ты раскрываешь рот — она поднимает голову и смотрит на тебя. Стеклянными глазами. Двумя безжизненными пустынями глаз, вылизанными солнцем до состояния стекла. У нее на лице нет никакого выражения, у нее как будто нет и лица. Только две воронки посреди бесконечных песков.

Ты закрываешь рот.

Ты глотаешь слова, сухо давишься ими, как пересоленным попкорном.

Ты прижимаешься к стене, пропуская ее на кухню. Смотришь, как мягко-медленно-размеренно она ступает к окну. Как открывает его нараспашку — тонкую люстру подкидывает ветром — и стоит, глядя на серые крыши домов.

— Ужин в микроволновке, — тихо говоришь ты.

У тебя дрожат ладони, слегка подрагивает кожа на шее. «Это от сквозняка», — думаешь ты. Конечно, от сквозняка. С чего бы еще?

Она кивает, не оборачиваясь. Только спина чуть расслабляется, образуя складку на пиджаке под воротником.

«Завтра», — вздыхаешь ты. Нет ничего такого, что не может подождать до завтра.

И делаешь шаг к окну.

У тебя очень сложная работа: ты учитель обществознания. Ставка в школе, лекции в институте, пара учеников по вечерам.

— Все это не обязательно, — говорит она.

И добавляет:

— Зачем тебе это?

Так бывает не каждый день. И не каждый раз ты пожимаешь плечами, вот как сейчас.

— Кому-то нужно, — говоришь ты.

Вы сидите на кухне. Щуритесь оба от яркого солнца. Оно слепит, даже когда бьет в спину, — такое солнце по утрам на вашей кухне.

Совместные завтраки — это еще осталось. Пустые разговоры. Одни и те же темы — по второму-десятому-стодесятому кругу. Ты чувствуешь себя как на пятый год выплаты ипотеки. Никто не ожидал, что будет так тяжело. Ты в ловушке, в капкане. Тянет послать все к черту, но позади уже пять лет. А впереди еще пятнадцать, и хочется выть дурниной в решетку вентиляции, чтобы было чуть глуше, чтобы не все казалось так плохо.

Безысходность — вот что вас доконало.

Она никогда не бросит свою работу, у нее есть причины. А ты устал, просто устал чувствовать себя слабаком.

И ты, конечно, не слабак.

У вас больше нет ипотеки, никогда не было детей. У тебя ставка в школе, лекции в институте, пара учеников по вечерам. Куча свободного времени. Ты ходишь в качалку, ты неплохо зарабатываешь на курсовых и дипломных. От тебя млеют студентки, и секретарша Танечка, хоть ей уже девятнадцать, вдруг решает пойти на высшее, и ей очень нужна твоя помощь с обществознанием, честное слово, только с ним.

У Танечки легкомысленная прозрачная улыбка, ей весело от твоих шуток. Она умеет смотреть кошкой, так что и у более верного мужа качнулось бы сознание. А ты не то чтобы ходок, но все-таки было. Было.

Ты приглаживаешь волосы на затылке, ныряя ступнями в ботинки. Уже под сорок, а волосы еще густые, с тонкими нитками седины на висках. Когда нагибаешься, чтобы завязать шнурки, на голову падает капюшон.

Танечка откидывает его, снова ерошит тебе волосы и смеется. У нее легкий смех, с ней вообще легко. Ты и забыл, что может быть так легко. Может, и не знал даже.

— Скажи ей, — вдруг просит она, когда ваши взгляды встречаются. Несмотря на улыбку, голос у нее серьезный, и ладонь медленно скользит по меховому ободку капюшона, поглаживая.

И ты — улыбаешься. Глупо улыбаешься Танечке, просто потому, что уже давно научился молчать. Ты можешь многое сказать. О, у тебя дофига слов внутри, шумящих за плотиной, которую никак не прорвет. Например: да я каждый день пытаюсь. Или: если бы все было так просто. Или вот: никогда.

Никогда ты ничего ей не скажешь.

Она не бросит свою работу, у нее есть на это причины. А ты никогда не бросишь ее. И причины тоже — найдутся.

Такова вся ваша жизнь. Вся долбаная жизнь.

Ты смотришь на нее — как она натягивает рукава, чтобы прихлебывать из горячей кружки. Она так любит — чтобы огненно-горячий, и щурится от солнца, и солнце по утрам застывает на вашей кухне. Она поджимает губы. Никак не понимает тебя. «Учитель обществознания, — наверняка думает она, — что это? Зачем вообще нужно? Особенно сейчас?»

Семь лет назад она считала совсем иначе. Но теперь вы мыслите разными категориями.

Ты смотришь на узкие полоски губ и снова пожимаешь плечами. Это ничего страшного, ты привык.

У нее очень простая работа: она ставит штампы. Прямоугольники световых печатей с кодировкой, которую невозможно подделать, шлеп-шлеп. Ты не вдавался в подробности, но когда-то она рассказывала, что у нее в штампах вся столешница. Допустить, допустить, допустить… У верхушки ее стола самые безграничные возможности в стране. Может, и на целой Земле. Может, даже во всей Солнечной системе. Она так давно занимает эту должность. Говорят, никто, кроме нее, не продержался и года.

И все-таки работа очень простая. Шлепай печати, куда уж проще. И ходить не надо: бланки приносят из космопорта, тонкие пластиковые ленты, на каждой из которых — имя и целая история жизни. Она смотрит на экран и вниз, сверяя информацию.

Она редко говорит о работе. Теперь уже вообще ничего, но когда-то рассказывала: невозможно обмануть систему. На экран выводится подкожная информация, и каждый, кто прилетает в космопорт, знает: сюда пускают только чистых людей. В третьем поколении как минимум. Тупиковые ветви, заселившие галактику, не проходят дальше главного здания. Это естественный отбор, ничего не поделаешь. Есть Земля, есть Ак-Инаву, есть еще три главных центра. Оплоты чистоты, которые расселятся по космосу, когда там вымрет генетически негодный материал. Да, мы сделали это сами, чертова генная инженерия. Так бывает, когда играешь в бога. Но ведь есть прекрасные результаты в прикладных областях, а наука требует жертв. Десятки тысяч, и их становится меньше с каждым годом. Не так уж много в масштабах галактики. Все зависит от того, какими мыслить категориями.

Систему не обмануть, но они все равно прилетают. С каждым годом пластик их лент все тоньше — наука не стоит на месте. Шлепать печати, сверять данные — самая дурацкая работа, ей-богу. Но так устроена психология. Кто-то из пограничников тычет пальцем в экран — там имя и вся история твоей жизни. Говорит тебе, чтобы валил на хрен, — и ты устраиваешь бунт. Кто-то приходит к тебе с лентой, на ней — обычная печать, не световая. Световая стоит дорого, никто не будет тратиться на такого смертника, как ты. Но «кто-то» об этом не говорит. Он говорит — простите, мы сделали все, что могли. С вашими документами работали лучшие специалисты, к сожалению, нет никаких шансов, что вас примут в этом космопорту. Ты мрачнеешь, прячешь ленту в карман и реально хочешь извиниться за собственное несовершенство, за то, что отнял время у прекрасных специалистов. Отвергаешь предложение о добровольном кремировании. У тебя ведь есть топливо, о, поверьте. Ты же не дурак — лететь на последнем в такую даль. Ты собирался вернуться, если вдруг что.

Раз в сутки по орбите проходит мусорник. Там всегда дрейфуют корабли старого образца. Очень жаль, но на Земле нет для них топлива. А в космосе нет дураков, которые летят на последнем так далеко.

Их всегда много — кораблей на орбите. Столько не влезет и в два мусорника, потому при упаковке металлопластик сминают в монолитные кубы, как пустые консервные банки.

Ей приносят целую стопку лент с именами, и она смотрит на экран и вниз, сверяет информацию. Потом видит ошибку, ставит простой штамп «Отказать» — и откладывает ленту влево. Или все хорошо, и она ставит световой штамп — и откладывает ленту вправо.

Очень просто, не так ли? Нужно только хорошее зрение и терпение, чтобы делать дурацкую работу и читать весь этот бред.

К концу дня стопка слева похожа на исходную, а справа почти пусто, почти ничего нет.

Руки у нее начинают трястись уже к обеду, а к трем болит голова и дергает глазную мышцу. Она пьет таблетки, ты сам покупаешь ей пластины с красными капсулами, которые пахнут химией и мятой, если случайно надкусить. У нее очень простая и очень нервная работа. Никто не выдерживает на ней больше года. Она держится семь.

Она часто думает: «Когда это наступит? То, что происходит с хирургами в больницах? Сначала их тошнит в морге, потом они ужинают, пока ассистентка держит зажим. Когда уже наступит это блаженное отупение?» — так думает она, ставя штамп и откладывая ленту влево.

У нее нормированный рабочий день. Но если к шести приносят стопку лент, она предпочитает задержаться.

— Ни к чему нагружать сменщицу, — говорит она одним.

— За переработки хорошо платят, — сообщает другим.

Ей кивают, но не верят. Все знают, что она задерживается по другой причине. Ведь если просидеть еще два-три-четыре часа, главное здание космопорта закроют, и можно будет выйти через задний ход и не смотреть в глаза тем, кто… Никому не смотреть в глаза.

У нее действительно есть другая причина. О ней никто не знает. Но узнает, конечно, это лишь вопрос времени. Когда она представляет, что будет потом, — становится больно и сладко одновременно. Вот такая причина.

У нее — малочувствительные пальцы, есть справка от врача. Что-то не так с сенсорикой. Вроде бы ничего страшного, но… С каждым годом пластик лент становится все тоньше, а световые печати все мощнее. Она штампует ленты, но вся столешница в «допустить», она же рассказывала. Свет пробил бы целую стопку разом. Но она не станет нарушать закон, кто угодно, только не она. Просто ленты действительно очень тонкие, липнут друг к другу, и иногда так сложно понять, две там или одна, а с сенсорикой пальцев что-то не так.

Ее никто не проверяет. Все знают: систему невозможно обмануть. И она сидит допоздна. Семь лет кряду. И посидит еще немного — ее точно поймают, и справка не спасет, и от сладкой этой болезненной мысли сердце пропускает удар. Что такое пара десятков почти-людей в масштабах целой планеты? Капля крови, если мыслить подобными категориями. Куда меньше капли.

Может, она сойдет с ума еще раньше. К вечеру она не слышит ничего, кроме шума в голове. Она видит только прямо перед собой. Только немного света, тусклого, в конце очень длинного коридора. И дышать получается лишь вместе с городом, вместе с небом над крышами, в распахнутое окно.

А потом на шею ложится знакомое тепло — и отпускает.

Вам никогда не понять друг друга.

Ей тебя точно не понять, и это реально бесит.

Она такая же хрупкая, как семь лет назад, как одиннадцать лет назад с момента вашего знакомства. В свои тридцать шесть — как девчонка, почти прозрачная в огромном свитере с натянутыми рукавами. С огромными глазами на худом лице.

И все же — рядом с ней ты чувствуешь себя слабаком. Даже не потому, что у нее зарплата, как пятнадцать твоих. Хотя и это тоже. А потому, что ночью, когда на кровати рядом образуется еще теплая пустота и ты слышишь шлепок из ванной, тебе хочется выть дурниной в решетку вентиляции. Потому что знаешь: потом она вернется с красной щекой, скажет: «Все хорошо». И ты ничем не сможешь помочь.

Ваша жизнь уже давно не похожа на нормальное существование. Вот такая долбаная жизнь.

Но все-таки у тебя есть одна веская причина, чтобы остаться.

Когда она открывает входную дверь и идет по коридору с тлеющей бездной под стеклом глаз, кто-то должен включать ей свет. Тебе реально страшно, что она заблудится и не дойдет до кухонного окна. И тогда ей будет нечем дышать.

5:00 (Игорь Вардунас)

Холодильник включился ночью. Тишину прорезало низкое электрическое «о-о-ох-х!», и Петр Аркадьевич проснулся. Щурясь спросонья, нашарил взглядом стрелки будильника на прикроватной тумбе, которую освещал льющийся сквозь тюль лунный свет. Часы показывали три. На смену вставать только через четыре. Мысленно выругавшись, Петр Аркадьевич посильнее укутался в одеяло, снова пытаясь уснуть.

А ведь такой хороший сон, и на самом интересном, что, бишь, там было… Ай, черт с ним. Поворочавшись на жестком матрасе, мужчина наконец плюнул и, сев, свесил с кровати ноги, нашаривая тапочки. Взяв с тумбочки очки и, бросив на посапывавшую жену завистливый взгляд, встал и пошлепал на кухню. Выудив из пачки папиросу, открыл форточку и некоторое время курил, наблюдая за двором и вдыхая свежий весенний воздух, смешивающийся с горечью табака. В коридоре негромко урчал старенький советский «ЗИЛ», снаружи громыхнула поливальная машина, где-то на стройке в ответ потявкала собака.

Затушив беломорину и оставив форточку, чтобы проветрилось, Петр Аркадьевич поставил чайник, подтянул трусы и направился к холодильнику. Взяв с полки остатки колбасы и половинку «столичного», сделал пару бутербродов с сыром.

— Морг для жрачки, — неторопливо жуя, пробормотал он, глядя в пространство перед собой. — Чтоб тебя.

Допив чай и смахнув крошки, Петр Аркадьевич понес продукты обратно, но, открыв дверцу холодильника, замер в недоумении. Закрыл дверцу, снова открыл. Переложив сыр и колбасу в одну руку, свободной стянул очки и, протерев глаза, водрузил очки обратно на нос.

Внутри «ЗИЛа» ничего не было. Точнее, было, но не совсем то, чему полагалось там находиться. Положив еду прямо на пол, мужчина закрыл дверцу, согнувшись, нашарил у стенки за стальным коробом розетку и выдернул шнур. Холодильник затих.

Помедлив, Петр Аркадьевич взялся за ручку. Внутри все было на месте: открытая жестянка с лезвиями селедки, зелень, свиные консервы, горошек, кастрюля с ухой, которую с мужиками привезли в воскресенье, трехлитровая банка засоленных помидоров внизу, недоеденная детская каша. Да что перечислять — ничего особенного.

— Дичь какая-то, — прошептал Петр Аркадьевич, кладя рядом с молоком поднятые с пола сыр и колбасу.

Воткнув вилку в розетку, он пошел в комнату, но на пороге спальни почему-то остановился и, обернувшись, посмотрел на гудящий в сумраке холодильник. Подавшись странному порыву, вернулся и распахнул дверь.

В ноздри снова ударил тот же ароматный сладковатый запах. Освещаемая золотисто-алым сиянием лесенка, широкой спиралью ведущая куда-то вниз под облака, словно сделанные из сладкой ваты, начиналась сразу у ног Петра Аркадьевича.

Ну не может быть, чтоб горячка. Да и с чего, вчера и не пили-то вроде особо. Ну как не пили, на три с половиной рубля все-таки. «Пшеничка» паленая, что ли…

Осторожно вытянув руку, Петр Аркадьевич подался вперед, но ладонь не встретила никакого препятствия. Мужчина пошевелил пальцами, потом несколько раз сжал их, пытаясь ухватить пространство и засовывая руку в холодильник по самое плечо.

Чарующий аромат вливался в помещение, неторопливо заполняя прихожую. Петру Аркадьевичу даже показалось, что он слышит какую-то отдаленную переливчатую музыку. Вдруг испугавшись, что жена может почувствовать незнакомый запах и проснуться (мало ли что спросонья подумает, может, духи чьи — было уже), он с опаской покосился на спальню и, облизнув пересохшие губы, боязливо поставил ногу в тапке на первую ступень лестницы.

Неожиданно изнутри налетел теплый порыв воздуха, и Петра Аркадьевича буквально втянуло еще на пару ступеней вниз. Дверца за его спиной захлопнулась, и испуганный мужчина, метнувшись назад, забарабанил по ней с воплем:

— Эй! Помогите! Откройте! Ира, Ирочка, я здесь! Ау! Меня слышно?

Но дверь была неприступна. К тому же она просто висела в воздухе — никакого холодильника, прихожей, да и собственно всей квартиры Петра Аркадьевича и в помине не было. Только пустое пространство над стелящимися в розовом небе облаками и лестница из рубиново-красного камня, широкой спиралью ведущая вниз.

Налетевший ветерок пошевелил его волосы, мягко щекоча вспотевшее лицо. Петр Аркадьевич посмотрел вниз. Высоты он не боялся, да и сейчас все прочие мысли быстро вытеснял поднимающийся внутри гнев.

Какого, собственно черта! Это что, чья-то шутка? Или таким образом им снова намекают на коммуналку? Так вот шиш вам!

Петр Аркадьевич погрозил небесам кулаком и показал фигу.

— Кукиш с маслом, слышите? Не подвинемся!

Небеса с шелестом ветра струились вокруг него.

Голова кругом. Только ведь сидел на кухне, чай, бутерброды, папироса… Розыгрыш?!

— Не смешно, господа, я вам скажу! Совсем не смешно! Я буду жаловаться, я могу!.. Я член!

Или кино снимают? Но он бы знал, не могла же Ира, не посоветовавшись, впустить киногруппу, пока он был на заводе, а они забыли декорацию?

Ничего себе декорация…

А вдруг у него действительно галлюцинации и его прямо сейчас мчат в больницу вместе с рыдающей женой? Ну Захарыч, если шкалик действительно паленый…

— Да что же это, ау!!! Лю-уди-и!..

Еще раз посмотрев на запертую дверь, в которой ко всему не было ручки, он на всякий случай ткнул один раз кулаком. Ничего.

В сложившейся не самым приятным образом ситуации ничего больше не оставалось. Не топтаться же до утра на этой верхотуре, да и не очень-то тепло в майке и трусах незнамо где посреди ночи.

Разгневанный Петр Аркадьевич воинственно подтянул семейники и стал спускаться вниз. Ничего. Сейчас разберемся. В конце концов, это его холодильник.

* * *

Когда Петр Аркадьевич, потерявший по дороге подхваченный ветром тапок, уже начал уставать, да и голова кружилась от лестницы, забиравшей постоянно вправо, облака наконец расступились, и он остановился оглядеться и перевести дух. Перед ним насколько хватало глаз раскинулась бескрайняя долина, с холмами, широкими, сочащимися зеленью пастбищами, прорезанными нитями искрящихся рек. Тут и там, с расстояния казавшиеся кустиками, к небу тянулись странные деревья без листьев, причудливо извиваясь, словно застывающая карамель. Судя по всему, вечерело, но источника света, сколько ни присматривался, Петр Аркадьевич высмотреть не смог. Солнца словно и не было. Открывшийся пейзаж был настолько неожиданным, что больше напоминал объемную картинку из детской книжки-раскладушки, нежели что-то реальное.

Внизу у подножия лестницы расположились три фигуры. Присмотревшись, Петр Аркадьевич разглядел девушек, сидевших на лавочке перед веретеном и что-то мелодично напевавших, перебирая нити.

Мужчина решительно стал спускаться.

— Гражданки, вы знаете, который час? Кто вы такие? Что это за место?! Выключите свет!

— Макошь, — приложив руку к груди и чуть склонившись, представилась одна из девушек, отрываясь от пряжи и вставая навстречу. — Это мои подруги Доля и Недоля. — Девушки за пряжей тоже кивнули и улыбнулись. — А все это — Мать Сыра Земля.

— Чья мать? Какой мякиш? Вот я вам сейчас такую мать покажу! Развели самодеятельность! Что здесь происходит, в конце концов? Вы актеры? Возмутительно! Кто ваш начальник? Как я сюда попал?

— Но ты же сам загадал на Новый год, что желаешь перемен к лучшему. Помнишь? — ответила назвавшаяся Макошью, беря Петра Аркадьевича под руку. Он попытался вырваться, но хватка у незнакомки неожиданно оказалась стальной.

— Я… Откуда вы… Пустите! Гражданка, если вы следите за мной, я немедленно буду…

— Будешь, будешь. — Девушка заливисто рассмеялась, и с цветов в ее волосах поднялась стайка разноцветных бабочек.

Склонившись над журчащим ручейком, она выудила из складок своего одеяния плетеную чашу в виде лебедя и, зачерпнув, протянула ее Петру Аркадьевичу.

— Вот, выпей с пути.

— Что это такое? Опаиваете? — с брезгливой опаской отстранился мужчина.

— Пей. — Она приблизилась, протягивая чарку, и Петр Аркадьевич посмотрел Макоши в глаза. Глубокие, переливающиеся, с крапинками.

— Уберите ваше зелье.

— Ты же сам хотел этого. Сам загадал.

— Н-не буду, — по-детски помотал головой мужчина. — Незнамо где, с кем…

— Со мной. Пе-ей, — нараспев, словно маленькому, велела Макошь, и Петр Аркадьевич вдруг понял, что не может ослушаться. Словно чужими руками он принял у девушки чарку и, помедлив, сделал большой жадный глоток. — Вот так, — мягко одобрила Макошь, сложив руки, и звонко рассмеялась, словно зазвенели колокольчики, к которым добавились голоса подруг.

Вкус у напитка был непонятный, ароматный, дурманящий, живой. И в то же время сильно хмельной, так как, когда Петр Аркадьевич оторвался от чарки, отметив, что за раз осушил ее всю, он почувствовал, как по телу растекается непонятная томящая теплота. Неожиданно захотелось петь. Да не просто, а горланить во всю глотку. Раззуздись, зуда, распахнись, душа! Такого с ним давно не случалось, даже под гитару.

— Что это? — переведя дух, спросил он.

— Узнаешь, когда вернешься, — наклонив голову, лукаво сказала Макошь.

— Зачем? — неопределенно ответил Петр Аркадьевич, чувствуя, как тяжелеет голова. — Я… не хочу. Не вернусь…

— Вернешься, — ответила девушка и снова весело засмеялась, протягивая ему потерянный на лестнице тапок.

* * *

Затренькал будильник, и Петр Аркадьевич открыл глаза. Некоторое время лежал, смотря на люстру с подаренным сто лет назад тещей, засиженным мухами абажуром. Почистить давно пора. Он был дома в своей кровати. Часы показывали семь тридцать утра.

— Бляха, — негромко заключил он, натягивая носки. — Вот же ж.

Застегнув брюки и заправив в них майку, Петр Аркадьевич пошел в ванну бриться. Холодильник демонстративно проигнорировал. Ему даже стало чуточку обидно, что волшебный, хоть и странный, сон так разительно контрастирует с реальностью — за окном лило как из ведра, полоская по стеклу ветку с грязноватым кленом. Странно, что Петр Аркадьевич не помнил, как вернулся в кровать. Хотя с кем не бывает. Порой после станка выключало напрочь так, что и снов-то не видишь. Казалось, только лег, а уже вставать. Это состояние Петр Аркадьевич ненавидел больше всего.

На кухне уже загодя вставшая Ира гремела посудой, носились собиравшиеся на уроки Юлька и Саня. Уютно пахло кашей и жареным.

— Петя, завтракать!

— Иду.

Пора собираться на завод.

«Ну, а на то они и сны», — философски мысленно заключил Петр Аркадьевич, заканчивая яичницу с сосиской и прихлебывая сладкий чай.

— Ты что, опять ночью вставал? — спросила жена, одергивая на младшей дочери школьную форму.

— Да брошу я.

— Ты это уже восемь лет говоришь. Папу целуй.

— А меня Боря вчера за косичку подергал.

— Не дерись. Учись хорошо.

— Постараюсь.

— Собрался? Зонт не забудь, там настоящий потоп.

— Видел. Спасибо.

— Осторожней.

— Угу. До вечера.

На улице было прохладно и сыро. Стоя на остановке — в одной руке портфель, в другой зонт, — Петр Аркадьевич слушал разошедшийся ливень, ожидая служебный автобус. Мимо кто под газетой, кто под зонтом спешили по своим делам ворчливые прохожие. Девочка выгуливала громадного пса с липнущей к бокам мокрой шерстью. Хлестко обматерила таксиста зазевавшаяся на светофоре старушка.

Скворчал пузырящийся асфальт. Автобус задерживался, не шел. Петр Аркадьевич ждал, стискивая ручку портфеля, которую давно не чувствовал из-за мозолей.

Наконец, когда он окончательно продрог под тонким плащом, к остановке подкатил заводской развозчик, и мужчина, захлопнув брызнувший каплями зонт, поспешил забраться внутрь.

Сидя у окна, Петр Аркадьевич сквозь протертую брешь в запотевшем стекле смотрел на смазанно проносящиеся мимо улицы. В салоне стоял негромкий мужской гомон, настолько привычный, что, сливаясь в унисон, не давал уху за что-нибудь зацепиться. Да и так было понятно: обсуждали итоги «Спортлото» со вчерашним матчем «Динамо-Локомотив», домашние склоки да извечный «производческий брак».

— …посидели?

— М? — не отрываясь от стекла, буркнул Петр Аркадьевич.

— Я говорю, как после вчерашнего? Хорошо посидели, Ирка не бузила? — повторил сидящий рядом Генка Захаров. — Аркадьич, ты чего? За станком смотри не усни.

Хохотнул.

Сразу вспомнилась ночь и непонятный сон. В какой-то брошюре он читал, что, если сон не запоминается, значит, мозгу это не нужно, а если все помнишь до мелочей, подсознание посылает тебе сигналы, как обработанная реакция на произошедшее днем. Мудреная канитель.

Зачем она отдала тапок?

Чушь.

— Ты где водку брал?

— Че? — удивился Генка, срывая зеленую крышечку с бутылки кефира и облизывая ее.

— Ну шкалик.

— Там же, где и сырки, у Ленки. А что, гудит? Вроде хорошо пошла. Будешь?

— Нет, спасибо. Просто… — задумался он. — Ничего.

— Ты только это, Данилычу не сболтни, а то сам знаешь.

— Конечно, — согласился Петр Аркадьевич и снова посмотрел в окно. Автобус подъезжал к умытой ливнем громаде завода.

Смена звонилась. Втиснувшись в рабочий комбинезон, прихватив промасленные перчатки и защитные очки, Петр Аркадьевич поспешил на привычное место к станку и, включив загудевшую установку, выудил из ящика первую необработанную деталь. Оживший цех зарычал, заворочался, словно проснувшийся великан. Заискрило, завизжало, брызнуло стальными спиральками в приемный короб.

Голова Петра Аркадьевича отключилась. За годы работы, что он точил тракторные подшипники, это давно стало профессиональным качеством. Движения, отработанные до автоматизма. Зазеваешься, замечтаешься, отвлечешься еще чего — затянет сначала пальцы, а потом дернет по самый локоть, и поминай как знали. Сколько случаев было, мужики инвалидами оставались. Эти дуры не прощают. Так что чпок, вперед, бзы-ы-ыть, чпок, вперед, бзы-ы-ыть. Зви-и-иу-у-у-у, звяк! И в корзину — готово. Пашите, бороните, возите на здоровье! Колхозы, кормите страну.

И снова.

До обеда с морсом, пюре и котлетой. Потом до гудка смены.

И снова.

Каждый день. Каждый год.

Всегда.

Мир прост и ясен.

Он любил автобус, потому что в нем успевал переключиться из заводского режима в обычный. Словно катящая к дому машина была неким тамбуром между двумя мирами, в котором отводилось время, чтобы перестроиться. Гомон уставших мужиков становился намного тише и убаюкивал, а мысли о доме, халате и жене с теплым ужином приятно расслабляли и успокаивали. Что еще человеку нужно?

Завтра опять на работу, и снова бзы-ы-ыть, чпок, вперед. Делать то, что у тебя получается, и делать хорошо.

И снова.

Только бы без дождя.

Может, Ирка сварганит сырники? Он давно их не ел. И обязательно со сметаной. Как когда-то у бабушки.

Хорошо.

Шуршание шин под корпусом автобуса убаюкивало.

Петр Аркадьевич клюнул носом, и ему пригрезился подшипник. С браком, зараза.

Ничего, утром он все исправит.

Сейчас домой.

* * *

Холодильник разбудил посреди ночи. С тихим щелчком включился и затарахтел.

Петр Аркадьевич некоторое время лежал, прислушиваясь к звукам, наполнявшим тишину квартиры. Шороху штор, гулу стройки за окном, дыханию спящей жены. Собака на улице молчала.

Бросив взгляд на часы и нашарив очки на тумбочке, он встал и посмотрел в коридор. Где-то там, в сумраке, покряхтывал старый советский механизм.

Выйдя из спальни, Петр Аркадьевич недоверчиво замер перед холодильником. Почувствовав стыд от нелепости ситуации, он с досадой поскреб небритую щеку, которая отозвалась шуршанием наждака.

— Бред какой-то, — заключил он. — Фигня.

Внутри «ЗИЛа» что-то негромко щелкнуло.

— А что, если просто пожрать пришел, а? Что с того? Слышишь? М? Жрать.

Помедлив, Петр Аркадьевич взялся за ручку и потянул дверцу на себя. Свечение изнутри усилилось, ноздри щекотнул знакомый манящий запах. Петр Аркадьевич замер.

Лесенка по-прежнему уводила вниз. Розовые облака плыли в закатном небе, на котором не было солнца. Налетевший ветерок был теплым, словно в середине июля. В этот раз с внутренней стороны двери оказалась ручка. Потянув ее за собой, Петр Аркадьевич стал спускаться вниз.

