Липатова Галина

Паладинские байки, книга вторая

Паладинские байки, книга вторая

Отдых на свежем воздухе

Королевский холм – самый высокий в Фартальезе. Сама столица лежит на излучине Фьюмебьянко, и правый берег здесь холмистый, а левый – равнинный. В старые времена, до того, как была построена на притоках Фьюмебьянко система шлюзов, левый берег каждую весну сильно заливало, потому там ничего не строили. А теперь там появились новые кварталы, заселенные в основном ремесленниками. На правом же, на нескольких холмах и в долинах между ними, раскинулась основная часть столицы. Застройка здесь плотная, земля стоит дорого. Но Королевский холм по большей части пустует. На самом верху, конечно, сам дворец – нагромождение построек разного времени и стиля, к нему по южному склону ведет Королевская лестница, широкая, мраморная, украшенная фонарями со светошарами и вазонами с мелкими розами, цветущими все лето. Большой дворцовый парк охватывает почти весь дворец со всех сторон, занимая всю плоскую верхушку холма. А вот западный склон ничем не застроен, и даже растительность оставлена как есть, только проложены простенькие дорожки, посыпанные гравием. И больше никаких удобств, разве что сиротливо торчат кое-где из-за кустов сложенные из дикого камня простые ямные сортиры. Это место предназначено для гуляний, но попасть сюда обывателю все равно не так-то просто – внизу ограда, охраняемая гвардейцами. Но по субботам и седмицам горожан сюда пускали – все равно наверху вокруг парка тоже ограда и с куда более серьезной охраной. Горожане устраивали здесь гулянки с едой на свежем воздухе и любованием закатом. Вид отсюда был хороший – на заречные дали Срединной Фартальи и едва заметные на горизонте холмы Лютессии.

Любили тут отдыхать и младшие паладины. Им ведь тоже по седмицам и субботам полагалось больше свободного времени, так что довольно часто в хорошую погоду многие предпочитали такой отдых, вместо того чтоб идти в город.

Была третья седмица после Ночи Духов, и на нее как раз пришелся день рождения Жоана, погода стояла просто отличная, было сухо и тепло, и Робертино, Жоан, Оливио, Бласко и Тонио решили, что было бы неплохо отпраздновать его на их излюбленном месте на склоне Королевского холма, где была довольно широкая плоская поляна. Здесь росли вечнозеленые кустарники, лежало несколько глыб известняка, очень удобных, торчала старая, извилистая магнолия с широкой кроной, и отсюда открывался отличный вид. А чтоб у горожан не возникало соблазна занять это местечко, кто-то когда-то поставил здесь деревянную табличку: «Отныне и вовеки место сие для королевских паладинов». Горожане, конечно, покушались… но стоило паладинам появиться, как место им уступали беспрекословно.

Первым на поляну пришел Робертино. Аккуратно поставил на один из камней глухо звякнувшую корзину с посудой, которую ему выдал младший дворцовый повар даже без всяких условий – потому что Робертино совсем недавно ловко вправил ему вывихнутый палец, а одному из поварят, немилосердно чихавшему, вынул из носа залетевшую туда букашку (а ведь понять, что дело именно в этом, дворцовый маг, мэтр Пепо, лечивший слуг, не сумел). Затем он расстелил две циновки и постелил сверху старую скатерть, выданную Марионеллой. Тут как раз явился Жоан, тоже со свернутой циновкой под мышкой и с тяжеленькой даже на вид корзиной.

– О, ты уже тут. И посуда, ага, – обрадовался Жоан. – А то я как-то не сообразил за кружками на кухню зайти.

– Я все взял – и кубки, и приборы, и тарелки, – сказал Робертино. – Что у тебя в корзине?

– Посылочка из дома, Джорхе как раз вчера домой смотался и притащил, – Жоан погладил бочок корзинки. – Вам понравится, обещаю. Эх, жаль, что его самого сейчас услали по важному делу, так что он не придет…

На дорожке, вывернув из-за кустов, появился Тонио, тоже с корзиной, которую он примостил рядом с двумя другими, и с циновкой, которую тут же принялся расстилать.

– А у тебя там что? – Жоан присмотрелся к его корзине настороженно. Тонио вполне мог в качестве угощения приволочь что-нибудь совсем уж экзотическое, купленное в какой-нибудь мартиниканской лавочке. Какого-нибудь жареного аллигатора или там копченых морских свинок… Или вообще муравьиные личинки в остром соусе.

– Ничего особенного, не бойся, – усмехнулся мартиниканец. – Просто я наконец нашел пристойную тратторию, где готовят нашу еду так, что ее вполне можно есть.

– Хм, хм, – многозначительно похмыкал Жоан.

– Да ну тебя, – Тонио уселся на циновку. – Наша кухня далеко не такая жуткая, как вам, фартальцам, кажется… Эх, жаль, что Эннио сегодня занят на караулах, он бы эту тратторию оценил. Надо будет ему показать.

Тут на поляну зашел Бласко с очень похожей на него, но при этом очень красивой девушкой в облачении инквизиторки-беллатрисы. Бласко волок огромную корзину, а инквизиторка – сверток из двух циновок и круглую картонную коробку, перевязанную веревочкой.

– Привет, парни. Это моя сестра Жиенна, – представил он девушку. – Жиенна, это Жоан, Робертино, Тонио. Ну я тебе о них уже рассказывал.

– Очень приятно, сеньоры, – улыбнулась инквизиторка.

Тонио уставился на нее, раскрыв рот:

– Э-э… весьма рад познакомиться, сеньора, – наконец совладал он с собой. – Бласко о вас тоже рассказывал, но не говорил, что вы… э-э… такая красивая. Простите.

Жиенна махнула длинными ресницами:

– Не стоит извиняться, сеньор Тонио. Любой женщине приятно, когда ей говорят, что она красива. Даже инквизиторке.

Бласко ухмыльнулся:

– Жиенна, не надо смущать нашего Тонио, а то он сквозь землю сейчас провалится.

Она пожала плечами, развернула циновки:

– Сомневаюсь, что его можно настолько смутить, – она снова махнула ресницами и чуть усмехнулась.

Тонио про себя возблагодарил богов за то, что на его красно-коричневой коже почти незаметен румянец смущения, а татуировки скрывают то, что могло бы быть заметно.

А вскоре из-за тех же кустов появился и Оливио в сопровождении мальчишки четырнадцати лет. У мальчишки в руках был большой сверток вощеной бумаги, а у Оливио – тоже корзинка, но что самое любопытное – у него за спиной висел кожаный футляр явно с гитарой – очень уж характерных очертаний он был.

–О, все в сборе. Приветствую, сеньоры, сеньора, – Оливио отвесил инквизиторке изящный поклон. С ней он был уже знаком – случилось пойти по поручению наставника в Коллегию, где на входе в тот день как раз и дежурила Жиенна. – Позвольте представить – мой единокровный брат Джамино, дон Вальяверде.

Мальчишка поклонился, глядя на паладинов и инквизиторку с интересом. Оливио же продолжил:

– Джамино, это Жоан Дельгадо, это Тонио Квезал, это Бласко и Жиенна Гарсиа, а с Роберто ты уже знаком.

– Очень приятно, сеньоры, сеньора, – сказал Джамино. – Оливио о вас рассказывал, и я попросил его познакомить нас.

Робертино протянул ему руку:

– Поздравляю с успешным завершением судебного процесса, Джамино. Рад, что все решилось в вашу с доньей Клариссой пользу.

Из всех близких друзей Оливио только Робертино знал все подробности его истории, остальные – то есть Жоан, Бласко и Тонио – знали только, что настоящая фамилия Оливио – Вальяверде, что отец его поступил с ним по-свински и обидел так сильно, что Оливио ушел в паладины, взяв материнскую фамилию, и что граф Вальяверде совершенно неподобающим образом обращался с мачехой Оливио и вторым своим сыном, и те вынуждены были обратиться в королевский суд – мачеха за разводом, а Джамино – с требованием проверки своего происхождения, ведь граф обозвал его бастардом и отрекся от него. Жиенна тоже знала общую суть этого дела – как и все в столичной Коллегии, ведь дона Вальяверде там очень основательно допрашивали.

Тонио потер татуированную скулу:

– Значит, дон… То есть его величество, получается, лишил вашего отца титулов?

Оливио поставил корзинку к другим, снял с плеча футляр и положил его на циновку. Потом вынул из корзинки несколько влажных полотенец, завернутых в вощеную бумагу, а также сухие полотенца и салфетки, и раздал друзьям:

– Ага. Припомнил ему давние дела… Папаша ведь участвовал в Мятеже Дельпонте, ну и там еще, оказывается, кое-что всплыло, и всё это вместе натянуло ни много ни мало на попытку государственной измены. Ну и еще совет архонтов Матери настаивал на суровом наказании за то, как он с доньей Клариссой обращался и с моей матушкой. А тут как раз в Гвиане старый барон Карраско помер от желтой лихорадки, так что папашу туда услали, вице-губернатором пожизненно, а Джамино официально ввели в графский титул и владение, но пока в Вальяверде назначили королевского управляющего до его совершеннолетия. Да и Джамино хочет в университет Фартальезы поступить, изучать финансовое дело.

Джамино кивнул:

– Еще оказалось ведь, что дон Вальяверде чуть не разорен, долгов много… Мама в этом тоже не разбирается, так мы просили его величество о временном протекторате, пока я всему, чему надо, научусь...

Робертино хлопнул его по плечу:

– Ничего, главное, что дело решилось по справедливости. Отец говорил мне, что по его сведениям, большинство плайясольских донов, и даже герцог Салина, решением суда тоже довольны. Не в обиду будь сказано, но дона Модесто многие не любили.

Оливио усмехнулся:

– Ничего странного, папаша еще тот, хм, козел, – он взял футляр и раскрыл его, вынул гитару – изящный инструмент из клена и красного дерева, покрытую золотистым лаком. – Что, удивляетесь?

Робертино кивнул:

– А как думаешь? Я и представить не мог, что ты играешь на гитаре… хотя, конечно, плайясольцы все на чем-нибудь умеют играть. Но почему ты раньше не говорил?

Оливио нежно пробежался пальцами по струнам, подкрутил колки:

– Потому что… мне казалось, что я больше никогда не смогу. И что она пропала для меня навсегда. А другой инструмент был мне ни к чему, ведь это мамина. А теперь я смог все-таки ее забрать… Надеюсь, еще не все забыл.

Он принялся наигрывать какую-то плайясольскую мелодию, изредка сбиваясь с нее, а Робертино открыл корзинку и принялся расставлять по скатерти посуду – простые глиняные тарелки, латунные кубки, раскладывать приборы. Посередине поставил несколько больших латунных блюд, вынутых со дна корзины, разложил салфетки.

– Ну, садимся, и вкусим, что боги нам послали, да отметим мое рождение, – сказал Жоан и открыл свою корзину, вынул оттуда две большие пузатые темные бутылки, оплетенные тонкой лозой, и торжественно водрузил посреди скатерти.

– Лагримас ду соль, друзья. Белое, – он показал на бутылку, лоза на которой была окрашена в нежный желтоватый цвет. А потом на бутылку, обвитую темной лозой. – И красное. Между прочим, двадцать два года выдержки. Батя заложил его в тот самый день, когда я родился.

Паладины и инквизиторка с уважением уставились на бутылки, а Джамино, с легкой завистью – на Жоана.

А Жоан из корзины достал еще голову сыра, завернутую в пергаментную бумагу:

– И манчего, знаменитый сальмийский сыр.

Бласко потянул носом:

– М-м-м… по-моему, три месяца зрелости, а? Самое то, что надо!

Он раскрыл свою корзину, вытащил оттуда четырех жареных на вертеле кур, развернул уже промаслившуюся бумагу и выложил их на одно из больших пустых блюд:

– Каплуны в медово-горчичном соусе, из траттории «Кватро полло». Как по мне, во всей Фартальезе правильно готовить каплунов по-ковильянски умеют только там.

Вслед за курами последовали несколько больших плоских лепешек из той же корзины, а Жоан из своей вынул еще полтора десятка круглых печеных картошек, которые красиво разложил вокруг кур. Робертино хмыкнул и с видом фокусника достал из своей корзины большое кольцо кестальской сыровяленой колбасы.

Бласко тоже хмыкнул:

– Вы думали, это все, что ли?

– А что, в этой корзине еще что-то может поместиться? – удивился Джамино.

Жиенна улыбнулась:

– Конечно, если добавить немножко магии, – и она достала из корзины пару дюжин пупырчатых огурчиков и столько же больших крепких помидоров.

Тонио придвинул свою корзину, открыл ее:

– Значит, так… – он вынул первым делом широкий туесок из плотно сплетенных листьев агавы, с такой же крышкой. – Гуакамоле, для начала. Я, кстати, специально для вас просил во все класть поменьше пряностей, как можно меньше. Из-за этого, между прочим, на меня там посмотрели как на предателя… – он умостил туесок между блюдами и достал еще большую грубоватую глиняную плошку с крышкой. – Энчилады с сыром, фасолью и мясом кролика. И буррито с кукурузой, овощами и индюшатиной, – с самого дна корзинки появилась широкая деревянная тарелка с крышкой же.

– Клянусь, я все пробовал, там и правда почти нет чили.

Джамино развернул вощеную бумагу:

– Мы в «Адмирале Бонавентуре» лазанью взяли по-вальявердски, с дарами моря.

Лазанья заняла свое место на одном из пустующих блюд, и Жиенна, оглядев получившийся стол, сказала:

– Вот и славно. Единственное, чего здесь не хватает для настоящего дня рождения – это пирог.

Она взяла свою картонку, развязала веревочку и вынула оттуда пышный, пахнущий ванилью кекс:

– Но он у нас есть. Мама печет просто волшебные кексы – но при этом без всякой магии.

Жоан с восторгом уставился на кекс:

– Ого, какая красотища. М-м-м… Виноградный, да?

– А как же, – Жиенна поставила кекс в середину «стола», встала, отстегнула свой инквизиторский меч и повесила на сук магнолии, в компанию к паладинскому мечу Оливио, рядом с которым он смотрелся очень уж изящно и несерьезно. Но паладины знали, что узкие и легкие мечи инквизиторок-беллатрис, пусть и слишком дамские на вид, в умелых руках – грозное оружие. И делали их те же посвященные Мастера, которые ковали мечи для паладинов.

Она достала из кармашка раскладной нож и быстро разрезала кекс на семь частей, а Жоан ловко сковырнул печати с бутылок и разлил всем для начала белого.

Взяв кубок в одну руку, а кусок кекса в другую, он встал и сказал:

– Друзья… Я рад, что вы решили отпраздновать мой день рождения, и пью этот кубок за ваше здоровье!

Все подняли кубки:

– А мы – за твое!

И все выпили до дна, даже Джамино (ему Жоан предусмотрительно налил на два пальца), и заели кексом. Так полагалось по сальмийскому обычаю: пир на день рождения начинать с вина и пирога.

Вино оказалось удивительным, и оно оправдывало свое название – «слезы солнца», потому что от него стало хорошо и легко, весело и приятно. Настолько, что все рискнули попробовать мартиниканские угощения Тонио.

Жуя буррито, Бласко задумчиво сказал:

– Хм… А ничего. Только, Тонио, если это – «очень мало пряностей», то я боюсь представить, что такое «достаточно пряностей» по-вашему.

Тонио, щедро зачерпнув гуакамоле и положив его на свой буррито, достал перечницу из кармана, посыпал красным перцем и пожал плечами:

– Да ну, пресно же совсем. А еще про сальмийскую кухню говорят, что она тяжелая… эх, вы…

Жоан возразил:

– Ну, наша кухня многими считается тяжелой потому, что мы любим жареное и горчицу, лук и чеснок, однако у нас много и вареного, и печеного, а красного перца-то как раз мало, не любим мы его, у нас свои приправы. Черный перец, например… и множество трав. Но ты нас как-нибудь в эту тратторию своди, интересно же попробовать, что вы едите обычно.

Тонио усмехнулся:

– Ловлю на слове. Так и быть, свожу.

Он откусил от буррито и сказал:

– Знаете, почему мы так много чили и хабанеро едим? Потому что в Мартинике вода очень плохая, много всякой заразы. А чили помогает от этого защищаться. Вот мы и привыкли его во всё класть. Оттого у нас и кровь горячая.

Робертино нарезал колбасу и поставил тарелку с ней в середину стола, затем принялся ловко разделывать каплунов, а Жоан стал нарезать сыр.

Оливио отложил гитару, ловко поделил лазанью на семь ровных кусков и разложил всем:

– У нас, плайясольцев, тоже кровь горячая – чуть что, за ножи хватаемся. Но столько перца не едим.

Жиенна отломила вилкой кусочек лазаньи, прожевала:

– М-м, вкусно. А насчет горячей крови – так мы, сальмийцы, тоже этим похвастаться можем, и тоже без всякого перца. Правда, у нас по-другому проявляется, а, Жоан?

И она стрельнула в него глазками. Паладин остался невозмутимым:

– Это точно. За ножи, чуть что, не хватаемся, но морду кому набить или в ругани отвести душеньку – милое дело. Мой дедуля Мануэло рассказывал как-то, что он однажды неблагого альва руганью изгнал. Обложил его семиэтажно – тот, бедняга, и сбежал с перепугу. Не-е, горячая кровь – она не от перца, Тонио.

– Точно, тут, скорее, и правда медицинская причина в том, что вы его так много едите, – Робертино закончил разделывать каплунов, а Жоан снова налил всем вина. – Знаете… идея у меня возникла. Нас, младших паладинов в смысле, аж двадцать один человек. И все мы с разных концов Фартальи. Даже сын аллеманских иммигрантов у нас есть. Давайте предложим всем по субботам зимой устраивать гастрономические вечеринки?

– Идея хорошая. Только с условием – еда должна быть, хм, не очень экзотическая, – сказал Жоан. – Я как-то не готов есть аллигаторов и морских свинок.

Тонио рассмеялся:

– У нас и кроме морских свинок найдется чем угостить. И потом… слыхал я, что лютессийцы лягушек едят, это правда? А то еще Ренье нас таким накормить вздумает.

– Ну, правда, – сказал Оливио. – А морские гады тебя не смущают? Вот в этой лазанье ведь мидии, гребешки и щупальца осьминога.

Мартиниканец с подозрением уставился на кусок лазаньи, который уже было поднес ко рту. Джамино тихонько сказал:

– Морская свинка.

Тонио рассмеялся, откусил от лазаньи, прожевал и сказал:

– А, ладно. Вкусно же.

Жоан поднял кубок:

– Давайте выпьем… выпьем за нас всех. Я вас люблю, друзья.

Солнечное вино проникло к самому сердцу, и все пришли совсем уж в хорошее настроение, и под каплунов четырехпинтовую бутылку белого приговорили очень быстро, и перешли к красному. Джамино, несмотря на то, что ему наливали понемножку, и что он попробовал все, что было разложено на скатерти, все-таки немного опьянел и его начало клонить в сон. Робертино подвинулся, и Оливио сел рядом с ним, а Джамино улегся на освободившуюся циновку, свернулся калачиком и задремал.

Жоан, пристально посмотрев на Джамино, сказал:

– Любопытно... Знаешь ли ты, Оливио, что у твоего брата метка Мастера?

Оливио кивнул:

– Знаю. Давно заметил. Ты думаешь, он просто так финансы изучать решил? Не только для того, чтоб владениями Вальяверде управлять, но и по зову сердца. Это ему, наверное, от его матушки досталось – сама она ни черта в этом деле не смыслит, но по отцу из семьи Таргароссо происходит.