У подножия лестницы его ждала та самая девушка с вплетенными в волосы бабочками, которая в прошлый раз дала ему напиться. Ее подруги сидели на скамейке в сторонке и, негромко напевая, пряли.

— Я же говорила, вернешься, — улыбнулась девушка, и Петр Аркадьевич не к месту подумал, что стоило бы надеть брюки.

— Как я попадаю сюда? Что все это значит? Это сон?

— Смотря что считать за сон, а что нет. Это Мать Сыра Земля, а я Макошь. — Макошь обвела рукой раскинувшиеся кругом пастбища. — Это моя благодатная страна.

— Чудное имя.

— Не удивительнее остальных, — пожала плечами девушка и взяла Петра Аркадьевича под руку. — В этот Новый год ты пожелал перемен к лучшему.

Петр Аркадьевич нахмурился, вспоминая, как, уже будучи изрядно подшофе, действительно желал гостям нечто подобное.

— И что?

— Так вот же они, — засмеялась Макошь и сорвала с ветки ближайшего дерева румяный крендель с кунжутной присыпкой. Вблизи оказалось, что дерево-куст действительно из карамели или чего-то напоминающего застывший мед. — Попробуй.

Петр Аркадьевич принял у девушки выпечку и подозрительно ее понюхал. Сильно разило мятой. Если это розыгрыш — шут с ним, потом разберется, а если сон, то весьма правдоподобный, и, усмехнувшись, мужчина решил девушке подыграть.

— А почему холодильник? — Надкусив, Петр Аркадьевич обернулся на лестницу и посмотрел наверх, но двери не было видно из-за пелены облаков.

— Ты чаще всего в него заглядываешь. Он — энергетическое средоточие вашего дома. Именно это и позволило открыть дверь. Каждую весну я прихожу к людям, отпираю Землю, а каждую осень — в ином облике ухожу обратно на Небо, чтобы вновь вернуться лишь будущей весной…

— В каком облике? По той лестнице? Как моя дверь?

— Хозяйки Урожая. У меня много дверей.

— Так это колхоз, что ли?

Девушка засмеялась.

— Кушай.

Крендель оказался вкусным и вполне себе реальным, но самое странное — горячим, словно только из печи. Мало что понявший из ответа Макоши Петр Аркадьевич с любопытством оглядел дерево, на ветках которого аппетитно покачивались кренделя, булки и пряники.

— В моей стране ты найдешь все, что хочешь: еду, жилье, довольство.

Они подошли к изогнутому полупрозрачному мостику, перекинутому через живописную речушку, в которой мелькала странная рыба, похожая на колбасу. На том берегу возвышался роскошный особняк причудливой архитектуры, на подъездной дорожке возле которого рядом с чашей фонтана был припаркован двухместный спортивный автомобиль. На решетке радиатора в желтом оттиске встал на дыбы черный конь. Петр Аркадьевич сглотнул. Подобные машины он видел только на фотографиях с французскими актерами, которые жена вырезала из журналов, оклеивая туалет.

Внутри особняк оказался роскошным: несколько спален, гостиная с невероятным камином и обитыми войлоком креслами с высокими спинками, туалетные комнаты размером с две их кухни, отметил Петр Аркадьевич. Ковры, тюль, парча, позолота и еще множество материалов, названия которых мужчина и представить себе не мог. А от припаркованного у крыльца автомобиля так и вовсе невозможно было глаз отвести.

— Это моего сына Тура. Его сейчас нет, так что все в нашем распоряжении. Прокатимся? — Макошь подала Петру Аркадьевичу бокал с чем-то искрящеся-шипучим, напоминавшим шампанское, и подмигнула. — Ключи в замке.

— Почему я? — наконец выдохнул Петр Аркадьевич, окончательно переставая понимать, какого черта тут происходит, но которому все больше нравилось с каждой минутой.

— Ты же этого хотел. А желания могут сбываться. Только нужно быть осторожным.

— Осторожным?

— И у желаний есть цена.

Представив, сколько пришлось бы батрачить на такой дом с машиной, Петр Аркадьевич не допил шампанское и с тоской посмотрел на бокал. Нет, только в сказке из зарубежных кинофильмов.

— Да я не об этом глупенький, — перехватив его взгляд, рассмеялась Макошь, и из ее волос выпорхнули бабочки. — Ты можешь находиться здесь всего несколько часов. Это мое условие. Нарушишь, останешься у меня в услужении навсегда.

— Навсегда… — поморгал Петр Аркадьевич. — А почему так мало?

— Хорошего понемножку. Так что советую носить часы. Здесь они работают. — Макошь забрала у него недопитый бокал и, увидев растерянность, добавила: — Не волнуйся, сегодня я подскажу. А теперь покатай девушку.

— Так ведь после… — Петр Аркадьевич указал на бокал.

— Здесь можно. Давай. У меня и так тут радостей немного.

Это был невероятный автомобиль, хоть Петр Аркадьевич и не сразу приноровился к праворульной коробке передач, на ручке которой, в набалдашнике, словно в янтаре, застыло неизвестное перламутровое насекомое.

Быстрый, легкий, мягко рычащий мощным двигателем, он стремительно нес их через залитые алым поля, которые раскинулись сразу после указателя в виде леденца на палочке под огромным ветвистым деревом. Ветер волнами гнал крупноколосистую рожь, а на горизонте бледным мазком переливалась радуга. Волосы Макоши развевались, и за багажником машины стлался след из разлетавшихся шлейфом бабочек. От езды дух захватывало. Петру Аркадьевичу даже показалось, что вровень с машиной в траве некоторое время бежала гнавшаяся за зайцем лиса, разбрызгивая хвостом семена с одуванчиков.

Описав широкий круг по долине, они наконец подъехали к особняку, и Петр Аркадьевич заглушил мотор.

— Фу-ух…

— Ну как? — посмотрела на него Макошь.

— Это просто симфонь. — Мужчина мечтательно погладил баранку, оглядывая приборную панель из дорогой лакированной древесины и представляя реакцию мужиков из гаража. Расскажешь, на смех поднимут. — За такое и полцарства не жалко.

— Поосторожнее, — рассмеялась девушка. — Тебе пора. И помни про часы.

— А здесь всегда так? — Петр Аркадьевич указал на небо в сторону радуги.

— Под настроение.

Петру Аркадьевичу страшно хотелось прокатиться еще, но делать было нечего. Помахав девушкам за пряжей, он стал подниматься по лестнице. На этот раз в двери наверху красовалась красивая ручка с латунным набалдашником. Повернув ее, Петр Аркадьевич выбрался в коридор своей квартиры и тихонько вернулся в спальню, где мирно похрапывала жена.

Холодильник еще немного потарахтел и выключился. Часы на прикроватной тумбочке показывали без минуты пять.

* * *

И для Петра Аркадьевича началась совершенно другая жизнь. Днем он с энтузиазмом пахал на заводе, по вечерам с пенным и воблой резался в шашки с мужиками из гаража, а дома был образцовым отцом и мужем. Но как только часы показывали три ночи, он выбирался из кровати и, надев часы, исчезал в холодильнике. «Москвичонок», за которым он всегда хорошо ухаживал, теперь, к удивлению жены, все реже покидал гараж. Одно время она даже подозревала, что у Пети любовница, начав замечать, что муж стал заметно поправляться, но тот не подавал явных поводов, и она быстро успокоилась, списав все на свою стряпню. А один раз сильно удивилась, когда муж притащил несколько палок колбасы без названия и два ароматных кренделя детям, сославшись, что кто-то на заводе из командировки привез.

Он давно уже привык, что в мире Макоши отводилось всего два часа и к пяти он должен был обязательно быть уже дома. Признаться, ему хватало, так как встречи с девушкой и ее подругами стали регулярными. Но однажды, когда они катались по реке и проплывали под хрустальным мостом он, налегая на весла, все-таки спросил:

— А почему только два часа?

— Какой жадный, — притворно нахмурилась Макошь, покручивая ручку расписного зонта за спиной. — Ну, потому что я так сказала. Другим же тоже нужно время дать. Да тебе и на работу рано.

Она рассмеялась.

— А есть другие? — Петр Аркадьевич заозирался, продолжая грести. — А где?

За все то время, что он тут гостил, он ни разу не видел кого-нибудь еще из таких же обычных людей. Он вкусно и разнообразно ел, лежал на перинах в многочисленных спальнях, наматывал на автомобиле, которым очень быстро научился хорошо управлять, бродил по полям и холмам в компании Макоши и ее подруг, играл с ними в различные игры, но ни разу они так больше никого и не встретили. Ни единой души. Сына Макоши Тура он тоже до сих пор не видел. Девушка лишь отмахивалась, мол, у него дела. Да и вопрос о возрасте сына так и вертелся на языке, ведь по виду Макошь была совсем юной.

— Другие есть, — уклончиво ответила Макошь, пока Петр Аркадьевич помогал ей перейти из лодки на берег.

— Почему их не видно?

— А зачем? — просто переспросила девушка, складывая зонт. — Разве тебе с нами скучно?

Скучно Петру Аркадьевичу уж точно не было, и больше расспрашивать он не стал. В конце концов, у него все в порядке, кто там, где прячется — их, собственно, дело. Однажды его привлекло веретено, и он спросил, для чего они это делают. У Доли нити были полновесные с яркими вкраплениями, у Недоли блеклые, тонкие, готовые вот-вот порваться.

— Они связывают покутными нитями судьбу человека с делами его, воздавая каждому за все содеянное, — ответила Макошь, и ничего не понявший Петр Аркадьевич все-таки кивнул, чтобы не казаться необразованным. — Пока они целые, волноваться не стоит.

— А если порвутся?

— Плохо будет. Идем.

Дни тянулись за днями, медленно приближалось лето. Как-то погожим вечером, оттрубив смену, Петр Аркадьевич в приподнятом настроении — в одной руке портфель, в другой — пиджак, закинутый на плечо, — насвистывая, направлялся домой, предвкушая очередную ночь у Макоши. По дороге он зашел в «Воды Лагидзе», где хлопнул пару стаканов газировки с «тархуном», потом в булочную и прикупил всякой всячины домочадцев побаловать.

А в квартире его ждал внезапный удар. Петр Аркадьевич так и застыл на пороге, от неожиданности выронив на коврик авоську. Рассыпались продукты, по коридору незабитым мячом прокатился кочан капусты.

— Ну как тебе? — поинтересовалась жена, возящаяся возле холодильника. Только вместо привычного заветного «ЗИЛа» на его месте возвышался новенький двухкамерник гэдээровского производства. — Вот, на работе премию дали.

— Премию, — одними губами пролепетал Петр Аркадьевич, сползая по двери на коврик.

— Ну да. Смотри какой. Две камеры, шнур длиннее, новый совсем, и на место встал как родной.

— Что ты наделала, дура…

— А что? Что с тобой, Петя. Тебе плохо?

— Где он?

— Да кто?

— Старый… — Он сглотнул. — «ЗИЛ». Ты куда его дела?

— В комиссионку сдала.

— К… какую…

— На Заречном, час назад увезли.

— О-о-о… — простонал Петр Аркадьевич, вытирая смятой шляпой лицо.

— Вот, держи. — Сбегав на кухню, Ира вернулась со стаканом воды. — Выпей.

Ужин прошел в тишине, нарушаемой лишь стуком ложек по тарелкам. Видя, как муж то и дело поглядывает на часы, Ира не выдержала:

— Да скажи хоть, что не так?

— Все так, — успокоил Петр Аркадьевич, дожевав котлету. — Отличная вещь, молодец. Просто на работе перегруз, да пешком домой шел. Булочная пока. Вот и…

На самом деле за ужином у него родился блестящий, фантастический, гениальный по своей простоте план. Терзало лишь, что для этого пришлось бы пойти на уловку против своей семьи, а Петр Аркадьевич никогда не обманывал жену, да и дети уже просто грезили неделей в Геленджике. Но, доедая ужин, он уже принял окончательное решение. Сегодня или никогда. Кто знает, сколько холодильник простоит в комиссионке, тем более пользующейся такой популярностью.

Встав из-за стола, он проскользнул в спальню и, убедившись, что жена возится на кухне с детьми, достал из заначки в санаторий пачку купюр. Скрипнуло сердце. Но отступать было поздно. Допашет сверхурочно, пара премий — и незаметно вернет недостачу на место, успеет.

— Ты куда? — в коридор вышла протиравшая тарелку Ира, видя, как Петр Аркадьевич накинул пиджак и влезает в туфли.

— Да с мужиками в гараже сегодня договорились, — стараясь придать голосу больше небрежности, махнул рукой он. — Ты же знаешь, то-се, десятое. Яшка диски поменял, представляешь? На своем-то драндулете. Вот хочет похвастаться. Я быстро.

— Только это… — Ира многозначительно на него посмотрела, скрипя полотенцем по чистой посуде.

— Да нет, сегодня ни в одном глазу. Вечер, да и вставать же. Ну все, я мигом.

— Паспорт взял?

Но дверь уже закрылась.

* * *

Словив попутку, несшуюся по вечернему городу, и сидя рядом с водителем, Петр Аркадьевич сжимал колени ладонями так, что от напряжения побелели костяшки, а брюки намокли от пота.

Только бы успеть до закрытия.

Комиссионка еще работала. Наспех сунув шоферу деньги, Петр Аркадьевич бросился в магазин. Оглядевшись на входе, он решительно направился в отдел бытовой техники, с замиранием сердца высматривая среди стальных коробов привычный пузатый силуэт.

«ЗИЛ» сиротливо притулился в самом конце вереницы холодильников, и Петр Аркадьевич с облегчением выдохнул, бросившись к нему, как к самому родному существу.

— А может, поновее посмотрите? — предложила продавщица, пока он отсчитывал деньги за товар и доставку. — У нас и импорт есть, и с рефрижераторными кабинами больше.

— Нет, спасибо. Именно этот.

* * *

Уже совсем свечерело, когда фургон доставки, проехав мимо стройки, остановился возле гаражей.

— Только осторожно, — попросил Петр Аркадьевич, наблюдая, как грузчики вытаскивают из кузова холодильник. — Вот сюда, заносите. Сейчас открою.

Мужики, облокотившись о «ЗИЛ», терпеливо ждали, пока он возился с замком.

— Давайте его в угол, за машину. Ага, вон туда, — руководил сгоравший от нетерпения Петр Аркадьевич.

Поблагодарив грузчиков и сунув им дополнительно на пиво, он закрыл гараж и, на всякий случай подергав ручку, поспешил домой.

Весь остаток вечера Петр Аркадьевич курил на кухне за газетой, отчаянно пытаясь придумать, как ему понезаметнее выскочить из квартиры в назначенный срок. Лежа с рядом спящей женой и так и не сомкнув глаз, он, словно загипнотизированный, неотрывно следил за бегущей по кругу секундной стрелкой часов. Без двадцати три он, несколько раз убедившись, что жена спит мертвым сном, как можно тише вышел из комнаты, с замиранием сердца оделся и приготовился к самому сложному — как незаметнее всего открыть и закрыть дверь. Пока он это делал, чувствовал себя распоследним преступником.

Наконец, выбравшись на площадку, он вызвал лифт, но, не в силах дождаться ползущую снизу кабину, сиганул по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Открыв пахнувший маслом и горючкой гараж, притворив дверь, он включил лампочку под потолком, снял пиджак и, кинув его на капот «Москвича», замер перед холодильником. От волнения и мысли, чего он сегодня чуть было не лишился, у него засосало под ложечкой. Облизнув губы, он нагнулся и, нашарив шнур, воткнул вилку в одну из рабочих розеток.

Холодильник тихонько затарахтел.

Вот! Да! Он вернется, все будет как раньше… Петр Аркадьевич чуть не захлопал в ладоши от радости. Но, спохватившись, посмотрел на наручные часы, сейчас. Вот сейчас… Ну же. Как он все-таки успел. Молодчага! Ну давай же, родной, давай!

Он открыл дверцу холодильника, и его лицо озарило привычное золотисто-алое сияние, а волосы пошевелил ароматный ветерок. Забираясь внутрь, Петр Аркадьевич совсем не подумал, что, открывая одну дверь, совершенно забыл о другой. В гараже никого не осталось, и наступила тишина.

— А сторож точно уверен?

Трое парней, на плече у одного из которых висела спортивная сумка, другой катил за собой тележку, шли вдоль запертых дверей, считая выведенные на гаражах номера.

— Уверен, — ответил один из них. — Сам видел, как в сорок седьмой холодильник приволокли. Пришлось в долю взять, как на лом сдадим. Вот, следующий.

— Там свет.

— Блин. Херня. Саныч же говорил.

— Чего он забыл в гараже посреди ночи? Мотор не жалко?

— Может, бабу привел, — хмыкнул тот, что катил тележку. — А может, вышел куда.

— Куда?

— Да хоть в сортир. И забыл. Он же в другом конце гаражей.

— Глянь-ка.

Один из парней осторожно приблизился к едва приоткрытой двери и осторожно заглянул.

— И вправду вышел, — наконец удивленно осклабился он. — Реально никого. Вот олух.

— Тогда давайте быстрее. Сём, на шухере стой.

Сильнее распахнув створку, парни засуетились, подкатывая тележку ближе к входу и торопливо пробираясь к холодильнику.

— Вон там.

Один из парней наклонился и выдернул шнур из розетки.

— Ай! — Нить лопнула, и Недоль засунула пораненный палец в рот.

В квартире Петра Аркадьевича было тихо. Домочадцы спали. Часы показывали четыре минуты шестого.

Сады Альгамбры (Павел Шейнин)

На стол перед компьютером упала дохлая муха.

Лера вздрогнула и отъехала на стуле, ударившись об кадку с фикусом. Происшествие вывело ее из ступора: она уже десять минут пыталась вспомнить, как изменить выравнивание в ячейках таблицы. Девушка обернулась и окинула офис рассеянным взглядом, как бы в поисках хозяина мухи. Сисадмин Игорь сидел в наушниках и ритмично кивал, ссутулившись над двумя мониторами. Курьер Марат читал журнал. Секретарша Ульяна разговаривала по телефону и машинально чертила узоры на обороте испорченных бланков. Саша из логистики, которого к ним подсадили на время ремонта в соседнем отделе, щелкал по кнопкам калькулятора. Сквозь сломанные жалюзи проглядывало серое февральское небо.

Лера посмотрела на коллег, потом на дохлую муху — и вздохнула. Она поискала салфетки в сумочке, не нашла и встала попросить у Ульяны.

— Салфетки, — сказала она одними губами, чтобы не отвлекать секретаршу от разговора, и начертила в воздухе квадрат на уровне лица.

— Кончились, — сказала Ульяна в сторону от трубки.

Лера застыла в нерешительности. Увидев, что она не уходит, Ульяна пододвинула ей стопку черновиков, на которой рисовала. Лера взяла несколько листов и вернулась к себе.

Смахнув муху в мусорное ведро, она вжалась в спинку стула. Идти за тряпкой не хотелось. Какое-то время она размышляла, не плюнуть ли на испачканное место и не вытереть ли бумагой, но решила, что будет еще хуже. Из-за всех этих умственных усилий девушка совсем растерялась. Тело обмякло, в висках застучало: проще было просто подождать, пока этот нелепый день не закончится.

Ее взгляд упал на каракули Ульяны. Лера поднесла один из рисунков к лицу, чтобы лучше разглядеть узор.

В следующее мгновение офис куда-то делся. Лера оказалась на окраине южного города. Было очень жарко, пахло пылью и корицей. Где-то скрипели ставни и слышались гортанные голоса. Вдоль выбеленных стен сушились подвешенные на нитках стебли розмарина.

Лера услышала лай, перестук и отскочила в сторону: мужчина тащил вверх по улице тележку с глиняными сосудами, отмахиваясь от собаки. Она проследила за торговцем и увидела крепостные стены.

Это был замок или дворец в мавританском стиле, с плоскими квадратными башнями и куполообразными воротами. Рядом со входом, прислонившись к мозаике на стене, дремал стражник в феске. Сквозь решетку проглядывал маленький сад. От его вида у девушки перехватило дыхание: посреди кипарисов и миртовых изгородей блестела струйка фонтана.

На кромку мраморной чаши сел воробей. Лера наклонилась, чтобы лучше разглядеть его между прутьями решетки, но отвлеклась на нищего, который брел по обочине дороги. Он потянулся к ней и прохрипел:

— Салфетки искала?

Лера взяла пакетик с одноразовыми платочками, поблагодарила — и с удивлением обнаружила, что сидит на стуле в офисе. Возле кадки с фикусом стоял Саша из логистики. На экране компьютера были открыты электронные таблицы.

Саша хотел что-то спросить, передумал и ушел.

Лера сидела неподвижно. В ее носу еще свербело от запаха корицы. Она закрыла глаза, открыла — ничего не изменилось. Тогда она уставилась на рисунок Ульяны, который до сих пор сжимала в руке. Узор на обороте бланка напоминал пчелиные соты.

Девушка принялась вертеть листок, приближать и отдалять, даже высунула язык и попробовала бумагу на вкус. Бесполезно. Что бы она ни делала, обстановка не менялась.

Ей стало обидно до слез. А как же солнце? Стражник? Миртовые изгороди? Фонтан? Досаднее всего ей было от того, что видение прекратилось, а воробей так и не успел напиться.

— Игорь!

На зов явился долговязый сисадмин с бородой и серьгой в ухе. В компании он славился своим интеллектом, который, впрочем, для его работы был совершенно бесполезен. Все знали, что Игорь работал над логической мобильной игрой и для этих целей штудировал математику. Правда, тянулось это так давно, что стало офисной притчей во языцех.

Выслушав сбивчивый рассказ, сисадмин стал рассматривать рисунок.

— Ну, — сказала Лера нетерпеливо. — Видишь что-нибудь?

Игорь почесал бороду.

— Лер, ты, кажется, переработала. Хотя…

— Что?!

— Любопытно. Видишь эту форму? Из которой состоят соты? — Он указал на одну из «плиток».

— Похоже на пуделя, — сказала Лера.

— Вообще-то я имел в виду симметрию при повороте на 120 градусов. Видишь? — Он повернул листок, потом еще раз.

Тут подошел курьер Марат, который всегда присоединялся к любому разговору, длившемуся дольше пяти минут. Марату было за сорок, но вел он себя как студент. С доставкой его отправляли не чаще трех раз в день, все остальное время он бездельничал в офисе. Пришлось быстро повторить ему вводные.

— Так тебе что, пудели приснились? — спросил Марат. — Говорят, если собаки снятся, это к замужеству. Но только если они тебе руки лижут во сне. Тебе лизали?

— Нет, не лизали, — обиделась Лера. — И я не сплю на работе, в отличие от тебя. Все, идите уже.

— Что за шум, а драки нет? — сказал Саша из логистики, по традиции появившийся из ниоткуда и излучающий оптимизм. Лера закатила глаза. Игорь ввел коллегу в курс дела.

— Хоть убей, не верю, что Ульяна это машинально нарисовала, — сказал Саша.

— Уж очень симметрично, — кивнул Игорь. — Наверняка по шаблону выводила. Ну-ка покажи другие рисунки.

— Тише вы, она же услышит, — сказала Лера. Они выглянули из-за фикуса: секретарша, как ни в чем не бывало, диктовала в трубку адрес почты и продолжала чертить узоры.

Игорь снова попросил посмотреть черновики.

— Так, ладно, — сказала Лера, жалея, что призвала сисадмина на свою голову. — Вот вам материалы дела, идите изучайте. Только без меня.

Она отдала листы и вытолкала коллег. Скоро Игоря позвали чинить принтер, Марат уехал с документами, и, казалось, инцидент был исчерпан. Лера нашла, как менять выравнивание в таблице, поняла, что ей это не нужно, и до конца дня больше не вспоминала о воробье на краю мраморного фонтана.

На следующее утро девушка проснулась от запаха корицы. В носу свербело, кожу на щеках пощипывало от пота. Лера подняла руку, чтобы заслониться от солнца, чихнула — и села в кровати.

Никаких пряностей, кипарисов и узорчатых ставней. Перед ней были серые стены съемной квартиры.

От досады Лера ударила по простыне. Она обхватила колени, закусила прядь волос и уставилась на рисунок постельного белья.

В ванной девушка дольше обычного задержалась перед своим отражением. Из зеркала на нее смотрело лицо трудоголика с неправильными, немного лошадиными пропорциями. Слишком близко посаженные глаза, слишком длинный нос, а рот, наоборот, маловат. Лера сомневалась, что в такое лицо можно влюбиться с первого взгляда. Впрочем, как и со второго. Через полтора года ей предстояло отметить тридцатилетие, но ни мужа, ни детей на горизонте видно не было. С последним парнем они разругались, когда планировали первый совместный отпуск. Лера даже записалась на курсы испанского языка. Как оказалось, зря.

«Когда я последний раз просто гуляла по городу?» — спросила она себя, вспомнив любимое юношеское развлечение. Точно не в этом году. И не в прошлом. Вздохнув, она почистила зубы и пошла одеваться с твердым намерением не тратить время на дурацкие размышления.

Какое-то время план работал. Лера почти не вспоминала о мавританском дворце, и стражник в феске не ходил за ней по пятам. Но через несколько дней, отправившись на склад за дыроколом, она застала троих коллег, сидящих на коробках. Они увлеченно спорили. На полу в беспорядке лежали мятые листы бумаги.

— Так, — сказала Лера. — Что это такое?

— Из Ульяниной мусорки достали, — бодро сообщил Марат.

— Вы что, с ума сошли? Зачем?

Она закрыла за собой дверь и села на корточки, чтобы рассмотреть листы. Ее глаза машинально стали искать узор с собачьими мордами.

— Как зачем? Научный интерес, — сказал Игорь.

Саша из логистики посмотрел на сисадмина со значением. Тот сделал большие глаза. Лера усмехнулась.

— Господи, — сказала она. — Это просто тайное общество какое-то.

— Давайте расскажем, — не выдержал Марат.

— Хорошо, — сказал Игорь и вооружился стопкой черновиков. — Мы сделали три открытия! Во-первых, все узоры состоят из животных.

— Что неудивительно, — вставил Саша, — для девушки, у которой вместо мужа и детей две собаки, кошка и черепаха.

Лера покосилась на него неприязненно, потом выбрала из кучи один листок.

— Что-то я не вижу тут животных, — произнесла она, сощурившись.

— А ты присмотрись, — сказал Игорь и обвел карандашом деталь рисунка.

— Спящий лев, — сказал Марат с таким видом, будто объяснял квантовую механику.

Девушка подняла бровь.

— Ага. Понятно.

— Во-вторых, — продолжил Игорь, — орнаменты строятся хаотически, нелинейно. Ульяна начинает с разных концов листа, а в центре фигуры встречаются.

— Откуда вы это знаете? Вы что, подсматривали за ней?

Она думала, что пошутила, но коллеги смотрели на нее без улыбки.

— Вы серьезно подсматривали, как она рисует?!

— Послушай! — перебил Игорь. — Ты представляешь, насколько это маловероятно? Это как процесс кристаллизации: начинается в разных местах, но приводит к построению регулярной решетки…

Лера встала.

— Извините, товарищи. Это уже слишком. Копаться в мусорке. Подглядывать. Мы с Ульяной как-никак друзья…

— Друзья? — осклабился Саша. — Вы вместе напились на позапрошлом корпоративе. По-моему, это все, что вас объединяет.

Лера пропустила шпильку мимо ушей.

— У вас два варианта. Или отдать мне черновики, или придется…

— Ты что, — спросил Марат, — хочешь нас выдать?

Она потупилась. Игорь хмуро посмотрел на коллег, потом собрал листы в стопку и вручил девушке.

Лера вышла со склада, закрыла за собой и прислонилась затылком к двери. Опять вернулись воспоминания о тенистом саде с фонтаном. Она встряхнула головой, пытаясь отогнать непрошеные мысли.

— А третье открытие какое? — спросил Марат за дверью.

— Я же тебе говорил, — сказал Игорь. — У Ульяны встречаются все математически возможные орнаменты. Это на самом деле поразительно. У нее на столе — как в Альгамбре.

По коже Леры пробежала дрожь. Голова закружилась, она зажмурилась и сползла по двери, чтобы не упасть. Кончики пальцев, скользнувших по стене, похолодила керамическая мозаика. Где-то журчал фонтан. Лицо обожгло солнечным лучом.

Боясь открыть глаза, не веря своему счастью, Лера набрала полные легкие воздуха — и задохнулась от восторга. Корица! Душный, сладкий аромат, который хочется запить ледяной родниковой водой. Но вместе с ним пришли и другие запахи, много-много густых запахов, как будто она сунула нос под крышку казана. Лавровый лист, душица, перец, чернослив, что-то вроде тмина — и вдруг сладкая пауза, приторный сахарный дух — а потом снова приправы, кардамон, базилик, все в одном пьянительном порыве ветра.

Лера открыла один глаз, потом другой. Привыкнув к освещению, она увидела, что стоит в галерее, которая тянется по краю квадратного дворика. Вокруг — тесные дворцовые постройки. Из двойных арочных окон выглядывают девушки в мусульманской одежде. На противоположном конце, петляя между тонкими колоннами и поднимая облачка пыли, носятся смуглые дети. Откуда-то долетают приглушенные звуки гитары. И — чирикание.

Лера обернулась на звук и замерла. В тройной арке виднелся фонтан. Она сразу узнала его: восьмиугольная чаша из розового мрамора. Рядом — фигурные изгороди и стройные стволы кипарисов. На бортике — любопытный воробей.

«Ну же, — подумала Лера. — Пей! Чего сидишь?»

Сад был так близко, казалось, можно протянуть руку — и ощутить прикосновение воды в фонтане. Она встала, повернулась спиной к дворику с белым песком и сделала шаг вглубь арки.

Но, прежде чем ее босая нога коснулась холодной плиты, ее туфля со стразами уткнулась в плинтус.

Лера зажмурилась. Нет, нет, нет! Куда? Почему? А как же фонтан? Как же воробей? Она втянула воздух через нос, надеясь уловить хотя бы тень коричного аромата, но только почувствовала запах пластмассы.

Девушка распахнула дверь, вручила Игорю стопку черновиков и сказала:

— Альгамбра. Выкладывай все по порядку.

К концу недели голова Леры лопалась от новой информации. В школе у нее была по математике твердая четверка, которой ее родители очень городились. Сейчас этих знаний катастрофически не хватало.

Щадя коллегу, Игорь пытался объяснять все как можно нагляднее. Он распечатал для Леры картинку из научной статьи, где были изображены 17 простых узоров из флажков. По словам сисадмина, тут присутствовали все математически возможные орнаменты.

Далее Игорь продемонстрировал фотографии из Альгамбры, знаменитого дворца в испанской Гранаде. За шесть или семь столетий до открытий математиков мавританские мастера использовали каждый из 17 вариантов в своих мозаиках и росписях. Например, двенадцатая картинка с флажками, собранными в подобие цветов, находила отражение в таком узоре.

Наконец, Игорь разложил на столе черновики Ульяны и подобрал пример для каждой группы симметрии. Только вместо восьмиконечных звезд и цитат из Корана узоры складывались из птичек, рыбок и котиков. Двенадцатые обои были представлены в тех самых черновиках с пуделями, но не в оригинальном варианте, а в одной из поздних версий, где половина голов заштрихована.

Сисадмин закончил предположением, что секретарша не слишком разбиралась в кристаллографии и геометрии орнамента. Узоры выходили у нее по наитию.

— Строго говоря, ничего удивительного тут нет, — сказал Игорь. — Если достаточно долго чертить случайные, но симметричные каракули, в конце концов откроешь все возможные варианты. Это как в том исследовании: почему запутываются новогодние гирлянды.

— И почему? — спросил Марат.

— Да просто из-за тряски в коробке. Хаотические движения шнура заставляют его завязываться в узлы. А потом всем кажется, что здесь поработал домовой.

— Отсюда мораль, — сказал Саша. — У нашей секретарши IQ елочной игрушки.

Выслушав объяснения, Лера стала размышлять вслух:

— Значит, у Ульяны та же математика, что и в Альгамбре. В обоих случаях интуитивная. И поэтому ее рисунки заставили меня увидеть мраморный фонтан. Но как мне увидеть его снова?

Про себя она добавила: «И дать наконец воробью напиться».

— Боюсь, тут только один вариант, — сказал Игорь. — Изучай черновики вместе с нами и помогай составлять каталог базовых форм. Со временем мы поймем, какие группы симметрии производят на тебя наибольшэффекте воздействие.

«Слишком много умных слов», — подумала Лера, но изобразила энтузиазм. Она подозревала, что метод Игоря не сработает. Его рассуждения только отдаляли ее от садов, и новые попытки погружения проваливались. Девушка чувствовала, что ей нужно расслабиться, попасть в особое состояние, но ничего не выходило. Теперь, глядя на каракули Ульяны, вместо миртовых изгородей и тенистых патио она начинала думать о замощении плоскости, зеркальных отображениях и параллельных переносах.

Встречаться глазами с секретаршей становилось все сложнее. Лера считала себя предательницей. Если бы за ней самой подсматривали, изучали содержимое ее мусорного ведра, обсуждали за спиной, она бы, наверное, сквозь землю провалилась. Но остановиться сейчас девушка не могла. Запах корицы преследовал ее, как призрак, фонтан притягивал, как магнит. Она придумала себе оправдание: как только будет найден надежный маршрут в сады Альгамбры, Лера научит своему искусству Ульяну — и они вместе прогуляются по кипарисовым аллеям.

Если бы только мраморный фонтан не становился дальше с каждым днем.

Не успела Лера прийти на работу в тот злополучный четверг, как опрокинула горшок с фикусом. «Спать надо по ночам, а не читать учебник по теории групп», — сказала она себе и собралась идти за веником, но тут заметила на полу пластиковую голову медведя. Это была часть упаковки от конфет, оставшейся после Нового года. Лера так и не придумала для подарка лучшее место, чем в земле рядом с растением.

Как назло, на шум пришли коллеги-ульяноведы. Саша из логистики поднял медведя и собрал обратно со словами:

— Я всегда говорил, что от нашей Лерки недолго голову потерять.

— Ха-ха, — сказала Лера. — Лучше бы веник принес.

— Стойте, — вдруг поднял руку Игорь. Он несколько раз перевел взгляд с медведя на фикус и обратно. Потом убежал и через минуту вернулся с черновиками Ульяны.

— Игорь, пожалуйста, не сейчас, — взмолилась Лера, но было поздно.

— Что вы тут видите? — спросил сисадмин, показав коллегам один из рисунков. Орнамент состоял из повторяющихся клумб с бутоном посередине.

— Ну, цветок, — сказал Марат.

— А тут? — Игорь продемонстрировал другой узор, на котором обвел карандашом такую форму.

Лера сощурилась, пытаясь увидеть какое-нибудь животное, но ей на память пришли только двойные арочные окна. Саша и Марат склонили головы набок, как собаки.

— Ну? — Игорю не терпелось раскрыть интригу. — Медведь! Голова медведя!

— Где? — не понял Саша.

— Вот же! Два глаза и нос.

— Я вижу только шесть зубов, — сказала Марат. — Судя по всему, выбитых.

Негодуя, Игорь взял желтый отрывной листок и нарисовал упрощенную версию узора.

— Это вообще тигр какой-то, — сказал Саша. — К тому же ты смухлевал. Убирать линии нельзя, а то так черта лысого можно разглядеть.

Игорь хотел было поспорить, но Лера перебила его:

— Предположим, тут медведь. А там цветок. Дальше-то что?

— Как что? Где ваша научная интуиция? Фикус и голова медведя!

— То есть ты хочешь сказать…

— Да! Рисунки Ульяны предсказали, что ты опрокинешь горшок.

Компания погрузилась в тишину. Какое-то время все разглядывали черновики. Наконец Саша хмыкнул.

— У нее там целый зоопарк с огородом. Можно подобрать какое хочешь сочетание. Ты взял два не связанных друг с другом рисунка и говоришь нам…

— Не связанных?! А что ты на это скажешь?

И программист оставил на желтой бумажке два росчерка:

— О, — сказал Марат. — Белочка.

— Как-то ты подозрительно легко ее узнал, — процедила Лера. — Игорь, может, объяснишь по-человечески? Что это?

— Это — базовая форма обоих рисунков. Атом, из которого состоят и цветок в клумбе, и медведь.

Игорю пришлось долго показывать, где в каждом из узоров прячется их строительный кирпичик. Накладываясь друг на друга, зеркальные и повернутые копии белки составляли две непохожие мозаики. В конце концов коллеги капитулировали.

— У нас новый план исследований, — провозгласил Игорь. — Ищем в орнаментах любой след происшествий в офисе. Что вам запомнилось за последние пару недель? Было что-нибудь из ряда вон выходящее?

— Да, — сказала Лера. — Муха сдохла.

Она одарила коллег ледяным взглядом и покинула собрание с целью раздобыть веник и совок.

Хотя теории Игоря ей порядком надоели, приходилось признать его правоту. После нахождения новых свидетельств сомнения отпали: каракули Ульяны были неслучайны. В один день она могла изобразить странное существо из ведер.

А на следующее утро в офисе ломалась канализация, все бегали с ведрами и зажимали носы.

Также выяснилось, что рисунки Ульяны отзывались на содержание черновиков. Саша из логистики понял это, когда распечатал для дочки раскраски с пони и забыл их в принтере. Листки попали под Ульянин бортовой самописец и покрылись лошадиными узорами. Их коллега могла, конечно, увидеть пони и просто нарисовать нечто подобное. Но показания Марата не подтверждали эту версию: секретарша не переворачивала бумажки и не интересовалась их происхождением.

Для каждого вида черновиков была своя стилистика. На оборотах официальных бланков Ульяна предпочитала машинально рисовать узоры с шахматной симметрией и намеком на зубы и клыки. Старые квартальные отчеты вдохновляли на вялотекущие корневые узоры. Неудачные попытки охранника сложить оригами порождали птиц со сплющенным клювом.

Все это оставило бы Леру равнодушной, если бы не одно «но»: благодаря новому открытию сады Альгамбры ненадолго вернулись. Произошло это при самых неудачных обстоятельствах.

— Нет, не получается, — вздохнул Марат. — Ничего не вижу.

Лера стояла на офисной кухне и ждала, пока закипит чайник. Ее рассеянный взгляд уткнулся в поддон кофейной машины. Там, между прутьями пластмассовой решетки, застряла лимонная косточка. Лера чувствовала к ней странную симпатию.

Рядом сисадмин Игорь и курьер Марат проводили экстренное собрание своего тайного общества. Точнее, проводил Игорь. Он бормотал что-то про симметрию корней квадратного уравнения, при этом перенося в блокнот художества Ульяны. Марат сидел рядом и пытался разглядеть трехмерный рисунок на картинке с повторяющимся узором. На обложке альбома кривилась надпись «Волшебный глаз».

— Блин, надо быть гением, чтобы такое увидеть, — сказал Марат.

— Вообще-то нет, — сказал Игорь. — Сашина дочка все видит, а ей семь лет.

Лера грустно улыбнулась: уже семь. Последний раз, когда она интересовалась этим вопросом, девочке было три или четыре.

На кухню вбежал Саша из логистики и закрыл за собой дверь с видом заговорщика. В руках он сжимал черновики с бегемотами. Лера как-то сразу поняла, что нарисованы именно бегемоты, еще до того, как Саша разложил орнаменты на столе. Зверь был сложен из копий базового элемента, который в каталоге Игоря шел под номером 158 и напоминал знак восточной письменности.

Чайник расшумелся, и Лера не услышала, о чем говорят коллеги. Казалось, бурлящий звук доносится из ноздрей бегемота. Девушка повернулась к шкафу, чтобы достать чайный пакетик, и на глаза ей опять попалась косточка лимона.

Хотя нет, это уже была не косточка, а целое лимонное дерево. И росло оно на краю пруда, в патио великолепного мавританского дворца.

Все вернулось: солнце, запах корицы, легкий ветер, от которого по босым ступням пробежали мурашки. «Альгамбр-р-р…» — поежилась Лера и осмотрелась. Она стояла на крытом балконе с решеткой, увитой виноградом. Чтобы спуститься во дворик с прудом, нужно было найти лестницу. Девушка посмотрела направо, налево — и пошла в произвольном направлении.

— Это просто чудеса! — донесся до нее голос Саши из логистики. — На других рисунках не пойми что, а тут смотрю и сразу вижу: бегемот!

«Забавно, — подумала Лера. — Я могу слышать происходящее на кухне, хотя нахожусь от нее за тысячи километров и, кажется, за пару сотен лет».

В этот раз ее шаги не спугнули видение. Лера прошла через богато убранный зал с мозаикой на стенах и потолке, нырнула в проход, где ничего не было видно, и вышла на другой балкон. Она попала в мирадор, подобие смотровой площадки. В полукруглых арках, опирающихся на тонкие сдвоенные колонны, открывался вид на долину реки. По берегам стояли домики с черепичными крышами. Небо сочилось голубым золотом.

— Это ведь вчерашний рисунок? — послышался голос Игоря.

— Ну так я говорю: все по плану, — сказал Саша. — Я замешал в черновики распечатку с сайта.

Лера обернулась — и закрыла рот рукой, чтобы не застонать. Балкон служил обрамлением дворика, зажатого между трех белых стен. По углам росли столетние кипарисы, дорожки утопали в миртовых изгородях. В самом центре, на тонкой ножке, возвышалась чаша фонтана. Журчала вода, солнечные блики ласкали мраморные изгибы.

Воробей ждал ее на условленном месте.

— И что дальше? — спросил Игорь.

Она подбежала к краю балкона и спустилась по лестнице в патио. Воробей вспорхнул и сел обратно. Она провела рукой по фигурным кустам, осторожно ступила на узорчатую плитку. Было так хорошо, так тихо, так свежо, что казалось, в мире нет больше ничего, кроме этого сада. Ничто не стояло между ней и фонтаном. Оставалось только сделать последний шаг, зачерпнуть ледяной воды — и протянуть несмышленой птице.

— Я выиграл! — воскликнул Саша. — Поставил на бегемотов и выиграл три тысячи! Она угадала победителя!

Грязные пальцы сдавили запястье Леры. Стражник в феске. Недовольные гортанные крики, лязганье ножей. Ее тянули куда-то в сторону от фонтана. Ее выгоняли из сада.

— Лер, чайник закипел, — сказал Марат, дотронувшись до руки девушки.

Изнемогающий от жажды воробей посмотрел на нее недовольно и растворился вместе с паром, клубящимся под потолком.

Она сидела без движения перед выключенным монитором. Слова Саши все еще отзывались эхом у нее в голове. Он подсунул Ульяне прогноз букмекерской конторы на хоккейный матч «Филадельфия Флайерз — Питтсбург Пингвинз». На обороте листа ничего не подозревающая секретарша машинально нарисовала свой орнамент. Саша увидел его и поставил на бегемотов. Это была кличка игроков «Филадельфии». Бегемоты выиграли.

Когда на кухне Лера узнала, что произошло, у нее закрутило в животе. Ей было противно думать о том, что они использовали красоту ради выгоды. Она хотела обругать Сашу последними словами, но Игорь ее остановил:

— Это была моя идея. Лер, не кипятись, послушай… Это был…

— Научный интерес?

— Эксперимент.

— То есть больше попыток заработать на Ульяне не будет?

Игорь поджал губы.

— Мы не жадные, готовы поделиться, — сказал Саша.

Лера закрылась от него руками и вышла с кухни.

Теперь, ерзая на стуле, девушка лихорадочно соображала. Этому нужно было положить конец, но как? Она не могла просто прийти к Ульяне с повинной головой. Ей было слишком стыдно за то, что она так долго молчала.

Лере захотелось пить. Перспектива снова идти на кухню, чтобы столкнуться с Игорем и Сашей, не радовала. Она оглянулась в поисках коллег, у которых можно было попросить воды. Единственная бутылка минералки стояла на столе секретарши. Та, как всегда, висела на телефоне. Гелевая ручка выводила узоры на черновике.

Тут Лере пришла идея. Она вспомнила, как на ранних этапах изучения черновиков Марат сказал: мол, не проще ли спросить у самой Ульяны, как она рисует каракули? На что получил ответ Игоря: «Если сороконожка задумается о том, как она ходит, то сразу упадет».

Собравшись с духом, Лера встала, пересекла офис и подошла к подруге. Жестом попросив разрешения и отпив из бутылки, Лера стала ждать, пока секретарша положит трубку, а затем сказала:

— Красиво рисуешь.

— Это? — удивилась Ульяна. — Смеешься? Да мне просто делать нечего.

— Не ценишь ты себя, — сказала Лера. — Помнишь стажера на прошлой неделе?

— Светленький?

— Ну да. Так вот он про тебя спрашивал. И тоже сказал, что от твоих рисунков в восторге. Все, извини, мне работать.

Лера развернулась и театрально ушла, не обращая внимания на замешательство Ульяны.

Когда на следующий день она вернулась в офис, секретарша играла в «Веселого фермера» на планшете.

Она вышла из метро в центре города и очутилась на незнакомой пешеходной улице. Из-за облака выглянуло первое мартовское солнце. Таяли сугробы, вода стекала по тротуарам. Лера закусила губу и покачала головой, не веря своим глазам: пока она возилась с каракулями, наступила весна.

Вообще-то ей велели ехать домой лечиться. С работы девушка отпросилась под предлогом начинающейся простуды. Симптомов не было, но голова просто раскалывалась. Примерно в таком же состоянии она была уже неделю — с тех самых пор, как тайное общество ульяноведов встретило свой бесславный конец.

Секретарша и дальше продолжала машинально чертить узоры, но они все чаще оставались незаконченными и ничего не предсказывали. Со временем грядки виртуальных кабачков полностью завладели вниманием Ульяны. Сисадмину Игорю, курьеру Марату и Саше из логистики пришлось искать себе другое развлечение.

В последние дни Лера не могла смотреть на себя в зеркало. «Это все авитаминоз», — говорила она себе, но понимала, что это неправда. История с фонтаном вывела ее из равновесия. Она никак не могла вернуться к обычной жизни и не знала, чего от себя ждать. Вот и сейчас, вместо того чтобы ехать домой, девушка под влиянием неясного импульса пошла гулять по городу.

В тот момент, когда на нее почти накатила очередная волна жалости к себе, Лера вдруг застыла на месте, прямо посреди улицы.

На край лужи сел воробей. Подул свежий ветер, неся с собой запах весны.

Лера втянула ноздрями сладкий воздух и затаила дыхание.

Воробей попрыгал из стороны в сторону, погрузил клюв в воду, попил и улетел.

«Господи, как просто», — подумала Лера.

Она посмотрела вокруг, как будто только что проснулась. Ее внимание привлекли узоры тротуарной плитки, водосточные канавы, кирпичная кладка на стене здания. На столбе трепетало объявление: реклама курсов испанского языка. Лера подняла глаза к небу и улыбнулась.

Она сделала глубокий вдох и отправилась исследовать сады Альгамбры.

Розарий (Кассандра Тарасова)

После узла первой шла квадратная бусина.

Квадратный колодец уходил вниз множеством лестниц — и надо пройти по каждой. За то время, что она здесь провела, Октава успела посчитать их количество, как и количество ступеней. Двадцать ярусов, мерно спускающихся и поднимающихся по периметру двора, ждали своих ходоков. Ступени, все еще хранящие в себе ночной холод, медленно, но верно проникались теплом человеческих ног.

Напряженно перебирая в руке фигурный розарий, Октава шла босыми ногами по мрамору, что-то бормоча под нос. Солнце выглянуло из-за стенки квадратного двора — она запомнила это место. Каждый раз, как делаешь круг вниз по ступеням, солнце начинает слепить тебя, даже через вуаль на глазах. Она уже успела запомнить все подобные ловушки, а на пути их было немало.

Спускаясь на самый нижний ярус двора, она заметила, что следы уже оттерли. Вчера из пустыни ветер принес сюда обломок колючей ветки. Тот, кто шел перед Октавой, наступил на нее — тогда всем пришлось остановиться. Октава все еще помнила, как он оступился, поскользнулся и упал за край колодца. Ветка улетела вместе с ним, и через минуту движение продолжилось.

Следующая бусина была в виде спирали.

Спирали, уходившие вверх в белоснежные каменные башни — подняться и спуститься. На их пике сквозь изгибающиеся ниши можно было увидеть внешний мир. По воле гулял ветер, задувая на мраморные ступени винтовой лестницы острые песчинки — на них оставались следы тех, кто прошел до тебя.

Октава, продолжая перебирать бусины пальцами, внимательно смотрела на тонкий слой песка. Следы новенькой послушницы — надо привыкнуть видеть их перед собой.

Она пришла ночью — на смену тому, кто ушел с Пути. Интересно, что привело ее сюда? В храм приходят по разным причинам.

Дальше приходила пора круглой бусины.

Идя по низкому коридору, Октава краем глаза могла замечать идущих параллельно ей — в круглых оконцах, вырезанных в стенах, мелькали белые одеяния. Пригибая голову и продолжая гладить розарий, она приблизилась к каменной скамье и устало села на нее.

Ноги дрожали, ступни кололо холодом. Слева открылась ниша — она взяла из нее кусок хлеба и кружку с травяным настоем. Поев и отдохнув минут десять, Октава снова отправилась в путь по коридорам.

После круга опять были квадрат, спираль и снова круг. Цикл завершал собой треугольник, однако доходили до него не все. Вот и сегодня у выхода из храма лежали целых два розария, а на дороге в город можно было заметить следы уже обутых ног. Видимо, ночью снова придется впускать послушников.

Дойдя до треугольника, Октава сжимала нитку бус в дрожащей руке. Ну что же — еще один день позади. Она обязательно дойдет до конца Пути, у нее получится. Она не бросит розарий на пол, она не обронит его случайно, она не оступится, у нее хватит сил.

***

День закончился, белые одежды шли в треугольные ворота, которые открывались лишь два раза. Сбившимся с Пути приходилось ждать у их порога, стыдливо наблюдая за теми, у кого хватило сил и смелости продолжить скитания. И все это — под неусыпным взором тех, кто уже прошел свой Путь до конца. Четыре фигуры, как красные конусы, стояли на балконе над воротами — и каждый из идущих хотел занять место рядом с ними.

Сегодня их стало четверо — значит, один ушел из храма. Октава вспомнила, как, еще будучи в городе, встретила незнакомца в красном плаще, который проповедовал на площади. Паломнику не мешала стража, ведь он нес благую весть — помогал другим людям найти свой путь в жизни. Даже тогда она чувствовала невероятную силу этого человека. Ведь он, рискуя жизнью, прошел свой Путь до конца в храме, чтобы принести с собой гармонию того места для людей — чтобы защитить их и спасти. Тогда она и решила свою судьбу — то, когда она отправится в пески к храму, было лишь вопросом времени.

Идя по мощеной дороге внутреннего двора, Октава продолжала что-то бормотать под нос. Смотрителей осталось четверо — и скоро кто-то из послушников обязательно займет место рядом с ними.

За ней шли другие ходоки, то и дело отделяясь от толпы и исчезая в своих кельях. Келья в виде пирамиды — только так можно было познать вечность, и Октава наконец дошла до своей.

Треугольники уходили вверх и обрывались ровно срезанными краями. Квадрат света падал в комнату через срезанную верхушку пирамиды. Посередине журчал родник, играя холодной водой в свете луны.

Юдоль подарила Октаве столь желанную в этот знойный день прохладу — розарий вел ее по Пути целый день. Она разжала кулак. Ну что за неприятность! Она порезала палец! И как раз о треугольную бусину. Надо срочно все исправить.

Октава быстро подошла к своей кровати и взяла у изголовья миску для воды. Не обратив на лежащие рядом хлеб и фрукты никакого внимания, она повернулась обратно к источнику.

— Сегодня я видела пальму! — радостным голосом сказала ей незваная гостья.

***

Октава сразу же поняла — перед ней новенькая. Капюшон белой робы откинут назад, вуаль спущена на шею. Черные волосы, загорелая кожа, высохшие и чуть покусанные губы — так всегда было после первого дня Пути. Ничего, она еще привыкнет. Или уйдет через неделю или две — такие больше не выдерживают.

— Привет, а я тут новенькая! — сказала девушка, сверкая черными глазами. — Меня зовут Квинта, а тебя?

Октава встала, осмотрела девушку с ног до головы и назвала свое имя.

— Ага, здорово! Я живу в соседнем с тобой домике! Решила просто познакомиться, ну все же вместе ходим и все такое! Ладно! Уже поздно, а я устала, да и ты тоже, наверное! Пойду к себе!

И она исчезла во входном проеме. Октава закрыла занавеску и подошла к углублению с родником.

— Она не продержится и недели, — сказала она, набирая ледяную воду.

***

Визит девушка повторила через три дня. Теперь она выглядела более усталой, лицо осунулось, но глаза так же сверкали.

— Октава!

— Доброй ночи, — выдавила из себя женщина, поднимая чашу для воды. Она снова сегодня поцарапала палец — надо быть более сосредоточенной.

— Слушай, я вот что хотела у тебя спросить. — Квинта подошла к центру пирамиды. — Ты сколько уже здесь, а?

— Достаточно, — отрезала Октава. Этот вопрос было неэтично задавать в храме — девочке должны были сказать при входе сюда.

— Вот весь этот лабиринт, да? — не унималась Квинта.

— Хм. — Женщина поджала губы.

— А ты не ходила туда ночью?

Октава на секунду замерла — этой девчонке что, и этого правила не сказали? Или это какая-то проверка? Надо быть осторожнее с ответами.

— Зачем? Мы ходим туда днем.

— Значит, не ходила.

— Иди в свою келью. — Октава отвернулась и подошла к каменному углублению в полу. Зачерпнув миской холодную воду и поставив емкость на пол, она окунула в нее розарий. Неторопливо покачивая кончик нитки из стороны в сторону, она описывала четками круги. От треугольной бусины потянулись красные волны — она облизала еще один порез на указательном пальце левой руки. — Я сказала, иди в свою келью, — повторила она.

Черноволосая не отреагировала и продолжила сидеть на мраморном полу.

— Ты не ответила мой вопрос,

— Зачем отвечать на глупые вопросы?

Загорелая ладонь резко нырнула в миску с водой и выхватила четки.

— Глупые? Глуу-упые! — начала она дразниться и махать мокрым розарием возле лица. — Я сама — глу-у-упая!

Октава резко встала, чуть не опрокинув миску, подошла к несносной собеседнице.

— Такие, как ты, — никогда не находят свой Путь! — твердо сказала Октава. — Верни, что взяла.

— Глу-упая! — Вторая показала язык и побежала к выходу.

***

Лунный свет падал в квадратный колодец, отражаясь от строгих граней. На нижнем ярусе стояла Квинта, придерживая отнятые четки. Днем свет был так ярок — только вперед смотри, чтобы не ослепнуть от великолепия этого места. И за день так находишься, что на ночные прогулки сил уже не оставалось. А она все равно сюда пошла ночью — хоть на полчаса. Ночью можно нарушать запреты, например, спрыгнуть на ярус пониже или попробовать забраться вверх без ступенек. А то и вовсе — найти путь наверх, где стоят Смотрители!

Со звездного неба ее взгляд опустился на дно колодца. В лунном свете трепалась белая ткань — остатки, которые так и остались лежать вместе со своими бывшими хозяевами — послушниками. Квинта села на край колодца и стала рассматривать его содержимое — в некоторых местах ткань покрыта бурыми пятнами. А может, это и не ткань? Болтая босыми ногами над вечностью, она снова посмотрела в небо. Отсюда виден балкон Смотрителей — наверное, в самом низу колодца лучшее место для обзора.

Вытянув руку со сжатыми в ней четками, она разжала кулак. Розарий продолжал болтаться на нитке, зажатой между указательным и большим пальцами. Квинта присвистнула и подбросила четки — они ударились о мрамор у нее за спиной.

— Спасибо, — прозвучало у нее за спиной. Квинта услышала, как бусы шуршат о камень.

— Так ты все-таки пришла? — не унималась девушка. — Тебя привела сюда путеводная ниточка!

— Да. И мы сейчас с тобой отсюда вместе уйдем.

— Нет, ты что, посмотри, какая ночь! Мы же только начали гулять! Вот увидишь — храм может быть очень интересным местом! Стоит только посмотреть!

Октава промолчала. Квинта же встала, одернула робу и пошла по ступенькам вверх.

— Идем, — поманила она. — Я покажу тебе кое-что.

— Только если после этого ты успокоишься и мы пойдем спать.

***

Это точно была какая-то проверка. Октава молчала и не подавала вида, неторопливо следуя за новенькой. Квинта же еле сдерживалась, чтобы не побежать вперед, но все же останавливалась и ждала свою знакомую. Внутри все горело и рвалось — как же ей хотелось побыстрее показать свою находку!

Они дошли до тринадцатого яруса квадратного двора, и Квинта остановилась.

— Смотри!

Прямо перед третьей ловушкой, где солнце слепило глаза так, что приходилось делать три шага практически вслепую, в углу стены виднелся небольшой проход.

— Его можно заметить только с этого ракурса! — торжествовала Квинта. — Понимаешь! Я уже весь колодец так оббегала и поняла, что это так! Представляешь! Тут точно может пройти человек! Как ты думаешь, что может быть там, а?

Октава молчала. Она не думала, что здесь и правда могло быть нечто такое, что поразит ее. Женщина продолжала смотреть на этот проход, больше похожий на щель. Да, там определенно можно пройти! Только если понять, когда сворачивать! И сделать это незаметно под взглядом Наблюдателей…

— Надо уходить. — Октава, сама того не ожидая, схватила Квинту за запястье и повела ее вверх по ступеням.

— Подожди! — кричала Квинта. — Давай посмотрим, что там! Вдруг там что-то есть! Там точно что-то есть! Иначе его бы не стали там делать! Ну сама подумай! Здесь же все выверено до мелочей, каждая ступенька, каждый круг, каждый камешек! А если что-то выбивается из этого — ну, скажем, какой-то мусор из пустыни принесет или еще что! Это же сразу же убирают! Так что эта щель не случайна!

— Что ты сказала про мусор из пустыни? — Октава остановилась на пороге ворот. Балкон отбрасывал тень на Квинту.