Бласко присвистнул – бароны Таргароссо были потомственными банкирами, известными на всю Фарталью. Баронство им даровал дед нынешнего короля, а поскольку в Фарталье нельзя быть доном и при том не владеть доменом, то им в качестве домена был передан клочок земли ровнехонько в десять акров, на котором стояла старинная сторожевая башня. Эту небольшую башню назвали Кастель Таргароссо, в ней обустроили официальную резиденцию, в которой, однако, сами бароны бывали крайне редко – разве что для того, чтоб принять короля или герцога Салину, чьими вассалами они считались. Так-то у Таргароссо были два богатых больших особняка – один в столице и один в Вальядино.

– Вот это да, и граф Вальяверде посмел так по-свински обращаться с дочерью этого рода? Странно даже, да они его с потрохами купить бы могли и по миру пустить, – сказал с недоумением Бласко.

– Ну, мачеха из боковой ветви, осталась сиротой, ее воспитывал дядя, двоюродный племянник барона, – сказал Оливио. – Но если честно, то я и сам удивляюсь, чего это она не пожаловалась барону. Все-таки родная кровь… это папаша, наверное, ее совсем запугал.

Оливио допил вино и замолчал, снова взялся перебирать струны. Жоан разлил по кубкам красное:

– Давайте за то выпьем, чтоб все достойные люди сумели найти свое место в жизни, – сказал он.

Все выпили, и Робертино спросил:

– Кстати, о месте в жизни… Я поначалу тяготился тем, что в корпус пойти пришлось, но потом почувствовал, что это как раз по мне, а уж когда еще и медицину изучать продолжил, так вообще нарадоваться не мог. А вы все как?

Бласко пожал плечами:

– Мы с Жиенной как-то сразу решили. Когда оказалось, что способности у нас очень посредственные как для нашего рода, и маги из нас хреновые получатся. Сами понимаете, не очень-то хотелось, чтоб нас за паршивых овец в семье считали. Родители-то, конечно, никогда такого бы не сказали, но вот бабуля с дедулей и тетушки с дядюшками так и говорили – мол, недоразумение мы и даже позор для нашего славного рода… Вот мы поразмыслили и решили, что инквизиторство и паладинство для нас – самое то, что надо. Ну а чтоб хоть знать, от чего отказываемся, обеты принося, мы перед тем решили с девственностью распрощаться. И так распрощаться, м-м… чтоб сполна, так сказать. Чтоб потом на всю жизнь хватило.

Жиенна только усмехнулась, опять стрельнув глазами в Тонио, а тот, снова радуясь, что под его татуировками румянца не видно, спросил:

– И как, хватило?

– Ну, к Марионелле ни разу не бегал, – расплылся в похабной усмешке паладин-маг. – В отличие от некоторых, не будем показывать пальцами.

– А что такого-то? – Жоан снова разлил всем вина. – Это тебе, Бласко, повезло просто, что ты маг, и у тебя оно как-то замещается. Мне Джорхе говорил, что так бывает. Маги, конечно, потрахаться не дураки, но им так не свербит, как обычным людям. Сам-то он такой же, пока не женился, трахался хорошо если раз в полгода, и то если подпирало слишком сильно. Мне же вот тяжело было. Ох как тяжело… сам удивляюсь, как это я так до сих пор умудрился обет не нарушить. Я ведь не особенно в паладины хотел, но семейная традиция же, надо следовать. Это недавно только я понял, что паладинство как раз по мне занятие. Вот бы еще так трахаться не хотелось иной раз, было б вообще замечательно. Так что давайте выпьем за то, чтоб успешно противостоять соблазнам.

За это все выпили с удовольствием, и Тонио, доедая последнюю энчиладу, тоже пустился в откровения:

– Мы, Квезалы то есть, род древний и известный. В Мартинике, знаете, дворянства в старые времена не было – в том виде, как в Фарталье, чтоб с титулами, с наследственными доменами и прочим. Было четыре царства – Куантепек, Тиуапан, Чаматлан и Вилькасуаман, все друг с другом враждовали и воевали, причем часто только для того, чтоб побольше народу в плен захватить и в жертву принести. Веселые были времена, да… Во главе каждого царства стоял царь, а все остальные считались как бы его рабами. Все поголовно причем, кроме царской семьи. И каждый должен был заниматься тем делом, которое его клану предписывалось. Кто-то землю обрабатывал, кто-то воевал, кто-то горшки лепил, кто-то строил, а кто-то богам служил. Квезалы издавна были жрецами Пернатого Змея. Не самый, кстати, кровожадный из наших древних богов, ему людей в жертву никогда не приносили, только кроликов, лам и птиц. А кто не был жрецом, тот все равно должен был при храме служить – писцом там, кладовщиком, уборщиком и тому подобное. А в те времена храмы еще ко всему прочему были административными канцеляриями и судами. Вот после принятия Веры мы и стали священниками, чиновниками да юристами, и посвященные Судии в нашем роду – дело обычное. Но еще с тех времен быть воином для Квезала – это… ну, не то чтоб позор, но в общем занятие недостойное. А я с бумажками возиться терпеть с детства не мог. И математику очень не люблю, не дается мне она. Вот и решил попробовать себя на другом поприще, чтоб только не пришлось ненавистным делом заниматься. А чтоб совсем уж вразрез с семейной традицией не шло, сделался паладином. Дед и дядья были страшно недовольны, но отец им напомнил, мол – чего такого-то, паладины же посвященные, а стало быть, служат богам, то есть вроде как священники, что ли. Возразить им было нечего, пришлось смириться. Правда, дед настоял, чтоб я перед тем, как в Корпус вступлю, со своей невестой того… переспал.

Робертино аж вином поперхнулся, а Жиенна чуть сыром не подавилась:

– В смысле? Ты жениться собирался, и вместо того в паладины пошел?

– Не собирался, это меня женить собирались, – вздохнул Тонио и, отломив кусок лепешки, выскреб из туеска остатки гуакамоле. – У нас в Куантепеке до сих пор многие не по любви женятся, а по сговору старейшин. Ну, по крайней мере в тех кланах, где цепко за традиции держатся, вроде нашего. Мне вот нашли невесту, договор уже заключили, что она в наш клан войдет… а мне не сказали, вроде как меня это не касается. Я ее даже и не видел никогда до того. Ну, когда я твердо заявил – иду в паладины, и все тут, дед сначала разбушевался, но у меня уже и бумаги были, что Куантепекская канцелярия меня в кадеты принимает с Весеннего Равноденствия. С печатями наместника и понтифисы Мартиниканской. В общем, деду деваться было некуда, но и расторгать договор с семьей невесты тоже было бы позором для клана. Вот он и потребовал, чтоб я ей ребенка сделал, чтоб договор соблюсти. Так тоже можно… в смысле, не жениться, но ребенка заиметь. Ну и вот… на целых три месяца до самого Равноденствия они нас в загородном поместье заперли и мурыжили, пока Инесса не забеременела. Так что в Куантепеке у меня сын растет, три года уже ему... – Тонио залпом допил из кубка и куснул лепешку.

Все переглянулись, и Оливио сказал с сочувствием:

– Да-а… Нет, ну от такой жизни не то что в паладины – в матросы убежишь... и невесту твою тоже жалко.

Жоан налил всем еще вина, и спросил:

– А сейчас-то как? Ты в отпуск домой ездил… как твоя семья тебя приняла?

– А дед помер уже, – Тонио доел лепешку с гуакамоле. – Проще стало. Инесса замуж за моего младшего брата вышла, уж тот семью не разочаровал, секретарем в городском суде служит и скоро младшим городским советником юстиции станет... Ну, братец-то и родители меня любят и понимают, Инесса тоже сочувствует, подозреваю, если б у нее решительности побольше было, тоже бы сбежала... А вот дядья с тетками и другая родня – те специально в гости чуть не каждый день наведывались, чтоб мне высказать, как я клан подставил да чуть ли не опозорил, мол, хуже было б, только если бы я солдатом стал. Тьфу. Я, когда закончим обучение, наверное, попрошусь в городские паладины в Фарталье где-нибудь. Тоска по дому, конечно, заедает иной раз, но с другой стороны, свою семейку больше трех недель подряд я вряд ли вынесу. Хватит с них того, что я в отпуск приезжаю. А вы какую специализацию выберете?

Робертино взял кусок лепешки, разломил его так, что верхняя и нижняя корочки раскрылись, как книжка, вложил внутрь кусок сыра, закрыл и, выпив вина, закусил:

– Я тоже городским хочу быть. Думаю, наверное, пока в Фартальезе останусь, какое-то время побуду придворным, а потом подам прошение о переводе куда-нибудь еще. Непросто это будет, капитан меня тут как вывеску держит – мол, смотрите все, среди паладинов аж сын Сальваро есть, и он один из лучших. Тьфу. Сам слышал, как это Донателло Габриэлю пересказывал…сочувствовали они мне.

– Да, не позавидуешь, – кивнул Бласко. – Если бы хоть баран Джулио бараном не был, то его бы тоже могли как вывеску использовать, все-таки Пекорини… А так его-то как раз постараются сплавить куда подальше, чтоб не позорил Корпус, – он обгрыз куриную ногу и бросил в картонную коробку из-под кекса, где уже было накидано изрядно обглоданных костей. – А я странствующим стану. Магия как раз пригодится, да и прославиться проще.

Жиенна тоже бросила в коробку обглоданное крылышко:

– Ну, я-то выбрала уже. Меня вообще в дознавательницы по заклинаниям прочили, но это такая скукота – в лаборатории сидеть целыми днями, тьфу.

Она взяла оставшийся буррито и куснула его белыми зубками. Инквизиторки-беллатрисы были чем-то вроде странствующих паладинов, только, конечно, со своей инквизиторской спецификой.

Долив всем вина, Жоан взял кусок колбасы, сыра и лепешки, соорудил себе по примеру Робертино «конвертик»:

– Я тоже странствующим буду. Семейная традиция. Да и нравится мне это. А ты, Оливио?

– Мне Манзони храмовником стать предлагал. Я подумал и решил, что, пожалуй, соглашусь, – Оливио покачал кубок в руке, глядя, как переливается рубиновое вино по золотистой латуни. – Чувствую, что это как раз по мне.

Остальные посмотрели на него с уважением: мало кто из молодых паладинов выбирал храмовничество, все-таки там была слишком суровая дисциплина и дополнительные требования. Жиенна пригляделась к нему и кивнула:

– Да уж, для тебя самое то. Из тебя, думаю, отличный храмовник выйдет…

Тут на дорожку из-за кустов выскочила запыхавшаяся девушка-мартиниканка в красном платье и коричневом жакете, в сбившейся набок шляпке с белым перышком. Оглядев слегка уже поднабравшуюся компанию, она воскликнула:

– Ага, паладины!!! А скажите, сеньоры паладины, где я могу найти такого Оливио Альбино? Мне ваш дежурный при казармах сказал, что этого Оливио черти на пирушку сюда понесли!!!

Удивленные таким странным приветствием, паладины переглянулись, и Оливио сказал:

– Оливио Альбино – это я, к вашим услугам, сеньорита. Кто вы и зачем меня ищете?

Девушка аж подпрыгнула:

– И он еще спрашивает, зачем я его ищу!!! Сам же обещал Пабло помощь, а теперь спрашивает!!!

Тут-то Оливио и сообразил, мигом протрезвел и вскочил:

– Сеньорита! С сеньором Ньетой что-то случилось?

– Еще как случилось!!! – вскрикнула она.

От этого вскрика проснулся Джамино и сел на циновке, моргая и протирая глаза.

Жоан тоже встал, подошел к ней и взял за руку:

– Сеньорита, давайте вы сейчас присядете и спокойно нам расскажете, что случилось.

– Некогда сидеть, сеньор паладин! – отрезала она, выдернув руку. – Я – Эмильенна Канчапак, невеста Пабло. Он говорил, что если с ним что случится – чтоб я к вам бежала и искала такого Оливио Альбино. И вот… из-за этого дела с морской школой Пабло стали угрожать, если он не прекратит свои статьи печатать… он много чего накопал об этой, как там ее, Ийхос Дель Маре. И сегодня какие-то мордовороты его прямо на улице схватили и в карету упихали, когда он из редакции «Горячих новостей» выходил. А потом мне записку прислали…

Она сунула в руку Оливио скомканную бумажку. Тот развернул и прочитал вслух:

–«Найди этого засранца Альбино, пусть приходит в порт, к пятнадцатому пакгаузу в десятом часу, тогда получишь своего красномордого обратно».

Стало тихо. Все посмотрели на Оливио встревоженно, а Джамино так вообще с испугом. А сам Оливио, чувствуя, как шевелится в сердце ярость, медленно сказал:

– Вот как. Друзья… не кажется ли вам, что некто замышляет покушение на королевского паладина и вдобавок занимается похищением людей?

Жоан, сжав и разжав кулаки, мрачно кивнул:

– Еще как кажется. И так просто это нельзя оставить.

Робертино тоже встал:

– Причем надо поспешить. Бласко, Тонио, поможете?

– Спрашиваешь! – Бласко вскочил, подошел к магнолии и снял с ветки мундир, накинул его. – Вот же ж твари. Ничего, мы им покажем, как на паладинов наезжать и честных людей похищать. Вот что… давайте сейчас быстренько посуду на кухню отволочем, да и пойдем этим уродам люлей навешаем, а?

– Само собой, и я тоже с вами, – кровожадно усмехнулась Жиенна, опоясываясь мечом. – Вшестером веселее.

Оливио тоже надел свой меч и упаковал гитару в футляр:

– Спасибо. Только надо Джамино домой завести, донья Кларисса будет беспокоиться. Но это по пути. И, Джамино, не спорь, пожалуйста. Дело опасное и серьезное. А вы, сеньорита Канчапак, может, тоже пойдете с Джамино в особняк Вальяверде? По крайней мере там охрана есть, вряд ли там на вас рискнут напасть. Донья Кларисса, думаю, не откажет вам в гостеприимстве.

Девушка только кивнула. Так что паладины, быстро собрав барахло и кое-как покидав его в корзины, рысью понеслись наверх, оставив на поляне Жиенну с Джамино и сеньоритой Канчапак. Впрочем, ждать им долго не пришлось: очень скоро паладины вернулись обратно, уже все при мечах, и отправились на дело, по пути заскочив в особняк Вальяверде, где Оливио наскоро представил мачехе сеньориту Эмильенну, пояснив, что девушке надо помочь и что это дело косвенно связано с папашей. Услыхав это, мачеха прекратила расспросы, и предложила Эмильенне оставаться в ее доме столько, сколько угодно.

А после этого пятеро паладинов и инквизиторка, поймав наемную карету, умчались в порт, к пакгаузам, где похитители журналиста Пабло Ньеты наивно ожидали появления одного лишь паладина Альбино… и были очень, очень, очень неприятно удивлены.

Этот вечер вошел в портовые байки под названием «разборки паладинов и морячков в пятнадцатом пакгаузе», ну а сам пакгауз после того пришлось восстанавливать. Точнее, заново строить.

Пятнадцатый пакгауз

Портовый район Фартальезы подковой охватывает широкую излучину реки, удобную для причала плоскодонных речных барж и барок. Берег тут укреплен каменной набережной, защищавшей порт от весенних разливов до того, как выше по течению были построены шлюзы. За набережной раскинулась сеть мощеных булыжником улиц с множеством складов и пакгаузов для самых разных товаров, а уж за этим каменно-бревенчато-кирпичным лабиринтом располагается Речной рынок, где можно купить что угодно.

Пятнадцатый пакгауз стоял в тупике Четвертой Портовой, здесь часто находили убитых, а на складах почти никогда не бывало законных товаров. Портовая городская стража смотрела на всё сквозь пальцы с зажатыми в них монетами крупного достоинства, и для темных делишек тут было самое подходящее место. Так что паладины не удивились, узнав, что сеньора Ньету похитители привезли именно туда.

Наемную карету они отпустили в самом начале Четвертой Портовой и, не сговариваясь, прибегли к очень полезному паладинскому умению отводить глаза. Жиенна и Бласко, как маги, навели на себя иллюзию, и в глазах посторонних должны были выглядеть как парочка обычных портовых работников. Остальных же вообще никто не должен был заметить. И судя по тому, какими равнодушными взглядами скользили немногочисленные встречные по Бласко и Жиенне – и не замечали.

– Какой этот пакгауз огромный, – сказал Бласко, когда до пакгауза оставалось каких-то двести футов. – Черт его знает, где они этого писаку прячут…

Оливио остановился, заложил руки за спину и, покачиваясь с носков на пятки, задумчиво стал рассматривать пакгауз. Это было большое строение на каменном фундаменте, до середины высоты – из бутового камня на сером растворе, а дальше – из серых необожженных кирпичей. На стене во всю высоту белой краской намалеван номер пакгауза. Под черепичной двускатной крышей на фронтоне торчал кран с блоками, над окошком. Двери были заперты, немногочисленные окна на высоте семи футов над землей – тоже.

– И как, змей подери, нам туда зайти? – потер подбородок Тонио. – Можно, конечно, выбить дверь, но…

– Но тогда они вполне могут писаку укотрупить, – вздохнул Жоан. – Не хотелось бы…

Оливио прекратил раскачиваться и посмотрел на кран над верхним окошком пакгауза. Медленно сказал:

– Кажется, я придумал. Вот что. Я туда зайду один. Пусть думают, что я купился.

– Ты с ума сошел, Оливио, туда одному идти? – одновременно спросили Бласко и Жоан.

– Ну они же хотят меня одного, – оскалился Оливио, и в его глазах зажглись зеленые огоньки. – Вот я и зайду.

– С ума сошел, – печально констатировал Тонио.

– Ты думаешь, они писаку так отпустят? Такие честные? – недоверчиво спросил Бласко.

– Как же, держи карман, – усмехнулся Оливио. – Чести у них нет. Если бы сеньор Ньета сам был моряком или хотя бы фартальским доном… но он мартиниканец и журналист. И его статьи им изрядно допекли. Они его не отпустят.

– Значит, надо их переиграть, – сказал Робертино. – Давайте кто-нибудь из нас залезет туда, наверх, и посмотрит, что там внутри. Для начала надо выяснить, где они держат журналиста. Потом подумаем, как действовать.

Жиенна посмотрела на кран на фронтоне, шевельнула пальцами и прищурилась. Крюк на канате закачался, блоки повернулись, и канат медленно пошел вниз.

– Я полезу, – сказала юная инквизиторка. – Кто-нибудь со мной?

– Я, – вызвался Тонио прежде, чем хоть кто-то что-то успел сказать.

Жиенна кивнула, подошла к канату с крюком и принялась ловко по нему взбираться. Тонио подождал, пока она поднимется футов на десять, и сам полез следом. Бласко, глядя на это, хмыкнул:

– Сообразил, надо же.

– В смысле? – не понял Робертино. Бласко ухмыльнулся:

– Он на Жиенну запал, разве не ясно? Теперь лезет и ее задницей любуется. Задница у нее, конечно, отличная, что ни говори. Есть на что глянуть.

– М-м-м, но она же всё равно в штанах, – недоуменно пожал плечами Робертино.

Жоан и Бласко тихонько заржали, махнув на него рукой – мол, что с тебя взять, с девственника.

Между тем Жиенна добралась до крана и залезла в окно под ним. Тонио забрался следом. Там, за приемным окном, была площадка, на которую выходили несколько потолочных блоков с канатами и крюками, с помощью которых размещались грузы внутри пакгауза, когда их уже становилось невозможным укладывать снизу. Подобравшись к краю площадки, паладин и инквизиторка посмотрели вниз.

Сейчас пакгауз был практически пуст, только несколько штабелей из каких-то ящиков громоздились у стен, да в углу лежала куча мешков. Зато народу внутри было много – Тонио насчитал аж двадцать человек во флотских мундирах, явно офицерских, но каких чинов, непонятно. Во флотских знаках различия Тонио не разбирался. Несколько моряков расположились у двери, остальные стояли кружком в центре пакгауза, а внутри этого круга и находился заложник, раздетый до пояса и привязанный к опорному столбу.

Тонио создал крошечный поисковый огонек и пустил его туда, желая послушать, что там говорят. Жиенна сделала то же самое, а потом достала из кармана облачения маленький блокнот с карандашиком и принялась быстро чертить план пакгауза, потом на обороте что-то написала, вырвала листок, сложила бумажного голубя и, быстро скастовав на него какое-то заклинание, запустила в окошко.

Внизу между тем происходило нехорошее. Один из моряков, обступивших связанного журналиста, подошел к нему и влепил увесистый пинок:

– Краснорожий ублюдок, гребаная сухопутная крыса, как ты вообще посмел свой обосранный хвост поднять на благородных людей?

Пабло Ньета молчал, сохраняя на лице невозмутимость. Морячок ударил его еще раз. Другой офицер, невысокий светловолосый кьянталусец в эполетах, сказал с ухмылкой:

– Что ты хочешь от этих дикарей? Они по-человечески не понимают. Клянусь целкой Девы, как были голожопыми обезьянами, так и остались, хоть и штаны понадевали.

Его сосед, чернявый плайясолец, поигрывая плетью-треххвосткой, сплюнул:

– Да выпороть говнюка – тогда поймет. Их всех пороть надо, и почаще, чтобы место свое знали, выродки.

И он размахнулся плетью, ударил по голой спине мартиниканца с оттяжкой. На красно-коричневой коже тут же вспухли багровые полосы от смоленых концов плети, но Ньета молчал и даже выражение лица не изменилось. Плайясолец выругался заковыристо и ударил еще раз – с тем же результатом. Спокойствие мартиниканца его совсем взбесило, и он принялся хлестать наотмашь, а его приятели только посмеивались. Еще один плайясолец, высокий стройный красавец с аксельбантами, достал из кармана мундира флягу и хлебнул из нее со словами:

– Люблю хороший ром под хорошую порку. Джильермо, врежь ему еще. Пусть заорет.

При этих его словах на верхней площадке Жиенна обеспокоенно выругалась шепотом, а Тонио вздохнул:

– Он не заорет. Вилькасуаманец из воинского рода скорее сдохнет, чем покажет слабость своему врагу…

– Что ж парни так тянут? Эти ублюдки его же запорют до смерти! – Жиенна нервно сжала пальцы. – Может, кастануть что-нибудь?

– Подождем, надо одновременно действовать, – придержал ее за плечо Тонио. – Они скоро явятся.

Внизу продолжалось жестокое веселье. Чернявый Джильермо вошел в раж, пытаясь добиться от Ньеты хоть какого-то звука, и с шестого удара рассек кожу. Полетели брызги крови, но и теперь журналист молчал, только дышал тяжело. Любитель рома и порки недовольно сказал:

– Ты смотри, гордец какой. Красномордый, думаешь, ты охренеть какой крутой герой? И не таких обламывали.

– Это точно. Даже этого говнюка Оливио озалупили, – усмехнулся широкоплечий детина с очень темными глазами, свидетельствующими о небольшой примеси альвской крови. – Может, и этого так же, а? Отымеем как следует. Слыхал я, что у краснорожих жопы хоть и тугие, да на разрыв прочные, вот и проверим.

Все заржали, морячки, дежурившие у дверей, оставили пост и подошли ближе, а любитель рома сказал:

– Мне нравится эта идея. Отымеем засранца, отымеем так, чтоб у него изо всех дыр выливалось. Вот только сейчас или подождем, когда сучий сын Альбино явится, тогда и отдерем разом обоих?

Тут наконец Пабло Ньета подал голос. И голос этот был едким, как щелочь:

– Правду, значит, говорят, что плети, ром и мужеложство – славные традиции выпускников Ийхос дель Маре.

От этих слов Джильермо схватился за плеть и хлестанул его со всей дури, так, что брызги крови полетели во все стороны, заляпав и мундир самого Джильермо.

Наверху Тонио потянул ману, Жиенна начала активировать какой-то каст… А внизу грохнуло, двери в пакгауз сорвались с петель и влетели внутрь. А в проем шагнул Оливио, отряхнул мундир, поправил берет и огляделся. И сказал на понятном морячкам языке:

– Знакомые всё лица. Вся гребанная камарилья, кроме Стансо, который сейчас жопой тюремную скамью полирует. Ну, сеньоры офицеры, как вы и хотели, Оливио Вальяверде и Альбино здесь. Теперь отпустите сеньора Ньету.

– Хера с два, – Джильермо еще раз врезал плетью по спине мартиниканца.

Оливио сделал шаг вперёд:

– Последний раз говорю: отпустите сеньора Ньету, мрази.

– Веселье в самом разгаре, – красавчик в аксельбантах снова глотнул из фляги и расплылся в мерзкой улыбочке. – Кто ж отпускает дорогих гостей посреди вечеринки? Но не бзди, Вальяверде – мы люди чести, в отличие от тебя, мы слово держим. Отпустим… после того, как оттрахаем вас обоих.

Паладин посмотрел на него, словно на таракана, и ответил:

– Микелло, ты как был дураком, так им и остался, несмотря на лейтенантский чин. С чего ты взял, что сможешь меня оттрахать?

– Раньше же тебя трахал, отчего б и не повторить, – Микелло допил ром и сунул флягу в карман. – Я еще помню, какой сладкой была твоя дырка. Надеюсь, в этом твоем паладинском Корпусе тебя трахают регулярно и ты не забыл, как жопу подставлять надо. И как хер насасывать. Тебя, конечно, всякой хрени научили, но она тебе не поможет. Один против двадцати ты не выстоишь.

И тут Оливио очень нехорошо усмехнулся:

– Я не один.

В этот момент снова грохнуло, и по обе стороны от входа образовались два пролома. В пакгауз вошли Жоан, Робертино и Бласко, сверху упал шар голубого света и окутал привязанного к столбу Ньету слоем щитов, а затем с площадки спрыгнули Тонио и Жиенна, отбежали в стороны, оказавшись по правую и левую руку Оливио.

На мгновение Микелло растерялся, но тут же взял себя в руки, а чернявый Джильермо сказал:

– Тьфу, пять паладинчиков и одна девка. Да мы вас всех отдерем, херня вопрос. И ваши штучки не помогут, у нас на сей счет кое-что имеется.

Бласко и Жиенна одновременно подняли руки, активируя сразу по три боевых каста – две «Фейских цирюльни», две «Заморозки» и два «Плевка василиска», все – вполсилы, но и этого должно было быть достаточно, чтобы вывести из строя половину противников.

Но не успели касты окончательно сформироваться, как Джильермо выдернул из кармана небольшой круглый предмет и швырнул его под ноги паладинам. Предмет негромко бахнул, в воздух взметнулось облачко черной пыли. Касты тут же сдохли, а Бласко и Жиенна быстро отскочили назад, стараясь не вдохнуть эту пыль, которая, впрочем, стала быстро оседать.

– Граната с адамантовой пылью, – поднял бровь Оливио. – Небось отвалил за нее пару десятков эскудо, не меньше. И совершенно напрасно.

Он поднял левую руку, призывая силу Девы, то же самое сделали все остальные, и Бласко сказал:

– Видал я идиотов долбанутых, но чтоб настолько… На святую силу адамант не действует, дурачье.

И он ударил разом с остальными Дланью Девы. Конечно, на людей это подействовало далеко не так хорошо, как на фейри, нежить или демонов, но белые вспышки на несколько мгновений их ослепили, а сама Длань сбила с ног половину морячков.

Плохо было только то, что адамантовая пыль осела не сразу, а из-за сквозняка ее потянуло поземкой прямо к пленному Ньете, и щиты, закрывавшие его, погасли. Это заметил и Джильермо. Подскочил к мартиниканцу, выхватил кортик и приставил к его горлу:

– Тихо, сучьи вылупки, или я ему глотку вскрою!

А оставшиеся стоять на ногах морячки бросились к ящику недалеко от опорного столба и быстро вооружились маленькими арбалетами-ублюдками, а двое – самопалами.

Паладины остановились. Микелло ухмыльнулся:

– Вот и всё, твари красномундирные. Думали – вам поможет ваша хреномагия? Отымей меня святой Микелло, если вы отсюда живьем выйдете!

Оливио прищурился, и Микелло показалось, что у того в глазах зеленый огонь. Пригляделся – и понял, что не показалось.

– Хула на святого – преступление против Веры, Микелло, – ровным голосом сказал Оливио. – Нападение на паладина – преступление против Церкви и Короны. Похищение фартальского подданного – преступление уголовное. Удар плетью, нанесенный дворянину другим дворянином – преступление против чести. Вы тут уже заработали целый букет наказаний, так что, полагаю, очень скоро присоединитесь к вашему приятелю Стансо. Ему там скучно без вас кайлом махать. И трахать ему там некого – самого, небось, трахают.

– Ты что, не понял, ублюдок? – даже чуть растерялся Микелло. – Ты живым отсюда не выйдешь. Отправишься нахер вместе с прихлебателями раков кормить. Им и трынди про законы с преступлениями. Но сначала мы вас всех отымеем по кругу.

– Какой ты скучный, заладил – «отымеем» да «отымеем», – вздохнул Оливио. – Тебе что, никто не дает, что у тебя только одно на уме?

– Да такому долбоклюю хреноголовому никто письку даже не покажет и за сто эскудо, не то что не даст, – совсем не по-дамски, но очень по-инквизиторски сказала Жиенна.

А Жоан сплюнул:

– И ругаться он тоже не умеет, тьфу. Слыхал я, что моряки – мастера загнуть пятиэтажно, но вижу – пустая болтовня.

Морячки нервно переглянулись – что-то явно шло не так, паладины почему-то никак не желали пугаться. Хотя должны были – вшестером против двадцати, вооруженные только мечами и баселардами против палашей, кортиков, арбалетов-«ублюдков» и самопалов.

Оливио спокойно сказал, глядя на Микелло:

– И кстати, мне очень интересно, знает ли адмирал Скьярелли, чем занимается нынче вечером его адъютант… Сдается мне, что знает – такие трусы как вы не пошли бы на подобное дело, если бы он и еще кое-кто не прикрывал ваши жопы.

Рядом хихикнул Робертино:

– Под Скьярелли уже земля горит, но он этого еще не знает. Оба моих дяди уже давно ждут, когда он неверный шаг сделает. И, похоже, дождались.

Микелло занервничал, но виду постарался не показать:

– Ты что трындишь, недомерок, какие еще твои дяди?

– Его величество Амадео Пятый и вице-адмирал Гуго Ванцетти, – улыбнулся Робертино, и Микелло аж передернуло.

Остальные морячки немного растерялись от такой новости, но в этот момент Джильермо, видимо, решил, что терять уже нечего. Он махнул кортиком, и на шее Пабло Ньеты протянулась красная нитка глубокого пореза:

– Хватит трепаться! У меня терпение не бесконечное. Ты, ублюдок, снимай штаны и становись раком, живо!

Оливио даже не шелохнулся. Его товарищи чувствовали, как сгущается вокруг него могучая сила – и сами тоже не стояли без дела. И когда Джильермо снова занес кортик, Жиенна вдруг исчезла с легким хлопком, тут же появилась позади Джильермо и врезала ему кованым носком сапожка под копчик. Джильермо кубарем полетел на пол, а инквизиторка тут же накрыла себя и Пабло Ньету куполом святой брони, вынула нож и принялась резать веревки. Журналист спокойно сказал (словно не его только что по горлу полоснуть пытались):

– Благодарю, сеньора инквизиторка.

– Не за что пока, – пробурчала Жиенна, пиля крепкие толстые веревки. – Вас отсюда еще вытащить надо. Дева, дай мне сил на двойной телепорт! А моему ножу – веревки перерезать…

Как назло, то ли веревки оказались слишком прочными, то ли нож затупился, но возилась Жиенна долго. Джильермо проявил знакомство с принципом работы магических щитов и святой брони: начал методично рубить по перламутровому куполу палашом, с каждым ударом ослабляя броню. Жиенна вдруг сообразила, что она же магичка, и наложила на клинок ножа усиливающее заклятие. Веревки наконец поддались, и в тот момент, когда святая броня на шестом ударе Джильермо наконец сдохла, инквизиторка начала готовить телепорт. Джильермо размахнулся палашом, но Жиенна успела схватить журналиста за руки и исчезла. Палаш врубился в опорный столб, Джильермо разразился богохульствами:

– Трахать Пятерых семихреновым трахом в рот и жопу по десять раз!

Сверху, с площадки, куда перенеслась инквизиторка, на него упала «Заморозка», и он застыл с раззявленным ртом.

– Побудьте тут, сеньор, – сказала инквизиторка, помогая Пабло усесться возле приемного окна. – И потерпите немножко, сейчас я ваши раны обработаю.

Она присела, рассматривая исполосованную спину. Зрелище было ужасным: рваные лохмотья кожи висели большими клочками, всё было залито кровью, рассечены мышцы, а в одной особенно глубокой ране даже видны были ребра. Жиенна прерывисто вздохнула, сглотнула, но кровоостанавливающие чары наложила быстро и безошибочно. Затем наложила очищающие и сказала:

– Заживлять не рискну, тут сначала врач должен всё это собрать и сшить… Только обезболить могу легкой «Заморозкой». Вот…

– Благодарю.

Она усадила его поудобнее:

– Если начнут стрелять, под вами каменный выступ, прикроет.

– А вы, сеньора?

– А я вниз, – и она сиганула с площадки, прямо в гущу уже завязавшейся драки.

Первым делом, конечно, морячки разрядили арбалеты-«ублюдки». Тонио и Робертино от болтов увернулись, Жоан отбил два сразу, махнув своим здоровенным мечом, и болты полетели в разные стороны, судя по воплям – даже в кого-то на излете попали. А Оливио, в которого в основном и целились, поднял руку, призывая щит веры. На мгновение стало страшновато – вспомнил, как в подобной ситуации такой болт пробил его щит, но в этот раз сработало отлично: пять болтов зависли в воздухе, а через полсекунды упали к его ногам. Бласко рявкнул:

– Да итить-колотить и жопой давить, – и выпустил сразу две «Фейских цирюльни». Туча разъяренных феечек с бритвами набросилась на морячков, кромсая на них мундиры и норовя попасть в лицо. Касты были вполсилы, и скоро развеялись, но кое-кого из строя вывели: три мичмана, видимо, решили, что с них хватит, и рванули к выходу.

– Нахер пошли, долбовыдолбни! – крикнул Бласко и наддал им на прощанье кастом «Жуй дерьмо», они повалились наземь и дальше удирали уже на карачках. После этого на паладина-мага насели два крепких сержанта морской пехоты с палашами, времени строить сложные касты не было, а уже готовые Бласко разрядил в самом начале драки. Впрочем, простенькие заклятия вроде «Кукапердии» или силовых пинков он мог кастовать даже в бессознательном состоянии, так что его противникам пришлось несладко. Тонио рубился с тремя низкорослыми кьянталуссцами. Он успевал не только отбивать их атаки и сам контратаковать, но и подновлять на себе святую броню. Робертино дрался тоже с тремя, довольно ловкими и сильными, на поддержание святой брони у него времени не хватало, но зато он вовсю тянул и сбрасывал ману силовыми ударами то под ноги, то в лоб соперникам. Жоану достались четверо, самые здоровенные, вооруженные не только флотскими палашами, но и абордажными топорами. Паладин успешно отбивался от них, щедро обсыпая затейливыми сальмийскими ругательствами в ответ на морские проклятия:

– Чтоб тебя подняло, переломало нахер да приложило об стенку хлебалом зловонючим!

– Трахни тебя Мастер якорем трехфутовым!

– Сожри свой хер и высри, охреневшее мудозвонище!

Оливио, рубясь с Микелло, мимолетно отметил, что пока что сальмийская ругань одерживает победу над моряцкими богохульствами. Сзади на паладина наскакивал кьянталусец с эполетами, Оливио успевал отбиваться, но совсем упустил из виду еще двоих морских пехотинцев с самопалами, пристроившихся у груды ящиков. А те все-таки рискнули, быстро разложили треноги-упоры и прицелились в Оливио.

В этот-то момент Жиенна и спрыгнула сверху. Она упала на спину одного из стрелков, схватила его за горло и повалила наземь. Самопал всё-таки выстрелил, пуля ушла куда-то вверх, выбила из стены кирпичные осколки. Второй успел выстрелить, куда целился.

Оливио присел, уходя не столько от пули, сколько от двух клинковых атак одновременно, развернулся и рубанул мечом по ногам кьянталусца в эполетах. Тот успел отпрыгнуть. Позади глухо вскрикнул и выматерился Бласко, и тут же зло закричала Жиенна. Она приложила своего стрелка лбом о каменный пол, выхватила меч и пырнула второго. Тот едва успел увернуться, но ему уже было не до перезарядки самопала. Инквизиторка, швырнув на него «Щекотку», сбила с ног, добавила еще пару пинков под ребра и отбросила самопал подальше. А сама рванула к Бласко, успев отбить вместо него атаку одного из его противников. Сам Бласко, зажимая левой рукой рану в бедре, отковылял назад, накинув наконец на себя святую броню, и быстро скастовал шаровую молнию.

Молния разорвалась под ногами у морского пехотинца, как раз занесшего палаш над Жиенной. В этот же миг Оливио, разозлившийся до предела, все-таки не удержал свою ярость и выплеснул ее на Микелло. Того отнесло к опорному столбу, впечатало в него, затем ярость пошла во все стороны, Оливио только и успел, что крикнуть:

– Святая броня!!!

Поняв, что сейчас будет, паладины, и инквизиторка последовали совету.

Белая волна ярости пронеслась по пакгаузу, сбивая морячков с ног, руша штабеля ящиков, разбрасывая мешки с товарами, ломая опорные столбы крыши, выбивая ставни в окнах, плеснула вверх, взметнув черепицу кровли футов на сто, а затем обрушила стены наполовину. От обломков кирпича и черепицы паладинов и инквизиторку спасла только святая броня, а сеньора Ньету – то, что он забился в угол, образованный стенами и фронтоном. Морячков же посекло неплохо.

Когда осела пыль, Оливио достал платок, утер лицо, отряхнул как мог мундир, и перевернул ногой лежащего ничком Микелло. Тот застонал, разлепил глаза.

– Ну как, Микелло, ты всё еще хочешь меня трахнуть? – поинтересовался паладин.

Микелло попытался встать, но не смог, и только простонал:

– Ты еще за это заплатишь, ублюдок…

Мимо них пробежал Робертино и присел возле Бласко, осматривая его рану. Оливио еще раз пнул Микелло под ребра:

– Заткнись, дурак, и не вводи меня в искушение. Убью ведь. Очень хочется.

Увидев злые зеленые огни в глазах паладина, Микелло проглотил всё, что собирался вякнуть в ответ. Оливио пнул его на прощанье и отошел, принялся бродить по пакгаузу, проверяя, все ли морячки живы. Тем же занимались Тонио и Жоан.

Жиенна подбежала к брату:

– Ты как?

– Слава Деве, кость цела, – вместо Бласко ответил Робертино, перетягивая рану широким бинтом, скатку которого, завернутую в бумагу, всегда носил в кармане. – Надо в казармы, там я обработаю как следует.

– Я уже наложил очищающие чары, – сказал Бласко. Жиенна присела, приложила пальцы к ране поверх бинта, прошептала заклятие:

– Я кровь остановила, Робертино. Но из нас сам знаешь какие целители. Так что надо его побыстрее к магу… Как, Бласко, сможешь телепорт в казармы сделать?

Тот только вздохнул:

– Сейчас попробую… Робертино, возьми меня за плечи, а то не смогу подхватить… Ну, раз, два, три!

На счет «три» они с хлопком исчезли. Жиенна же, подышав размеренно, потянула побольше маны и перенеслась на уцелевшую верхнюю площадку. Мартиниканец, с любопытством рассматривавший оттуда поле боя, сказал:

– Не хотел бы я быть врагом сеньора Альбино… Знатное зрелище.