— Ветер занесет. Я несколько дней назад в пустыню убегала, подумать там, развеяться. Наломала сухих веток с кустов, игралась с ними, в воздух побрасывала. А ветер налетел, унес их — я видела, что понес их за стену храма, и вот я и решила…

Женщина ударила Квинту по щеке и поспешила к себе в келью. Девушка в недоумении стояла в тени балкона, потом провела ладонью по щеке.

На пальцах и запястье краснела кровь Октавы.

***

Квинта снова зашла к Октаве через неделю. Лоб девушки был замотан мокрой тканью — на девятом круглом коридоре она не успела вовремя пригнуться.

— Я решила!

— Хватит приходить ко мне.

— Ты не хочешь узнать, что я решила?

— Нет.

— Так вот! — Квинта поджала под себя ноги. — Сегодня, во время Пути, я уйду в проход!

— Ты не сможешь.

— А вот и смогу!

— Каким образом?

— Я тренировалась! Я смогла пройти этот путь с закрытыми глазами! Мне просто нужно повторить это днем! Я выучила все повороты, количество шагов — это просто, если сосредоточиться!

Октава раздраженно посмотрела на свою неугомонную товарку — эти бессмысленные разговоры по ночам ее раздражали.

— Лучше сосредоточься на Пути, чтобы пройти его правильно.

— А кто сказал, что правильно, а что нет?

— Смотрители. Если ты забыла, то они говорили с тобой, когда ты в первый раз пришла в храм.

— Все, что я помню, так это то, что они сказали, что каждый сам найдет свой Путь.

— Вот именно.

— Как можно найти свой Путь, если все время идти в одном направлении, сворачивать в нужных местах, знать, что вон там перед тобой за вон тем углом только что скрылся кончик капюшона того, кто шел до тебя! Одно и то же, одно и то же, каждый день! Сначала двадцать квадратов, потом черт их пойми сколько кругов!

— Одна тысяча пятьсот двадцать.

— А между этими интересными деталями — башни! О, наши любимые башни в виде спирали! Их целых восемь штук, а когда спускаешься с последней — закат! И прогулка по коридору на полусогнутых ногах! Финишная прямая! Поздравляю! Ты прожил еще один день! Иди, отдыхай в свою гробницу под пирамидку!

— Ты говоришь так, как будто сходишь с ума. — Октава продолжала полоскать четки в тазу, не поднимая голову.

— Не я сошла с ума, а те, кто не замечает того, что здесь происходит.

— А зачем ты тогда сюда пришла?

— Я не хотела приходить. Меня мать сюда отправила.

— И, кажется, я понимаю почему.

— Да? Правда? А вот теперь я не понимаю, что я здесь делаю и почему трачу свое время на тебя.

Квинта встала со ступенек и подошла к выходу из пирамиды.

— У меня свой путь, и я с него не собьюсь, — сказала она, не оборачиваясь.

— Спокойной ночи, — прозвучал ответ. — И не приходи сюда больше.

***

Квинта исполнила просьбу своей знакомой. Прошла неделя — она не появлялась. А потом и вовсе пропала. Октава на первой же спиральной бусине поняла, что перед ней уже не идет черноволосая девушка — она не заметила ее следов.

В душе Октава надеялась, что Квинта все же оступилась и упала на дно квадратного колодца. Но, может быть, она ушла в тот самый проход, который обнаружила? Кто знает — так или иначе, она ее больше не будет беспокоить. И завтра на ее место придет уже новый послушник, и все будет по-старому.

***

Ночью Октаве не спалось. Поднявшись с плетеной циновки, она поспешила в треугольные ворота, на тринадцатый ярус квадрата. Запыхавшись, в первый раз за ночь она подняла взгляд и со стоном опустилась на колени.

Никакого прохода в стене больше не было. Да, все верно, его уже убрали — она видела новые камни, все такие же белоснежные, как и остальные кругом. Может, она ошиблась?

— Ты только посмотри, какие же ровные прямоугольники! — раздался знакомый голос у нее за спиной. — Они уже были готовы заранее! Оставалось только задвинуть, когда все вышли, — и! — хватило всего пяти минут, чтобы этот проход канул в небытие!

Октава обернулась.

Перед ней, на ярусе повыше, стояла Квинта. Красный плащ, повязанный бывшей черной вуалью с лица, с высоким колпаком и широкими полами — один из красных конусов спустился к ней с балкона.

— Ты, — выдохнула Октава.

— Я! — все так же задорно ответила Квинта. — Ну, иди сюда!

Не дождавшись ответной реакции, девушка сама заключила Октаву в объятия.

— Неужели ты не соскучилась! Смотри! Новый наряд! А мне идет красный! К моей коже — самое то!

— Что ты? Ты украла его?

— Нет! Нет! Слушай же!

Квинта села на ступень и стала болтать в воздухе ногами, обутыми в легкие кожаные сандалии.

— Как только я прошла в этот проход — ты и не заметила, да? — я стала думать: а не тупик ли это? Иду я, иду и тут вижу лестницу наверх. Решила подняться — ну не возвращаться же! — поднимаюсь и вижу, что я на балконе, за Смотрителями! Ну и решила подождать! Вот уже и вечер, они оборачиваются, видят меня, ну, думаю, ругать будут! А нет.

— Что они сказали? — прошептала Октава.

— Что я нашла свой Путь! — гордо ответила Квинта. — Ну ладно, мне пора! Ты только это, не смотри, куда иду я! Не подглядывай! Ладно? Вот и хорошо! Я уверена! Ты тоже найдешь свой Путь!

Последние слова она уже сказала с верхнего яруса квадрата. Красный колпачок исчез, Октава осталась сидеть на холодном камне. Она посмотрела на розарий, который все еще сжимала в руке, — бусины разных форм опять покрыты кровью из порезов. Октава встала, размахнулась и бросила нитку бус в каменный колодец в середине двора.

Капли крови сверкнули в лунном свете.

***

На следующий день с балкона вели наблюдение уже пять Смотрителей. Внимательный взгляд строго следил и выявлял тех, кто мог сбиться с Пути.

— Необходимо искать еще одного послушника, — сказал первый Смотритель.

— Одна женщина ушла ночью. И я нигде не могу найти ее розарий, — пояснил второй.

— Ясно. Я пошлю объявление в ближайший город, — ответила третья.

— Люди готовы грызться, чтобы попасть сюда, — вздохнул четвертый. — Да поможет ли им это найти свой Путь? Бессмысленно, если ты не знаешь куда идти.

А пятая Смотрительница только улыбнулась и сверкнула черными глазами сквозь такую же черную пелену перед ними.

Шестая эпоха (Денис Приемышев, Ольга Цветкова)

Рабов вели в коллекторы. Прямо сейчас между мной и ними, словно трещина по черным обсидиановым плитам, ложилась грань. Бессмертие — смерть. Безмолвная река темных силуэтов, согнанных из ближайших деревень, у зеркал разделилась на пять ручьев, огибая главную пирамиду. Ягуары знали свое дело отменно — никто не выбился из строя, никто не осмелился даже застонать. Рабам — смерть.

Бессмертие — мне по праву рождения. Я переступил с ноги на ногу; каменные плиты, раскалившиеся за день, теперь норовили изжарить стопы даже сквозь толстые подошвы сандалий. Увы, бессмертие не спасает от таких досадных неприятностей. Я не обязан был находиться здесь, но это мое дитя. Совершенный до линии комплекс, укутанный дрожащим маревом. Скоро все свершится, и я должен видеть — как.

Первый ряд рабов, склонив головы, ушел под землю, и я со скупой улыбкой поставил знак ночи на пергаменте. Потом еще один, и еще. Простые подсчеты — справился бы и обычный клерк, — но я не хочу делиться. Ни с кем, разве…

— Папочка, там мама? — Трепетные пальцы, лежавшие на моем предплечье, вздрогнули.

Золотая Пчелка вглядывалась в ряды рабов, стоя на цыпочках. Ее сандалии были совсем тонкие, и кожа на пятках наверняка покраснела.

— Папочка?

Пчелка нетерпеливо теребила мою руку, и я отвел взгляд от ее профиля. Почти как в зеркале, только линии тоньше, нежнее, чуть вздернут кончик носа — как у матери. Та тоже была красива, даже по меркам бессмертных. Не то что теперь.

Четвертый ряд. Пятый. Я нашел ее глазами: сухая, согбенная, с обвислыми щеками. Для Пчелки — еще мама, для меня — отвратительная рабыня, одна из тех, кого завтра утром уже не увидят красные глаза неба.

— Да, моя драгоценная, там твоя мать.

Еще один знак ночи лег на пергамент, когда коллектор поглотил новый ряд смертных. Почти мертвых.

— Жалко… — Вздох такой легкий, что не шелохнулось бы даже перо. — Я думала, ты сохранишь ее.

— Зачем? — спросил я, не отрывая взгляда от растущего списка. — У меня есть ты.

Да, она гораздо лучше. Не этой старухи, конечно же, а той недавней — недавней же? — девушки, которую не стыдно было взять в любовницы даже самому Кими.

— Да, папочка, — и она прижалась ко мне, трепетная. С тонкими косточками, торопливым смертным сердечком в груди, — есть. Пока еще есть.

«Недолго». Она вся звучала этим словом — недолго. И в унисон, точно кривым лезвием ритуального ножа, пронзило грудь. Я уже давно не боялся терять, а Золотая Пчелка заставила вспомнить, что это приносит боль. Почти подменившую гремевший внутри триумф — ритуал свершится уже скоро, и все изменится навсегда.

— А что с ней… с ними станет, папочка? — Пчелка вскинула руку в указующем жесте, будто я и так не понимал, о ком она говорит. Звякнули сердоликовые бусины на ее браслетах.

— Они станут силой, моя драгоценная.

Разве не прекрасно? Чистая сила, выменянная на тысячи никчемных смертей.

— И эта сила будет твоей?

— Моей — тоже. — Я не мог не улыбаться восхищению в ее глазах. Темно-зеленых, словно воды реки под тенью мангры.

Я зажал между ладонями ее тонкую теплую кисть.

— А что ты с ней будешь делать? Что захочешь?

«Что будет нужно» — вот так правильнее, и я, конечно, не произнес этого вслух. Любые «хочу» уже сотни лет перестали быть важными, после того как в небо поднялись крепости миротворцев с оружием, позволившим закончить все войны, не считая ничтожных стычек людей. Но на любую силу можно найти новую, пусть порой искать приходится долго. Линии уже легли. Могущество, с которым мы превзойдем других — не только трусливых миротворцев, которые боятся всего нового. Мы поднимемся выше неба, коснемся самих звезд! И все это могущество будет моим. Но… я по-прежнему не могу удержать в руках даже одну маленькую жизнь. Или…

Горячий неподвижный воздух колыхнулся едва уловимо, но я ощутил это движение. Услышал вкрадчивый шаг. Только одна женщина ходила так, со скользящим шорохом змеи — Иш-Чель. Кем она только не успела мне быть… Безответной возлюбленной, врагом, женой, преданной соратницей, любовницей, снова врагом и другом. Я узнал бы ее дыхание, не то что шаг. Поэтому Иш-Чель не удалось застать меня врасплох вопросом:

— Какой ты, оказывается, затейник, Кими.

Я обернулся, Иш-Чель стояла прямая, точно выпь, только перья, украшавшие ее длинный плащ, были не серенькими, а переливались радугой. Взгляд Иш-Чель, темный, острый — копье, летящее в ночи, — нацелился на Пчелку. Она не стала бы ненавидеть мою дочь от смертной: кто ненавидит муху? Но и не позволит мухе, точно равной, присутствовать на зрелище для богов.

— Решил подготовить девчонку заранее? Знаешь, это как-то жестоко. Даже на мой вкус. — Иш-Чель скривила рот, отчего идущая сквозь нос цепочка недовольно шевельнулась. Она, конечно же, все понимала, но прямо не говорила никогда.

— Папочка, я уйду. — Моя рука поймала пустоту, Пчелка упорхнула быстрей, чем я успел остановить.

Осталось лишь смириться, чтобы Иш-Чель не решила, что моей дочери позволено слишком многое.

— Не смей приводить ее сюда, Кими, или хотя бы не сейчас. Оставляй свои слабости в личных покоях. Мы слишком долго готовились, чтобы какая-то мелочь могла все испортить. Надеюсь, ты не настолько глуп, иначе совет Города золота обо всем узнает.

— Я глупец не более, чем любой из нас, — и я усмехнулся.

Ночь уже расцвела звездами, коллекторы были наполнены. Я ощущал, как подо мной тысячи людей готовились к смерти. Столько силы для всего Города золота… Ее хватит на то, чтобы создать наш новый мир. Даже с избытком. Так, может, я имею право оставить немного этой силы только для себя?

Воздушный корабль, бесшумно опускавшийся на площадку перед главной пирамидой, был прекрасен. Тончайшие пластинки обсидиановой рамы пылали священными символами, перья на четырех крыльях переливались изумрудом и пурпуром, восемь алых глаз ощупывали лес, пирамиды… нас. Воздушный корабль был прекрасен — и я его ненавидел.

Миротворцы. Проверяющие.

Человек с жалким топором мог бы раздолбать эту птицу — но только на земле, а в воздухе до нее не доставала ни примитивная стрела, ни наше оружие. Зато они — убивали, о да. Никаких войн, кроме малых, ничего не решающих стычек. Дуэлей вполсилы. Мир, стабильность — так называли это миротворцы. Застой — так называю это я. Но скоро все изменится, и нам больше не придется прятаться, не придется скрывать исследования и топтаться на месте.

Я склонил голову перед чтимым посланником, степенно шагающим по красной плетеной дорожке, и, только выпрямляясь, почувствовал, что за спиной кто-то стоит. Чужой, пахнущий ветром и звездами, свежий и чистый, как небо, в котором плыли обсидиановые птицы. Я ненавидел их всех — и приятно улыбнулся, запахивая накидку плотнее, несмотря на дневную жару. Мужчина — высокий, рослый, с ожерельями из зубов ягуара на груди — улыбнулся тоже, по виду — вполне искренне. Но этим искусством овладевали все, не успев пережить и второе поколение смертных, и стоило оно меньше кофейного боба. В посольской свите — меньше маисовой шелухи с первого ряда колосьев.

— Интересный комплекс.

В его голосе, глубоком, чистом, не прозвучало ничего, кроме вежливого любопытства, но взгляд — о, этот взгляд касался только того, что было действительно важно.

Углы стеса камней, сложенные пока что зеркала, прикрытые тканью — вроде бы и спрятано, но не совсем, — маленькие пирамидки, скрывающие входы в коллекторы. Самое опасное. Убрать их полностью мы не могли — излишки энергии требовалось отводить, и форму отводов замаскировать было нечем — любая надстройка мешала выбросам. Именно на них эти серые, почти прозрачные глаза и остановились — с тем же легким налетом небрежного любопытства.

— Занятная форма. Я так понимаю, зеркала — для…

— Максимального сбора, правильно, — нетерпеливо перебил я. Играть роль раздражительного ученого было проще всего. — Все в пределах уложений.

Мой тон, казалось, ничуть его не задел. Словно не зиял в десяти перегонах черный, выжженный с небес кратер на месте города, который четыре поколения назад решил, что правила — не для него. Там до сих пор не росла даже трава. С нами такого не случится. Четыре эпохи завершались гибелью мира от земли, ветра, огня и воды. Пятую закончим мы, объединив солнце и смерть, а в шестой — станем править.

Посол меж тем бросил еще один взгляд на зеркала и медленно кивнул:

— Верю. И в самом деле, чистая солнечная энергия, никому не мешает, ничего не нарушает. А вот эти необычные башенки…

Я равнодушно пожал плечами.

— Исключительно для красоты. Местные выработали новую догму — пять звезд созвездия Нкала, что-то вроде того. Расход материалов невелик, так почему бы не ублажить. Войн не было уже давно, люди скучают.

И попробуй проверь. Я сам проектировал плиты, которые закрывали люки — до поры.

— И верно. — Он неторопливо кивнул. — Ваш клан славится тем, что близко сошелся с людьми.

Я внутренне насторожился. Странная фраза, даже нелепая. Ни о чем, но если он как-то проведал о плане, то издевка вполне в духе… но небесный шпион, чьего имени я так и не удосужился узнать, уже смотрел не на пирамидки, а мне за плечо.

Оборачиваться я не спешил, но взгляд моего собеседника становился все более заинтересованным, а поза — кичливой. Так меняется мужчина, увидев красивую женщину. Самой красивой среди нас была Иш-Чель, но ей незачем сюда являться, а потому я все же посмотрел назад.

Пчелка шла к нам мягкими маленькими шагами, и оранжевую поверхность сока в чашах не трогала рябь. Она улыбалась мне и смотрела лишь на меня, как и подобает хорошей дочери или хорошей прислуге. И все же она источала ту прелесть и женственность, что взывала ко всему миру. Кричала о ее красоте, зрелости, желании поклонения пусть не божественного, но сиюминутного.

И посол с удовольствием откликнулся, шагнул вперед, чтобы раньше меня принять угощение, заставить Пчелку взглянуть на себя.

Она не посмела смотреть в глаза, но ее ресницы трепетнули, а губы тронула кроткая улыбка. О, я знал, как это действует! И хотел отослать Пчелку, но представитель воздушного клана, внимательно изучив ее лицо, вдруг переметнул взгляд на меня:

— Да, определенно, слухи о вашей близости с людьми не лгут.

— Разве результат того не стоит? — Я беспечно улыбнулся, представляя, как вонзаю раскаленные иглы в его глазницы.

Усмешка, безразличие, ведь Пчелка не может значить хоть сколь-нибудь для меня.

— Должен признать, вышло неплохо, — в тон мне ответил посланник.

Мою ярость сдерживала лишь мысль о том, что ритуал уже завтра. Завтра мне не придется ему улыбаться.

— Пришлите мне ее вечером, — между тем все с той же безмятежностью, произнес посланник. — Гляжу, вы во многом преуспели, может, и нам стоит что-нибудь у вас почерпнуть.

— Нет.

О, стоило это сказать, чтобы увидеть, как его расслабленное лицо, привычное ко лжи, исказилось, взлетели вверх брови. Как приятно отказывать человеку, не знавшему отказа, пусть потом это и будет стоить неудовольствия клана. И все же я знал: мое торжество будет недолгим. Пока Пчелка лишь человек, она не в безопасности. Ни от старости и уродства, ни от посягательств других, ни от смерти. И я вновь задумался…

— Ваше гостеприимство оставляет желать лучшего, — наконец, справившись с собой, ответил посол.

— Пчелка, иди к себе, — велел я и проследил за досадливым взглядом гостя, проводившим мою дочь.

Когда же он вновь посмотрел мне в глаза, я выглядел самым радушным хозяином.

— Будьте уверены, вы найдете у нас множество других развлечений. И самое главное из них — завтра. Ритуал.

Я улыбался, и на этот раз — искренне.

Для вечных неведомо лишь одно чувство — ужас, наполняющий до краев, когда подступает смерть. И сейчас я с жадностью вбирал эхо чужого страха. Рабов были тысячи, и даже песчинки от каждого хватало, чтобы мое тело содрогалось от волны священной дрожи.

— Папочка, а умирать — больно?

Я тронул руку Пчелки, чтобы вернуться из смерти в жизнь. И тут же остро кольнуло грудь очином пера — она умрет, исчезнет, сотрется из памяти мира, а потом и из моей. И чувство потери стало стократ сильней, чем страх сонмов умирающих в коллекторах рабов. Умирающих медленно, неторопливо. Сейчас пока что вода доходит едва до бедер. Сильнее ее пустят только следующей ночью, и чувства, сила пронесутся по тоннелям, возведенным по моим планам — полностью, от и до, с одним маленьким изменением, добавленным в последнюю минуту.

— Откуда мне знать, моя драгоценная.

Мы шли в тишине меж плавно изгибающимися стенами из полированного обсидиана, и рядом скользили изломанные, вытянутые отражения, перетекая через зеленые матовые ребра усилителей. Неидеальные копии идеальных тел — словно преддверие смертного ужаса завтрашнего дня. Словно предвестник взломанного мира, в котором небесные крепости падут на землю раскаленными обломками. Словно намек на законы, которые я собирался нарушить для себя. Что такое это мелкое нарушение перед величием ритуала? Вскоре освободится много мест среди бессмертных.

Я улыбнулся отражению, получив в ответ кривую зубастую усмешку. Тоннель изгибался ровной дугой, чтобы встретиться с другим в центре и снова разойтись восьмеркой, которая вскоре разгонит потоки до скорости, позволяющей связать смерть со светом. И там, где длинные змеи сходились второй раз, ждала камера с установленным камнем Солнца. Плавильня силы.

Сюда не было ходу никому, кроме тщательно отобранных рабочих и высшего совета, но…

Пчелке хотелось посмотреть пирамиду, а мне не хотелось, чтобы дочь оставалась одна там, где ее может встретить посланник. Кроме того, была и еще одна причина. Требовалось проверить, как идет работа над моим крошечным дополнением к проекту — и Пчелке тоже стоило его увидеть. В конце концов, все это было ради нее.

— Я бы тоже не хотела знать… — Пчелка произнесла это так тихо, что я наверняка не должен был услышать, но я услышал, конечно, ведь ничто не может быть здесь сокрытым от меня. — Как ты думаешь, мама уже умерла?

— Тебе жаль ее, моя драгоценная?

— Как можно… Это же великая честь — влиться в Силу.

Заученные слова, которые знал и чувствовал каждый человек, каждый раб. Но Золотая Пчелка не чувствовала, только знала правильные слова.

— Не бойся, тебе не придется смотреть, как она умрет, — утешил я ее. — Все произойдет в коллекторах.

— Я не боюсь, папочка. С тобой — ничего не боюсь. — Она привстала на цыпочки, будто хотела рассказать секрет, или… Ее нежное личико, светлое отражение моего, оказалось так близко. Распахнутые глаза, приоткрытые губы. — Даже… Я хотела бы знать все. И это… То, что должно произойти, часть этого всего, разве нет?

— Главная часть. — Наши взгляды и выдохи смешались на миг. — Но это не то, что я хотел бы показывать тебе.

Еще одно мгновение на вдохе и… Она отстранилась — не резко, а так, словно благоухающий цветок сник к дождю. О, эти игры, пока еще детские, но, когда моя девочка станет старше…

Хотя и не мог обмануться ее жестами, я все же ощутил горечь, сожаление — в жаркий полдень поманили прохладой и унесли чашу воды, позволив лишь дотронуться губами до влажной кромки.

Значит, она хотела бы знать все? Что ж, завтра Пчелка поняла бы и так, но… я улыбнулся. Что ж, у нее будет шанс показать, достойна ли подняться выше или останется лишь красивой куклой.

— Идем. — Я протянул руку, и она вложила мягкие, пахнущие сандалом пальчики в мою ладонь. — Осталось недалеко.

Шум, с которым рабочие шлифовали камень, все нарастал, и я уже едва разбирал, что спрашивает меня дочь.

А почему оно изгибается? А ребра из жадеита потому, что он притягивает души? А я думала, что работы уже закончены? А ты покажешь главную камеру? Это ведь там все?.. Ой, а что это за странная дыра в стене?

Рядом со входом в комнатку стоял обсидиановый щит размером точно с дверной проем. Последнее изменение в планах. Пока он стоит вровень со стеной, ритуал работает, как работает. Но стоит чуть наклонить — не больше, чем на пять градусов, чтобы образовалась лишь малая щель, — и поток срежется о край, как в трубочке флейты. И тогда толика силы, что между жизнью и смертью, — небольшая, крошечная, в рамках погрешности инструментов — попадет внутрь. Мой план внутри плана.

Я заглянул в комнатку первым. Двое рабочих с замотанными тканью лицами полировали маленькую ритуальную плиту с символами. После я сам оботру ее, чтобы Пчелка не порезала босые стопы о забытый этими ничтожествами осколок камня.

— Красиво… — Моя любопытная Пчелка потеснила меня, чтобы тоже заглянуть. Прижалась плечом к моей руке. — Что здесь будет?

— Тайна. — Я склонился к ней и улыбкой дал понять, что этот секрет касается и ее тоже. — Тайна, которую не должен узнать никто. Понимаешь?

Конечно, она играла с чертежами, и уже тогда я предупреждал, что нельзя об этом говорить, но напоминание — не помешает. В конце концов, она — всего лишь человек.

— А они? — спросила Пчелка, ничуть не понизив голос. Будто говорила вовсе не о рабочих, стоявших в трех шагах от нас, а о горстке золы, которую утром не вычистила прислуга. — Они знают.

— Это лишь руки, которые делают то, что им неведомо.

— И языки, способные рассказать, что эти руки делают, — в тон мне ответила она. — Рассказать тем, кому ведомо.

Рабочие старались не оглядываться на нас, я читал в их позах страшное усилие — делать вид, что занимаются своим делом, не слыша разговора. Но они слышали. И теперь, даже если не мыслили рассказывать, зерно, посаженное моей дочерью в их головы, прорастет так или иначе. На миг вспыхнуло раздражение такой нелепой тратой ценных обученных работников, но потом я понял — и на смену злости пришло одобрение. Пчелке было просто все равно, так же как и нам. Не это ли я хотел проверить? Глупо злиться на то, что собственный план работает успешнее, чем предполагалось, и я невольно улыбнулся, подхватывая дочь под руку.

— Завтра я приведу тебя сюда перед тем, как солнце поднимется над пирамидой и раскроются зеркала. Перед тем, как пустят воду. Ты встанешь на камень, оставив плиту приоткрытой, и символы защитят твое тело, трансформируют. Видишь последовательность? Я писал ее сам, встроив твое и только твое имя. И когда настанет новая эра, толика силы, столь малая, что никто и не заметит, достанется тебе, моя драгоценная. Ты изменишься.

— Изменюсь?.. Папочка, а этой толики точно хватит, чтобы стать такой, как…

Один из рабочих, в черной набедренной повязке, дернулся, оглянулся, и я понял, что Пчелка была права. Неужели я мог не замечать людей настолько, что начал доверять им, как какому-то молотку или телескопу? Инструменты не должны говорить, и я сложил пальцы в знак бабочки. Бабочка легковесна, как ложь, и так же красива. Ради нее порой стоит умереть. От нее порой не оторваться, чтобы жить. Я не знал, что видели, слышали и чувствовали покрытые каменной пылью мужчины, но умирали они с улыбкой. Выглядело не так зрелищно, как плети Иш-Чель или огонь Тилека, но такой уж дар мне достался и, правду сказать, вполне устраивал.

На предплечьях и спине зудели, никак не желая утихать, татуировки, словно хотели продолжения. Слишком редко я пользуюсь даром. Слишком часто приходится считать, чертить, думать, лишь иногда вспоминая о том, какое это удовольствие.

Один из безликих закрыл телом край плиты. Я столкнул его ногой и только потом вновь взглянул на Пчелку. Поняла ли, что случилось? Наверняка поняла, я читал это в ее взгляде, устремленном на мертвые тела, в выражении лица. Тень страха, но и твердость, и почти жадное любопытство. Даже немного восторга — когда Пчелка подняла глаза на меня.

— Ты просто велел им и?..

— Не просто, драгоценная моя, но теперь наша тайна в безопасности.

Она обошла комнатку по кругу, явно стараясь не коснуться тел, присела возле плиты и огладила ее полированную поверхность кончиками пальцев. Очертила символы медленно-тягучим движением, искоса поглядывая на меня, будто ласка предназначалась вовсе не камню.

Я молча следовал взглядом за ее пальцами, и в тишине еще оглушительные звучала агония из недр пирамиды. Распаленные сладким убийством татуировки множили ощущения, пропуская токи жизни сквозь меня — до дрожи. И в этой паутине вдруг зазвенела требовательно еще одна нить. Тугая, сильная, которую не оборвать. Кто-то двигался к нам коридорами. Ближе и ближе.

Пчелка приоткрыла рот, заметив тревогу на моем лице, но я приложил палец к губам, и она смолчала. Я прислушался — тихо, но я точно знал, что кто-то идет. А столь бесшумно могла двигаться лишь одна Иш-Чель, и ей точно не стоило знать ни об этой комнате, ни тем более о том, что я привел сюда Пчелку.

— Будь тише звезд, моя драгоценная.

Я выскользнул в коридор и скрыл дверной проем за обсидиановым щитом, надеясь, что Пчелка поняла и не испугается. Медленным раздумчивым шагом двинулся я вперед, навстречу Иш-Чель, но эта встреча состоялась быстрее, чем я хотел. Не удалось уйти достаточно далеко от спрятанной Пчелки. Иш-Чель смотрела сурово и недовольно:

— Я стоптала сандалии, пока искала тебя. Почему ты здесь?

— Мне следует быть польщенным, что ты не пожалела ради меня сандалий? — Я пожал плечом, давая понять, что не ощущаю за собой вины.

Хотя наверняка дело срочное, раз она не стала дожидаться, а сама обошла пирамиды в поисках меня. Прислуге запрещено входить сюда.

— Совет собрался, и тебя там тоже ждут. — Иш-Чель прошествовала мимо меня, изучая стены, и я не мог ее остановить. — Этот посол на диво пронырлив, и наши почтенные трусят. Как всегда. Нужно снова гладить по шерстке и в сотый раз объяснять, почему все, что мы сделали, не открыть, если не спуститься вниз и не пощупать руками.

— Тогда передай, что я немедленно буду.

Я видел, как она щурит глаза, изучая каменную крошку на полу. Ее внимательный взгляд скользил по щелям в стене, отмечая все, чего никак не должно здесь быть. Наш проект она знала так же хорошо, как и я, — до линии.

— «Передай»? Говори так со своей девчонкой. Что здесь происходит?

— А что ты видишь? — Я не хотел выдать себя объяснением, хотя она была умна, и не стоило даже надеяться, что не поняла хотя бы части замысла..

— Я вижу, что ты обманываешь нас, Кими, и не вижу причин покрывать тебя перед советом. Зачем тебе отток силы?

Я не ошибся в ней, конечно же. Иш-Чель не догадалась лишь о том, о чем никак не могла. Конструкцию же распознала безошибочно.

— Хочу немного силы для себя.

Она, кажется, не ждала, что я признаюсь. Особенно — в таком, и я видел, как по ее лицу змеей ползет тень недоверия, ожидание подвоха. Может, ей даже хотелось бы услышать подходящую ложь и удовольствоваться ей.

— Я придумал ритуал, не они — я. Мы с тобой создали все это. — Я окинул взглядом безупречный обсидиановый коридор. — Почему я должен отдавать все, не получив ничего для себя?

— Потому что ты получаешь, — ощерилась Иш-Чель. — Получаешь, как и все мы. Победу, величие. Разве этого мало? Я все расскажу совету, мы не позво…

— И откажешься от всего? — Я улыбнулся, и улыбка стала еще шире, когда я увидел в ее глазах осознание истины. — Без меня ритуала не будет. Или ты примешь как данность, или никто ничего не получит.

Я звучал убедительно и знал это, не позволяя тоненьким побегам страха пробиться наружу. Действительно ли Иш-Чель не сможет справиться без меня? Не найдет ли совет на меня управу, если она расскажет им все? Тогда я добавил толику меда:

— Мы создали, Иш-Чель, мы вместе. Я хочу силы для себя, но ее можно взять и для двоих…

И я тронул ее подбородок, как делал когда-то очень и очень давно. Прикосновением, голосом, даром я потянулся к ее памяти. Иш-Чель отвернула лицо — недовольно или с забытым трепетом, я не успел разобрать.

— Они уже собрались, Кими. Убери эту пыль и не заставляй их ждать. — Голос Иш-Чель звучал так обыденно, будто разоблачение ему лишь привиделось. Она это умела. — Не думай, что тебе все сошло с рук. Мы еще поговорим с тобой. Позже.

Конечно, не привиделось. И даже ничего не решено… Но отложено. И сейчас — это лучшее, что могло произойти. Иш-Чель устремилась прочь, и я слышал, как шлепали по плитам подошвы ее сандалий.

— Пчелка?

Я откатил щит, и она кинулась ко мне, вжимаясь лицом в плечо. Тоненькая и трепещущая. Неужели боялась, что я замурую ее тут заживо? Я обнял Пчелку, вдыхая тепло и сандал, любовь и бесконечное желание не отпускать ее от себя. Никогда.

— Почему ты не убил ее? — спросила Пчелка, подняв лицо и щекотнув мочку моего уха дыханием.

— Кого?

— Иш-Чель…

— Зачем мне убивать Иш-Чель? — Я тронул переплетенные пряди волос Пчелки. Такие мягкие.

— Потому что она тоже знает секрет.

— О, не весь. Ты ведь слышала нас, моя драгоценная? Иш-Чель не знает главного — о тебе.

— Но она все равно может рассказать, может помешать, может догадаться…

Я не позволил ей договорить, накрыл ладонью ее затылок, прижал голову Пчелки к себе.

— Тише, моя драгоценная. Тише. Это не твои заботы. Завтра все будет, как мы и хотели.

Уже завтра.

Это утро должно было подвести итог работы длиной в несколько лет. Этим утром мне следовало отвести Пчелку вниз, аккуратно прикрыть щит, а затем гордо встать на вершине пирамиды под легким тканым пологом рядом с чтимым глашатаем, наблюдая за тем, как растут уровни. Два плана в одном, миг абсолютного счастья, полного удовлетворения.

Проклиная член и влагалище Кайо, бога, который был и мужчиной, и женщиной, я вытер со лба пот грязной повязкой и из-под ладони взглянул на солнце. До ритуала оставалось не больше двух часов, а Иш-Чель, да пожрут ее подземные демоны, не пришла! И вместо нее корячиться на верхних ярусах, карабкаться по высоким ступеням, проверяя в последний раз углы, шлифовку, приказывая рабам убрать принесенные господином Ночным ветром листья, пришлось мне! В первые полчаса я думал, что она просто занята записями — накануне совет затянулся в ночь. В следующий час — что это просто месть за вчера вдобавок к обещанию энергии, которую я и не собирался отдавать, потому что ее не было.

Спокойствия не добавлял и посланник, ходивший хвостом с самого утра и исчезнувший только полчаса назад. Его довольная, словно у лесного кота, улыбка беспокоила меня тоже. Не с чего ему было так радоваться. Неужели нашел лазейку вниз? Без кодов никто не открыл бы двери, но вдруг? Будь проклята Иш-Чель с ее мелочностью! Так я бы, не торопясь, обошел прохладные коридоры подземного уровня и точно знал бы, что они пусты и запечатаны!

Я зло хлопнул ладонью по камню. Влажный отпечаток тут же испарился, и я с угрюмой улыбкой поставил последний значок на таблицу. Сколько трудов стоило убедить совет выбрать камень именно такого оттенка! Любой черный впитает свет, говорили они. Даже с прожилками сгодится, говорили они. Но мы с Иш-Чель знали лучше. Требовался не просто свет, а определенная его часть, та, что пройдет глубже, попадет на тончайшие листы из серебряного сплава и пойдет по спирали вниз, заполняя драгоценные хранилища. Определенная часть света. Определенная часть смерти.

И Иш-Чель не могла вот так бросить свое детище — сейчас я понял это отчетливо. Что-то было не так. Верно, нас очень тяжело убить, еще тяжелее сделать это незаметно, но этот посланник… как лучше всего остановить проект, не показывая, что ты о нем знаешь? Убери тех, кто его ведет.

Поспешно спускаясь вниз с тяжелыми табличками в руках, я снова ругал свою бывшую любовницу, любовь и друга. Ну что ей стоило встроить хоть одну дверь где-то кроме первого уровня?

Прохлада внутренних покоев жгла кожу, впитавшую жар солнца и камня. От тишины звенело в ушах — за последнее время я слишком часто ее слушал. Но в пирамиде тишина звучала покоем и правильностью, здесь же — тревогой. Члены совета уже наверняка ждали начала ритуала и вряд ли тревожились об отсутствии Иш-Чель. Она должна была быть со мной, но ее не было.

Проверить личные покои — самое простое и самое безнадежное, но что мне оставалось? Никто не открыл, когда я позвал, и я вошел внутрь, в просторные голубые с золотом комнаты. Иш-Чель терпеть не могла тесноту.

Дар подсказывал слабое присутствие — в спальне? Все в той же тишине я шагнул сквозь радужный полог из тончайших перьев. На нефритовой столешнице лежали свитки с чертежами — не ровными горками, а так, будто кто-то хотел оставить их в видимости порядка, но ничего не знал о вкусах Иш-Чель. Я бросил взгляд на широкое ложе под тонким балдахином. Иш-Чель лежала там. В неестественной тяжелой позе, бледная и неподвижная. Если бы не дар, я решил бы, что бессмертная мертва.

— Иш-Чель? — Я приподнимал ее вялые руки, хлестал по щекам, но лишь цепочки, продетые сквозь ноздри, отвечали мне тонким звоном.

И все же она дышала — едва-едва. Будто спала так глубоко, что забыла, как жить. Иш-Чель не могла этого сделать с собой сама. Нет, только не она и не сейчас. Даже после нашего вчерашнего разговора. Особенно после нашего разговора.

И мне не хотелось думать о том, кто мог.

Линии на моем теле разгорелись, ожидая, когда я вновь пущу в ход силу, чтобы попытаться пробудить Иш-Чель, но привычное безмолвие вдруг нарушилось. Возня, шепот, срывавшийся на громкие ноты. Я смирил дыхание, чтобы не выдать себя, прислушался. Может, сейчас мне откроется…

Крик. Испуганный, отчаянный — и его я не мог не узнать.

Моя Пчелка.

Я оказался в общих покоях быстрей, чем взвиваются и падают плети Иш-Чель.

— Замолчи! — шипение посланника.

Пчелка дернулась в его хватке. Он рванул на себя, так что ее негодующее лицо почти коснулось его — разъяренного.

— А вчера ты была разговорчивей, когда подлизывалась… Ты, маленькая сука, не знающая своего места!

Меня оглушила кровь, прянувшая к барабанным перепонкам. В ней хлестала, рвалась, гремела чистая ярость. Я больше не слышал ни Пчелкиного дерзкого ответа, ни новых слов посланника.

Он посмел ее коснуться!

Кожа вспыхнула укусами тысяч огненных муравьев, одевая меня в панцирь лжи, вкладывая в руки меч обмана. Чего стоит придуманная рана? Всего, если в нее верят, а этот ублюдок!.. Я взглянул ему в глаза. Выбросил вперед руку, в которой и был меч, и не было. Рука удлинялась, растягивая желтую мозаику стен в размытые полосы.

Коридора нет, есть пространство, и есть меч, и… Дар взвыл. Я резко повернулся, не понимая. Посланник только что был там, передо мной. А теперь оказался за спиной. Удар его голой руки отбил мой меч, и тот рассыпался искрами. На коже посланника тоже горели знаки — черные, жуткие, обращающиеся к сторонам света, к здесь и сейчас. Как?.. На пол вместе с искрами осыпались смуглые хлопья. Краска, на коже, поверх?..

Думать стало некогда. Если бы не дар, все закончилось бы одним ударом. А так — я чувствовал, знал, понимал все, — но просто не успевал. Удар словно раскаленным железом ожег челюсть, хрустнули ребра, подогнулось подбитое колено. Казалось, посланнику не нужно было ни видеть, ни слышать, ни чувствовать.

«Меня здесь нет!» — выплеснул ему в глаза мой дар — и получил в ответ удар ноги, от которого я, задохнувшись, отлетел к стене.

Ударить в ответ, хоть раз — неужели прошу так много? На глазах у Пчелки?! Дворец поплыл маревом, рассыпался на мозаику, заплясал вокруг, и посланник впервые споткнулся, протянул руку, хватаясь за стену. Давно я не тратил столько сил, слишком давно не включал дар на полную мощность, как… да. Как на войне. Страшно было затеряться, перейти грань, за которой сам не отличаешь видений от реальности. Упоительно подойти к грани — и я сделал шаг, ударил, с удовольствием глядя, как по груди посланника из глубокой раны течет алая кровь.

А затем мир разлетелся на осколки.

Перед глазами — лишь высокий потолок и лицо посла, нависающего надо мной. Проклятая сила миротворцев. Я не попытался встать — тело подсказывало, что не выйдет. Выглядеть жалко, точно барахтающийся в воде жук, я не собирался. Не перед ним, не перед Пчелкой. Пусть. Его победа обесценится еще до полудня.

Пчелка упала мне на грудь:

— Папочка! Он…

— Вы слабее. — Посол дернул носом, точно разговаривал с вонючими людьми, — Смирись, Кими.

Только когда он отдалился шагов на десять, я ощутил, как силы вернулись в тело. Пчелка нырнула мне под руку, желая поддержать, но я встал сам. Без усилий и ее помощи, конечно.

— Что ты здесь делала? Людям запрещено, ты же знаешь.

— Я искала тебя… — растерянно и испуганно проговорила она.

— Ладно, некогда выяснять. Время… Его совсем нет, моя драгоценная. Прямо сейчас нужно отвести тебя к плите и сейчас же нужно быть на наблюдательной площадке, проклятье!

Как бы мне пригодился дар ублюдка посла — в одно мгновение оказываться в другом месте.

— Не тревожься, — Пчелка погладила мое плечо, — я доберусь. Я запомнила путь.

— Я должен проверить, объяснить еще раз…

— Иди к ним! Ты ведь делаешь это для меня, папочка. Я не ошибусь, я все запомнила, клянусь тебе!

И мне пришлось ее отпустить. Под жалобный скулеж тысячи сомнений, но отпустить. Если она заступит на символы, если повернет лицо не к той стороне света, если…

Значит, не достойна. Вот и все.

Но она не ошибется.

Труднее всего было не обращать внимания на тени в небе, высоко, над тонкими, как перья, облаками. Их было не видно, но все знали: миротворцы там, наблюдают, ждут. И все, вероятно, из-за того, что случилось утром. Я взглянул на застывшие ряды бессмертных во главе с глашатаем, на берегущего бок посланника и еле сдержал усмешку, несмотря на то что все мышцы в теле болели до сих пор.

Потом глазеть по сторонам стало некогда. Солнце поднималось к зениту, и я махнул рукой, давая рабам знак разворачивать зеркала. Показуха. Почти все батареи были уже заполнены, оставалось буквально чуть-чуть, но сверху все должно казаться нормальным. Сверху — и отсюда, с небольшой площадки напротив главной пирамиды.

И когда с полированных пластин убрали ткань, комплекс вспыхнул так, что пришлось долго моргать, смахивая слезы. Как не вовремя! И такая мелочь…

На бронзовой плите постепенно разгорались и теплели камни: кварц, изумруды, топазы. Трубки, проложенные от пирамиды, коллекторов, сходились именно здесь, передо мной. По углам, словно просто оттеняя, мрачно мерцали под солнцем кусочки оникса — их время еще не пришло. Но и прочего хватало с лихвой, а я понимал небесную часть ритуала вовсе не так хорошо, как Иш-Чель. Предполагалось, что именно она будет следить за тем, ровно ли растут уровни, не нужно ли перенаправить зеркала на другие участки. Нас тут должно было стоять двое!

И не отпускали мысли о Пчелке. Добралась ли она? Смогла ли прикрыть дверь именно так, как я показывал? Наконец, верны ли расчеты? Я не учел тех двух рабочих, но их смерть не должна была повлиять. Несущественно. Да и блуждать было негде. Как ни иди, а рано или поздно обойдешь все. Времени хватало, а Пчелка всегда быстро бегала, так что я волновался зря. И все-таки что-то грызло, что-то на самой границе сознания, о чем просто некогда было подумать. Но мысль ухватить никак не удавалось.

Сосредоточившись на кристаллах, я не услышал шагов. Впрочем, я не уловил бы невесомую поступь Иш-Чель, даже если бы прислушивался специально. Подойдя, она тяжело оперлась на край плиты.

— Яд из манцинеллы, мескаля и еще какой-то дряни. Если бы не устала так, ни за что не пропустила бы даже в крепком вине.

Я кивнул, не скрывая облегчения:

— Интересно, на что этот ублюдок надеялся? Понятно же, что даже такое не выключит одного из нас надолго.

Губы Иш-Чель изогнулись в хищной улыбке, и она наклонилась ближе, вглядываясь в ряд равномерно мерцающих изумрудов.

— Дури других, любовь моя. Знаешь, это не очень изящно — травить меня после того, как я узнала твой секрет. Да еще и беспорядок в бумагах устроил.

«Бумаги! Вот что!..»

— Я не…

«…травил и не трогал бумаг», — хотел было ответить, но кто тогда? Послу с его силой и безнаказанностью глупо было бы использовать яд, а чертежи он бы просто забрал — вместе с нами. А раз так… В эти дни людей наверх почти не допускали. Свои всё знали и так. Оставался только один ответ. Но зачем Пчелке изучать чертежи Иш-Чель? Мою часть я даже не скрывал, но дочь ведь просто разглядывала красивые многослойные линии? Трехмерные карты, проложенные ребрами и металлическими трубками за стенами, действительно были красивы… Я так думал.

«А ты покажешь главную камеру?»

«А этой толики точно хватит?»

Невинные вопросы. Неужели она хотела большего? Поперек меня, моей воли откусить кусок, который не способна не то что прожевать — осмыслить, обозреть… Дура!

— О, неужели тебе стыдно? Или… Постой прикрываешь кого-то? Ее? — Иш-Чель сощурила глаза.

Мне было не до ее ярости. В худшем случае, если Пчелке действительно хватит ума пробраться в камеру, она просто сгорит. Но это-то как раз понятно даже идиоту. А мне? Камень солнца тесали так, чтобы он сливал потоки воедино. А если на огромную резную плиту встанет босыми ногами наглая девчонка?

Чуть не застонав, я выхватил у раба чистый лист бумаги и потянулся за стилом — но пальцы сомкнулись в воздухе.

Посланник. Только его не хватало. И совет начал шевелиться, словно почуяв, что что-то идет не так.

Огромный мужчина протянул мне стило.

— Доигрались?

Краем глаза я заметил, как пальцы Иш-Чель засветились темным, и облизал губы. Рано. Слишком рано. А Пчелка была обречена. Я не мог остановить ритуал, и оставалось только ждать — и тянуть время. Совсем немножко.

Легко было понять, когда именно внизу открылись шлюзы, затапливая камеры с обреченными людьми. Ониксы сверкнули, и посланник отступил на шаг, скривившись, словно у него болела голова, — хотя каменные стены направляли, толкали страх, отчаяние, боль и смерть — по восьмерке, не выпуская наружу. Он не мог ничего почувствовать здесь. Я тоже — и все же слышал стоны, бульканье, словно дар решил подшутить. А потом площадь под ногами вздрогнула, будто сдвинулись горы, и я понял — всё.

Посланник резким движением вскинул руку, призывая свою птицу. Она не прилетела, как и не отозвались его сородичи с небес. Я позволил себе улыбку. Легкую, но губы сами собой растянулись шире, торжествующим оскалом. Теперь стало можно.

— Кими!

Резкий оклик Иш-Чель оборвал радость. Ее палец указывал на контрольную плиту, где один за другим гасли огни. Невозможно. Сейчас все должно было просто светиться, потому что солнечный камень — ключ, который превращал весь комплекс — весь город! — в оружие и не только. Все расчеты показывали один и тот же результат…

И не учитывали того, что могла сотворить глупая девчонка, которая хотела слишком многого.

Посланник схватил меня за накидку и ударил о стену, как тряпичную куклу.

— Что. Вы. Сделали?! Эти крики в голове!..

— Мы не уверены. — Иш-Чель говорила неожиданно мягко, и я поймал себя на том, что киваю.

— Но узнаем. Этот твой дар может переносить других? Я покажу куда.

За спиной протестующе вскрикнул глашатай, но я уже схватил Иш-Чель за руку, посланника — за плечо, перебарывая дрожь отвращения, и представил…

Базальтовый круг, вытесанный в горах и до последней точки покрытый резьбой, был огромен, пяти шагов в диаметре и высотой до бедра. Он лежал в центре семиугольной пирамиды со сходящимся в точку потолком, под зеленоватыми пластинами горного кварца. Солнце все еще светило там, далеко наверху, но защелки уже закрылись, отсекая лишние лучи, и в ритуальной комнате царил полумрак. Смотреть это не мешало, совсем. Я мог разглядеть все до малейшей детали.

В самом центре плиты разинул жадный клыкастый рот солнечный бог, вернее, его мрачный двойник — солнце трансформирующее.

Лицо окружали символы четырех сгинувших эпох, а над пастью, над тянущимся вверх змеиным языком, раздвинув ноги, стояла Пчелка, обнаженная, как и требовал ритуал, повернувшись лицом туда, где сходились тоннели. К единственной двери. К нам. Лицо ее выражало полную безмятежность, а глаза смотрели — сквозь. Дар дернулся, пытаясь нащупать — не Пчелку, себя. Словно убедиться, что я — еще существую в мире, где есть лишь она. Возможно, так чувствовали себя люди.

Все, что мы послали с неба и из-под земли, оставило лишь темную тень на коже и сияние в глазах. Невозможно. Камень был пуст, камера заблокирована, значит, все оказалось в ней. Больше просто негде. И тогда… В памяти всплывали числа, расчеты — разум пытался найти утешение в невозможности того, что видели глаза.

Посланник оправился первым — ему не надо было сравнивать мою Пчелку с… этим. А назначение ритуальной комнаты он не мог не понять, едва ее увидев. Посол шагнул вперед, снимая с пояса короткий кривой меч.

— Именно потому мы и следим за вами! Неужели просто мира — мало? Мало не умирать?! Вас, — он махнул рукой, не оглядываясь, — я заберу наверх. Вечность в камерах. Я не слышал, чтобы кто-то выдерживал там дольше года. А эту двуличную самку я просто раздавлю, как…

Я хотел его остановить — и не мог. Только смотрел в глаза Пчелки, которые чуть двинулись, на уголки ее губ, поднявшиеся в улыбке. На миг пришла безумная надежда — теперь она совсем такая же, как я! Будет со мной, вечность.

Посланник легко вспрыгнул на край плиты, потянулся к Пчелке. Я так и не узнал, что он собирался сделать: погладить или нанести удар. В зеленоватом полумраке что-то сверкнуло — так быстро, что я едва заметил, — и кисть посланника упала на плиту. Следом — рука до локтя, плечо.

Пчелка проводила падающее тело взглядом мутно-зеленых, как болотная ряска, глаз, а затем посмотрела на меня.

— Знаешь, папочка, я так боялась, что ты поступишь со мной, как с мамой. Потом, когда появятся морщины. Ведь стареют и опускаются под землю все, верно? Все, кроме вас.

Ее голос — почти прежний, но она сама… Кто передо мной? Ровные срезы на теле посланника чернели, гнили, плоть растекалась по впадинам камня. Невозможно. Бессмертные не умирают так, словно их выпили досуха.

— Убьем ее! — Шепот Иш-Чель едва коснулся слуха. — Прикрой. Как бывало.

Пчелка нахмурилась, приложила пальчик к губам. Наклонила голову, глядя на меня, на Иш-Чель.

— Я всего лишь хотела не бояться. Хотела силы. Хотела быть, как вы. Но теперь… теперь мне хочется чего-то другого. Странного.

Мои руки горели даром, который рвался на волю. Убедить, солгать так, чтобы никто, даже я сам не почувствовал лжи. Жить! Но я не чувствовал Пчелку. Вообще. Передо мной стояла пустота, которая была — мир, и крылья бабочек осыпались пеплом. А Иш-Чель не стала ждать. Иш-Чель так и не поняла.

Черная, гудящая от силы плеть рассекла воздух, лизнула кожу на шее девушки, обвилась, готовая душить и рвать, — и застыла.

«Ну! Давай же!»

Пчелка, не замечая плеть, спрыгнула с камня. Посмотрела в лицо Иш-Чель снизу вверх.

— Ты мне никогда не нравилась. Всегда была против нас. Хотела, чтобы я умерла. Но сейчас в тебе есть что-то… приятное?

Я сделал шаг назад, проклиная свой бесполезный дар. В сознание били чувства бессмертной: изумление, недоверие, гнев на предательство тела, отказывающегося подчиниться. Просьба. Мольба. Как у людей. Еще шаг.

Пчелка провела язычком по предплечью Иш-Чель, и меня передернуло. Дар хлопнул, сводя пространство в кокон из крыльев. Меня нет. Иллюзия. На самом деле я — был и чувствовал вместе с Иш-Чель первый укус, жгучий, почти приятный. Чувствовал утекающую жизнь, по крупице и капле. Шаг.

И когда Пчелка с легкой улыбкой привычным жестом аккуратно вытерла губы, я повернулся и побежал, оставляя за спиной смех и новый, созданными нами мир. Знакомый до камня коридор изгибался плавной дугой. Выход у коллектора, и где-то там посланник оставил небесную машину. Смогу ли я обмануть ее, прикинувшись хозяином? Нет. Другой вопрос был важнее.

«Смогу ли улететь достаточно далеко?»

Пол под ногами подрагивал, и я знал, что это значит, видел пылающие крепости, падающие на землю, чувствовал слишком много ужаса, слишком много смерти. А еще — обреченность. Все менялось слишком сильно — и менялось не так, как я хотел. Никакой свободы, никакого развития не будет. Не будет вообще ничего.

Миг — передо мной лежали пирамиды и трупы небесных птиц. Миг — и я снова стою перед базальтовым кругом. Как?

За спиной вдруг раздался смешок. Меня обняли маленькие руки, заползли под накидку, тронули золотое ожерелье.

— Не убегай, папочка, нет. Ты останешься со мной, в моем новом мире. Навсегда.

И я понял, что пятая эпоха воистину закончилась.

Баланс (Сергей Петров)

Медленно, большими хлопьями падающий снег тихо и безмятежно ложился на пожелтевшие от осени и давно опавшие листья деревьев, на темно-зеленую хвою редких елок и на круглые камни по берегу небольшой горной реки. Журчание воды в реке скрадывало тот тихий, практически неуловимый шелест, с которым падали огромные снежинки. Стоя по колено в ледяной речной воде, Фу Чжоу не замечал ничего вокруг. Он был поглощен созерцанием новой скульптуры. Причудливое нагромождение речных камней, неведомой силой собранное в удивительную по красоте композицию. Стоя друг на друге, камни балансировали на грани устойчивости. Кто и зачем их собрал в эту удивительную скульптуру, Фу Чжоу не знал. Он просто смотрел на них, ощущая свою причастность к чему-то гораздо более глубокому и возвышенному, нежели простой деревенский труд, от которого он сегодня утром в очередной раз сбежал.

Ему было всего шестнадцать, и жажда приключений, поиск чего-то нового и разгадки старых тайн манили его гораздо больше, нежели процесс укладывания на ледник запасов на зиму или плетение корзин из ивовых веток. Еще весной, долгие полгода назад, он впервые ушел вверх по реке, которая питает его деревню.

На этой реке стоит водяное колесо, на котором мельник мелет муку, там же стоят ловушки для рыбы, которой всегда была богата река, которой хватало не только на пропитание, но и на продажу, несколько небольших каналов, прорытых от реки, орошали рисовые поля деревни. По словам стариков, деревня стоит здесь очень давно, и жители ее, помня уклад, заведенный предками, и свято чтя традиции, никогда не ходили далеко вверх по реке. Они добирались до водопада, до первых порогов реки и всегда возвращались обратно. Да и нечего там было делать, выше-то: река становилась мелкой, камней и перекатов там было гораздо больше, чем рыбы, поэтому постепенно у местных рыбаков полностью отпал интерес к тем местам. Однажды, несколько поколений назад, кто-то из молодых отважился прогуляться вверх по реке. Но среди местного населения поднялась такая буря, что несчастному пришлось уйти из деревни, лишь бы не навлекать на себя еще больший гнев односельчан.

Так рассказывали Фу Чжоу старики, которые учили его и его сверстников. Они учили их правильно выращивать рис, следить за состоянием полей и оросительных канав, учили ловить рыбу и присматривать за свиньями… Кого-то из них, таких же любознательных, как Фу Чжоу, старый Лин Вэньцзэ выучил нескольким иероглифам. Он-то и рассказал им историю о том, как однажды чуть не погибла их деревня из-за озорства одного из юношей, который очень уж хотел узнать, что там, выше по течению.

— Деревня начала умирать, — дребезжащим голосом рассказывал Лин Вэньцзэ, — сперва люди болеть, потом свиньи подохли, потом неурожай. И только потом кто-то заметил, что каждое утро один из мальчишек поднимался ни свет ни заря и тайком уходил куда-то в лес, он огибал первые пороги и шел дальше, в закрытые земли. Ох, что тут началось. Его чуть не убили в ту ночь. Люди ходили по деревне, искали его. Родственники спрятали мальчика у себя в подполе. А на следующее утро он исчез. Ушел из деревни или сгинул, уже не так и важно. Важно только, что с тех пор в деревне все снова наладилось. Люди перестали болеть, а поля стабильно приносят нам урожай и доход.

Обо всем этом думал Фу Чжоу, когда теперь уже казавшейся невероятно далекой весной он впервые ослушался старших и, сказав, что пойдет проверять канавы на рисовых полях, ушел в лес. Сделав большой крюк по лесу, через час он вышел к первому речному порогу, дальше которого ходить запрещалось. Недолго думая, он повернулся спиной к деревне и бодрым шагом любознательного подростка отправился по реке вверх.

В первый день он не нашел ничего. Как и во второй. И в третий. Но с каждым разом, все лучше изучая местность, он уходил все дальше. И вот на четвертый день, обогнув очередной поворот реки, он понял, что нашел то, что так давно искал.

У берега, там, где река была мельче, а течение не такое сильное, в воде стояли камни. Поставленные один на другой, они словно замерли в странный миг равновесия. Будто невидимый творец только что собрал эту причудливую скульптуру и отпустил руки, чтобы оставшееся перед падением мгновение полюбоваться ими. Вот только камни не падали. Они словно забыли о существовании законов природы и просто замерли в воздухе, держась друг за друга.

Фу Чжоу рассматривал скульптуру со всех сторон, пытаясь понять, что, помимо ее странного вида, кажется ему необычным. В ней было что-то такое, что уже заметили его глаза, но что никак не мог осознать он сам. Больше того, фигура казалась ему смутно знакомой, как будто он видел ее где-то раньше, но немного в другом образе. Только в третий раз обходя фигуру кругом, Фу Чжоу понял, что же показалось ему странным. Все камни были мокрыми, как будто их только что вынули из реки, хотя Фу Чжоу находился здесь уже почти полчаса.