– Еще бы, – усмехнулась инквизиторка. – Давайте я вас спущу вниз. Перенести в другое место не смогу пока, выдохлась…

Пока она телепортировалась туда и обратно, Жоан и Тонио закончили проверять на живость врагов и подошли к Оливио:

– Ну, все живы, не сказать чтоб целы, но живы. Что дальше будем делать? – спросил Тонио.

– Надо экипаж наемный найти, увезем отсюда сеньора Ньету, – Оливио потер лоб, устало вздохнул. – А этих так и оставим. Всё равно никуда им теперь не деться, нам ведь придется наставникам и капитану доложить. А уж они позаботятся, чтобы их арестовали за нападение на паладинов, похищение сеньора Ньеты и прочее. А уж как потом прилетит их покровителям да знатной родне! – тут Оливио нехорошо усмехнулся. – Эти долбоклюи, собираясь мне мстить, не сообразили, чем это может для них обернуться, равно как и их покровители… Эй, Микелло, слышишь? Как я и говорил, отправитесь вы в компанию к Стансо кайлом махать. Любопытно, будет ли тебя отмазывать адмирал Скьярелли, или предпочтет сделать вид, будто знать не знает. Впрочем, скоро мы это узнаем. Прощайте, сеньоры. У вас еще немного времени есть, чтобы привести в порядок свои дела.

Морячки только невнятно простонали в ответ какие-то проклятия.

Сталось так, как и предсказывал Оливио: все двадцать морячков, участвовавших в драке в пакгаузе, отправились под суд. И даже их влиятельная родня не смогла им помочь: ими тоже заинтересовались королевские дознаватели. А дело о насилии в Ийхос дель Маре крутилось всю осень и половину зимы, и кончилось тем, что очень многие лишились мест и чинов, а король вернул себе контроль над этой морской школой, аннулировав вольный лист своего прапрадеда со словами: «Сказано было, что вольный лист действует, пока школа готовит для Фартальи годных мореходов. А нынче она готовит преступников против Веры, Церкви, Короны и государства».

Как кадеты в корпус приезжали

По давно устоявшейся традиции, в Паладинский Корпус официальный прием проводят на Летнее Солнцестояние раз в два года. Но это вовсе не означает, что сделаться кадетом нельзя в «межсезонье». Можно. И кадет Оливио Альбино был тому доказательством. Конечно, более раннее вступление в Корпус означало, что ему придется дольше пробыть кадетом, чем остальным, хотя… все зависело исключительно от его собственных талантов. Впрочем, Оливио не торопился, тренировался, учился всему, чему его считал нужным научить до начала основных занятий наставник, но главным образом – лечился, не только физически, но и духовно. Пришел он в Корпус измученным, худым, с горячечным румянцем на скулах, и поначалу капитан не хотел его такого принимать, предложил подождать до Солнцестояния, подлечиться и отъесться. Даже пообещал пристроить его временно в посыльные при Корпусе, если Оливио негде и не на что жить. Но когда Оливио, пересилив себя, рассказал ему, почему он решил вступить в Корпус, то капитан Каброни передумал, позвал старших паладинов и спросил, кто желает сделаться его наставником. Захотел было Филипепи, но не успел и рот открыть, как четверть-сид Джудо Манзони, только лишь глянув на Оливио, сказал:

– Я, – и, посмотрев на Валерио Филипепи, добавил:

– Уж поверь, так будет лучше всего для парня.

Другие старшие паладины переглянулись, но возражать не стали. Так что капитан подписал заявление Оливио, а Джудо, взяв того за руку (и что странно было для самого Оливио, никакого желания вырвать руку и вообще отделаться от его прикосновения, у него не возникло), отвел сначала к интенданту, где новоиспеченному кадету подобрали более-менее подходящий по мерке кадетский мундир и прочее, что полагалось, а потом – в кадетскую спальню, где широким жестом предложил выбрать любую понравившуюся койку.

Оливио выбрал место недалеко от окна, чтоб, если вдруг что, можно было выскочить, благо что спальня была на первом этаже. Пока он раскладывал и свое, и казенное барахло в подкроватный сундук, Джудо, сев на соседнюю кровать, сказал по-плайясольски, причем почти без акцента:

– Ну, парень, поздравляю. Теперь ты – кадет Паладинского Корпуса. А я – твой наставник, старший паладин Джудо Манзони. Обращаться ко мне ты должен «сеньор Джудо». Так же и ко всем старшим паладинам, кроме капитана.

– По имени? – удивился Оливио. В гардемаринской школе к наставникам следовало обращаться «сеньор наставник», по фамилии и с указанием военно-морского чина.

– Конечно, – усмехнулся старший паладин. – Корпус – это братство посвященных. Мы, наставники, можем к кадетам и младшим паладинам обращаться и по имени, и по фамилии, но вы к нам должны обращаться только по имени, с «сеньором», само собой. Я так понимаю, тебе сильно не повезло с предыдущим местом учебы, а?

Оливио только молча кивнул и сел на кровать. Ему хотелось бы побыстрее переодеться, но он стеснялся и боялся раздеваться при постороннем.

– Ничего, здесь всяко лучше, чем там, – улыбнулся сеньор Джудо. – Мы своих не бросаем и в обиду не даем. А что до неуставных отношений, так, во-первых, в Корпусе такое не принято, а во-вторых, все, кто пытается что-то подобное провернуть, наказываются за это в строгом соответствии с уставом.

Оливио опять кивнул:

– Мне капитан сказал. Сеньор Джудо... А если я… если мое заявление принято, и капитан на него печать и подпись поставил… то меня отсюда точно не могут забрать?

– Точно, кто бы это ни был, даже сам король, – старший паладин смотрел на него странным, пристальным взглядом, отчего Оливио сделалось даже немного неуютно – он вдруг понял, что Джудо Манзони видит его насквозь.

– Это хорошо, – чуть выдохнул Оливио и взял новенький купальный халат, шлепанцы с деревянной подошвой и полотенца, только что вместе с остальными вещами выданные ему интендантом. – А где тут мыльня?

– Кадетская мыльня по коридору в самом конце направо. И она вся в твоем распоряжении до самого Солнцестояния, если, конечно, кто-нибудь еще не придет в Корпус в неурочное время, – улыбнулся наставник. – Есть будешь с младшими паладинами, по гонгу, трапезная здесь же, на первом этаже. Тренировки… пожалуй, пока мы с ними повременим. Как наставник, я тебе приказываю всю неделю есть, спать и читать устав и историю Корпуса, экземпляры имеются в кадетской гостиной. А потом потихоньку займемся и тренировками. Понемногу приведем тебя в хорошую форму. И, кстати, вечером, после первого ужина, подойдешь в мои покои на втором этаже, не ошибешься – там на двери табличка.

Оливио испуганно глянул на него:

– З-зачем это?

– Затем, что у меня после ужина будет свободное время, а тебя надо и к магу-целителю отвести, и показать здесь все, что требуется, – Джудо ободряюще усмехнулся. – Не бойся, я же сказал – здесь никогда не будет так, как было там.

Слово «там» он произнес так, что Оливио понял – знает. И удивился – когда успел узнать, ведь Оливио говорил откровенно только с капитаном. Но переспрашивать не стал, только коротко поклонился и ушел в мыльню, где заперся изнутри и долго, старательно мылся, смывая не только дорожную грязь, но и тревоги со страхами. Мутноватое, но зато в полный рост, зеркало кадетской мыльни отражало худое, покрытое разноцветными синяками, ссадинами, свежими и гноящимися рубцами тело, и Оливио даже заплакал – впервые увидел в полной мере, во что его превратили два месяца издевательств и насилия в Ийхос Дель Маре, отцовские побои и долгая дорога в столицу, проделанная им почти без денег. Собственно, деньги он тратил только на ночлег и места в почтовых каретах. На еду почти не оставалось, а продавать остатки материных украшений он не хотел.

В тот же вечер Манзони отвел его к мэтру Ассенцо, пожилому магу с длинной бородой, который, едва только увидев Оливио, покачал головой:

– Да-а, довели тебя, парень… ничего, дело поправимое. Во-первых, вот тебе амулет, надевай прямо сейчас и не снимай всю неделю. А во-вторых, иди за ширму, раздевайся, будем тебя лечить.

Лечил его мэтр Ассенцо целую неделю – каждый вечер после ужина. И скоро синяки сошли, рубцы почти сгладились, сломанные ребра срослись как положено, и даже истерзанная задница перестала болеть и доставлять мучения, признаться в которых было стыдно, но магу эти признания и не требовались, он и так видел все его болячки и раны, потому просто укладывал кадета на живот и раскладывал по спине и ягодицам круглые горячие камешки, привязывая к ним целительное заклятие.

А через два месяца явился дон Вальяверде – требовать блудного сына обратно. Безуспешно: во-первых, Оливио возвращаться не хотел, а во-вторых, сам король отказался внять требованиям графа – мол, Оливио совершеннолетний, в Корпус поступил по собственному желанию, и где хочет, там и остается. Дон Вальяверде закатил безобразный скандал и был очень невежливо и грубо выставлен за порог – Джудо просто вынес его за шиворот, причем сделал это с непередаваемо брезгливым выражением лица. И только после этого наконец-то Оливио почувствовал себя в безопасности.

К Солнцестоянию Оливио пришел уже в приличную форму и даже тренировался вместе с младшими паладинами, правда, с меньшей нагрузкой. Незадолго до летних праздников Джудо сказал ему, что очень скоро у него появятся товарищи, и Оливио к этому отнесся настороженно – мало ли, кто там будет среди новых кадетов. Но никак этого не показал. Только решил про себя, что если что – терпеть он не будет. В гардемаринской школе не терпел, и тут не будет. К тому же уже понял, что наставник правду говорил: в паладинском Корпусе подобные отношения между кадетами очень не одобряют. Это-то хорошо, лишь бы дело разбирали по справедливости.

После Солнцестояния были небольшие каникулы – младших паладинов отправили на пять дней в отпуск, тренировки отменили, так что Оливио был предоставлен сам себе, и впервые за полгода пребывания в Корпусе рискнул выйти в город просто так, прогуляться. Поймал наемный экипаж и попросил отвезти его в пристойную тратторию с плайясольской кухней. Кучер слупил с него аж пятьдесят сантимов и доставил к «Адмиралу Бонавентуре», где Оливио расстался с десятком реалов, заказав довольно скромный обед и бокал тиньо. Еще полреала пришлось потратить на то, чтоб вернуться во дворец вовремя – ведь столицы он совсем не знал и боялся заблудиться. А когда зашел в кадетскую спальню, то обнаружил там нового жильца – высокого, в шесть футов и шесть дюймов, очень крепкого парня с копной соломенных волос, серо-голубыми глазами и чуть грубоватыми чертами лица. Парень разложил свое барахло на угловой кровати и как раз собирался заняться укладкой его в подкроватный сундук, когда вошел Оливио.

– О, привет! – обернулся к нему белобрысый и широко улыбнулся. – Будем знакомы? Я – Жоан Дельгадо, – он подошел к Оливио и протянул руку.

Оливио осторожно пожал его широкую сильную ладонь:

– Оливио Альбино… из Плайясоль.

– А я из Сальмы, – продолжая улыбаться, сказал Жоан. Впрочем, он мог и не уточнять – сочный сальмийский акцент говорил сам за себя. – Ты тут давно уже?

– С Новолетия, – Оливио прошел к своей кровати, скинул мундир и повесил его на спинку, сел на кровать и стянул сапоги. – Так получилось.

– Я тоже хотел пораньше, да решиться никак не мог, – Жоан снял цивильный камзол и, свернув, кинул в сундук. – Целый месяц у брата здесь, в столице, жил... Никак не мог свободой надышаться.

Он тоже сел на кровать, снял туфли, потом штаны и рубашку, принялся переодеваться в кадетский мундир:

– Ну да что уж теперь. Традиция есть традиция…

Этого Оливио не понял, и осторожно спросил:

– Какая традиция?

– А в нашем роду в каждом поколении кто-то должен себя Деве посвятить, – пояснил Жоан, застегивая мундир. – Вот и моя очередь пришла.

Он взял с кровати самый настоящий паладинский меч, правда, довольно старинного вида, и повесил его на крюк на стене над кроватью. Тут до Оливио наконец дошло – вспомнил читанное в «Хрониках Корпуса»:

– Так ты из тех самых Дельгадо!

– Ага, – Жоан потрогал крестовину меча и вздохнул. – Прямой потомок Роже Дельгадо. И меч его, Консуэло, мне достался… не посрамить бы теперь предка. Боюсь я... батя вечно твердит, что я тот еще раздолбай… и дедуля Мануэло строго наказывал, чтоб я вел себя хорошо и не позорил наш род.

Сапоги Жоан надевать пока не стал, сунул ноги в шлепанцы:

– Еще успею мозоли казенными сапогами натереть... Слушай, у тебя наставник ведь есть уже?

– Да. Сеньор Джудо Манзони, – Оливио сидел на кровати, опершись о спинку, и с интересом смотрел на Жоана.

– Ого! – восхитился тот. – Сам Манзони, надо же. Дедуля говорил, он в ученики только особенных берет.

Оливио плечами пожал:

– Я вроде бы самый обыкновенный... Но он почему-то меня сам выбрал, даже настоял на этом. Хотя сначала меня было выбрал Валерио Филипепи.

Жоан глянул на Оливио, качнул головой:

– Э-э, да это просто ты пока сам не знаешь, что особенный. Уж поверь. Дедуля Мануэло знает, что говорит. У меня ж дед двоюродный – сам старший паладин. Семьдесят пять лет ему уже, а до сих пор служит, хоть больше и не странствует. Но всех здешних старших знает хорошо.

Честно говоря, Оливио подозревал, что Манзони выбрал его в ученики не потому, что он особенный, а из-за его тяжелого прошлого. Уже знал, что его наставник – посвященный Матери, и обладает способностью к духовному утешению. По уставу, кадеты и младшие паладины обязаны исповедаться своим наставникам. Оливио не знал, как это у других, но с Джудо это была не исповедь в обычном ее виде, а скорее разговор по душам. Оливио так и не рассказал ему никаких подробностей, кроме того, что учился в гардемаринской школе и там ему пришлось очень несладко, и что отец его сильно обидел. Но наставник, похоже, и без его откровений обо всем (о многом – так уж точно) догадался.

– А тебе наставника определили? – в свою очередь спросил Оливио. Жоан, разворачивая один из оставшихся на кровати свертков, сказал:

– Конечно. Повезло – меня решил взять Андреа Кавалли. Он крутой, и при том нестрогий, ну по крайней мере мне так дедуля говорил.

В свертке оказался шерстяной полосатый плед с бахромой, сотканный из рыхлых, пушистых нитей. Жоан аккуратно сложил его и положил в ногах кровати:

– А ты почему в паладины решил податься?

Оливио не хотел распространяться на эту тему, но Жоан ему понравился – своей открытостью, непосредственностью, и вообще, похоже, что человек он хороший. И Оливио признался, впрочем, не раскрывая всей правды:

– Я из дому сбежал. Папаша хотел меня во флот, а я туда совсем не хотел… и когда я наотрез отказался, он меня наследства лишил. Ну, я плюнул и сделал ноги. Сначала просто сбежать куда подальше хотел, в армию там завербоваться или даже в Кампо Саваджо свалить... А потом подумал – а чем Корпус хуже? Даже лучше. Вот и…

– И тебя не смущает даже то, что обеты придется давать и трахаться нельзя? – удивился Жоан.

Оливио пожал плечами:

– Ну... да не особенно. Как-нибудь проживу и без, хм, траханья. Паладинство все-таки – занятие достойное, лучше, чем в армии лямку тянуть или в Кампо Саваджо со всяким сбродом болтаться.

– Уважаю, – сказал Жоан. И вздохнул. – Мне вот, как подумаю, что трахаться нельзя, так тошно становится… Люблю я это дело, эх… да куда уж теперь деваться-то…

Он развернул последний сверток, слез с кровати и подошел к Оливио:

– Угощайся. Вроде как за знакомство, что ли. Вообще-то положено выпить, но нечего.

Оливио вынул из коробочки инжирно-ореховую конфету и сунул в рот:

– Спасибо, вкусно. Мне-то отблагодарить нечем…

Жоан тоже запихал в рот конфету:

– А тебе и не надо, ты ж тут уже был, когда я пришел. Это новенькие вроде как выставляться должны, по обычаю. Хе, ты знаешь, а ведь ты, получается, старший будешь, даже если среди кадетов будет кто-то старше тебя по возрасту. То есть в Корпусе, конечно, среди кадетов старшего никогда не назначают, но традиция такая, что ты вроде как сержантом над нами будешь.

– Вот уж чего никогда не хотел, – усмехнулся Оливио. – Ерунда какая. Слушай… а ты столицу хорошо знаешь? Ты сказал, что ты тут месяц жил.

– Ну, как… центральные кварталы кое-как изучил, а что?

– Да так, может, покажешь мне тут хоть что-нибудь, а то я так и не удосужился до сих пор город посмотреть. Одному как-то скучно было…

Жоан кивнул:

– Понимаю. Ну, давай завтра пойдем прогуляемся, посмотрим. Погода вроде хорошая должна быть.

На следующий день после завтрака оба кадета отправились в город. Жоан, хоть и сказал, что «кое-как» изучил центр, но оказалось, что знал он центральную часть города довольно неплохо, а главное, благодаря ему Оливио наконец нашел пристойную тратторию, где можно было заказать плайясольские блюда и при этом уложиться в пару реалов. Собственно, это была траттория «Драконий клык», и оказалось, что это вообще излюбленное место паладинов и магов. Спагетти карбонара там были вполне достойными и стоили всего полреала, с пивом и овощной закуской на выбор. Сам Жоан, как понял Оливио, тоже не имел возможности сорить деньгами, хотя ему, по всей видимости, не доведется обходиться только одним маленьким кадетским жалованьем в четыреста двадцать реалов в месяц на всё про всё.

Когда они, нагулявшиеся и чуть набравшиеся, вернулись в казармы, в кадетской спальне было уже два новичка – худощавый среднего роста мартиниканец с татуировками на лице и гребнем черных волос, заплетенных в замысловатую косичку, и очень аристократичного вида юноша, невысокий, но широкоплечий и синеглазый кесталец, каковым он, несомненно, являлся, судя по его чертам и смуглой коже. Присмотревшись к нему, Оливио узнал отпрыска Сальваро и очень удивился. Даже не поверил сначала собственным глазам, но паренек, скромно улыбнувшись, отвесил легкий поклон и представился:

– Робертино Сальваро, к вашим услугам.

Оливио ответил тем же поклоном:

– Оливио Альбино.

Жоан с восхищением уставился на Робертино:

– Ух ты, не может быть!!! Чего это Сальваро – и вдруг в Корпус?

Робертино пожал плечами:

– Так получилось.

– А, какая, в сущности, разница, чего, – махнул рукой Жоан. – Будем знакомы. Я – Жоан Дельгадо.

Мартиниканец тоже представился:

– Эннио Тоноак, – и протянул руку Жоану. – Рад познакомиться с сыном рода Дельгадо.

– И мне приятно с Тоноаком знакомство свести. Потомственные паладинские династии, что ни говори, – Жоан пожал его руку. – Вам, парни, наставников уже определили?

– Андреа Кавалли, у обоих, – сказал Эннио. – Я даже не ожидал, что он меня выберет. Мне брат рассказывал о нем. Круче, как по мне, здесь только Джудо Манзони. Но о нем в наставники я даже не мечтал.

Оливио слегка зарделся:

– Он меня почему-то выбрал. Я ведь не знал сначала, кто он такой. Это потом уже понял, что мне круто повезло.

– Ого, – с уважением глянул на него мартиниканец. – И правда. Повезло тебе.