Рискнув подойти вплотную, он посмотрел на камни. Это были просто мокрые камни и ничего более. От них ничем не пахло, в местах соприкосновения не было видно капелек прозрачного клея, которыми их бы соединили между собой. Просто камни и вода. Набравшись решимости, Фу Чжоу протянул руку к одному из массивных камней, который, как ему казалось, устойчивее остальных. Он хотел потрогать его, убедиться в том, что тот действительно мокрый. Но едва подушечки его пальцев коснулись тонкого слоя воды, равновесие оказалось нарушено. С треском и бульканьем вся конструкция обрушилась в воду к ногам Фу Чжоу — он едва успел отскочить, чтобы камни не упали ему на ноги. До ужаса испугавшись громкого звука и того, что, быть может, нарушил некое священное равновесие, Фу Чжоу убежал оттуда и всю следующую неделю просидел в деревне, выполняя свои обязанности.

Ничего особенного так и не произошло: мир не раскололся на части, не началась война, никто не умер и не заболел. И тогда Фу Чжоу снова отправился в запретные земли. Он прошел до того самого места, где встретил первую конструкцию из камней. Она лежала такой же грудой речных валунов, которую он здесь оставил. Он пошел дальше. И через неделю своих поисков нашел еще одну такую фигуру. Она стояла в небольшом ручье, притоке основной реки. И она была не такой, как прежняя. Но все так же речные камни, будто забыв о том, что мгновение равновесия — всего лишь мгновение, держались один на другом, соприкасаясь лишь самыми кончиками, изогнувшись и свесившись в разные стороны. И так же, как в прошлый раз, они были мокрыми, как будто их только что достали из воды.

На этот раз Фу Чжоу не стал пытаться трогать эту конструкцию. Он обходил ее кругом, пытаясь запомнить, какие камни как стоят. И по-прежнему он пытался уловить, на что же эти фигуры похожи. Он словно видел их где-то раньше, но вот где… Наконец, взяв себя в руки и решив попробовать новый способ, Фу Чжоу зачерпнул горсть воды из ручья и полил каменную скульптуру.

Едва первые капли воды коснулись камней, они превратились из потерянных во времени носителей странного смысла в простую гальку и, не простояв и двух ударов сердца, пошатнулись и с таким же глухим треском, который бывает, лишь когда камень бьется о камень, упали к ногам Фу Чжоу.

Почувствовав, как что-то в мире непоправимо изменилось, почувствовав внезапную тоску и грусть, юноша удалился к себе в деревню. К концу следующего дня он, будучи в дурном настроении, успел поругаться с Кей Ко, которая до этого была к нему более чем благосклонна, и за всеми этими переживаниями не заметил, что не он один был в таком расположении духа. Переругалась половина деревни. И хотя к концу дня почти все они по привычке помирились, странный неприятный осадок все же остался в душах односельчан. Как будто и они осознали, что сегодня произошло что-то непоправимое.

Все лето Фу Чжоу бродил по запретным землям, то тут, то там в ручьях-притоках главной реки находя странные каменные скульптуры. Все те же легкость и изящество, то же странное, почти осязаемое чувство узнавания образа и удивительная тишина и спокойствие, распространяемые этими камнями вокруг себя. Раньше Фу Чжоу этого не замечал, но вблизи этих конструкций он начинал себя чувствовать спокойно и безмятежно. Иногда он, еще не найдя самой скульптуры, точно знал, что она где-то рядом, потому что чувствовал ее присутствие. Отходя же на какое-то расстояние, он снова погружался в чувство тревоги, преследовавшее его где-то с середины лета, когда ему стало казаться, будто его походы в запретные земли перестали быть секретом для кого-то из жителей деревни.

Всего за лето он нашел девять таких конструкций, считая те первые две, которые он разрушил. Периодически он возвращался к ним, пытался заново поставить камни один на другой, но они отказывались ему повиноваться, и это заставляло Фу Чжоу печалиться еще сильнее.

Наконец в один из осенних дней, когда Фу Чжоу бродил по запретным землям, он вдруг понял, что не чувствует больше удивительного спокойствия, подходя к одной из скульптур. В панике добежав до ручья, он увидел бесформенную груду камней там, где раньше стояла одна из его самых любимых конструкций. Секунду он в ужасе смотрел на груду камней, которая совсем недавно была прекрасной скульптурой. Неожиданно, сжимая ледяной хваткой его внутренности, к нему пришла страшная мысль. Боясь поверить в нее, он побежал к следующей скульптуре. Но и на ее месте нашел лишь кучу камней. Он побежал дальше. И еще дальше. И снова все, что он находил, были только камни, лежащие в реке.

Подбегая к последней из известных ему фигур, он заметил приближающийся к камням силуэт.

— Стой! — крикнул он на бегу. — Стой! Не делай этого!

Человек обернулся. Из-под капюшона недобро сверкнули два глаза. Но Фу Чжоу узнал их. Он остановился, не веря своим глазам.

— Кей Ко? Зачем ты это делаешь?

— Фу Чжоу! Глупый, глупый мальчишка!

— Кей Ко, стой! — крикнул он, и рука девушки замерла с поднятым в ней камнем. — Зачем? Что ты делаешь?

— Дурак! Как ты не понимаешь?! — крикнула она, и в ее глазах застыли слезы. — Ты ходишь сюда, ты делаешь эти фигуры и все портишь! Сюда нельзя ходить! Эти земли запретные!

— Но их не я делаю! Я их только нахожу!

— Не ври мне! Я видела, как ты ходишь сюда, за первый порог на реке. Я все видела! И как только ты сюда начал ходить, ты забыл меня! Я стала тебе не нужна!

— Кей Ко, нет! Это не так!

— Ты променял меня на эту глупость! Ты здесь строишь эти фигуры, вместо того чтобы быть дома со мной! Мы же должны были пожениться!

— Кей Ко…

— Нет! — крикнула девушка и бросила камень в очередную скульптуру. — Не хочу ничего слышать! Не подходи ко мне!

Она побежала прочь. Фу Чжоу даже не стал пытаться ее догнать. Она всегда бегала быстро, а теперь она наверняка обгонит ветер, лишь бы оставить его позади.

Не найдя в себе сил даже на то, чтобы заплакать от такой невероятной и глупой жестокости, Фу Чжоу, развернувшись, медленно побрел в деревню.

— Нехорошие дела творятся, — произнес Фу Цян, отец Фу Чжоу за ужином, — мы по весне еще одно поле рисом засеяли, но урожай в этом году совсем маленький. Мы едва наскребаем на налог и на то, чтобы засеять поля весной. Ни о какой торговле и речи быть не может. И рыбы в этом году мало. Старики говорят, вода в реке испортилась. Даже мельник колесо менял в середине лета. Нехорошо это все. Люди злые, ругаются друг с другом по малейшему поводу.

— Мистер Фу! Мистер Фу! — Дверь их дома внезапно отворилась, и в нее вбежала женщина лет пятидесяти.

Бледная, запыхавшаяся от быстрого бега, глаза, горящие страхом — Фу Чжоу не сразу узнал свою соседку Чжи Вэньсуй.

— Что случилось, Вэньсуй? — спросил Фу Цян, непонимающе глядя на соседку? — К чему такая спешка?

— Кей Ко! Дочь старосты!

— Что с ней? — Фу Цян не понимал, что происходит, но встал из-за стола. Его жена и двое младших братьев Фу Чжоу беспокойно переглянулись.

— Она рассказала отцу, что видела, как Фу Чжоу ходил в запретные земли. Сказала, что проследила за ним и видела, как он строит там какие-то странные фигуры из камней. Теперь Кей Вейж обвиняет Чжоу во всех наших напастях! Цян мяо, боюсь, у старосты плохое на уме.

Фу Цян перевел взгляд с соседки на своего старшего сына.

— Сын мой, — на удивление спокойно обратился он к Фу Чжоу, — я знаю, что воспитывал тебя правильно, и знаю, что ты не виноват в наших напастях. Но старосте этого не доказать. Боюсь, тебе придется бежать.

Фу Чжоу понял это еще по дороге в деревню. Знал, что на этом Кей Ко не успокоится, она была не такая. Он обнял мать и братьев, быстро попрощался с отцом и, прихватив с собой небольшой узел с едой, вышел через заднюю дверь дома. На соседней улице уже гомонила толпа. Судя по звукам, они приближались. Сжав узел покрепче и мысленно воззвав ко всем богам, которых мог вспомнить, чтобы с домашними ничего не случилось, Фу Чжоу побежал в лес.

Он не знал, куда идти, поэтому лучшее, что смог придумать, — идти вверх по течению реки, пока не дойдет до ее истока. Или пока у него не кончится еда и он не замерзнет в лесу.

Все это было вчера вечером. Переночевав в лесу, он пошел вверх по течению реки, не сворачивая по ее притокам. Он был уверен, что, дойдя до самого конца, он найдет ответ на свой вопрос.

Сейчас он стоял по колено в ледяной осенней воде и смотрел на очередную найденную скульптуру. На нее падал снег, собирался небольшими сугробами на верхушках камней, но скульптура не падала. Она все так же стояла, тускло поблескивая влажными боками камней в лучах осеннего солнца.

Фу Чжоу пошел дальше, и к полудню следующего дня, когда река забралась довольно высоко в горы и из бурного потока превратилась в простой ручеек, он оказался возле входа в пещеру. Из нее по небольшому руслу вытекал тот самый ручей, который далеко внизу давал жизнь деревне Фу Чжоу.

Внутри пещера оказалась неожиданно просторной и хорошо освещенной. Из отверстий сверху падал свет. Он отражался от ледника в дальнем конце пещеры и десятком лучей освещал внутренне пространство.

В самом центре пещеры, в ледяном ручейке, что стекал с ледника, на коленях стоял старик. Руками он поддерживал перед собой подобие одной из тех каменных конструкций, что Фу Чжоу находил в реке. Его взгляд был прикован к чему-то крайне важному, что, казалось, занимало все его внимание. Он смотрел на один из элементов этой странной конструкции, будто пытался удержать его силой взгляда.

— Фу Чжоу, добрался наконец-то, — произнес он, не отводя взгляд от своей конструкции, — признаться, я ждал тебя несколько раньше, но ты успел вовремя. Проходи.

Фу Чжоу подошел к старику. Тот выглядел очень худым. Редкие, абсолютно седые волосы, покрытые сетью частых мелких морщин руки и лицо.

Тем не менее старик удерживал руками четыре или пять довольно массивных камней в некоем подобии столбика, при этом он неотрывно смотрел на висящий рядом с ним в воздухе небольшой камень. Он просто висел, мелко-мелко подрагивая, будто собираясь упасть.

— Видишь эти камни? — Старик повел подбородком в сторону лежащих рядом с ним больших камней. — Тебе нужно собрать их вместе, поставь один на другой так, чтобы получилось правильно.

— Но я…

— Сможешь это сделать, — ровным и неожиданно сильным голосом перебил его старик. — У тебя обязательно получится. Так нужно.

Взяв один из камней, Фу Чжоу осмотрел его со всех сторон, быстро ощупал пальцами, ища крошечные неровности, и когда ему показалось, что он нащупал одну, он уверенно поставил этот камень в основание, уперев его в чуть высовывающийся из воды другой камень. Придерживая его рукой, он взял следующий камень и аккуратно поставил на первый. Он покачал его из стороны в сторону в поисках баланса, пытаясь представить, где у камня центр тяжести и куда его можно сместить. Затем, когда он на мгновение ощутил точку равновесия, когда конструкция из двух камней на полвздоха почти ожила, он взял третий камень.

Прошло больше двух часов, когда наконец Фу Чжоу смог отпустить последний стоящий на самом верху камень и конструкция не рассыпалась. Он посмотрел на старика — тот сидел, блаженно закрыв глаза. Маленький камень неподвижно висел в воздухе между двух колонн, которые построили Фу Чжоу и старик. Вода ручья начала медленно заползать вверх по камням, которые поставил Фу Чжоу.

— Видишь луч заходящего солнца? — неожиданно спросил старик.

Фу Чжоу огляделся по сторонам и увидел небольшой конус розового света, падавшего через отверстие в потолке пещеры.

— Встань туда.

Разогнув затекшие ноги и с трудом поднявшись, Фу Чжоу подошел к пятну света и встал в него.

— На что похоже? — спросил старик, указывая на колонны, которые они только что построили.

От удивления Фу Чжоу открыл рот.

— Это же иероглиф. «Деревня»!

— Правильно, — устало улыбнулся старик. — Этот ледник, — он указал на глыбу льда, торчащую в стене пещеры, — нашел мой учитель. Где-то там далеко-далеко за слоем льда заключен древний бог. И этот лед держит его в плену. Весной, когда солнце светит ярко и лед начинает таять, силы бога уходят вместе с вешними водами. Этот ручей полон скрытой силы. Мы пишем в нем слова, и они становятся жизнью.

— Деревня, — догадался Фу Чжоу.

Так вот почему эти скульптуры казались ему знакомыми! Они напоминали ему иероглифы, которым когда-то научил его Лин Вэньцзэ.

— Все правильно, — кивнул старик, — я хранитель деревни. Там внизу, возле первого порога, ты уничтожил «Достаток» и «Спокойствие». Поэтому у тебя в деревне начались склоки, а урожая хватит только-только чтобы пережить зиму.

— Но Кей Ко…

— Знаю. Она уничтожила почти все. «Мир», «Процветание», «Любовь»…

— И что теперь с ними будет? Деревня исчезнет…

— Не исчезнет, — старик посмотрел на их скульптуру, — деревня будет стоять. Но какой она будет, решать тебе. Теперь ты знаешь, что нужно делать. Теперь ты хранитель. А мне пора уходить. Я очень устал.

Сказав это, старик медленно опустился на спину в ручей и растворился в нем.

Белый треугольник (Яна Вуйковская)

Кате было шесть. Она сидела на дне моторки, летевшей по залитой солнцем реке. Рулил моторкой дедушка, такой старый, такой сильный, такой умный. И добрый — взял ее с собой в город. Был август, скоро осень, скоро первое сентября, самое первое, с гладиолусами, запахом клеенчатого портфеля и пластмассового пенала, деревянной линейки и духотой коричневого платья. Еще у Кати были счетные палочки, алфавит в окошках, ровные серые карандаши и ручки фиолетового и синего цвета. И железная подставка для учебников.

Ей страшно не терпелось в школу, в первый «Б», но и торопить лето не хотелось — оно и так неслось во все лошадиные силы дедушкиной моторки навстречу, навстречу, навстречу… Вчера дедушка взял ее на рыбалку, тоже первый раз. Сказал, что теперь она должна учиться рано вставать. Утренний туман пах чем-то несбыточным и немного будущим. Дедушка пах бензином. Катя пахла пирожками, рассованными по карманам. Рыба пахла рыбой.

— Где заколку-то потеряла? — вдруг хлопнул ее по макушке дедушка. Он перестал смотреть сощуренными глазами вдоль реки и оглядывался.

Катя тоже огляделась в лодке — ну надо же, и правда потеряла! Мама купила заколки в начале лета — двух ярких красных божьих коровок, и они сопровождали Катю все солнечные и дождливые дни: и в чужом саду с самой сладкой вишней, и в глухом лесу в поисках сокровищ по карте, и в стогах, где она ныряла в сене, как в воде. А теперь божья коровка совсем одна, и Катя совершенно не помнит, когда последний раз видела вторую.

— Эх, растеряша. Дневник в школе только не теряй! Учительница не поверит, что его съела собака, — непонятно, но смешно пошутил дедушка, и Катя рассмеялась вместе с ним. И прижалась к его колену и тоже стала смотреть туда, где низкий купол неба сливался со своим отражением.

По правую руку проплывал маленький островок — три дерева и сотня чаек на нем. Таких на реке было не считано. Но этот был особенный — на нем стояла какая-то странная конструкция. Вроде как треугольная штука или пирамида, но не такая, как египетские, а узкая и высокая. И белая — августовское полуденное солнце отражалось от нее и слепило глаза.

— Деда, а там чего? — дернула Катя его за рукав. Хотела еще попросить подойти поближе, но постеснялась. Дед и так нечасто брал ее куда-то на моторке.

Дед сбавил ход, повернулся и долго-долго смотрел на островок, склонив голову будто в сомнении. Пробормотал что-то и вновь поддал скорости. Моторка задрала нос и с радостным визгом рванула по горячей глади воды. Катя все еще ждала ответа.

И только когда дедушка на обратном пути из города свернул не к берегу, где приковал моторку к столбу, а к остановке, буркнув «На автобусе поедем!», поняла, что спросила что-то не то. Но почему?

***

Кате было шестнадцать. Напротив нее работал веслами Генка, ежелетняя ее любовь. В прошлом году они все лето валялись по стогам, целовались до головокружения, выходили на зов друзей с затуманенными глазами и соломинками в волосах. Расставались плача и ждали друг друга всю зиму.

Этим летом Катя в первый раз выбралась в деревню после выпускных и то всего на две недели — перед вступительными. Мама купила путевки на юг, и Кате было обещано настоящее путешествие, если она поступит. А она поступит… Но летний роман длиной в пять — буквально — лет требовал завершения, и каждый день с ее приезда их с Генкой поцелуи были все более обещающими, пока он не похвастался новой лодкой и «Давай ночью на тот берег сплаваем?».

Он скинул рубашку сразу, как забрались в лодку. Сказал, что будет жарко в ней грести, но явно сразу же пожалел — ночь была прохладная. Но Катя не жалела — она смотрела на загорелую гладкую кожу, чуть светящуюся от все еще догорающего заката, и будущая ночь манила своим жаром, своей сладостью, замирающим ужасом и обещаниями.

— Ну почему все-таки физмат, а? — Генка спрашивал это по пять раз на дню. Катя смеялась и обещала пойти в педагогический, если провалится в университет.

Сейчас она просто пожала плечами. Ей не хотелось затевать этот разговор. — Мужа искать? Так чего искать, вот он я! — Западная заря не давала увидеть, как покраснела Катя — и неважно, что Генка тоже покраснел.

— Вот еще глупости! — фыркнула она. — Не собираюсь я замуж!

Генка нахмурился, а Катя стала смотреть по сторонам, ища повод перевести разговор.

— Смотри! — Они проплывали мимо островка, на котором в темноте были видны белые перья чаек и белый высокий треугольник. — Я тут с дедом проплывала! Спросила у него, что это, а он не ответил.

— Где? — Генка в общем понял ее маневр, но повелся. — А. Не знаю. Палатка, наверное, чья-нибудь.

Какая палатка, хотела сказать Катя, десять лет одна и та же палатка? Но Генка поднапрягся, стал грести быстрее, и она заметила, как резко обозначились мускулы на его животе. Рука сама так и тянулась…

***

Кате было тридцать. Она стояла на верхней палубе огромного белоснежного парома и старалась не оглядываться. Отсюда она увидела бы крышу дедова дома — высокую, острую. А она не хотела ее видеть. Она только что продала, предала — так ощущалось — его. И выхода другого не было — после смерти деда летать Миле сюда из другой страны вообще не к кому. А у Кати начинается потрясающая работа над новым проектом в НАСА, сначала на правах стажера, а там… Не до писем из садового товарищества с просьбой внести платежи за новые дороги.

Катин новый муж — совсем мальчишка, на семь лет ее младше — все еще восхищался русской экзотикой, бегал по деревне и берегу с фотоаппаратом, показывал Миле гусей и котят. Мила со всем снобизмом семилетки свысока смотрела на его умиление заросшим садом и заботливо советовала не лазить на чердак, там доски проваливаются. В последние годы деду было совсем не до того.

Джек подошел к Кате сзади. Прислонился, обнял, положил голову на плечо и любовался золотистой рекой, высокой из-за дождливого лета. Впереди маячила уже пристань. Ровно на это место приплыла лодочка с Катей и Генкой пятнадцать лет назад. Тогда не то что пристани, дороги сюда не было. Сосновый лес, глинистый берег, высокие травы, бесстыдные стоны.

Катя поискала взглядом островок — он прошел по правому борту. И треугольник на нем. Отсюда сверху видно, что это действительно скорее трехгранная пирамидка, обращенная одной стороной к реке.

— Как ты думаешь, что там на островке? — пихнула она Джека в бок локтем. Тот сощурился так знакомо, что кольнуло сердце, за дедов прищур она его и полюбила, кажется. Пожал плечами:

— Маяк. Для малых судов. Здесь, должно быть, мель.

Катя промолчала, вздохнула только. Какая мель, если огромный паром проходит вплотную? Джек был самым многообещающим физиком-теоретиком в стране, а то и в мире, говорили, что если Земля наконец освоит космос, то только благодаря ему. Но вот с бытовыми вещами у него вечно были промашки.

Паром затрубил, и Катя все-таки оглянулась. Дома видно не было.

***

Кате было сорок пять. Она медленно переплывала реку наискосок, больше позволяя течению сносить ее к повороту. Было жарко, толстые стрекозы то и дело пытались отдохнуть у нее на макушке, а выцветшее жаркое небо накрывало синевой.

Она прилетела одна, поселилась в первом попавшемся доме отдыха, ответившем на звонок, но уже на следующий день перебралась к бабе Нине, последней знакомой из деревни. Начальник, которому Катя однажды показала «Москву — Кассиопею», внес в предполетный план психологической подготовки обязательный визит в те места, где у будущего космонавта прошло детство. Пришла очередь и Кати — Пол обнял ее и, безбожно выворачивая язык, пропел: «Если что-то я забуду — вряд ли звезды примут нас!»

Катя разревелась.

Дедов дом перестроили в крепость, а потом забросили и ее. Как почти все в этих краях — даже могучий паром устало привалился боком к сосновому берегу, да так и уснул. Места эти расцвели ненадолго как раз пятнадцать лет тому, но скоро увяли, оставив по берегам стоянки для яхт и домики на сваях.

Катя покосилась на знакомую белую пирамидку, но плыть туда не стала. Мышцы работали лучше, чем в пятнадцать, — инъекции, упражнения, физиотерапия для «лучших инженеров Земли», но почему-то было жутковато наконец раскрыть тайну ее детства накануне самого важного события в жизни.

Только спросила уже вечером у бабы Нины, следуя сложившийся уже традиции:

— Я там мимо парома плыла, знаете? Там островок еще крошечный совсем. И там такая… белая штука, наподобие треугольной пирамиды. Вот что это?

— А, знаю! — Баба Нина отмахнулась так естественно, что Катя даже испугалась, что тайна наконец раскроется. — То ж Алеха с того берега там ночует.

— А что за пирамидка-то? — продолжила пытать Катя.

— Какая пирамидка? Нет никакой пирамидки, он лодку так сушит. Поставит на корму и сушит.

— А зачем… — Катя проглотила «сушить лодку» и уткнулась в свой чай с брусникой и мятой.

— Ты мне лучше оттуда привет передай, вот что! — решилась наконец попросить баба Нина. Видно было, что собиралась давно, но стеснялась.

— Так нас же по телевизору показывать не будут… — растерялась Катя. Она представила себе, как на стартовом столе они выходят из шаттла и тут она останавливается и, как в «Поле чудес», начинает:

— Хочу передать привет бабе Нине из деревни Березки…

— А ты так передай. Как ступишь на не нашу землю-то, так и шепни — привет, мол, баб Нина. Я почувствую, — мягко сказала та.

Катя кивнула.

***

Кате было двести тринадцать — если считать по-земному. Вокруг нее были звезды, слепящие глаза каждым лучом. Она нажала кнопку на пульте, звезды мигнули — и снова стали звезды.

Катя на миг испугалась, что ничего не сработало и ее сейчас разнесет в космическую пыль, но потом с плеском провалилась в теплую черную воду, и звезды разлетелись брызгами.

Перед отправкой в последний бой Пол вызвал ее к себе — кажется, одной из последних.

«Где бы ты хотела умереть?»

«Что за вопрос?»

«Подбираю координаты твоего маяка».

Давно поговаривали, что научники — где-то среди них был и Джек, давно постаревший, поумневший и уже не такой наивный, как раньше, — докрутили наконец свое супероружие. Теперь все неудачные бои можно просто отмотать назад.

«Что за маяк?»

«Ментально-темпоральная связь — доставшиеся нам обрезки от супероружия. Подарок для самых ценных людей Земли — нажимаешь кнопку, и ты снова в том месте, где тебе было лучше всего».

«Зачем же умирать?»

«Потому что никто не верит, что оружие сработает как задумано. Скорее — начнет отматывать время все быстрее и быстрее, пока не вернется обратно в точку Большого взрыва».

Звезды дрожали в воде, и звезды дрожали над головой. Катя знала, что все это ненадолго, что скоро волна от супероружия дойдет и сюда, свернет пространство, свернет время — и больше нигде не будет Кати, стрекота сверчков, тихого плеска волн и молчания неба. Но сейчас они были отдыхом от немых взрывов за иллюминаторами и истошного воя сирены.

Она сделала еще несколько гребков в парной июльской воде и подняла голову — звезды впереди заслонял силуэт острова с тремя деревьями и едва различимым в безлунную ночь белым треугольником. Там молчали даже сверчки, и вода реки беззвучно толкалась в заваленный буреломом берег.

Кате вдруг захотелось наконец узнать, что же такое этот треугольник. Она поплыла быстрым кролем, то и дело срываясь на лягушачий стиль, словно уже вернулась обратно в детство, растеряв весь свой опыт. Но в тот момент, когда она уже хваталась за длинные космы травы на берегу…

…Вселенная вздрогнула…

…вздохнула…

…вывернулась наизнанку…

…и понеслась обратно, набирая ход, по пути промахнув мимо маленькой девочки с двумя заколками в виде божьих коровок, ржавым гвоздем царапающей на белом треугольнике маяка:

КАТR

Кухня-бар для своих (Амина Верещагина)

«Черт, — подумал Верхушкин, — какого черта они тут делают?»

За соседний столик уселись трое: долговязый игрок в неоновых трансферах последней модели, жмущаяся к игроку девица — еще более долговязая, чем он, — и невнятный сморчок в длинном помятом плаще грязно-белого цвета.

Верхушкин уткнулся в стол — голая тетка с лицом жабы смотрела на него и призывно крутила бедрами.

— Я не сдамся без тебя… моя тонконогая цапля. — Она открывала рот, и в ушах Верхушкина раздавался ее тягучий, низкий голос.

«Кто вообще это слушает?» — Верхушин смахнул ее.

Вместо жабы появилась карта меню. Сушеная саранча в сахарной глазури. Дикая кошка со сливочно-горчичным соусом. Верхушкин старался не поднимать головы. Они не должны его тут видеть. Детоксицированные мухоморы 18+.

«В какой жопе я оказался?» — Верхушкин прочел на топпере стола Кухня-Бар для Своих.

Маринованные огурцы с картофелем.

«Наконец-то! Хоть что-то съедобное». Верхушкин дважды стукнул оттопыренным пальцем по воздуху прямо над названием блюда.

«20 минут?!» Верхушкин поморщился и обновил таймер, надеясь, что это какая-то ошибка, но нет, таймер показывал 19:55.

Компания за соседним столиком тем временем что-то обсуждала. Лицо сморчка было наглым, с гиеньими глазами. Он медленно двигал губами, жевал их и бегал глазами, словно выискивал кого-то. Девица качала головой — она, кажется, слушала песню жабы. Игрок постоянно перебивал сморчка. Он внушительно нависал над сморчком и что-то втолковывал ему, а потом снова выпрямлялся и ждал ответа.

Верхушкин вернул жабу. Она послала ему большое сердце и, положив руки на ягодицы, снова завертела задницей.

— В это-о-о-о-ом мире без согласия я буду с тобой лишь и за тебя, глаза твои закрытые целуя… — Песня убаюкивала.

Верхушкин зевнул пару раз и снова исподлобья посмотрел на игрока и компанию. К ним уже подкатил официант — выстрелил на стол напитками в плотном цветном пластике и поставил перед каждым по коробке с едой. Игрок развернул палочки и принялся есть. Ткнул локтем девицу. Она наконец оторвалась от экрана и потянулась за выпивкой, мигом опрокинула полулитровый пластиковый цилиндр и взялась за второй.

Сморчок, выплюнув зубы, набросился на еду. Как же мерзко он ел — жевал с открытым ртом, перекатывал куски еды в беззубом рте и одновременно говорил.

Верхушкину было интересно смотреть на игрока. Как на редкую диковинку, нечто экстраординарное. Игрок — темная лошадка. В реале его давно никто не видел и не хотел видеть, ради собственной же безопасности. Девица вообще походила на одну из местных — видно было, что она знакома со всей этой кухней, и судя по тому, что губы ее двигались, а голова мелодично покачивалась в такт музыке, — она знала жабью песню наизусть.

Каждый столик был защищен шумовым барьером, но Верхушкину не надо было слышать, о чем они говорят, достаточно было видеть губы говорящих.

— Они заплатят миллионы, миллиарды, — чавкал сморчок и крутил глазами, — и это только начало.

— В жопу деньги, — медленно сказал игрок.

Он был раздражен, зол, агрессивен, но связан по рукам. Верхушкин знал это, считал с еле заметных движений лицевых мышц — тут дрогнул уголок глаза, там слегка напряглась ноздря. Просто, как дважды два. Особенно когда ты изучаешь лицевые мишени и психотипы более тридцати лет.

Верхушкин быстро отвел взгляд от игрока. Ему стало не по себе, словно он случайно подглядел за кем-то в ванной или в постели. Одно дело, когда ты следишь за человеком намеренно, с мотивом, и совершенно другое, когда ты оказываешься свидетелем чьей-то личной жизни случайно, из праздного любопытства или по глупости, не сумев вовремя отвернуться. От этого порядочному человеку всегда немного стыдно и грязно. Да и потом, игрок не из тех, кто может простить вторжение в свое личное пространство.

Верхушкин посмотрел на часы — Кристина должны была прийти двадцать минут назад. Он решил, что дождется еды и, если Кристина к этому времени не появится, уйдет.

Главное — проскользнуть незаметно мимо игрока и его спутников. Верхушкину хотелось избежать неловкой встречи — зачем игроку знать, что он его видел? Да и сам Верхушкин не особо хотел светиться в городе. Мало ли у кого какие вопросы возникнут.

На таймере — 09:38. Время тянется медленно. У Верхушкина под ложечкой засосало — он не ел уже вторые сутки, с тех пор как с ним связалась Кристина. Первый день он просто не мог есть от возбуждения. Он мерил шагами свой апартамент, курил и искал аргументы. Потом вывел последние коины из кошелька в пасс и вышел из дома.

Последний раз он ездил в город лет пять назад. Тогда все только начиналось, и в городе еще было не протолкнуться. Верхушкин закрыл глаза. Черт, так приятно. Ни один симулятор не может точно воспроизвести эти неровные прикосновения ветра.

«Хоть бы пошел дождь», — подумал Верхушкин. Но небо было ясным. Еще пара часов, и солнце выкатит в полную мощь. Он воспроизвел сообщение от Кристины. Время, адрес и ее голос. Мягкий, знакомый и чертовски холодный. Кристина предлагала встретиться в кафе на углу Красной Пресни и Пресненского Вала. В груди у Верхушкина что-то кольнуло. Они когда-то жили в тех краях. Кристина еще была его женой, а он еще не собирался становится локтом — кто мог предположить, что все так развернется. У него было, конечно, предчувствие, что мир меняется, причем очень быстро. Но он и в самом страшном кошмаре не мог предположить, что все произойдет настолько стремительно. А что если Кристина все еще жила там? Она ведь могла себе позволить жить в городе.

Он захотел спуститься в метро, но оно оказалось закрытым. На прозрачной двери было написано: «Открыто с 8:00 до 16:00». Верхушкин развернулся и стал искать глазами хоть какой-то транспорт. Ни электробусов, ни такси. Как ему добраться до города? Мимо пронесся черный автомобиль с горящими фарами. Он почти полностью сливался с асфальтом — таким же черным.

Верхушкину никогда не нравилось это время суток — предрассветное, со сгустками черноты в углах и под козырьками, с выглядывающими в рассеянном свете силуэтами и очертаниями, с редкими звуками, пугающими и тревожными. Он направился к пустой стоянке такси. Там висела табличка с номером телефона. Он набрал номер.

— Десятый округ больше не входит в зону обслуживания, — просигналил электронный голос.

Звонок отключился.

Верхушкин пошел к остановке. Расписание обещало первый автобус в 5:20 — ровно через пятьдесят минут. За пятьдесят минут он, пожалуй, успеет дойти до восьмого округа и там взять такси до города.

То, что Кристина уйдет от него, — это было предсказуемо. Ей всегда были нужны деньги, и когда он перестал зарабатывать их в достаточном для нее количестве — все решилось. И это было естественно. Ее естественная эволюция. Она стала шикарной женщиной. Верхушкин уже не вписывался в ее мир. Он занимал слишком много времени, слишком много душевных и эмоциональных сил требовалось вкладывать в него, а ей нужно было беречь их для себя, для того чтобы вырасти самой. Он понимал это и не осуждал ее. Он не вписался в новый мир, и несправедливо будет тянуть ее за собой туда, откуда можно и не выползти.

Он дошел до восьмого округа за час. Шел он быстро, нервно, желая как можно скорее оказаться в городе. Это нетерпеливое ожидание, страх опоздать, стыд от того, что он вообще согласился на эту встречу — он догадывался, зачем Кристина ему позвонила, — все это не дало ему как следует насладиться первой за долгое время вылазкой на улицу.

Он быстро прошагал невзрачные апарт-отели, стоящие один на другом, клочок зеленой зоны, темным пятном лежавший среди каменных муравейников, управление десятого, а потом и девятого округа — их построили совсем недавно, кажется, они появились в тот же день, когда приняли новое административно-территориальное деление города. Это были иглообразные глухие здания с тонкой вертикальной полоской окон ровно посередине и световым пучком на самом верху. Вход в управление постоянно мигрировал, и невозможно было предсказать, где он окажется в ту или иную минуту. Как решали эту проблему работники управления, неизвестно. Но, видимо, у них был какой-то ключ или некая инструкция. Сто процентов, они что-то такое придумали.

Принесли огурцы с картофелем. Металлическая рука вынула из своего брюха блюдо и поставила перед Верхушкиным. Выглядело как кусок дерьма.

Игрок с девицей уже поели, а сморчок все еще вылизывал свою коробку, стараясь не оставить ни кусочка. Он выглядел отвратительно. Так же как и картофель Верхушкина.

Голод был сильнее, и Верхушкин воткнул вилку в эту странную массу. На удивление, еда оказалась гораздо лучше на вкус, чем на вид. И Верхушкин быстро, за пару минут умял все блюдо.

Кристины все еще не было.

«Не придет», — подумал он. На самом деле он об этом думал, еще садясь в такси в восьмом округе. Что-то подсказывало ему, что Кристина просто в какой-то момент размякла. Может, где-то услышала про него или наткнулась на старую фотографию. А может, и просто так, с бухты-барахты, вдруг решила дать ему возможность снова почувствовать себя человеком, выбраться из своей норы.

«Дурак, — Верхушкин бросил вилку и тарелку в утилизатор, — идиот».

Игрок резко поднялся и посмотрел на Верхушкина. Верхушкин выругался про себя. «Только этого еще не хватало».

Он медленно кивнул игроку, пристально глядя на него в ответ. Тот по-прежнему продолжал смотреть в упор на Верхушкина, даже не на Верхушкина, а сквозь него.

«В игре», — понял Верхушкин.

Трансферы игрока были напряжены — казалось, вот-вот взорвутся. Верхушкин выдохнул и, воспользовавшись тем, что игрок его не видит, встал из-за стола и вышел из зала.

Он оставил в этой забегаловке последние деньги. На самом деле хорошо, что Кристина не пришла. Ведь он даже не смог бы ее угостить. Не то чтобы Кристина нуждалась в угощении или была старомодной, нет, просто Верхушкин уважал классику. И для него это было важно. Хоть в чем-то оставаться прежним собой. В каких-то таких, на первый взгляд незначимых ритуалах. Он ведь из-за этих своих правил почти перестал пить, потому что «классический» алкоголь было сложно достать, а то, что легко доставалось таким, как он, он пить не хотел.

Он стоял на углу Пресни и Пресненского Вала. У него оплачено еще пять часов в городе и кредитный запас на такси. Этого хватит, чтобы добраться до своей норы и продолжить умирать там. Город постепенно просыпался, солнце уже лупило по крышам домов, по улице скользил электробус. На секунду Верхушкину показалось, что он вернулся на пять лет назад. Он пошел вниз по Пресненскому Валу, решил прогуляться до второго округа.

Верхушкин думал о том, что город совсем не изменился, только выглядит теперь почти как декорация. Словно что-то важное исчезло, что-то сакральное. Как будто город потерял свою душу.

Москва и правда стала более холодной. Не климатически, хотя погода тоже сильно изменилась, а по вибрациям. Пропал драйв, движуха, энергетика, если так можно сказать. Что-то гнетущее возвышалось над городом и, казалось, полностью подчинило себе весь его ритм.

Дом 36. Он попытался войти в арку, но пасс не сработал и списал двадцать минут. Верхушкин посмотрел в окно квартиры на втором этаже, но не смог разглядеть ничего. Оно отражало улицу. Он опустил взгляд и увидел свое лицо в зеркальной витрине магазина на первом этаже. Он постарел, и в естественном свете это было особенно заметно. Лицо стало серым, сухим, под глазами чернели синяки, а на переносице треугольником расположились глубокие морщины. Еще была глубокая, тяжелая морщина между губой и подбородком, длинная и неровная на лбу, сеточка мелких — вокруг глаз. Все лицо его было каким-то помятым, несвежим. И сам он показался себе ветхим, устаревшим, отжившим свое.

Кристина скорее всего еще спит. У нее, наверное, такая же гладкая кожа и аккуратная улыбка. Он вспомнил, как она куталась в одеяло и просила чай, когда болела. Сейчас она, наверное, так себя не ведет. Он видел на камерах — строгую, подтянутую, другую. Первое время он искал ее каждый день, смотрел, скучал, а потом… потом ее стало невозможно найти на камерах. Еще некоторое время он пересматривал старые записи, те, что успел сохранить у себя, а год или полтора спустя почти перестал. Только иногда возвращался к ним, когда совсем накатывало.

Высотка на Баррикадной была обнесена голографической стеной — настолько высокой, что та ее полностью закрывала. Машины, направляющиеся к высотке, исчезали под землей в паре десятков метров от нее и выезжали там же, когда покидали территорию.

Верхушкин переходил дорогу прямо перед съездом под землю, когда черная машина с острым капотом резко подрезала его. Окно опустилось — за ним была Кристина.

— Саша? — Она посмотрела на него, и в ее взгляде на мгновение появилось что-то теплое, но тут же исчезло.

— Кристина?

Она сидела одна в коротком черном платье с высоким воротом. Волосы были собраны на затылке.

«Совсем не постарела», — подумал он.

— Ты почему тут?

— Ты не пришла.

— Садись. — Кристина открыла дверь и подвинулась.

Верхушкин сел.

— Десятый округ. Апарт-отель 37, — скомандовала она.

Автомобиль дал задний, повернул налево и поехал в сторону Садового.

— Ты не должен был уходить, — строго сказала Кристина и пригладила пальцем бровь — она всегда так делала, когда нервничала.

— Я думал, ты не придешь. — Саша чувствовал себя школьником перед этой строгой женщиной.

— Ты ведь прекрасно понимал, зачем я тебя вызвала. — Она отодвинулась от него и налила стакан воды. — Держи.

Он послушно взял стакан. Выпил.

— Я просто хотел тебя увидеть.

— Ты видел игрока? — Кристина включила запись.

Верхушкин молчал.

«Дурак, — думал он про себя, — идиот. Неужели я мог рассчитывал на что-то другое?»

— Саша? — Она сверлила его взглядом.

Он молчал. Он не знал, что ответить. Не понимал, возможно ли вообще выйти из всей этой ситуации достойно? Не ослом, не сволочью, не идиотом.

Она отключила запись. Развернулась к нему.

— Саша, я не понимаю… зачем ты так? — Она всматривалась в него, почти что ласково или скорее притворялась, что ласково. Она всегда так делала, когда хотела проманипулировать им.

Он полез в бар, но вместо воды достал маленькую бутылочку вина. Открыл ее. Отпил. Лучше молчать. По крайней мере пока.

— Я знаю, что тебе нужны деньги. Это не жалость, не попытка задеть твою гордость. Ты… ты просто далеко не чужой человек. Я могла дать эту работу кому угодно. И тебе я ее дала по двум причинам. Первая — я уже озвучивала, ты не чужой человек, и тебе нужны деньги. Вторая — у тебя талант… За это я, собственно, и… — она запнулась, — и полюбила тебя когда-то.

Он допил бутылку и полез за второй. Она не препятствовала.

— Ты ведь, когда шел, знал, что это не просто встреча.

— А что если нет? — Он произнес эти слова и не узнал свой голос.

Она отвернулась к окну. Верхушкин — их последняя надежда. Им нужно считать игрока, хотя бы приблизительно. Хотя бы в общих чертах. Отыскать какой-то изъян, его ахиллесову пяту. Игрок был неуловим. Никто не знал, в какой момент он выключится. Его задерживали сотни раз, но каждый раз им доставалась лишь пустая оболочка. Его необходимо было считать.

— Саша, ты все знал. — Она подвинулась ближе к нему, взяла за подбородок, развернула его лицо на себя и сразу же убрала руки, одернула себя. — Не глупи. Ты снова будешь при деле, уедешь из десятого. И дело не только в деньгах. Не столько в деньгах. Дело в качестве жизни. Ты ведь сам все понимаешь.

Он вдруг понял, что совсем не узнает ее. Эти ее агрессивные, силовые жесты. Даже в ее взгляде больше не удавалось уловить и намека на женщину, которая когда-то была его женой. Она полностью трансформировалась. Он только сейчас это заметил. А может?.. Губы ее двигались так же, как и раньше, но это легкое, микронное втягивание нижней губы вовнутрь, это практически незаметное движение, его сейчас не было. Вот она произносит какую-то избитую фразу о том, что ему нужно думать о будущем. Сжимает губы. Вот сейчас она должна немного втянуть нижнюю губу. Она всегда так делала, но этого не происходит. Он смотрит в ее глаза. Она слегка улыбается и моргает. Он слышит, как она сглатывает, случайно, заподозрив, что он читает ее, подбородок спазмом опускается вниз и тут же поднимается.

— Зачем ты читаешь меня? — Она отвернулась к окну, чтобы собраться.

«Это она… — думал он, — пять лет без нее. Я просто позабыл ее».

Внутри сделалось больно. В горле застрял ком.

«А может, ее все же… — Он взглянул на Кристину еще раз. Он не знал эту чужую женщину. — Может, ее совсем нет?»

Это сделало бы все намного проще.

«Ты просто пьяный дурак». — Верхушкин выпил еще.

— Саша? — Она вновь развернулась к нему.

Они выезжали из пятого округа. Еще сорок минут, и они будут на месте, у его апарта. А может, быстрее. Эти острые тачки носятся под двести, без светофоров и знаков.

— Ты мне поможешь?

Он смотрел на нее и понимал, что не способен ее нормально считывать. Слишком много чувств, эмоций, он не может быть объективен.

— Я не хочу на них работать.

— Работай на меня.

— Ты работаешь на них.

— Это не одно и то же.

— Ты знаешь, что одно и то же.

— Зачем тогда ты пришел? — Она сказала эту фразу медленно, почти что по слогам.

— Я уже отвечал.

Кристина потерла виски. У нее раскалывалась голова. Ему никогда и ничего не доказать. С ним невозможно разговаривать. Он всегда все усложняет и делает назло.

— Ты представить не можешь, чего мне стоило одно упоминание твоего имени.

Верхушкин почувствовал себя раздавленным. Тот трепет, даже благоговение, которое он испытывал в первые минуты их встречи, от этого ничего не осталось. Он ненавидел себя за то, что высунулся из дома в этот паршивый день. За то, что своими же руками уничтожил единственный волнующий его образ, представление, которое наделяло его жизнь хоть каким-то смыслом. От Кристины ничего не осталось. Она вся превратилась в полую, совершенно пустую куклу. И этот факт обесценивал все их совместное прошлое. Он не понимал, кого он тогда любил? Неужели все эти десять лет их совместной жизни она искусно притворялась живой, являясь на самом деле очередным истуканом?

Его вдруг скрутило. И спустя пару секунд вырвало прямо на колени Кристины.

— Не стоило пить. — Он вытер губы.

Кристина молча вытерла колени.

— Прости, — продолжил Верхушкин. Он теперь испытывал к ней не то жалость, не то брезгливость.

— Крышу на ноль. — Она откинула голову назад.

Крыша автомобиля стала полностью прозрачной. Верхушкин тоже поднял голову наверх. Небо было ясным, солнце смотрело прямо на них. Он сощурил глаза.

— Мне конец, если ты не поможешь. — Кристина вытянула ноги.

Он повернулся к ней. Да, та самая Кристина. И как он мог подумать, что это не она. Она невидящим взглядом смотрела перед собой и водила языком по внутренней стороне зубов, медленно, словно пересчитывая их.

— Если ты не поможешь, я не знаю, сколько я протяну, — повторила она.

Верхушкин знал, что она говорит искренне. Впервые за эти несколько часов.

— Я не могла сразу сказать, попросить тебя, после всего… я надеялась, что тебе будет нужнее. А тебе, как всегда, ничего не нужно.

Они подъехали к его апарт-отелю. Кристина с любопытством посмотрела в окно.

— А у вас тут не так плохо.

— Не была ни разу в десятом?

Она отрицательно покачала головой.

— С почином.

— Выпьем?

Не дожидаясь ответа Верхушкина, Кристина достала бутылку шампанского из бара. Ловко открыла ее. Наполнила два бокала.

— За десятый.

— За десятый.

Оба залпом опрокинули бокалы. Кристина еще раз посмотрела на Верхушкина, почти так же, как раньше. Она выглядела очень уставшей.

— Меня уберут, если я не считаю игрока. Помоги мне.

— Спасибо, что подвезла.

Верхушкин вышел из автомобиля и, не оборачиваясь, зашагал ко входу в апарт.

Дело было не в убеждениях, не в принципах. Ему по большому счету было плевать на игрока. Да, он испытывал уважение к масштабу личности. Но сколько их было. Личностей. И сколько их еще будет. Еще утром он и правда был готов к чему-нибудь такому. Ради нее. Для нее. Но ведь от нее ни черта не осталось. Ни черта.

Он приложил пасс к двери и сразу оказался в клаустрофобической кабинке лифта. Нажал на кнопку Апартамент 1929. Кабинка стала подниматься вверх. Перед остановкой на девятнадцатом этаже кабинка развернулась, двери лифта открылись, и он оказался прямо перед входом в апарт. Пасс сработал автоматически, дверь в апартамент поднялась наверх, и он шагнул из лифта в свою нору, соту, ячейку этого улеобразного здания.

Жизнь, казалось, больше не имела смысла. Он только сейчас понял, что все эти пять лет фактически жил только ради нее. Он подошел к единственному в апарте окну, короткому и узкому, — машины уже не было. Он знал, что она позвонит еще раз. А потом еще. Будет умолять, потом угрожать. Такие, как она, до последнего цепляются за любую возможность. Он вывел на стену Викторию. Этот водопад действовал на него как наркотик. Вообще Верхушкин ненавидел шум воды, он его раздражал, но под Викторию ему всегда удавалось отключиться.

Он вытянулся на полу, закинулся пачкой рекса и закрыл глаза.

Завтра будет новый прекрасный день.

Земляк в иллюминаторе (Анна Бурденко)

— Как? — ошарашенно спросил меня Нонго. — Совсем нет никаких ритуалов?

Алое оперение на его голове поднялось, отчего мой напарник окончательно стал напоминать очень худую птицу.

— Только не надо квохтать, — предупреждающе сказал я, но было поздно. Шея Нонго раздулась, и из маленького рудиментарного клюва донесся звук, похожий на перестук множества попискивающих камней.

Я в очередной раз поклялся сам себе, что непременно отправлю рапорт ксенопсихологам и ксенобиологам, чтобы те дали ответ на два вопроса: почему этот звук заставляет потомков землян (или конкретного потомка) корчиться от смеха и почему раса авемов (или конкретный авем) так тяжело реагирует на смех землян.

— Обидно, — сказал Нонго. — Очень обидно. Думаешь, я не знаю, почему ты смеешься?

Напарник сгорбился, расправил маховые перья на руках и прошелся по рубке туда-сюда, характерно двигая головой.

— Ко-ко-ко. У нас тоже есть доступ к вашим базам данных.

Что же, одним вопросом меньше.

Я поднял руки над головой, демонстрируя универсальный знак извинения.

— Твои достойные предки не зря срыгивали еду в зобы своих детей, — сухо произнес Нонго дежурную фразу, принимая извинения.

Только я расслабился, как он запрыгнул на стол и принялся плясать, поочередно задирая то одну ногу, то другую. Для утонченного Нонго с его осторожными выверенными движениями это было настолько дико, что я сразу заподозрил неладное.

— Ты меня только что сравнил с кем-то из вашей фауны? С кем-то очень некрасивым?

— Все живое прекрасно, — назидательно ответил Нонго, легко спрыгивая со стола, — только не все одинаково разумно. Кому-то для выживания хватает совсем немногого.

К разговору о ритуалах мы вернулись через несколько циклов, когда я устал смотреть материалы про фауну Ксарруби, на орбите которой мы несли вахту.

***

Система, к которой принадлежала планета Ксарруби, была уникальной по многим причинам.

Во-первых, она лежала в значительном удалении от Дуги Сеятеля — части рукава Ориона, вдоль которой удивительно кучно располагались планеты, на которых есть жизнь, в том числе и разумная.

Во-вторых, в этой системе была еще одна обитаемая планета, что было совсем уж редкостью.

В-третьих, один из видов, населяющих планету, оказался разумным. А вот такого, чтобы в одной системе параллельно развилось два разумных вида, больше нигде не встречалось.

Раса авемов, населяющая Ксарруби, в эволюционном плане была значительно старше своих соседей. Те только-только вступали в эпоху индустриализации, что по умолчанию означало отказ Галактического сообщества от любого рода контактов. Авемы же успели не только создать аппаратуру, способную принять и расшифровать запись, содержащую информацию о других разумных видах, но и выйти в космос.

Надо заметить, что выход в космос авемов наделал шороху. Их первые космические корабли отвергали понятие рациональности и целесообразности. С планеты взлетали хрупкие ажурные аппараты, похожие на своих создателей.

— Почему вы, земляне, никак не украшаете свои корабли? — спросил меня как-то Нонго.

Он рассматривал проекции космических кораблей, подолгу останавливаясь на каждой модели.

— Дай угадаю, — сказал я. — Под украшениями ты подразумеваешь солнечные батареи в виде гребней и раскраску, имитирующую авема в период ухаживания?

Напарник развернулся и вперил в меня свои золотистые круглые глазища.

— Хотя бы их. Что-то, что напоминает о важном вдали от дома. Вы, земляне, старая раса и одновременно молодая. Многие из вас так давно покинули родную планету, что успели забыть песни ваших предков.

Я посмотрел на свои длинные руки и короткие ноги — на конечности человека, который родился в космосе и был приспособлен для жизни в кораблях с пониженной или отсутствующей гравитацией. Мы, земляне, умели меняться — нам только предоставь новые условия для жизни, и через несколько поколений появится новая человеческая порода.

— Ты прав, Нонго. Я принадлежу к старой расе, которая расселилась по галактике давным-давно. Для меня понятие дома гораздо шире одной планеты. И мои предки разговаривают со мной не посредством ритуалов, песен или сказок, а через геном.

Нонго замолчал и принялся раскачиваться, издавая тихий тревожный клекот. Затем, словно приняв какое-то решение, он встал и отправился в свою каюту.

В ту ночь я подробно описал в рапорте случившееся, постаравшись как можно подробнее передать содержание нашего диалога. К сожалению, ответа нужно было ждать больше суток, так что я решил действовать по обстоятельствам.

***

Следующая вахта началась необычно. Нонго позвал меня в свою каюту. Необычным это событие было потому, что до этого я посещал каюту напарника только однажды — когда инспектировал корабль. Разумеется, сейчас каюта отличалось от того, что я увидел. Она, в отличие от моей, выглядела очень обжитой.

Стены были увешаны ковриками со сложными геометрическими узорами. Авемы обладали феноменально острым зрением и потрясающей цветочувствительностью, так что их предметы изобразительного искусства очень ценились. С того, что мы при включенной гравитации называли потолком, на тонких нитях свисали пучки перьев, которых Нонго бережно касался, оказавшись рядом.

— Садись перед иллюминатором, — сказал мне Нонго и отправился к пульту управления каютой.

Я молча послушался. Было крайне любопытно, что последует дальше.

Нонго возился с пультом, а тем временем изображение планеты в иллюминаторе сменилось на вид с одной из самых больших вершин Ксарруби. Молодое яркое солнце всходило над морем зеленых джунглей, окрашивая облака в сочнейшие оттенки розового, сиреневого и алого.

— Я взял тебя на вершину той самой горы, на которой мы вместе с братом принимали посвящение от своего рода. Сегодня ты тоже пройдешь посвящение, потому что каждый заслуживает того, чтобы бесстрашно смотреть вперед, зная, что за ним стоят его предки. Ты был семенем, летящим вместе с ветром, а станешь деревом, у которого есть корни.

Нонго поднял руки по сторонам так, как будто бы готовился к полету, и жестом попросил меня сделать то же самое. Так мы и стояли двое: бывшая обезьяна, забывшая своих предков, и бывшая птица, которая не позволяла себе забыть семью и дом ни на минуту.

Знание протокола было бессильно, у меня не было инструкций на этот случай, так что я чувствовал себя наверняка так же, как чувствовал себя в свое время Нонго перед посвящением.

— Нас толкнут, и мы полетим, — прошептал мне Нонго. — Вернее, будем планировать, летать мы не умеем, подрастеряли кое-что за время эволюции. Ты только не бойся, я подстрахую.

Градус нелепости происходящего повышался, болели разведенные в стороны руки.

Вдруг изображение изменилось — мы словно полетели вниз. Я смотрел на приближающиеся внизу джунгли и иногда поглядывал на стоящего рядом Нонго, чьи перья дрожали так, как будто действительно держали его на восходящем потоке.

Когда все закончилось, Нонго достал откуда-то пучок перьев и протянул его мне.

— Повесь у себя в каюте. Это «кса-кса» — часть твоей семьи.

— Надеюсь, ты эти перья не из хвоста надергал, — невпопад сказал я и почему-то улыбнулся.

— Страшно, — сказал Нонго. — Страшно вы, зубастые хищники, выражаете свою радость. Другое дело мы.

Он запрыгал по полу в нелепом танце, поднимая поочередно тонкие ноги.

***

— Есть один ритуал, — сказал я, рассматривая поврежденную панель солнечной батареи. Я занимался любимым делом — висел на страховочном тросе в открытом космосе.

— Какой ритуал? — с интересом спросил Нонго, следящий за мной из рубки корабля.

Его высокий голос, доносящийся из динамика, одновременно успокаивал и при этом не давал расслабляться.

— Это праздник. Называется Новый год. Он появился на Земле, его праздновали практически все народы нашего мира, и он символизировал окончание одного цикла и начало другого. Проще говоря — праздновали полный оборот Земли вокруг нашей звезды. В разное время, разными способами. Но больше всего мне нравится европейский Новый год, когда вся семья собиралась вместе, готовила специальные новогодние блюда и смотрела на то, как за окном замерзшая вода белыми хлопьями падает на землю. А еще члены семьи обязательно вешали на ветви дерева различные украшения и клали у подножия дерева подарки.

— А песни? — тихо спросил Нонго. — Песни вы пели? У нас на праздниках всегда песни поют.

— Пели, — сказал я, убирая инструменты в магнитный кошелек. — Слов я не знаю, а вот мелодию могу напеть.

Я пел посреди прозрачной черноты космоса и радовался тому, что тоже могу поделиться чем-то с Нонго.

***

Через год и четыре месяца по земному календарю соседи Ксарруби вышли в космос. Это было невероятно, невозможно и оттого совершенно несвоевременно. Нашу с Нонго миссию пришлось сворачивать быстро, не оставляя времени нормально попрощаться. Его отправляли обратно на Ксарруби, а я летел знакомиться с новым напарником, в новую миссию.

Это означало только то, что даже при самом лучшем раскладе мы с Нонго больше никогда не увидимся.

Я обнимал его хрупкое тело чуть сильнее, чем следовало бы, но я не знал, как еще я могу выразить свою любовь к нему и благодарность.

— Когда устанешь скакать по миссиям, прилетай на Ксарруби, к семье, — сказал он мне на прощание так спокойно, как будто это было само собой разумеющимся. Когда, а не если.

Это «когда» наступило нескоро, но наступило.

По прилету на Ксарруби у меня не попросили никаких удостоверяющих личность документов, заметив «кса-кса», висящее на шее. Аппарат генетического распознавания, сжевав крошечную часть одного из перьев, выдал мне координаты семьи Нонго.

Я не знал, чего мне ожидать. И больше всего я не ожидал, подойдя к родовому дому Нонго, что сверху на меня будет падать белый пух, так похожий на снег, и множество прекрасных голосов станет петь мне новогоднюю мелодию, которую я один-единственный раз спел своему напарнику.

Зарисовки

О пользе рисования (Екатерина Русалева)

— Одолень-траву рисовал?

Жихарко кивает.

— Святой водой рисовал?

Жихарко снова кивает, не маленький, знает, какой надо. А сколько верст пришлось отмахать за той водой…

— Не помогло?

Жихарко молчит, а что тут скажешь — в кроватке на втором этаже без сил лежит Андрейка. Съедает его болячка злая, неизлечимая. Мать Андрейкина, Ольга, уже на лекарей не надеется, к вере повернулась. Вся изба, коттедж по-ихнему, иконами увешана. Не помогают, как и нарисованные обереги Жихарки.

А он уже все перепробовал.

Молчит Жихарко, и Никишка примолк.