Между тем Робертино аккуратно разложил в сундуке свои вещи, переоделся в новенький, явно пошитый на заказ мундир, выложил на свой прикроватный столик пару книг, сел на кровать и задумался о чем-то. Оливио он понравился, как, в общем-то, и мартиниканец, который первым делом повесил на стену над кроватью паладинский меч, по всей видимости, доставшийся ему по наследству, как и Жоану. Оливио уже знал, что Тоноаки, как и Дельгадо – это одна из паладинских династий, род, в котором время от времени кто-нибудь становится паладином. Вот как отпрыска семейства Сальваро в паладины занесло – вот это любопытно. Покойная королева была урожденной Сальваро, сестрой нынешнего наместника Кестальи. Ее дети – наследный принц Серджио, второй принц Леон и принцесса Джулия – унаследовали точно такие же синие глаза, какие были у Робертино. Конечно, Робертино мог быть признанным бастардом графа Сальваро, но все-таки, наверняка даже бастарда нашли бы куда пристроить и помимо Паладинского Корпуса. Но, конечно, расспрашивать его Оливио не стал и не собирался. Не в его правилах было лезть в чужую жизнь, захочет – сам расскажет. Но Оливио он все равно понравился, уж хотя бы тем, что он был таким же новичком здесь, как и сам Оливио, и тоже сыном знатного рода. Конечно, и Дельгадо, и Тоноаки – известные и древние фамилии, но Эннио и Жоан знали, что здесь и как, с детства привыкли к мысли, что их судьба – продолжить семейную традицию. Для них Корпус был чем-то, в общем-то, близким и понятным, а для Оливио и Робертино – наоборот, совершенно новым, непривычным и неизведанным.

Ужинали они в траттории «Корзо бьянко» – на сей раз за счет Робертино. Тот, еще не зная о традиции «проставляться», просто предложил их всех ради знакомства угостить ужином, и оказалось, что он отлично знает столицу. Так что, пока они дошли до траттории, Робертино даже несколько достопримечательностей им показать успел. Особенно впечатлялся Эннио – слишком непохожей была Фартальеза на его родной Тиуапан, как он не уставал признаваться. Говорил он с резким, слегка клекочущим акцентом, и делал иногда забавные грамматические ошибки, но все было понятно, и вскоре его оговорки другие кадеты даже перестали замечать.

Вечером, уже после отбоя, к ним зашел старший паладин Роберто Ливетти:

– Доброй ночи, парни. Не спите еще? Я вам товарища привел. Знакомьтесь – Тонио Квезал, из Куантепека.

И он вытолкнул вперед невысокого мартиниканца лет двадцати. Тот, придерживая одной рукой большущую торбу на лямке, а другой – квадратную корзину, сплетенную из каких-то листьев, и под мышкой еще большой сверток, поклонился:

– Приветствую.

Кадеты, уже полураздетые, переглянулись, но ответили ему – кто как: Жоан и Эннио малым паладинским салютом, Оливио и Робертино – легким кивком, как обычно знатные титулованные особы приветствовали дворян ниже по статусу. Оливио, правда, спохватился и после кивка тоже поднес два пальца к голове, как если бы на нем был берет с кокардой. А Робертино просто, видимо, еще не отвык.

– Ну, я вас оставляю, парни. Знакомьтесь, все такое, только смотрите – не полуночничайте, – и старший паладин ушел.

Жоан соскочил с кровати, сунул ноги в шлепанцы и подошел к новенькому, разглядывая его одежду. На том был надет явно паладинский мундир, но уж больно непривычного вида: без рукавов, с короткими штанами до колен, а на ногах – не сапоги, а что-то вроде закрытых сандалий. И полоска ягуаровой шкуры вместо воротника и лацканов на кафтане.

– Ну, будем знакомы, Тонио. Я – Жоан Дельгадо. Из Сальмы, – Жоан протянул ему руку. Тонио ее пожал, улыбнулся, но глядя при этом настороженно:

– Приятно познакомиться... Я могу выбрать себе кровать?

– Конечно, – Оливио широким жестом показал вокруг. – Тут еще полно свободного места. Я, кстати, Оливио Альбино. Из Плайясоль.

Тонио оглянулся, раздумывая, потом подошел к одной из кроватей у противоположной стены. Эннио тоже представился:

– Эннио Тоноак. Из Тиуапана. А ты, я смотрю, в Куантепеке уже в Корпус вступил. И давно?

Тонио, поставив сумку и корзину на пол, сгрузил сверток на кровать:

– Ага. С Весенного Равноденствия… Правда, меня толком ничему еще не учили.

– Меня тоже, – сказал Оливио. – Я тут с Новолетия, и пока что меня только на плацу и в зале гоняли. Сеньор Джудо сказал, что паладинским премудростям нас еще нескоро учить начнут, не раньше чем с осени.

– Само собой, – кивнул Эннио. – Нам ведь надо устав соблюдать и посвящение пройти сначала. Толку-то учить премудростям, если у нас пока никакой силы нет.

Робертино тоже представился:

– Робертино Сальваро. Рад познакомиться, Тонио. Ты как добирался? По морю?

В последней фразе прозвучал едва прикрытый ужас, и Оливио удивился, но ничего не сказал.

Тонио качнул головой:

– Нет. Я ж теперь в Корпусе, а значит, могу королевскими станциями телепортов пользоваться бесплатно. Сначала из Куантепека в Ольянтампо, оттуда на остров Кабо-Рока, оттуда на остров Альбан, ну а потом в Вальядино, а уже оттуда – сюда. За день и добрался. Честно говоря, если бы по морю пришлось, это был бы ужас. Я очень боюсь большой открытой воды…

Говорил Тонио очень чисто, на классическом фартальском и почти без акцента. Даже чище, чем Робертино, у которого иной раз проскакивали характерные особенности кестальской фонетики. И Оливио понял, что Тонио получил очень хорошее образование. Пожалуй даже, что и получше, чем сам Оливио и даже, вероятно, лучше, чем сын графа Сальваро. Любопытно, отчего же его занесло в паладины… впрочем, конечно, расспрашивать он не стал.

Тонио снял мартиниканский кадетский мундир, разложил вещи в сундук, вынул из корзины плетеную из таких же листьев коробку:

– Вроде как выставляться положено. Выпивку я никакую не брал, но зато вот сушеные бананы в шоколаде и сладкая кукуруза в карамели. Угощайтесь.

Лакомства оказались вкусными, хотя шоколад на бананах отдавал перцем чили, но совсем чуть-чуть.

А утро началось с появления еще одного новичка: коренастого чернявого парня с очень некрасивым, словно топором рубленным лицом и косичкой до середины лопаток. Новичка привел старший паладин мэтр Джироламо и сразу пояснил, что парень – маг, решивший сделаться паладином. Это вызвало у остальных большой интерес, особенно у Жоана, который тут же, едва мэтр Джироламо ушел, потребовал «что-нибудь показать». Бласко Гарсиа – так звали новенького – пожал плечами, и что-то кастанул на Жоана. И тут же очень удивился: Жоан увернулся, хлопнул в ладоши и рассмеялся:

– А что, и правда можешь. «Щекотка» была неплоха.

Все уронили челюсти, и Бласко в том числе:

– Э-э… Как у тебя получилось сбить? Ты ж вроде не маг…– наконец смог сказать Бласко. Говорил он с очень сочным сальмийским акцентом, как и сам Жоан.

– Да я просто умею видеть заклинания, – пожал плечами белобрысый Дельгадо. – Сам к магии нихрена не способен, а заклинания видеть могу. И даже сбивать, если они простые, вроде «Щекотки».

– Ух ты, да ты антимаг, – Бласко с уважением на него посмотрел. – Редкая способность. Но очень для паладина подходящая.

– А то, - несколько грустно усмехнулся Жоан. – Хоть какое-то утешение… Эх, ладно. Давайте, парни, опять куда завеемся? У нас еще три дня осталось погулять, а дальше начнется тягомотина…

И завеялись – на сей раз в тратторию «Кватро полло», где подавали сальмийскую кухню. Еда понравилась всем, даже мартиниканцам, правда, Тонио полез в карман и достал оттуда перечницу, которую долго тряс над всеми блюдами, жалуясь, что фартальская еда пресная и к ней ему долго привыкать придется.

Вот так и сколотилась их маленькая дружеская компания. Конечно, с другими кадетами и у Оливио, и у остальных были ровные, хорошие отношения, но больше всего все-таки они дружили между собой.

Последняя монета

Новую тратторию нашел Анэсти Луческу, когда в один из мрачных зимних вечеров возвращался с задания. Посылали его аж в порт, где на чайных складах шалил боггарт. С боггартом он справился быстро, и теперь мог не особенно торопиться обратно в казармы, и по дороге где-нибудь перекусить. Однако насчет перекусить было сложно, так что Анэсти плелся пешком от самого порта, щупал в кармане одинокую монету в пять реалов, и грустил. До выплаты жалованья оставалось еще две недели, а денег уже не было. Анэсти уже давно, приходя к тессорию Корпуса за жалованьем, брал только треть, а остальное откладывал – так, на всякий случай, да и если что, семье можно будет подсобить деньгами. Луческу не были дворянами, но при том были известны как одна из нескольких паладинских династий, род, в котором в каждом поколении кто-нибудь становился паладином. Это делало простых ингарийских мещан-ремесленников Луческу особенными, было предметом гордости: мол, мы – не дворяне, но род известный и древний, не хуже каких-нибудь донов. В Ингарии, впрочем, мещанско-ремесленнические династии пользовались уважением не меньшим, чем дворяне, особенно если они хорошо делали свое дело. Род Луческу занимался главным образом работой по металлу, и среди них даже бывали посвященные Мастера, умевшие делать особенное оружие, как, например, прадед Анэсти по отцу, выковавший немало мечей для паладинов. В том числе и тот, который сам Анэсти унаследовал от своего двоюродного деда-паладина. Отец Анэсти умер рано, оставив беременную жену и семилетнего сына, старшего брата Анэсти. Мать вышла замуж второй раз, за дальнего родича из той ветви Луческу, которая занималась изготовлением всякой металлической мелочи вроде ножниц, пинцетов, ложек с вилками и тому подобного. Этому же отчим научил и старшего пасынка, который, однако, при том проявил страсть к придумыванию всяких новых штучек, из-за чего дела семьи расстроились, поскольку особого спроса на эти штуки не было. А тут еще брат женился на девушке из семьи потомственных перчаточников, и они с женой и ее отцом рискнули попробовать делать еще одну новинку, которую сами и изобрели: хитроумную застежку, состоящую из двух металлических пуговичек, вставляющихся одна в другую. За счет маленькой проволочки-пружинки эти пуговички держали довольно крепко. Брат Анэсти и его тесть вложили в это дело большие средства, даже влезли в долги, но товар расходился медленно, хотя спрос потихоньку увеличивался, особенно когда этими пуговицами еще и сапожники и кошельщики заинтересовались. Дела брата Анэсти стали поправляться, но невыплаченные долги все еще висели над ним, так что Анэсти на всякий случай после Новолетия отослал ему почти все накопления, тем более что невестка была на сносях, а стало быть, денег понадобится много. И теперь у младшего паладина на счету было всего 800 реалов, а в карманах – почти ничего, потому что не далее как позавчера он по глупости ввязался в игру в кости в печально известном игорном доме «Роза и Мимоза», и продулся вчистую. Так что осталось у него всего-то пять реалов. Конечно, кормят его за казенный счет, новый комплект белья и новые сапоги недавно выдали, и без денег до конца месяца прожить вполне можно… только слегка впроголодь. Два завтрака, обед и два ужина, само собой, были вполне сытными и вкусными, но это только если не тренироваться по три часа в день, а то и больше, а еще ведь и служба, и отработка мистических умений, а от этого тоже утомляешься. Так что к вечеру жрать хотелось порой неимоверно, и многие младшие паладины после второго ужина частенько ходили куда-нибудь перекусить. Можно, конечно, наведаться на кухню для слуг и подольститься к поварихе Марте, пообещав ей перечистить пару ведер овощей, но... В общем, Анэсти было грустно и хотелось жрать.

Пять реалов можно растянуть на неделю. Или даже, если постараться, на две. Тарелка отличного ризотто с овощами в «Драконьем клыке» стоила для паладинов двадцать сантимов, и столько же – кружка пива. Если каждый вечер брать только это, то хватит на двенадцать дней… Были, конечно, и куда более дешевые заведения, но в них младший паладин заходить брезговал.

И вот в таких мыслях он дошел до Сиреневого квартала, где и наткнулся на новую тратторию. Улочка, где она стояла, тоже была новой: здесь срезали часть склона Зеленого холма и проложили улочку, соединившую Сиреневый квартал с Кварталом Акаций, и сразу же построили и два десятка двухэтажных домиков с мансардами. В одном из них внизу и открылась траттория «Королевство вкуса». Увидев вывеску, Луческу остановился и задумался. Вывеска гласила: «Дешево и вкусно! Чисто и аккуратно! Изысканные блюда по цене простых!». Это было как-то подозрительно, но младший паладин рассудил, что, во-первых, хозяину новой траттории в приличном квартале совсем невыгодно кормить посетителей дрянью, и во-вторых, может, дешево потому, что траттория новая и надо набирать клиентов, и потому зашел. Да и захотелось посмотреть, что там, в этакой подозрительно дешевой траттории.

Внутри, в большом зале, было чисто, хоть и довольно просто: деревянные столы под льняными клетчатыми скатертями, деревянные же стулья без изысков, под потолком – круглая люстра с пятью светошарами. На окнах – недорогие занавески с оборками. Посередине зала на круглом изящном столике – большой замок для пикси-светлячков под стеклянным колпаком. Посетителей было довольно много. Анэсти сел за свободный столик, и перед ним тут же возник хозяин:

– Чего желаете, сеньор паладин? – спросил он с отчетливым аллеманским акцентом.

– Для начала с ценами ознакомиться, – сказал Анэсти.

Хозяин улыбнулся:

– Цены у нас невысокие, вывеска у меня правдивая. Блюда изысканные, как и сказано. Чего желаете? Есть осетрина заливная, двадцать пять сантимов, ризотто с креветками, двадцать сантимов, салат из маринованных овощей, пять сантимов... Выбор, сеньор, пока небольшой, но мы только открылись. И у нас заказать можно, правда, за день, не раньше… Из напитков – светлое дельпонтийское пиво, пять сантимов пинта, и вина тино бьянко и тино россо, понтевеккийское, конечно. Пять сантимов бокал.

Цены соблазняли, и Анэсти рискнул. Взял осетрину, ризотто, салат и тино бьянко. Порции были большие, блюда – очень вкусными, так что младший паладин остался доволен. Подозрения его улеглись: видимо, и правда низкие цены выставлены для того, чтоб побыстрее привлечь клиентуру, и какое-то время они будут оставаться невысокими. Так что Анэсти решил воспользоваться этим и подсчитал, что если ходить сюда через день, то вполне можно обойтись пятью реалами до конца месяца. А вечером похвастался друзьям своим открытием. Младшие паладины оживились: недорогая траттория с вкусной и изысканной едой – большая редкость в столице. Особенно обрадовался Томазо Белуччи – был он селянским сыном из Анконы, вторым из пяти детей, помогал семье и отсылал домой две трети жалованья, так что для него возможность поесть «господской» еды за недорого была просто подарком судьбы. Ведь паладинов кормили хоть и с дворцовой кухни для придворных, но все-таки не заливной осетриной и не ризотто с креветками. Так что в субботу в «Королевство вкуса» явились аж пятеро младших паладинов: Анэсти, Томазо, Алессио, Лука и Ренье. На сей раз блюд было больше, и паладины выбрали лазанью по-кьянталусски, кестальскую паэлью с утятиной, сальмийский салат с овечьим сыром и свежими овощами, и вино. Цены, как и обещала вывеска, были низкие. Младшие паладины с удовольствием поужинали, пообещали приходить еще. Вечером они вовсю расписывали товарищам, как вкусно кормят в новой траттории, а главное – за недорого, и их рассказы соблазнили и других. В «Королевстве вкуса» перебывали почти все младшие паладины, кроме Робертино, Тонио и Оливио – как-то так получалось, что у них то времени не было, то еще что. У Робертино в университете как раз шли очередные экзамены, и он даже был освобожден от вечерних караулов, чтоб иметь возможность спокойно сдать эти экзамены и по их итогам получить право на законную практику. Конечно, лекарским делом он занимался и так, но все-таки, сдав эти экзамены, он стал бы студентом-практикантом, а от этого до патентованного врача вообще рукой подать, а там и до бакалавра медицины недалеко… А Робертино ведь хотел в дальнейшем быть городским паладином-дознавателем, для чего в последний год делал упор еще и на судебную медицину, помимо практической. А чтобы получить свидетельство судебного медика, надо было быть не меньше чем бакалавром медицины.

Оливио же по средам, субботам и седмицам ходил в особняк Вальяверде, где его мачеха, за которой король сохранил титул графини Вальяверде, устраивала традиционные зимние приемы. Поскольку бывшего графа Вальяверде, лишенного титулов, пожизненно услали вице-губернатором в Гвиану, то теперь главным в семье Вальяверде по плайясольским законам сделался Оливио. Причем по этим законам было совершенно неважно, может ли сам Оливио наследовать, главное – что он старший в роду, других-то носителей имени не осталось, тридцать пять лет назад от эпидемии почти весь род вымер... К тому же на том же судебном процессе, где дона Вальяверде лишили титулов и развели с мачехой Оливио, самого Оливио восстановили во всех правах, объявив недействительными папашины решения – и насчет отречения, и насчет того, что Оливио якобы умер. Теперь он официально назывался Оливио Вальяверде. Капитан в связи с этим вызвал его и поинтересовался, как теперь его писать в бумагах Корпуса. На что Оливио, недолго подумав, сказал, что по-прежнему. Потому как паладином он быть не перестал, к фамилии Альбино привык, да и не в его обычае принятые решения менять, и потому пусть так и остается. Но если для совсем официальных бумаг нужно, то нельзя ли писать две фамилии? Капитан на это сказал, что обычно так не делают, но ничто этому не мешает. Так что получил Оливио новое личное свидетельство, в котором ему написали двойную фамилию на кестальский манер – Вальяверде и Альбино. Его это вполне устроило, тем более что в повседневности он продолжал называться Альбино.

Поскольку Оливио теперь считался старшим в роду Вальяверде, он обязан был присутствовать на этих клятых традиционных приемах, пока Джамино не стукнет восемнадцать лет. А до этого еще целых четыре года! Так что по вечерам каждую среду, субботу и седмицу после Пробуждения, то есть весь февраль, он только то и делал, что приходил на эти самые зимние приемы в особняк Вальяверде, и весь вечер торчал в зале в парадном мундире, сохраняя на лице мрачно-торжественное выражение, пока мачеха общалась с гостями и представляла Джамино плайясольским донам и доньям. Джамино это тоже было не очень-то по нраву, эти приемы его страшно утомляли своей скучной официальностью, но – традиция, и надо было терпеть. Сами плайясольские доны и доньи то и дело с любопытством поглядывали на Оливио, одетого в парадный мундир, но если и заговаривали с ним, то на отвлеченные темы. Для плайясольской знати стать паладином значило опуститься до уровня каких-нибудь бастардов, или вообще простонародья, и Оливио сочувствовали, в том смысле, что ему пришлось стать паладином из-за придури отца. Оливио же всем своим видом старался показывать, что он сам считает честью носить паладинский мундир. Впрочем, когда ему удалось затащить на один из особенно больших приемов Робертино и официально представить гостям, назвав его полное имя, плайясольские доны и доньи призадумались и многие мнение насчет паладинства поменяли. Все-таки, раз уж законный сын графа Сальваро и племянник короля сделался паладином… это что-то да значит.

А Тонио первую половину февраля вообще в столице не было – уезжал в Мартинику. Его отец прислал капитану Каброни пространное письмо, в котором слезно просил предоставить Тонио двухнедельный отпуск, потому что сыну Тонио исполняется четыре года и четыре месяца, и для мартиниканца это очень важно. Во-первых, ребенка представляют богам и дают ему настоящее имя, и отец обязан присутствовать, единственная причина, по которой он присутствовать не может – это смерть или тюрьма; во-вторых, обязательно надо представить ребенка всему клану, да еще и клану его матери, и тут без отца тоже никуда, ну и в-третьих, у рода Квезалов как раз время большого родового праздника, и все его члены должны по возможности присутствовать. Капитан вызвал Тонио и вручил ему это письмо. Тот, прочитав, страдальчески сморщился:

– М-м-м… сеньор капитан, что я должен сделать, чтоб вы меня на две недели в карцер засадили, или вообще на покаяние в монастырь отправили?

– Что за глупости, Квезал? – рассердился капитан. – У тебя сын растет, для паладина это вообще огромная редкость – свои дети, которые еще при этом и не плод нарушенного обета. Ради всего остального я бы тебя не отпустил, но ради сына – приказываю ехать. Вот тебе отпускное свидетельство на две недели, до четырнадцатого числа. Всё, свободен, иди собирай вещи… и подарков ребенку купить не забудь.

Так что пришлось Тонио ехать в Куантепек… А вернувшись оттуда, он с головой ринулся в службу и тренировки, даже с другими караулами менялся, видимо, то ли хотелось побыстрее забыть милых родственников, то ли еще что.

Так вот и получилось, что про тратторию «Королевство вкуса» Робертино, Оливио и Тонио узнали последними. И в самом конце февраля таки собрались туда пойти. Анэсти взялся быть их гидом. День был хороший, довольно ясный, так что паладины, накинув зимние плащи, вышли пораньше, чтоб еще и прогуляться. По дороге Анэсти без устали расписывал, как вкусно в этой траттории кормят, и при том очень недорого.

Робертино сказал задумчиво:

– Странно. Форель с артишоками в сметане по-сальмийски – и вдруг двадцать сантимов тарелка? Как-то очень дешево. Да форель просто на рынке купить – в пятнадцать сантимов фунт обойдется, самое меньшее… Я сам слышал, как мэтресса Пепперини кому-то из своих лаборанток хвасталась, что ее кухарке удалось недорого, всего за пятнадцать сантимов фунт купить свежайшей форели.

– Ну, может, хозяин ее напрямую у какого-то рыбака покупает, – пожал плечами Анэсти. – Тогда будет дешевле.

– Все равно как-то странно… И бокал нашего кестальского «Сердца гор» за пять сантимов – это совсем уж дешево. Да в Рокамарке, где его делают, оно стоит четыре сантима кружка… А ведь надо ж еще привезти…

Оливио тоже усомнился:

– Или вот ты говорил, они там осьминога в апельсиновом соусе подавали... За реал. Осьминог, если его не замариновать или не заморозить, быстро портится. Потому сюда его доставляют либо маринованный, либо в магической заморозке, либо свежий, но телепортами, и тогда он вообще будет запредельные деньги стоить. В «Адмирале Бонавентуре» такое блюдо стоит восемь реалов, между прочим. Из свежего осьминога.

– Ну, может, это размороженный был, я-то не разбираюсь, – Анэсти, однако, призадумался. – С другой стороны… были у них там и ингарийские корнулете, с орехово-маковой начинкой с яблоками. За десять сантимов… Однако же на вкус – закачаешься. Моя покойная бабушка такие делала, так одно только тесто полдня готовить надо… Мда… Раньше не задумывался, но теперь как-то странно, что так дешево. Думал сначала – траттория новая, для привлечения клиентов цены снизили… Но уже почти месяц прошел, а они все такие же, хотя пора бы уже и повышать потихоньку… И правда странно.

Тонио натянул капюшон плаща поглубже:

– А мартиниканские блюда они там не предлагали?

– А было один раз, мы с Лукой и Томазо из интереса брали, – кивнул Анэсти. – Кроличье рагу по-куантепекски, с какими-то мелкими зелеными перцами и странными овощами, тоже зелеными, вроде бы огурец или кабачок, а вроде и нет. И еще там что-то похожее на репу было, по виду, но не по вкусу.

– Халапеньо, чайот и хикама, – сказал Тонио. – Ну скажем, халапеньо и хикама еще туда-сюда, но чайот быстро гниет, по морю его сюда не возят. Только телепортами. Я как-то такое же рагу в «Звезде Мартиники» заказал, так оно мне в два реала тарелка обошлось, и это еще недорого, мне как своему скидку сделали... Может, там не чайот был, а кабачки цуккини? Здесь их часто в наших рецептах вместо чайота используют.

– Ну что я, цуккини бы не узнал? – обиделся Анэсти. – Нет, то было что-то незнакомое.

– Ладно, сейчас посмотрим, мне уже любопытно стало, – Тонио поежился под теплым плащом и плотнее в него запахнулся. – Далеко еще идти, а то я замерз уже? Да и погода что-то портится, сейчас, чую, еще и дождь зарядит...

– Да нет, сейчас повернем, и как раз на ту улицу попадем.

И верно, после поворота открылась короткая улочка под срезанным склоном холма. Траттория «Королевство вкуса» была видна издалека: ярко горели окна, и вывеску освещали два светошара, мигающие разным цветом. Видимо, дела у хозяина пошли на лад, раз он расстарался на такое освещение.

Внутри тоже было очень светло: помимо люстры добавились еще три светошара на кронштейнах на стенах, и вообще заведение, как отметил Анэсти, стало куда побогаче выглядеть.

Народу было мало – кроме паладинов, здесь ужинали только три студента за угловым столиком, пара молодых чиновниц и пожилой приказчик.

Паладины сняли плащи, повесили на рогатую вешалку у входа, там же оставили на деревянной решетке и калоши, и уселись за самый лучший стол – в эркере, с вышитой скатертью и мягкими стульями. И Анэсти с Тонио вдруг заметили, что Робертино и Оливио как-то неуловимо изменились. Теперь они, несмотря на паладинские мундиры, выглядели и вели себя как представители высшей аристократии. Анэсти даже моргнул от неожиданности – на миг показалось, что на стуле рядом с ним сидит не младший паладин Робертино Сальваро, а принц Леон, зачем-то наряженный в паладинский мундир. И тут-то Анэсти и осознал в полной мере, что ведь и правда – Робертино и есть представитель высшей аристократии, а на принца Леона похож потому, что он его кузен.

Тонио дернул Оливио за рукав и прошептал:

– Эй, вы чего задумали-то?

Оливио небрежно-изящным жестом снял берет и положил на стол, расстегнул пуговицы мундирного кафтана:

– Подозрительное тут место, разве ты не чуешь?

Тонио прислушался к движениям сил и пожал плечами:

– Ну, фейское присутствие есть – ну так вон же большой колпак с пикси-светлячками. Это от него тянет. А так-то вроде ничего и нет. Хотя… а змей его знает. Непонятно.

Анэсти, растерянно переводивший взгляд с Оливио на Робертино и обратно, сказал:

– Э-э… знаете, парни, мне как-то неуютно стало. Как-то не по чину мне рядом с вами сидеть…

Робертино, тоже снявший берет и положивший на стол, коснулся пальцем кокарды на нем:

– Брось, Корпус нас уравнивает, а это представление не для тебя.

Он посмотрел в сторону кухни, из которой как раз вышел хозяин и направился к ним:

– Оливио прав: подозрительное тут место. Слишком дешево. А аренда здесь наверняка стоит немало… и фейским духом тянет, хотя, может, это-то как раз и правда от колпака с пикси…

Тонио тоже решил присоединиться к представлению, припомнил надменное выражение лица своего дядюшки, сделавшегося главой рода Квезалов после смерти деда, и постарался его воспроизвести. Увидев это, Анэсти тихонько вздохнул и сделал морду кирпичом – мол, мы хоть и не аристократы, но тоже не последние люди.

Хозяин, подойдя ближе, угодливо склонился и заискивающе заулыбался, как ни разу еще не улыбался никому из паладинов, ходивших в его заведение:

– Чего желаете, благородные сеньоры?

Робертино небрежно махнул рукой:

– Карточки меню здесь, как я вижу, не имеется?

– Прошу прощения, благородный дон, – еще ниже склонился хозяин. – Не имеется… у нас выбор блюд маленький, а заказывать только за день можно.

Оливио презрительно искривил уголки рта:

– Очень жаль. Нам хвалили ваше заведение, почтенный, но теперь я вижу – напрасно. Разве могут правильно приготовить осьминога в апельсиновом соусе, вальядинскую лазанью и суп фунги там, где даже карточки меню не водится?

От его тона мог бы замерзнуть глинтвейн прямо на огне, а плайясольский акцент сделался намного более заметным, чем обычно, и это только добавляло его голосу надменности. Плайясольская знать славилась своим чванством и высокомерием на всю Фарталью.

Хозяин покраснел:

– Благородный дон, чем угодно клянусь – наши блюда ничем не хуже тех, что подают в дорогих тратториях! И сегодня у нас как раз есть суп фунги, со свежайшими сливками и отборными зимними грибами! Прошу, отведайте, и видят боги – вы не разочаруетесь!

Оливио снова чуть искривил в презрительной и недоверчивой улыбочке губы.

Робертино откинулся на спинку стула, и, небрежно постукивая кончиками пальцев по столешнице, сказал:

– Так и быть, раз уж мы сюда зашли, отведаем. Но сначала – вино. Надеюсь, его можно пить…

– Благородный дон, плохого вина не держим, только лучшие вина Фартальи! – хозяина явно зацепило за живое.

– Не может быть такого, – слегка презрительно ответил Робертино.

А Тонио, решив подбавить в представление изюминки, кивнул:

– О да. Мне говорили, здесь всё дешево, вино в том числе. А лучшее и дешевое – это, почтенный, несовместимые понятия. Мыслимое ли дело – пять сантимов за бокал хорошего вина?

Хозяин только рот открыл и закрыл, не зная, что и сказать. Робертино вздохнул и махнул рукой:

– Впрочем, почтенный, несите, что есть. Погода испортилась, и у меня нет желания сейчас идти в другое место, к тому же все равно в Фартальезе по-настоящему хорошее вино имеется только в королевском дворце, в резиденции Сальваро и, пожалуй, у герцога Салины. Все остальное в лучшем случае сгодится запить обед, но не более того… Как, собственно, и во всей Фарталье тоже.

Хозяин на это только ниже склонился, и быстро рванул в сторону кухни. Когда за ним закрылась дверь, Оливио сказал:

– За такие слова, Робертино, Жоан бы на тебя очень обиделся.

Робертино чуть усмехнулся:

– А при нем бы я такого и не сказал. К тому же мне нравятся сальмийские вина. И ингарийские, кстати, тоже, Анэсти. Но мне хочется попробовать то, что здесь выдают за кестальские вина. Думаю, как и Оливио захочется проверить, правда ли тут подают настоящее кьянти или тиньо.

Анэсти, поглядывая на дверь кухни, пожал плечами:

– Не скажу насчет кестальских и плайясольских вин, но фокайское у них было отличным, я-то знаю... Мой дед по матери из виноделов Верхнего Фокая. Правда, я тогда не придал значения, а теперь вот тоже думаю, что как-то пять сантимов за бокал верхнефокайского – слишком дешево. Разве что кто хозяину бочку подарил…

Тонио потер пальцем подбородок, как всегда делал, когда задумывался:

– Вы с Томазо, Ренье и Лукой тут уже месяц столуетесь чаще других, и до сих пор не задумались, отчего тут так дешево?

– Задумались, конечно. Мы же не бараны Карло и Джулио. Я сразу вспомнил историю про одного трактирщика у нас в Бадиларе, который еду заколдовывал, чтоб, к примеру, обычная вареная старая курятина вид и вкус имела как хорошая точитура. И, конечно, тут же и проверил. Кстати, Бласко тоже проверял еще и магией. Так вот ничего такого, еда настоящая, никакого колдовства. Может, при готовке магию и применяли, но в самих блюдах ее нет. То есть с этой стороны без обмана… ну по крайней мере то, что названо тут осетриной, скажем, то осетрина и есть.

Хозяина все еще не было. Робертино сказал:

– Хм… Может, оно просто несвежее… хотя… тогда все равно пришлось бы магию использовать, уж Бласко и Жоан бы это точно определили, даже если вы все могли не заметить. Странно... А еще странно, что тут, кроме хозяина и повара, никого другого нет. Ни одного подавальщика что-то не видать. Может, тут из ворованных продуктов готовят?

Тут как раз из кухни появился хозяин с подносом с четырьмя бокалами и большой винной бутылкой в оплетке из лозы. При виде бутылки Робертино аж замер, но быстро овладел собой, и хищный интерес, мелькнувший в его взгляде, тут же пропал, сменившись скучающим безразличием.

Хозяин с поклоном поставил на стол бокалы, потом бутылку:

– Благородные доны... ради вас. Редко кому такое подаю, но ради вас, настоящих ценителей – лучшее кестальское вино из моего погреба.

Он обломал сургуч печати, воткнул штопор в пробку и выдернул ее. По эркеру разлился легкий винный дух, в котором сочетались запахи фруктов, нагретого солнцем можжевелового леса и горных луговых трав. Бутылку хозяин поставил так, что клеймо на ней ни Робертино, ни Оливио не смогли рассмотреть, его было видно только Тонио и Анэсти, и то сбоку. Хозяин разлил вино по бокалам тонкой струйкой, но оставил их стоять на подносе:

– Что благородные доны желали бы к вину? Есть плайясольский реджано, кестальский товайо и кестальский же кабралес…

– Давайте реджано, – изящным жестом велел Оливио. – И что там у вас, почтенный, есть поужинать?

Хозяин склонился:

– Суп фунги, благородные доны, паста канеллони с рикоттой и шпинатом, кестальская паэлья с утятиной, олья-подрида по-орсински, куантепекская укаманья и на десерт – куахада и бадиларский пирог с черешней.

Тонио изобразил недоверие (и даже особо притворяться не пришлось):

– Укаманья? Не может быть. Никто здесь не умеет готовить укаманью как положено… разве что в «Звезде Мартиники».

Робертино откинулся на стуле, посмотрел на хозяина с непередаваемой снисходительностью:

– Почтенный, я, честно говоря, очень сомневаюсь, что мы здесь сможем достойно поужинать, но так и быть, попробуем. Подавайте.

Хозяин опять поклонился и ушел, забрав опустевшую бутылку. Перед тем, как зайти в кухню, он задержался у стола, где сидели чиновницы, чтоб их рассчитать. Чиновницы, расплатившись, накинули плащи и вышли, на пороге обернувшись к эркеру и послав воздушные поцелуи паладинам. Анэсти, обычно вниманием женщин не избалованный, вздохнул, подумав, что воздушные поцелуи, по всей видимости, предназначались Оливио и Робертино, возможно, еще Тонио, но уж никак не ему, с его-то веснушками, лопоухостью и ярко-рыжими волосами.

– Тонио, Анэсти, вы клеймо на бутылке разглядели? – спросил Робертино, задумчиво нюхая свой бокал.

– Ну… не очень, – Анэсти тоже потянул носом, но как на его вкус, ничего особенного – сухое красное, а он, как и в общем все ингарийцы, красные сухие вина не очень любил. – Кажется, какой-то венок из веточек.

– И корона в центре, – добавил Тонио. – С тремя зубцами.

Робертино пригубил вино, подержал во рту, проглотил:

– Это не корона. Это три главных пика Верхней Кестальи – Пилар, Куэрно и Торребланко... Хм... Теперь всё еще подозрительнее. Это, друзья, не просто кестальское вино. Это альмаувас, красное вино двадцатилетней выдержки, с нашего старого виноградника Альма ди Сальвария. И оно не продается, нигде и никогда. Вот белое альмадино десятилетней выдержки с нашего другого старого виноградника, Арройо Бланко – продается, но только в одном месте – в Сальварии, и очень маленькими партиями. Сами понимаете, стоит безумно. Бутылка почти такая же, только клеймо другое, не с шалфейным венком, а с цветочным.

– Так может, подделка? Взяли бутылку от альмадино и… – спросил Анэсти, уже понимая, что вряд ли бы Робертино ошибся.

И тот покачал головой:

– Нет. Клеймо, конечно, подделать можно, плетение лозы на бутылке тоже, и так часто делают, полным-полно продается такого рода подделок, но я с юных лет знаю вкус этого вина и его запах. Меня подделкой не обманешь... Оно, друзья, краденое. И мне очень интересно, откуда его украли – из королевских погребов, из нашей здешней резиденции или, что совсем невозможно, из Кастель Сальваро? И, главное – как…

Тут снова появился хозяин, волокущий поднос с четырьмя мисками супа, которые он, угодливо улыбаясь, принялся составлять на стол. Оливио скривил презрительную гримаску:

– Супница, надо полагать, разбилась?

Хозяин покраснел:

– М-м, благородный дон, вы правы. Фарфоровая разбилась вот сегодня, а остальные слишком простецкие для таких важных сеньоров…

Разложив приборы и водрузив еще и тарелку с мокрыми теплыми полотенцами, хозяин умчался в кухню снова, и тут же вернулся с большим блюдом нарезанного сыра.

Робертино с легкой брезгливостью взял поданную ему вилку двумя пальцами, осмотрел, изящным жестом достал из кармана платок и протер ее, хотя вилка была безупречно чиста. То же самое сделал и Оливио, причем у него получилось куда более высокомерно (хотя в это и было трудно поверить). Затем он подцепил на вилку кусочек реджано, сунул в рот, посмаковал. Запил вином.

– Хм, отличный реджано, почтенный. Просто превосходный. Плайясольские сыры хорошо сочетаются с кестальскими винами...

– Это верно, – кивнул Робертино, разглядывая бокал на свет. – Как и наоборот, кстати.

Суп тоже оказался очень хорошим. Оливио не нашел, к чему придраться. Тонио же долго пялился на свою тарелку, потом вздохнул:

– А что такое эти зимние грибы? Ими точно нельзя отравиться?

– Разве что они были очень несвежие, – сказал Оливио, а Робертино вспомнил, что мартиниканцы не едят грибы вообще. – Но они свежие, я на вкус чувствую. Так что не бойся.

Тонио полез в карман, достал перечницу и щедро посыпал суп красным молотым перцем:

– По крайней мере с чили можно съесть что угодно… да и проверим заодно, правда ли тут нет фейской магии.

Он размешал суп и осторожно попробовал.

– Есть можно. И магии нет. Если бы была, вкус бы от перца не изменился… старый мартиниканский способ опознать обманную еду от фейри. Знаете, есть у нас такая разновидность зловредных фейри, качупас – они так и норовят человеку какую-нибудь гадость под видом еды подсунуть, но очень не любят перца...

Пока они ели суп, другие посетители разошлись, а потом случилось нечто странное: в тратторию зашла компания из пяти офицеров-кавалеристов, но хозяин, который как раз высунулся из кухни, быстро подбежал к ним, размахивая руками, и что-то тихонько затараторил. Офицеры переглянулись удивленно, затем один из них обложил хозяина затейливой сальмийской руганью, и они ушли.

– Хм, странно, вам не кажется? – удивился Оливио. – Чего это он, на них бы точно реалов десять заработал, даже с его ценами.

Анэсти пожал плечами:

– Ну, вообще-то, я раньше такое тоже видел. Пару раз. И примерно в это время, в половине восьмого. Я даже спросил как-то, так он сказал, что работает только до восьми часов, вот и приходится поздних клиентов выпроваживать. Нас-то не посмел, из-за вас, наверное.

– Все равно странно. Что это за траттория, которая как раз в самое хлебное время закрывается? – Тонио съел еще ложку супа, еще раз поперчил. – Да в столице больше ни одного заведения нет, которое бы раньше полуночи закрывалось.

– Кто его знает, может, здесь такие условия аренды, – Робертино пригубил вино. – Наверху явно жилая часть, в нее отдельный вход идет... Но все равно как-то рановато.