Эх, Никишка, сосед, дружбан закадычный. Друг от друга никуда не деться, мысли не спрятать. С самого начала их связали — еще до большой войны братья избы ставили, неподалече. Провели обряд на хозяина по всем правилам — раскололи единый камень, закопали глубоко, окропили землю кровью еще живого козла, слова нужные произнесли. И после выросли две избы — два брата, две семьи, два домовых хозяина — Жихарко да Никишка.

Уж сто лет минуло, деревня, почитай, вся сгинула. Семьи разлетелись, дворы пораспродавали. Но их два дома так и стоят, хоть те первые избы по бревнышкам раскатали да новые построили, коттеджи. А все потому, что место правильное, с хозяевами.

Хотя ныне в домах-то пусто да гулко. Насельники Никишки толком не живут — не сработала его приворотная волшба, но наезжают регулярно и порядок поддерживают.

У Жихарки тоже невесело. И он, как хозяин, должен в лепешку разбиться, а насельнику своему болезному помочь.

— Надо не водой рисовать.

Жихарко и это знает. У них на двоих одно знание, при начатии данное. В генетическом коде прошитое, как говорит Никишка. Любит он умничать.

— Это самое верное средство. — Никишка дергает за рукав, настаивает. Смелый.

Прячет глаза Жихарко. Он знает — придется. Потому что прошивка не позволит — здоровье насельников для хозяина важнее всего. Даже друга. Даже его жизни. Тем более, тот сам вызвался.

И оттягивать уже некуда — вот-вот Андрейка преставится.

Чудесное выздоровление приносит облегчение, но не радость. Жихарко знает: парень вырастет гнилой, ленивый, мать станет поколачивать. Но дело сделано — одолень-трава, нарисованная кровью добровольной жертвы, и впрямь чудеса творит.

Ночью Жихарко спускается в погреб соседнего дома. Ловит мыша. Маленького, одни глаза и уши. Сажает за пазуху. Дважды в сутки — перед рассветом и в самый темный ночной час — дважды по семь обходит дом Никишки противосолонь. В этот раз Жихарко не знает, но надеется всеми своими генами, что сработает — вернется душа Никишки. Вернется его друг.

Участок (Алексей Донской)

Олегу спихнули заказ, потому что никто из коллег не захотел в такую глушь да по проселочной дороге. А он, едва услышав адрес, встрепенулся от предвкушения — видовые характеристики там шикарны.

Заказчица держалась неприветливо; было ясно, что она собирается продавать наследство. Но Олега это не касалось. Постоянно отрываясь от теодолита, он наслаждался пейзажем, что вдвое замедляло работу. Еще ему хотелось побродить по затейливому рисунку дорожек, хорошо видному на спутниковой карте. Их узор был совершенно не функционален; тропинки явно проложены не для того, чтобы ходить между грядками. И даже не для того, чтобы один за другим открывать укромные уголки сада. Они обещали причудливый танец, ведущий к некой удивительной цели. Но увы. Олег здесь не в гостях.

Теодолитный ход не сошелся. Угловая невязка не лезла ни в какие ворота и наводила на неуместные мысли о геометрии Лобачевского. Олег провел ход в обратную сторону — с тем же результатом. Что творят современные приборы!

Торопившаяся хозяйка ушла, велев просто захлопнуть калитку. Олег в полном восторге принялся обходить садовые дорожки, казавшиеся бесконечными. И смутился, заметив интерес соседки за забором.

— Нравится? — спросила та. — Купите, а? Михалыч хотел бы отдать сад в хорошие руки…

— Он, часом, не математик? — посетили Олега смутные ассоциации.

— Профессор. И еще поэт! — ответила соседка. — Но пропал, давно уже… ну вот как пропадают старики. Дождалась срока дочка, теперь продаст абы кому…

Олег пожал плечами. Когда соседка скрылась, он все-таки прошел путем, которым вел его сад, — и внезапно снова оказался перед соседкой, хотя должен был выйти с другой стороны дома.

— Вы аккуратнее с непривычки-то, — предупредила она. — Солнце иногда не с той стороны светит.

Олег посмотрел координаты — GPS сошел с ума, показывая километровую высоту. Топологическая аномалия. Фантастика.

Купить удивительный участок самому, переехать сюда к пенсии, смотреть на реку… Получится ли набрать нужную сумму? Сад будто звал на помощь. Розовый куст, головокружение… Потерявшись в хитро закрученных лепестках, Олег сделал шаг в сторону — и услышал шум океана. Ни сада, ни забора, ни соседки — песок, пальмы. Горы на заднем плане. Бурная речка поодаль, уже с каменистым руслом.

А в полусотне метров от океана буйствовали тропические джунгли, и на их границе наблюдался одинокий отдыхающий на шезлонге. Заметив пришельца, он приветственно помахал Олегу рукой.

Пропавший старик? Поэт, надо же… Как звали-то? Николай Михайлович!

— Вы первый, кто сумел пройти! — сказал профессор. — Тополог?

— Кадастровый инженер, — растерянно ответил Олег. — Но я год у вас учился.

— Ничего, ничего. Как там моя Ирина?

— Сад продает.

— Так в чем же дело? Покупайте, я просто настаиваю!

— На что?!

Профессор заговорщически подмигнул и кивнул в сторону речки:

— Полдня старательства!

*

Когда Олег отворил калитку на правах хозяина, уже была осень. Ирина в угоду прошлому покупателю навела в саду «порядок». Розовый куст исчез — а вместе с ним и портал. Жаль, что старик пожелал остаться на той стороне. Что делать, река жизни несет не только самородки.

А на этой стороне было нужное место и частично сохранившаяся живая геометрия — секрет профессора несложен. Олег усвоил его уроки и теперь почти точно знал, как движением мысли путешествовать по другим измерениям. Почти — потому что это всегда искусство, а цветы — лишь помощники…

Укутывая саженец на зиму, Олег посмотрел в небо. Закатный луч с севера коснулся его глаз; в минутном ослеплении почудились силуэты пальм. И он помахал им рукой.

Магия геометрии (Мелалика Невинная)

— У тебя в школе по геометрии что было? — поинтересовался черный кот, нервно покручивая ус.

— Четыре. — Алина демонстративно отвернулась и, кажется, покраснела.

— А точнее?

— Три, — фыркнула юная ведьма, — но годовую мне все равно вывели четыре. Чтобы аттестат не портить.

— Аттестат… Что, по-твоему, скажет нормальный демон, увидев эту пентаграмму?

— Не знаю я, что он скажет! — обиженно выпалила Алина. — Я вообще никаких демонов еще не встречала!

— И не встретишь. С такой-то пентаграммой.

На морде фамильяра отразилась вся скорбь кошачьего народа. Вот так заведешь себе девицу, разглядишь в ней проблески таланта, а она ни одной прямой линии от руки провести не может и откровенно — вообще от слова «совсем», как она сама выражается — не видит разницы между тупыми и острыми углами.

— А что с ней не так-то? — Алина тем временем обошла пентаграмму по кругу, пристально вглядываясь в рисунок.

Она вообще от слова «совсем» не понимала, чего хочет от нее вредный котяра. Вот так заведешь себе фамильяра, раскроешь ему свою Книгу Теней, а он откровенно намекает тебе на недостаток образования. По больному, можно сказать, бьет. Лезет грязными лапами в открытые раны.

— Господи, боже ты мой… — начал было кот, но осекся, смачно сплюнул через плечо и размашисто перекрестился.

Прежняя подопечная позиционировала себя православной колдуньей, но с ней пришлось расстаться по причине ее непролазной дремучести. Дама свято верила в то, что ангел-хранитель носит такое же имя, какое дают человеку при крещении.

— …то есть, конечно же, демоны Максвелла и сестра их Термодинамика!

Из новой подопечной кот надеялся — не сразу, конечно, со временем — вырастить настоящую черную ведьму, раз уж она себя таковой заявляла. Как говорится, назвался груздем — будь добр, предъяви удостоверение или на худой конец справку.

— В общем, так! — скомандовал фамильяр. — Вот здесь стираешь, а вот здесь проводишь очень ровную черту, чтобы она шла параллельно стене… Параллельно, я сказал! Четыре, говоришь, в аттестате?

— Четыре, — огрызнулась Алина, — тут четыре стены! Параллельно какой из них должна идти эта твоя черта?!

Для большей наглядности она обвела подвал руками и ткнула в растерзанную пентаграмму носком сапога.

— Вот этой, — ворчливо отозвался кот и указал когтем на искомую стену.

Алина опустилась на колени и поползла вдоль стены, пытаясь вести мелом как можно аккуратнее. Настырный фамильяр следовал за ней по пятам.

— Теперь соединяй вот эти углы. Господи, да кто ж так соединяет! Запомни, угол падения всегда равен углу отражения! — Усы кота топорщились от возмущения.

Алина, обливаясь потом, заканчивала соединять третий угол, когда из дверного проема раздалось деликатное покашливание.

— Прошу прощения, что прерываю вас, — произнес интеллигентный мужской голос, — но закон «угол падения равен углу отражения», а еще точнее — «углу преломления», относится не к науке геометрии, а к физике.

— Не отвлекайся! — рявкнул кот на свою подопечную и развернулся на голос. — Вы меня еще поучите демонов вызывать!

— Простите, — смутился тот, — но я все же позволю себе заметить, что демонов при помощи пентаграммы уже не вызывают. В известных мне магических кругах этот трудоемкий процесс давно отменили…

— И как же это, интересно, их теперь вызывают? — подбоченился кот и грозно воззрился на сгустившуюся в дверном проеме тьму. Алина села на пол и рукавом утерла пот со лба. — Может быть, через этот ваш интернет или через приложение на телефоне?! Пентаграммы они отменили! Кто отменил-то, Министерство магии или, прости Господи, Министерство образования?!

— Покорнейше извините, — темнота съежилась, — просто вы участвуете в процессе снаружи, а я, так сказать, изнутри, поэтому…

— Еще скажите, вам видней!

— …мне видней, — заключила темнота и вновь слегка уменьшилась в размерах.

— Такие, как вы, — кот потряс кулаком в сторону двери, — и расшатали систему образования! Демонов вызывают посредством пентаграммы, потому что только эта геометрическая фигура обладает пропорциями, способными привлекать и удерживать энергию такого порядка.

— Как знаете. — Темнота сделала едва заметное движение, как будто растерянно пожала плечами. — Тогда я, пожалуй, пойду. Мне утром дипломникам лекции читать, а вы говорите, я Министерство образования шатал. Еще скажите Минтранс, Минтруд и сестру их Миноборону… Я, видите ли, по другой части: многие знания — многие печали, вот это все.

— Идите уже, — презрительно бросил кот.

— «Изыдите», — вежливо уточнил голос. — Изгоняемому надо говорить «изыдите», а лучше «изыди», дабы подчеркнуть свое над ним превосходство.

— Пшел вон, интеллигент хренов! — рявкнул фамильяр и повернулся к Алине. — Сказал же, не отвлекайся. Кстати, ты мне так и не ответила, зачем тебе понадобился демон?

— В университет хочу поступать, — засопела ведьма, возвращаясь в унизительную коленно-локтевую позу, — а мне говорят: «Если только на платное, да и то не факт…» А демон, он все может: и нужные билеты, и бюджетное место, и вообще…

— …от слова «совсем», — пробормотал кот.

Впервые за свою долгую жизнь, всецело посвященную воспитанию магов, он ощутил, что безвозвратно упустил нечто важное.

Квадрарты (Батька Кобыляка)

Как и всякая глубоко-моральная история, эта началась с легким налетом достоевщины.

— Ну-ка пшел на хуй от нашего гриба!

Гриб был из алюминия. Кто-то покрасил его в бордовый и воткнул посреди двора.

— Слышь, гриб наш!

Я отказался от протеста, потому что чувствовал себя убежденным пацифистом и не любил отгребать. Я в этом вопросе был не столько Христос, сколько Будда.

Пришлые носили картузы. Я сразу забоялся картузов, потому что под ними глаз не видно, но потом пошел на хитрость:

— А чё вашего?

— А ты не видишь? — и один из них указал мне на кривую надпись: «Квадрарты».

— Чего это значит?

— Это значит, что мы тут играем и не пускаем всяких городских.

Ну вот такого я им простить не мог, потому что иногда сам ездил в деревню к бабушке — хлестал там гусей ивовыми ветками, катался на всратом мопеде, пил молоко с самогоном и от того был как минимум полукровкой.

— А давайте, — сказал я, — сыграем, и кто пролетит, тот и городской?

На это они только отрицательно послали меня. Нужно было придумать что-то более изящное в плане тактики.

— А давайте — кто проиграет, тот — говно?

Они немного пошушукались и сказали:

— Ладно плетешь. Садись вон туда, в песочек.

Я сел вон туда в песок и начал слушать. Оказалось, что их звали Михаил, Борис и Чезаре. Они все были итальянцами, за исключением последнего, тот лишь притворялся, но так умело, что никто не мог понять, в чем подвох.

— Ну а как играть будем?

— Смотри. Садимся кругом, каждый по очереди тянет из вон того дупла в грибе геометрическую фигуру. Потом называет. Если у тебя квадрарт, то победа, если нет, то отгрызаешь себе палец. Ясно?

— Ясно. — Но я был шибко умным, поэтому добавил: — Только, чур, я последний.

Они согласились.

Первым тянул Михаил. Ему сразу же выпал синий квадрат, вроде как металлический.

— Это треугольник, наверное, — сказал он грустно и отгрыз себе палец.

Следующим был Борис. Он ловко достал точно такой же квадрат, взвесил в руке и констатировал:

— Опять круг ебаный.

Чезаре побледнел и жидко сдался:

— Не везет мне в картах.

Конечно, квадрат достался и мне, но рисковать я не хотел. Взял минутку на «подумать».

— Ладно. Это квадрарт? — наконец сказал я.

А они только промычали: «Твоя правда» и ушли в слезах.

Потом я узнал, что они все были слепыми и умственно отсталыми.

Уже дома я решил: это ж какая сильная мысль у меня теперь останется для потомков! Хоть зрячий, хоть слепой, хоть нормальный человек, хоть с плакатом «На Берлин!» — никто не хочет быть говном.

И в батину Библию так и дописал:

Не убий,

Не укради,

И не будь говном.

Атлантида должна утонуть (Лев Самойлов)

— Кажется, я все-таки понял, что произошло с Атлантидой на самом деле!

В этот момент я пришел в себя. Наверное, разговор пошел куда-то не туда.

Он сидел на подоконнике, разделяя белизну пластика в пропорции, близкой к золотому сечению. Я на мгновение задумался об иронии наблюдаемого и потому чуть не пропустил самое главное.

— Ты никогда не задумывался о том, зачем кому-то было нужно государство, построенное на геометрических принципах? Все это выглядит как саморазвивающаяся система подготовки ритуала. Как только все встало на свои места — бах, — он бьет ладонью по подоконнику, оставляя смазанный след на пыли, — и все, массовое жертвоприношение с какими-то целями, ясными лишь богам.

— То есть ты предполагаешь, что диалог Платона — это просто попытка описания некоторого ритуала…

— Который приносит пользу своему создателю, даже если завершен через века! Ты обращал внимание на стройность географических планировок современных городов? Урбанистика, вот черная магия двадцать первого века! А когда наступит нужное время, то ядерное пламя поможет совершить человеческое жертвоприношение невиданных разме…

Он отвратительно булькает, прервавшись на полуслове.

Они всегда отвратительно булькают.

Кровь рубиновыми каплями выплескивается на стекло, стекает вниз, оставляя за собой светящиеся линии. На первый взгляд картинка хаотична, но в ней есть стройный порядок проекции четырехмерного чертежа.

Еще несколько мазков, и рисунок вспыхивает так ярко, что глаза начинают болеть, но я не закрываю их до того момента, пока тело и кровь не истаивают полностью, не оставляя следов, пока реальность не стягивается, заполняя опустевшее место чем-то еще. След ладони на подоконнике становится потеком краски, лицо в воспоминаниях замещается другим. Я жду, пока шрам на реальности не зарастет полностью, а затем закрываю глаза.

***

Есть истории, которые нельзя рассказывать, потому, что они вполне способны зарассказывать до смерти кого угодно. Они видят тебя в тот момент, когда ты начинаешь говорить то, что не должен, и исправляют эту оплошность.

Они ждут. Ждут того момента, когда из пепла новых городов восстанут…

***

Я пришел в себя от того, от она оторвалась от моих губ и как-то невпопад, краснея от неуместности своих слов, сказала:

— Знаешь, внезапно в мою голову пришла мысль о том, что Атлантиду не могут найти потому, что ее больше не существовало.

Она подмигнула мне. Зрачки немного расширенные, чуть-чуть вытянутые. Эллипсы с фокусом… где?

Кажется, что я уже видел этот взгляд.

Когда?

Только что? Мгновением чужого не-бытия раньше? Когда-то раньше, когда мир был совсем другим?

Она медленно облизнула пересохшие губы и продолжила. Ломающимся голосом, запинаясь и, кажется, не очень понимая, что же именно она говорит. Сетка тонких, почти незаметных мимических морщин складывается в неожиданный узор, который напоминает мне… напоминает мне…

— Понимаешь ли, когда в реальности образуется дыра, она затягивается чем придется. Или кем придется.

Ее помада темно-красная. Как кровь, как ее белье.

Как рубец от раны, которую я наношу реальности раз за разом.

Ее губы успевают прошипеть последние слова, прежде чем рот раскрывается такой же широкой улыбкой, как и горло.

— Из тела в тело, из жизни в жизнь, посмотрим, кто возьмет верх!

Значит, еще увидимся.

Кстати, с вами — тоже.

***

У каждой истории есть начало и конец, даже если она Уроборосом вгрызается в собственный хвост. Даже если она хвостом заметает следы за собой, чтобы нельзя было найти ни начала, ни конца. Но если поймать ее, взрезать ножом мягкое брюшко, докапывась до сердцевины-позвоночника, то суть может оказаться очень простой.

Атлантида — должна утонуть.

Кто следующий?

Заклинание треугольника (Ольга Дорофеева)

Безнадежные лежали сразу у входа, чтобы удобней было выносить.

Целый день мимо них сновали врачи и медсестры, но мало кто прислушивался к стонам и жалобам. Поднести воды, вытереть пот со лба, да накрыть лицо краем простыни — вот и все, что еще можно было для них сделать.

Адель работала в полевом госпитале полгода, но не смогла привыкнуть к этим порядкам. После смены она спешила в палату у входа, меняла повязки, утешала, успокаивала. Вернувшись после недолгого отдыха, она часто уже не находила кого-то из тех, чью боль пыталась облегчить. Иные, напротив, мучились долго.

Сентябрь принес дожди и новых пациентов. Люди устали от войны и страха. Инстинкт самосохранения все чаще отказывал, и тогда они вставали под пули и снаряды, кричали странное и шли куда глаза глядят. А палата у входа раздувалась, как пузырь, плотные занавески, служившие стенами, перевешивали, и стоны гудели, как постоянный фон, которого никто уже не слышал.

После дня такого пасмурного, что и не отличить от ночи, в госпитале зашептались, что привезли раненого мага-геометра.

— Слышь, Адель, в твою палату, — брякнула ей полная, со щербатым лицом санитарка. — Жаль, умирает. Уж не попросишь, чтоб мужа хорошего нашел.

Маг сильно обгорел и лежал без бинтов — открытое месиво черно-красной обугленной плоти. Отмершие ткани загноились, на лице сидело несколько мух. Маг не стонал, но шевелил губами. Адель наклонилась поближе.

— …прямые никогда не пересекаются, — шептал маг. — Площадь треугольника… квадрат гипотенузы… на одинаковом расстоянии от центра…

— Водички? — участливо спросила Адель.

Маг внезапно открыл глаза, ясные и светлые на фоне горелого мяса, и посмотрел на нее насмешливо.

— Я не умираю, девочка. И мужа тебе нашел. Вон ему водички дай.

Он кивнул на соседнюю койку, где стонал забинтованный с головы до пят, с прорезью для рта на желтых мокнущих бинтах.

— Я побуду здесь, — сказала Адель.

Стоны затихали, раненые уплывали в ночное забытье, Адель ходила между койками. Маг шептал и менялся. Его тело покрылось кровавыми кристаллами, чернота исчезла, теперь он был похож на огромную рубиновую друзу. Кристаллы укрупнялись и светлели, а формы становились угловатыми, как вырубленными топором. К рассвету маг встал на ноги. На человека он уже не был похож, скорее на робота или деревянного буратино.

— Постепенно разгладится, — буркнул он прямоугольным ртом, поймав взгляд Адели.

И, неуклюже покачиваясь, ушел.

Тогда Адель села у забинтованного и сказала:

— Повторяй за мной: через две точки на плоскости…

Кривая моей жизни (Федор Береснев)

Кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая. Или парабола, если речь идет о гравитационном колодце. Или дуга окружности, если вы на поверхности планеты.

На планете вообще сложно. Там порой, чтобы прийти к чему-то, нужно идти в обратную сторону. Пусть я и из пояса астероидов, но все чаще замечаю, что закон противоположного направления действует и на меня.

Вот и теперь, желая быть рядом с Туей, я упрямо лечу в другую сторону. Расстояние между нами измеряется световыми годами, а ближе, чем сейчас, я к ней никогда не был.

Ничего волшебного, обычная физика. Всего лишь закон сложения сил.

Если любишь — отпусти, твое вернется, не свое не удержишь, говорят лирики. А физики знают, что, чтобы что-то к тебе вернулось, ты должен на это действовать с силой, большей, чем сумма остальных. Траектория будет зависеть от направления сил. Спираль, эллипс, гипербола. И не дай бог выпустить предмет из поля действия.

Чем я, простой рудокоп, мог привлечь Тую, дочь старшего контролера сектора? Уж никак не богатством.

Я оттачивал ум, собираясь сдать экзамен на техника, но чувствовал: она все дальше и дальше отдаляется. Вокруг сотни техников, многие из них молоды, некоторые — красивы. Чем я мог перетянуть ее в свою сторону? Преданностью, верностью, исполнением мельчайших капризов?

Друзья говорили: брось, она не твоего поля ягода. А я не мог смириться.

Поле — дело наживное. Возьмем электромагнит. Чем быстрее электрон бежит по кругу, чем больше витков он делает, тем сильнее поле. Надо просто бежать и не останавливаться. Главное — знать куда.

Однажды меня осенило: правило правой руки. Вектор поля перпендикулярен направлению тока. Ручной зверек не притягивает хозяйку, а бегает вокруг нее на коротком поводке.

Я сделал крутой разворот и аттестовался на пилота дальних линий.

Черная форма, бурый загар, бирюзовые светоимплантаты в глазах. Я стал реже видеть Тую, но по ее долгим, задумчивым взглядам понял, что бегу в нужном направлении. Бегу, но недостаточно быстро. Туя не отдалялась, но и не приближалась. Не посадка, а затухающие колебания в точке Лагранжа.

Очередной зигзаг судьбы и упорный труд круглые сутки привели меня в команду звездолетчиков.

За три последние года я видел Тую лишь однажды, и в этот раз она плакала, обещая ждать.

Вокруг черный безжизненный космос. Впереди десятки лет одиночества и желанный приз в конце длинного и извилистого пути. Кратчайшего пути между двумя сердцами.

Тую обязательно притянет ко мне. Пусть даже лишь для того, чтобы она возложила цветы на мою траурную доску.

Рецензии

Ася Михеева «Социальный эксперимент» (Зеленый Медведь)

Стоило мне осенью в обзоре на роман «Обратно на небо» Андрея Лысякова посетовать, что в фантастике почти перевелись звездные ковчеги, как сперва у супругов Дяченко вышел «Луч», а затем обнаружилось, что у Аси Михеевой есть тематическая повесть, мимо которой я пройти, конечно же, не смог.

Несмотря на название, эксперимент с отправкой гигантского ковчега оказался не только социальным, но также биологическим, генетическим и физическим, хотя первую скрипку играет, конечно, общество: его устройство, взаимоотношения между людьми и социальными группами.

Четыре новеллы: четыре профессии, четыре этапа путешествия и четыре уровня общественных отношений. Ирина, девчонка-сирота, выходит на арену в жесткие бои без правил, чтобы обеспечить свое будущее. Фокус на личности и самом ближнем окружении. Володька, подросток в наземной партии, пытающейся колонизировать выбранную планету. Под объективом оказываются взаимоотношения внутри бригады, барака, группы. Андрей, молодой эмбриолог, перед которым внезапно ставят сложную и опасную задачу — принять решение по заявке на клонирование от криминального авторитета. И здесь уже рассматриваются этические вопросы в масштабе целой зоны, огромного количества людей. Леонид, пожилой ученый, чье научное открытие может кардинально изменить судьбу корабля и всех его обитателей.

Михеева рассматривает весьма интересную и провокационную модель, в которой время при полете течет намного быстрее земного, а потому корабль несет в себе полмиллиона человек. Чтобы избежать застоя и деградации, вводится постоянное искусственное структурирование: все дети рождаются в эмбриональных центрах, гены подбираются индивидуально, старшие/младшие братья или сестры назначаются сверху. Более того, персонал центров становится своего рода кастой, где из поколения в поколение воспитываются клоны предшественников.

Фирменный почерк автора — с любовью к пронзительным фразам, ненавязчивому психологическому анализу — присутствует и усиливает положительное впечатление. Увы, единственное, чего не хватает повести, — так это более жесткого сюжетного костяка, событийного «мяса», чтобы подробнее раскрыть затронутые темы и дилеммы. Тем не менее получилось весьма и весьма хорошо.

Итог: качественное психологическое и социальное моделирование в масштабе звездного ковчега.

Ссылка на книгу https://ridero.ru/books/socialnyi_eksperiment/

Оксана Демченко «Сын заката» (Зеленый Медведь)

В незапамятные времена, когда боги были ближе к людям, те чаще обращались к ним за помощью и советом. К огню, к воде, но охотнее всего откликался воздух. Однако мир изменился. И теперь, когда одаренные талантом плясуньи заводят манящий танец, то прядь ветра нисходит к людям в телесной оболочке, но будто застревает на полпути, становясь послушной куклой. Их кличут бездушными, именуют клинками воздаяния и называют нэрриха. Их боятся, проклинают, ненавидят, но охотно нанимают, как идеальных неумолимых убийц. Лишь спустя десятилетия нэрриха, оказавшиеся в непонятном для них человеческом мире, начинают в полной мере осознавать себя и задаваться вопросом: где же их место и цель, ради которой стоит жить?

Нэрриха по имени Ноттэ, сын западного ветра, живет уже три с половиной века и по мере сил тянется к мечте о счастье и понимании. Получив заказ, за исполнение которого ему пообещали отдать дневники наставника, он неожиданно с головой провалился в трясину политических интриг, грозящих катастрофой для людей — и ответным маятником — самим нэрриха. Кто-то другой бы сбежал или поддался искушению. Но для Ноттэ слишком важно хранить красоту и чудо, защищать беспомощных и пресекать зло.

В очертаниях, истории и традициях королевства Эндэра легко узнаются контуры Испании времен окончания Реконкисты, когда Изабелла I и Фердинанд II объединили страну династическим браком. Точно так же свежи битвы с иноверцами-захватчиками, отдельные феодалы грезят о полной вседозволенности, знать плетет интриги, церковь рьяно борется с еретиками, а в городах причудливо смешиваются архитектура и культура двух ныне враждующих народов.

Получилась у Демченко живая и яркая, сказочная и реалистичная, эмоциональная и проникновенная история о борьбе за право на мечту, о поиске своего личного пути к счастью, о непрерывной гонке вопросов и ответов, толкающей на подвиги и безумства… хотя зачастую это одно и то же. Но кто сумеет остановить сына ветра, когда тот готов пожертвовать всем ради спасения друзей, близких и просто невинных людей?

Итог: сказочное фэнтези с испанским колоритом о ветрах, танце и смысле жизни.

Ссылка на книгу https://ridero.ru/books/vetry_zemnye/

Примечания

1

Juha Raivio / Aleah Stanbridge (Trees of Eternity) — Sinking Ships. Перевод мой. — Прим. авт.

Content

Мю Цефея. Магия геометрии
Альманах фантастики №4(5), 2019

Магия геометрии: Слово редактора и циркуль

Рассказы

Потерявшиеся в Мохабине (Дмитрий Костюкевич)

Калигула в темноте (Дмитрий Орёл)

Сезон навигации (Дмитрий Сошников)

Вся долбаная жизнь (Александра Шулепова)

5:00 (Игорь Вардунас)

Сады Альгамбры (Павел Шейнин)

Розарий (Кассандра Тарасова)

Шестая эпоха (Денис Приемышев, Ольга Цветкова)

Баланс (Сергей Петров)

Белый треугольник (Яна Вуйковская)

Кухня-бар для своих (Амина Верещагина)

Земляк в иллюминаторе (Анна Бурденко)

Зарисовки

О пользе рисования (Екатерина Русалева)

Участок (Алексей Донской)

Магия геометрии (Мелалика Невинная)

Квадрарты (Батька Кобыляка)

Атлантида должна утонуть (Лев Самойлов)

Заклинание треугольника (Ольга Дорофеева)

Кривая моей жизни (Федор Береснев)

Рецензии

Ася Михеева «Социальный эксперимент» (Зеленый Медведь)

Оксана Демченко «Сын заката» (Зеленый Медведь)

Примечания