Суп они съели быстро, а тут подоспели и другие блюда. Так что, хоть Оливио и Робертино и продолжали свое представление «знатные скучающие сеньоры заглянули в тратторию для простонародья», но съели все и с удовольствием. Когда был допит последний бокал и доедены остатки сыра и десертов, Робертино подозвал хозяина и выложил на стол монету в двадцать реалов:

– Было не так и плохо, как мы опасались. Благодарю.

Хозяин взял монету, склонился:

– Извольте подождать, благородные доны, сейчас я принесу вам сдачу.

Робертино поморщился:

– Что за глупости. Сдачу оставьте себе… и вот что, любезный. Завтра мы сюда придем пообедать, вы уж расстарайтесь хорошенько. Вино нам подадите такое же, а остальное – на ваше усмотрение. И супницу купите новую, а то что это – стыдно сказать, что нам суп прямо в мисках принесли, словно каким-то палурдос. Неприлично.

И он встал и очень изящным жестом надел берет. Оливио последовал его примеру, и Анэсти не смог бы сказать, кто из них двоих сделал это аристократичнее. Тонио натянул перчатки:

– Укаманья была хороша, признаю. Передайте мои благодарности вашему повару. Правильно приготовить мартиниканское блюдо, не будучи мартиниканцем – это талант.

Хозяин почему-то вдруг пошел пятнами и быстро поклонился, чтоб паладины не заметили его смятение. Но они, конечно же, заметили, только виду не подали, надели калоши и плащи и покинули тратторию.

Дождь со снегом прекратился, но небо не прояснилось. Робертино достал из внутреннего кармана часы, открыл крышку:

– У нас еще целых полтора часа увольнительной, отлично. Приглашаю вас, друзья, в резиденцию Сальваро… правда, там сейчас никого из наших нет, кроме Марио, да и он наверняка где-то развлекается. Но нам и не нужен Марио, нас погреб должен интересовать.

Тонио надвинул капюшон:

– Так ты все-таки думаешь, что вино умыкнули из вашей столичной резиденции?

– Видимо, так. Вряд ли из королевских погребов, – Робертино дошел до перекрестка и остановился у столба, обозначавшего место, где можно нанять экипаж. Экипажей не было, но наверняка скоро появятся, ждут восьмого часа, после которого по закону извозчики могут брать двойную плату. – Отец королю осенью подарил двадцать бутылок на день рождения. И их скорее всего уже выпили... Сами бутылки наверняка младший виночерпий продал кому-нибудь из столичных жуликов, на что угодно могу поспорить, что в них уже по четвертому разу наливают «двадцатилетнее кестальское альмаувас» орсинского производства... Уже, наверное, и клеймо обсыпалось, его магически ставят, и если бутылка раскупорена, то оно со временем сходит. А из Кастель Сальваро вряд ли украли, там все свои, и слуги скорее удавятся, чем станут таким заниматься. Ну а постороннему туда не попасть. Так что остается наша резиденция здесь. Вот и проверим... Кстати, Тонио, что насчет укаманьи скажешь?

Мартиниканец вздохнул:

– Все ингредиенты настоящие, никакой замены чайота на кабачок, а ягоды опунции старательно вычищены, но не измяты, как здесь обычно делают по неопытности. И бататы обжарены как положено, не на оливковом масле, а на кукурузном, но главное – бататы для этого взяли правильные, нужного сорта. Тот, кто делал укаманью, знает все тонкости куантепекской кухни, и это очень странно.

Анэсти почесал нос:

– Вот зараза. И почему я раньше не задумался? Ведь и ингарийские блюда тут приготовлены так, словно их готовил потомственный повар-ингариец… особенно десерты, в нашей кухне это самое сложное.

– Вот именно, – сказал Оливио. – И канеллони... Да не всякий кухарь-плайясолец сумеет так ловко их начинить! Странно это, чтоб один повар умел так хорошо готовить сложные блюда из разных кухонь. Разве что там несколько поваров… но даже если и так, это должны быть великие мастера. А великие мастера не готовят еду за двадцать сантимов тарелка. Но при этом еда настоящая... Черт возьми, но не может же она быть ворованная? Я еще понимаю, что, скажем, вино можно спереть, продукты тоже – но готовое блюдо? Да еще свежее! Это должен быть очень крутой вор, но крутые воры своему таланту лучшее применение найдут.

– И при этом еда приготовлена без магии, – кивнул Тонио. – Загадка... И я не успокоюсь, пока ее не разгадаю!

Анэсти покраснел:

– Теперь я чувствую себя настоящим бараном! Что ж мне раньше это все в голову не пришло… Я-то больше насчет магии или фейского колдовства думал…

– Честно говоря, если бы они там подавали блюда местной кухни – ну там, фартальской, понтевеккийской или дельпонтийской, как в большинстве фартальезских тратторий, – мы бы тоже не заподозрили, – Тонио укутался в плащ. – И если бы подавали вино попроще. Дешевизну можно было бы списать на то, что повар – мастер своего дела и очень умело заменяет дорогие ингредиенты на дешевые. К примеру, есть в порту одна траттория, где мартиниканскую… как бы мартиниканскую кухню готовят. Так вот там всё почти делают из местных продуктов, и в общем-то оно даже вкусно. Только, конечно, мне-то понятно, где хикама, а где брюква, но большинству здесь все равно. Да и правду сказать, многие из наших, кто тут давно живет, особенно из небогатых, часто тоже так делают, все-таки привозные овощи дорогие уж очень.

– Да и столичные плайясольцы тоже частенько местный сыр в те же канеллони кладут, чего греха таить… Позавчера я у мачехи ужинал, все свои были, без гостей, так повар как раз и подал нам спагетти карбонара с местным падано вместо реджано, – кивнул Оливио. – Но в том-то и дело, что тут как раз всё было настоящее, такое, как надо.

Тут наконец к столбу подъехал экипаж, и паладины погрузились в него. Робертино велел ехать к резиденции графа Сальваро, и пообещал кучеру целый реал сверху, если тот там же их и дождется, чтоб отвезти во дворец. Погода испортилась снова, и на сей раз, похоже, надолго: зарядил противный дождь со снегом и начал дуть холодный ветер.

Фартальезская резиденция графов Сальваро располагалась в Золотом квартале, у подножия Королевского Холма. Была она довольно большой, хоть и не особо изысканной на вид: трехэтажное здание в виде буквы Н, облицованное мраморными плитками и обсаженное кипарисами и магнолиями, без каких-либо архитектурных излишеств. Как и сказал Робертино, резиденция пустовала, и светились только два окна в цокольном этаже, где жил управитель, да сидел сторож в сторожке на парадном въезде. Паладины вылезли из экипажа возле сторожки, и Робертино постучал в окно. Оттуда выглянул сторож:

– О, сеньор Роберто! Рад вас видеть! А сеньора Марио дома нет… ушел еще утром и сказал, что до полуночи не вернется.

– Жаль. Впрочем, я ненадолго, вот друзьям хочу дом показать, – улыбнулся Робертино. Сторож выскочил из сторожки, отпер калитку:

– Проходите, проходите. Жаль, что нечасто бываете…

– Что поделаешь, Рамон, служба, – паладин прошел в калитку, за ним – Тонио, Оливио и Анэсти. Сторож запер за ними и быстро забежал обратно в теплую сторожку, а паладины рысью помчались к парадному входу, потому что с неба хлынул ледяной дождь.

Сторож, по всей видимости, просигналил звонком в дом, потому что управитель сам распахнул дверь:

– Ах, сеньор Роберто, здравствуйте! Давненько вы не заходили! Не желаете ли кофе для вас и ваших друзей? Или, может, чай? Наталина сейчас приготовит.

– Спасибо, Тадео, кофе, пожалуй, по-кестальски, в малую гостиную… а пока я бы в винный погреб заглянул.

В вестибюле Робертино снял плащ, управитель тут же его подхватил и повесил на вешалку, затем взял плащи и у других паладинов.

– О, сеньор, в погреб? – лукаво прищурился управитель. – Но зачем, я вам бы принес все, что пожелаете.

– Спасибо, но я бы сам посмотрел… Подарок наставнику выбрать хочу. Да и кое-что друзьям показать. Так что мы на полчасика туда заглянем, пока кофе варится.

Тадео снял с пояса один из ключей и с поклоном протянул Робертино:

– Пожалуйста, сеньор. Может, к кофе что подать? Тесто для чуррос как раз поспело, сеньор Марио просил ему к возвращению напечь, а Наталина перестаралась, и больно много вышло.

– Прекрасно, тогда чуррос и, пожалуй, еще сахар, – Робертино вспомнил, что мартиниканцы кофе пьют только с сахаром, и никак иначе.

Управитель ушел, а Робертино повел друзей в нижний коридор, где были хозяйственные помещения. Там было темно и пусто, и, войдя в коридор, Робертино зажег карманный светошарик:

– Не хочу возиться с большими светошарами, – пояснил он. – Да и незачем…

Анэсти с любопытством крутил головой, осматриваясь. Впрочем, особенно смотреть было не на что, никаких особых изысков. Вообще ему пока что убранство особняка Сальваро показалось слишком простым по сравнению с королевским дворцом.

Дверь в винный погреб располагалась в конце коридора. За ней была винтовая лестница, не слишком длинная, и потом еще одна дверь. Робертино, прежде чем открыть ее, внимательно осмотрел скважину замка:

– Не похоже, чтоб кто-то здесь отмычкой ковырялся.

Тонио пощупал замок и кивнул:

– Пыльный. Его не трогали по меньшей мере недели две.

Робертино открыл дверь, и они вошли в подвал. И тут же Оливио прошептал:

– Вот черт… Чуете? Фейским духом несет.

Паладины вошли в транс. И верно, следы фейского присутствия были очень отчетливыми, очень свежими.

– Это не винник, – сказал Анэсти. – И не брауни...

Оливио потянул ману и тут же выпустил ее легким туманом. Следы фейри засветились еще четче. Тонио пригляделся, покачал головой:

– Не похоже на мелких вредителей, и на брауни тоже, тут Анэсти прав... Что-то странное такое… не зловредное, кстати, совсем нет. Я бы даже сказал, что тут был благой высший фейри, но вот какой именно – змей его знает…

Оливио присел над цепочкой следов, провел рукой:

– Мелкие очень следы… не альв и не сид. Неужто тилвит-тег? Хотя… нет. Не похоже.

Робертино подошел к дальней стене, где на стеллажах лежали запечатанные сургучом бутылки, посветил шариком на нижние полки:

– Вот. Отсюда бутылку и украли. Вот, видите? И совсем недавно, пыль на соседних смазана, аж стекло блестит. Попасть сюда можно либо через дверь, либо телепортом… но этого мы тут не видим, верно?

Паладины кивнули как один.

– А зато фейские следы очень даже видим. Значит, бутылку украл фейри. Вот вам и объяснение, отчего в той траттории фейским духом несло. У хозяина там высший фейри в услужении.

Оливио тоже осмотрел следы преступления:

– Значит, фейри тащит для него не только вино, но и вообще редкие продукты. Однако… кто-то же должен это все и готовить… Не верю, что это сам хозяин, вот с места мне не сойти, если это он. Да чтоб аллеманец сумел правильно приготовить плайясольские блюда – не может такого быть. Просто потому что не может быть никогда.

– Это точно, – согласился Робертино. – Пробовал я аллеманскую кухню. Люди, которые едят тушеную капусту и кровяную колбасу и пьют этот их мерзкий картофельный шнапс, никогда не смогут приготовить ни карбонара, ни паэлью, и даже сорта наших вин друг от друга отличить не сумеют.

– То же самое про мартиниканскую кухню можно сказать, – Тонио подошел к стеллажу с альмаувас и стал рассматривать фейские следы.

Робертино, потянув еще маны, принялся обходить погреб.

– Похоже, этот фейри сюда по меньшей мере трижды шлялся, – сказал он. – Но насчет того, что пропало кроме альмауваса, я уже не скажу, это Тадео, наверное, сможет, у него все записано и учтено.

– Любопытно… каким образом хозяин сумел припрячь фейри для него воровать? Так подчинить высшего фейри – не курицу поймать, – задумался Тонио, глядя на следы. – А главное, зачем при этом так дешево еду подавать, уж бы тогда драл обычную стоимость…

Анэсти все это время продолжал оставаться в трансе и разглядывать тонкий план. И он первым и почувствовал движение сил, и тут же, даже не успев задуматься, призвал круг света и сеть силы.

Подвал окатило белым сиянием, а когда оно погасло, паладины увидели возле стеллажа с бутылками альмауваса забавное существо росточком в три фута два дюйма, горбатое, с длинными крепкими руками и кривыми ножками, в клетчатой рубахе, штанах в полоску, деревянных башмаках, смешной шляпе и в жилетке в крупный горох. У существа был очень длинный большой нос, большие голубые глаза и мелко вьющиеся золотистые волосики. Существо выглядело очень растерянным и перепуганным, оно билось о невидимую для него, но очень ощутимую преграду, как бабочка о стекло, а в руке сжимало бутылку альмауваса.

– Вот и вор, – сказал Анэсти, выходя из транса. – И мы даже теперь знаем ответ на вопрос, кто готовит. Просто как-то раньше в голову не приходило, они у нас здесь обычно не появляются… надо же, гроссеназен.

Паладины переглянулись. Гроссеназены – это аллеманские родственники альбионских лепрехунов и фартальских дуэнде, благие высшие фейри. Гроссеназены – отличные повара, они способны приготовить любое блюдо из любой кухни, стоит только один раз им это блюдо попробовать или просто увидеть, как его готовят.

Услышав слова Анэсти, плененный гроссеназен печально кивнул и жалобно уставился на паладинов.

Робертино подошел ближе:

– Интересно. В «Кодексе фейри и их проделок» гроссеназены упоминаются как одни из немногих, с кем людям можно иметь дело ко взаимной выгоде, главное – правильно составить условия контракта... Но там не сказано, что при этом гроссеназены – воришки.

Фейри шмыгнул длинным носом, утер свободной рукой слезы:

– П-простите, служители Сияющей. Мы не воришки...

– Хм, а это что? – Робертино показал на бутылку.

Фейри опять шмыгнул носом:

– Нельзя нарушить договор, служители Сияющей... надо выполнять волю нанимателя, и готовить блюда, которые он желает подавать гостям... – фейри заплакал.

Анэсти снял «сеть», и носатый горбун с облегчением утер слезы, уселся на пол, прижимая к себе бутылку, но пока что сбежать не пробовал. Робертино спросил, перейдя на эллилон, один из трех самых распространенных фейских языков:

– Как тебя называть?

– Малыш Якоб, – фейри воззрился на Робертино с некоторой надеждой. – С давних пор клан Малыша Якоба служит людям по контракту в обмен на золотко. Мы очень любим золотко, такое золотко, какое нам дают за работу. Тогда золотко обретает большую силу. И можно заложить клад. И когда у Малыша Якоба будет большой новый клад, Малыш Якоб станет сильнее, и другие фейри Малыша Якоба будут уважать... А гоблины противные вообще бояться будут.

– Это нам известно, – кивнул Оливио. – Ты лучше расскажи, как, во-первых, тебя занесло в Фарталью, и во-вторых, почему ты воруешь.

– Малыша Якоба привез хозяин, – фейри снова шмыгнул носом. – Из Аллемании...

Он поставил бутылку на пол, обхватил ее ногами и принялся считать на пальцах. Паладины терпеливо ждали: у всех фейри с математикой были большие проблемы, и даже простой подсчет чего-то абстрактного, вроде промежутков времени, давался им с трудом. Что любопытно, у людей с примесью фейской крови такой проблемы никогда не было, даже наоборот – те, кто не владел особыми магическими талантами и не проявлял склонности к искусству, обычно становились очень способными торговцами и финансистами.

Наконец, Малыш Якоб подсчитал, опять шмыгнул носом и сказал:

– Десять лет и еще четыре года тому назад Малыш Якоб с отцом хозяина договор заключил. На пять тысяч золотых монеток…

– И какой же это был договор? Неужто ты, гроссеназен, опустился до воровства, как какой-нибудь клурикаун или, того хуже, мелкий гоблин? – спросил Оливио.

Обычно в разговоре с фейри следует придерживаться особого этикета – к примеру, не задавать прямых вопросов, но бывали и исключения. Как вот сейчас: фейри попался в людскую ловушку и люди получили над ним власть, а значит, могли задавать какие угодно вопросы и имели право получить правильные ответы.

– Нет-нет… Обычный договор, как водится… Малыш Якоб работает, вкусности разные делает, а Малышу золотко дают, – гроссеназен поправил свою шляпку-котелок, приосанился. – Все было честно, пока Малыш с отцом хозяина дело имел. Его трактир доход давал хороший, и Малыш Якоб частенько в день получал золотко. По договору сказано – если в день на золотую монетку набегает, то хозяин эту монетку Малышу отдает. Одну монеточку в один денек!!! А что сверх того получалось, то хозяин себе забирает. И так шло десять лет и еще три года, а потом старый хозяин умер, и завещал договор своему сыну. А сын приехал в Фарталью и Малыша сюда привез.

Паладины переглянулись, и Анэсти медленно проговорил:

– Кажется, я понял, в чем суть. Скажи, Малыш Якоб: сколько ты уже получил золотых монет по договору?

Гроссеназен полез в кармашек своей пестрой жилетки, вынул оттуда плоскую бирочку с насечками, сосчитал их, шевеля большими губами, и сказал:

– Ровным счетом четыре тысячи, девять сотен, девять десятков и девять золотых монет. Вот одна монета осталась только – и договор исполнен! И у Малыша будет новый клад, полнехонек горшок золотка!

Анэсти щелкнул пальцами и улыбнулся широко:

– Вот и ясно!!! Ведь для фейри без разницы, что за монеты, главное – что золотые. А золотой гульден Аллемании на наш счет – это пятьсот реалов. Цены в Аллемании сравнимы с нашими... Видимо, прежний хозяин Малыша Якоба дела вел честно, и цену за блюда просил достойную, не удивлюсь, если там и по три-четыре гульдена в день прибыли приходилось… Ему выгодно было. А наследник, пользуясь тем, что золотой эскудо – это пять тысяч реалов, а до конца договора осталось выплатить всего одну монету, решил потянуть время и побольше заработать... Ему ведь главное – чтоб на эскудо в день не набегало.

Тонио потер подбородок:

– С такими условиями он беднягу напрягать может еще долго… Прямо сказать – до конца дней своих, и при этом иметь бешеную прибыль. Особенно если заставлять продукты воровать… А ну-ка, Малыш Якоб, а какие точно условия договора?

Фейри достал из другого кармашка потертый пергамент и протянул его паладину. Тонио развернул и поморщился:

– Ну вот, аллеманский… Парни, кто из вас хорошо его знает? Я только разговорный освоил…

Робертино взял у него пергамент и быстро прочитал, сложил и вернул фейри:

– Условия кабальные. Там сказано, что золотой выплачивается, если только трактир его в день принес, причем чистая прибыль имеется в виду. И в день только один золотой можно выплачивать. А какой именно золотой – не указано. И еще тут сказано, что «день» – это двенадцать часов работы. Если бы траттория работала и ночью, это был бы другой «день». А вот насчет того, что хозяин должен продукты покупать – тут как раз ни слова… Получается, что хозяин так все устроил, чтоб зарабатывать в день очень много – но не золотой. Ты прав, Тонио – так он может тянуть хоть до конца дней своих и при том богатеть.

Оливио с сочувствием посмотрел на несчастного фейри:

– Вот это да, вляпался бедолага по самые уши... И все по контракту. Свинство какое.

Тонио опять потер подбородок:

– Хм... Парни, не знаю, как вы, а я бы хотел с этим делом разобраться. Мы же, по большому счету, должны и благим фейри помогать, если те в беду попадают по вине людей.

– Угу. А я бы еще и этого жадного засранца наказал, – блеснул глазами Оливио. Он очень не любил, когда кто-то кого-то так цинично использует. – Вот только как? Предъявить ему воровство мы не можем, свидетельство фейри в суде не принимается... Может, просто пойти и разъяснить ему, что к чему?

Робертино покачал головой:

– Разъяснить, конечно, можно. Но боюсь, бесполезно. Тут по-другому надо… Хм…

Он посмотрел на фейри, по-прежнему цепко сжимающего бутылку:

– Вот что, Малыш Якоб. Мы попробуем тебе помочь получить наконец последний золотой по договору, с условием. А условие будет такое: когда соберешься снова наниматься, обязательно в договоре укажи, что продукты для готовки тебе наниматель предоставить должен. По крайней мере хоть воровать не придется…

А Тонио добавил:

– А еще лучше – сразу указывай срок, на который нанимаешься. А то второй-то раз тебе может и не повезти, мы ведь случайно этим делом заинтересовались.

Фейри с надеждой на них уставился:

– Служители Сияющей Малышу помогут? И Малыш Якоб скоро получит свой горшочек с золотком?

– Полагаю, что да, – сказал Оливио. – По крайней мере мы попробуем с этим делом разобраться.

Анэсти снял печать окончательно, и гроссеназен вскочил на ноги:

– Благодарность Малыша Якоба будет большой!!! – и он тут же исчез, прихватив с собой бутылку.

– Ну вот, а вино все равно спер, – вздохнул Анэсти.

Робертино прошел к другому стеллажу, снял с него бутылку из темно-зеленого стекла, посветил на клеймо и довольно кивнул:

– Да ладно, все равно мы же завтра его и выпьем… Надо только Тадео сказать, что из подвала пару бутылок фейри украл. Так, думаю, Кавалли подарочек оценит, альмадино все же, не что-нибудь. А теперь идем, в гостиной, наверное, уже кофе и чуррос стынут.

– Ты уже додумался, как именно вопрос решить? – спросил Оливио.

– Есть одна идея… – Робертино поудобнее перехватил бутылку за горлышко и пошел к двери. На пороге остановился, поставил бутылку на пол и старательно наложил печать от фейского проникновения. Поднял бутылку:

– Чуть не забыл. А то этим фейри только дай, повадятся толпами шляться…

Паладины рассмеялись – и верно, на честность фейри в подобном вопросе полагаться глупо. Малыш Якоб, конечно, вряд ли снова придет сюда воровать – но ничто не мешает ему разболтать о погребе другим фейри и даже дорожку показать.

В гостиной их уже ждали горячий кофейник, блюдо с горкой обсыпанных сахарной пудрой чуррос и кувшинчик с подогретым молоком, а также камин с большой грудой пышущих жаром огнекамешков. Тонио с удовольствием уселся поближе к камину, Робертино устроился в большом кресле, а Анэсти и Оливио сели на диванчик. Тадео принялся наливать кофе.

– Хм, Тадео… Я в погребе взял бутылку альмадино, наставнику подарю, – сказал Робертино, принимая у него чашку с кофе, в которое тот ловко влил молоко так, что оно все ушло на дно. – Вот только там винник побывал, две бутылки альмауваса пропали.

– О боги! – Тадео чуть кофе не пролил от огорчения. – Что ж я дону-то скажу?! Недоглядел…

– Ничего страшного, Тадео, – Робертино потянулся к столику и взял загогулинку-чурро. – Вины твоей нет. А погреб я уже запечатал, туда больше никакой фейри не пролезет.

– Ох, спасибо, сеньор Роберто… – Тадео подал кофе Тонио, предварительно положив туда два куска сахара. – Завтра утром пойду погляжу, может, этот гаденыш не только альмаувас похитил… Да и сеньор Марио на днях жаловался, что вроде как тинто прокисло.

Вздыхая, Тадео ушел. Паладины принялись смаковать кофе и чуррос, поглядывая на большие часы на каминной полке.

– И все-таки, как нам пройдоху аллеманца наказать? – Оливио подцепил другой чурро. Кофе в его чашке еще оставалось много, кестальцы предпочитают наливать его в большие объемистые чашки, в отличие от плайясольцев, которые для этого даже специальные крошечные чашечки изобрели.

– Надо, чтоб по договору все было, иначе не выйдет, – вздохнул Анэсти. – Только я не представляю, как. Разве что взять и всей толпой завалиться, да назаказывать еды кучу… и то мы вряд ли на эскудо сожрем...

– М-м-м… Я могу на это дело своих однокурсников подбить, – задумался Робертино. – Сказать, что я всех угощаю... Нет, все равно на эскудо не наберется, при тамошних-то ценах... О. Я, кажется, понял, что именно можно сделать.

И он тут же поделился идеей с товарищами. Товарищи оценили и захихикали.

На следующий день была седмица. У большинства младших паладинов – законный свободный день, который они могли провести как им угодно, разве что покидать столицу было нельзя. У Оливио, по счастью, в этот раз это был по-настоящему свободный день – наконец-то зимние приемы в особняке Вальяверде закончились. У Робертино утром в университете была одна лекция, после которой он тоже мог быть свободен на целый день.

Еще вечером, перед сном, Оливио, Тонио и Робертино предложили сотоварищам вместе завалиться в тратторию «Королевство вкуса» и славно пообедать. Такое же предложение своим соседям по спальне сделал и Анэсти, к тому же он еще послал записки своим столичным знакомым ингарийцам. А Робертино, как и собирался, позвал на обед своих университетских товарищей. Тонио же с утра наведался в мартиниканский квартал, где у него уже давно завелись приятели, и пригласил на обед десятка полтора земляков. Посвященный в затею Жоан, в свою очередь, тоже организовал с дюжину знакомых сальмийцев, среди которых оказались двое из тех кавалеристов, которым хозяин траттории вчера отказал. Да еще и Джорхе с женой и своими друзьями присоединились, и Марио с несколькими приятелями-художниками (ему еще вчера Робертино оставил у Тадео записку). В дело посвятили также и Бласко, а тот рассказал Жиенне, своей сестре-инквизиторке, и они оба привели своих друзей. Так вот и получилось, что к обеду в «Королевство вкуса» разом явилось больше сотни посетителей. Хозяин при виде такого нашествия сначала побледнел, потом покраснел, потом опять побледнел, а потом пошел пятнами, но выгонять не рискнул. Паладины и студенты тут же кинулись сдвигать столы в один и одновременно требовать подать все самое лучшее и побольше. Когда все наконец уселись и хозяин спешно начал расставлять по столу бутылки с разным вином (альмаувас подал Робертино, Тонио, Оливио и Анэсти), Робертино встал и сказал:

– Уважаемые гости! Мы все собрались здесь, дабы отметить сразу несколько знаменательных событий. Во-первых, я и мои друзья-медики наконец сдали экзамены на практикантов! И это надо обязательно обмыть!

Студенты и студентки нестройными воплями подтвердили это желание и намерение. Робертино сел, зато встал Тонио:

–А во-вторых, я так и не отпраздновал с друзьями и земляками День Квезалькатль, особенный праздник моего рода. Так что хочу исправить это упущение! Хозяин, всем укаманью и морс из опунции! И не говорите, что у вас нет.

Хозяин опять пошел пятнами, но молча метнулся на кухню.

После Тонио встал Анэсти, довольный и сияющий (причина этого тут же и прояснилась):

– А я… А у меня новость с утра радостная: письмо пришло, что племянник родился! И это тоже обмыть полагается, чтоб здоровым рос и крепким! Так что, хозяин, фокайского всем для начала, потом уже к красному перейдем.

Обалдевший аллеманец, уже почти зашедший в кухню, остановился, открыл рот, чтобы что-то возразить, но тут поднялся Джорхе (которого тоже посвятили в суть дела):

– И у моей жены Беренгарии на днях был день рождения, а мы толком и не праздновали. Так вот сейчас мы тут в том числе и для этого собрались. Эй, хозяин, в твоем погребе, надеюсь, найдется бочонок хорошего сальмийского вина? Хотя бы гондомарского красного, что ли.

Хозяин впервые за время существования траттории «Королевство вкуса» пожалел, что так и не нанял подавальщиков (не хотел, чтоб кто-то знал о фейри), но делать нечего, пришлось самому всё на стол таскать. Бедняга Малыш Якоб то и делал, что туда-сюда мотался, воруя вино и продукты по всей Фартальезе, да бегал вокруг печи и разделочного стола, ухитряясь готовить еду невероятно быстро и в огромных количествах.

Пировали долго, до самого вечера. Съедено и выпито было немало, но всему есть предел, даже аппетиту молодых здоровых парней и девиц, так что в восьмом часу Робертино, допив остатки альмауваса, подозвал хозяина и громко сказал:

– Что ж, пир был хорош. Теперь, полагаю, требуется подсчитать, сколько мы должны этому гостеприимному заведению. Тонио, не окажешь ли любезность?

Тонио, среди младших паладинов известный своим отличным знанием математики и умением быстро делать сложные подсчеты (хотя он этого, по его словам, и не любил), кивнул, пошевелил губами, возведя глаза к потолку, а потом сказал:

– Итого, получается, двести девяносто три реала. Округлим до трехсот для ровного счета, пожалуй.

При этих словах хозяин заметно выдохнул, но тут Робертино полез в карман и бросил на поднос хозяину маленькую золотую монетку:

– Как и обещал – плачу за всё. Трехсот реалов у меня с собой нет, но зато есть момбайский цехин. А цехин точнехонько триста реалов и стоит.

Хозяин, с ужасом смотревший на монетку, перевел взгляд на Робертино и увидел, что у того в синих глазах искрится смех. Однако нашел в себе силы возразить:

– Благородный дон… не могу принять чужестранные деньги. Не изволите ли…

– Не изволю, – махнул рукой Робертино. – К тому же деньги не чужестранные. С осени прошлого года порт Момбаи является заморским протекторатом Фартальи, момбайский раджа – вассалом его величества, и, согласно королевскому указу, деньги Момбаи могут быть приняты в уплату на всей территории Фартальи, не только в заморских департаментах и в протекторатах.

На аллеманца было жалко смотреть: он сник, стоял обалдевший и пустыми глазами пялился на момбайский цехин.

Гости загалдели, вставая и надевая шляпы и плащи, громко благодарили Робертино за щедрость и расходились. Сам же Робертино, а вместе с ним Оливио, Тонио и Анэсти, никуда не спешили, сидели себе з столом, кивками отвечая на благодарности и прощальные слова.

Наконец, все гости ушли, и Робертино сказал громко:

– Ну что, Малыш Якоб, договор исполнен?

Из кухни выскочил страшно довольный гроссеназен, цапнул с подноса монетку:

– Исполнен, исполнен! Ровно пять тысяч золотых монеток нынче положит Малыш в горшок, да и спрячет под корнями старого вяза!

Аллеманец попытался было перехватить у него цехин, но фейри быстро сунул монету в кармашек, отбежал в сторону и принялся отплясывать, стуча деревянными башмаками.

– Вот и славно, – сказал Робертино и посмотрел на хозяина траттории. – А с вами, любезный, мы сейчас разберемся.

Хозяин схватился за голову:

– Ну что еще, доннер-веттер?! Вам мало, что вы меня дохода лишили подлым способом?

– Вот уж кто бы про подлость-то говорил! – возмутился Анэсти. – Мало того, что беднягу фейри закабалил, так еще и, небось, по всей Фартальезе кладовые с погребами обчищать заставил!

– Не докажете, – огрызнулся аллеманец, бросив взгляд на дверь.

Оливио ленивым жестом потянул ману и сбросил ее в сторону двери, создав слегка светящийся заслон. Аллеманец, поняв, что сбежать не получится, опять схватился за голову и разразился ругательствами. Малыш Якоб продолжал нарезать круги по залу, самозабвенно отплясывая.

– Конечно, по фартальским законам свидетельство фейри для суда значения не имеет, – сказал Тонио. – Но если имеются материальные доказательства воровства, то и свидетельство фейри можно принять.

Робертино многозначительно потрогал все еще стоявшую на столе перед ним бутылку из-под альмауваса:

– А доказательство имеется, любезный. Это вино нельзя купить, его можно только получить в подарок… или украсть. К тому же я сам, лично видел, как по твоему приказу фейри крал эту бутылку из погреба в столичной резиденции Сальваро. Все бутылки пронумерованы и учтены, так-то.

Аллеманец отнял руки от головы, плюхнулся на стул рядом с ним и простонал:

– Ну и чего вы от меня хотите?

– Возмещения ущерба, – усмехнулся Робертино. – Конечно, альмаувас не продается, но… думаю, что эскудо будет довольно. К тому же фейри крал не только альмаувас, насколько я успел заметить, альмадино тоже недоставало. Так что, любезный, неси сюда эскудо, и попробуй только удрать – сильно пожалеешь.

Ругаясь, аллеманец поднялся и поплелся в заднюю комнату, где, продолжая ругаться, долго возился. Наконец, вышел обратно с кожаным мешочком и бросил его на стол перед паладинами. Анэсти возмущенно посмотрел на него, но у остальных ни мускул не дрогнул. Оливио сказал только с отчетливым плайясольским акцентом:

– Как положено, любезный.

Аллеманец пошел пятнами, дрожащей рукой взял мешочек, положил на поднос и с поклоном поставил перед Робертино. Тот взял мешочек за завязку, подкинул в руке, удовлетворенно кивнул:

– Ну, теперь всё. И учти, любезный, тебе еще очень повезло, что мы заинтересовались этим делом раньше, чем твоими низкими ценами заинтересовалась Фартальезская гильдия заведений общественного питания. От гильдейцев одним эскудо ты бы не отделался.

С этими словами он встал, сунул тяжеленький мешочек в карман, надел берет и перчатки, набросил плащ. Остальные последовали его примеру, Оливио убрал заслон с двери. Тут к ним подбежал Малыш Якоб:

– Как и обещал Малыш, его благодарность велика!

И он сунул каждому в руку по стебельку четырехлистного золотого клевера. А потом исчез в вихре зеленоватых искр.

Паладины покинули тратторию, оставив несчастного и униженного хозяина рыдать над утраченными деньгами и неполученной прибылью.

По дороге в казармы Тонио, бережно воткнув в петлицу мундира клевер, сказал:

– Признаться, не ожидал от тебя, Робертино, такой деловой хватки.

– А что такого? – усмехнулся Робертино. – Конечно, цехин достался мне даром, лет пять назад дядя Гуго привез нам с Алисией шкатулку со всякими момбайскими безделушками и монетами. Однако... мерзавца надо было наказать, а деньги возместить. Не себе ж в убыток его наказывать. Да и Тадео очень расстроился из-за пропажи вина, хочу ему в утешение подарок сделать. К тому же у него сын скоро женится, тысяча реалов лишней ему точно не будет. Ну триста себе возьму – вместо цехина. А остальное мы поделим. Вы, парни, лучше скажите – кому четырехлистники отдадите?

Вопрос был не праздный: паладины отлично знали, что фейские подарочки, даже искренние и в благодарность сделанные, всегда несут в себе какой-нибудь подвох. Но был надежный мистический способ это их неприятное свойство убрать – подарить кому-то другому. Правда, тогда и магия самого подарка слабела, но это все же лучше, чем постоянно ждать какой-нибудь гадости. А тот, кому такой подарок передаривали, получал от него лишь хорошие свойства, хоть и слабенькие.

Тонио потрогал клевер:

– Жиенне подарю.

Оливио, Анэсти и Робертино удивились:

– Ого. А почему ей?

Мартиниканец покраснел так, что румянец был виден даже на его темной коже и под татуировками:

– Ну… сами понимаете, не маленькие. Нравится она мне очень.

Робертино вспомнил, как иной раз Тонио смотрел на инквизиторку Жиенну, сестру-близнеца их приятеля Бласко, и кивнул:

– Понятно. Думаю, она оценит, – он вздохнул. – Я... Луисе подарю. Не возражаешь, Оливио?

Тот плечами пожал:

– С чего бы мне возражать? Я давно уже понял, что ты в нее втрескался по самые уши... Дари, конечно… Я свой Джамино отдам. Ему не помешает немного удачи.

– А я племяннику, – Анэсти тоже воткнул клевер в петлицу. – В Ингарии поверье есть, что золотой четырехлистник не только удачу приносит, а еще и мастерство особенное дарует тем, кто с металлом работает. Мы же, Луческу, потомственные кузнецы. Так что пригодится.

Над городом поплыл колокольный звон, призывающий к вечерне.

– Ого, десятый час уже! – спохватились паладины. – А ну-ка, давайте поднажмем, а то завтра нас на целый день в наказание в караулы поставят!

И поднажали.

Конечно, траттория «Королевство вкуса» на следующий день уже не открылась. Ее хозяин, прихватив остатки нажитых непосильным трудом Малыша Якоба денежек, еще ночью сел в почтовую карету и оплатил проезд до аллеманской границы. Трудно сказать, что испугало его больше – то, что он обратил на себя внимание паладинов, или упомянутая Робертино перспектива иметь дело с представителями гильдии… Взносы в которую он не платил, отговариваясь тем, что траттория должной прибыли еще не приносит. А ведь если в гильдии узнают, что на самом деле траттория приносила еще какую прибыль, то обдерут до нитки. Так что аллеманец уносил ноги из Фартальи, трясясь, как бы у него остатки денег не отобрали.

А Малыш Якоб, сделав свой очередной клад и вдоволь на него налюбовавшись, начал собирать золотые на следующий, для чего явился не куда-нибудь, а в тратторию «Адмирал Бонавентура», где попытался предложить свои услуги. Тамошний повар этого не оценил, но ссориться с фейри-кухарем не рискнул, и предложил тому пристроить его в другое место. Малышу Якобу было совершенно всё равно, где работать, так что он получил место и контракт в портовой таверне, где готовил простые, но очень вкусные блюда. Наученный предыдущим горьким опытом, он перед тем, как составлять договор, не поленился разыскать паладинов, избавивших его от прежней кабалы, и слезно упросил помочь. Тонио, лишь бы фейри от них отвязался, составил для него подходящий контракт, объяснив заодно концепцию обмена денег. Малыш Якоб, до того не видевший никакой разницы между монетами разных стран, был совершенно очарован возможностью обменивать деньги, и теперь частенько, получив условленную плату, наведывался в меняльную лавку и требовал менять. Ему было все равно, на какие монеты, лишь бы золотые, и меняла этим пользовался, удерживая с него несколько больше, чем обычно брал за услуги. Впрочем, Малыш Якоб был доволен, и его новый горшок для золота исправно наполнялся. А в тратторию, где он готовил, теперь можно было ходить, не боясь отравиться, благодаря чему прибыль она стала приносить просто огромную.

Литературный вечер

Зимы в Фартальезе теплые, снег случается редко и сразу же тает. Но иногда налетает вьюга, наносит самые настоящие сугробы, которые держатся чуть ли не до вечера следующего дня, и тогда фартальезским ребятишкам ненадолго перепадает возможность поиграть в снежки и налепить снеговиков.

После Новолетия, в первых числах января, как раз и налетела такая непогода. К вечеру навалило мокрого снега столько, что младшие придворные дворники достали из кладовых запылившиеся там снеговые лопаты и вышли на расчистку дворцовых подъездов и служб.

А в паладинском крыле дворца в этот вечер никто не пошел в увольнение: еще бы, кому охота шлепать по снежной каше под сильным холодным ветром с мокрым снегом. Да и по заданиям в город никого не отправили, кроме паладина Анхеля. Недавно он сильно проштрафился, попавшись в пьяном виде на глаза капитану, и теперь в наказание ему пришлось переться в непогоду аж в Заречье, изгонять из сапожного цеха богла-проказника.

Старшие паладины собрались в своей гостиной, где пылал камин, окна были плотно закрыты и украшены новолетними гирляндами из веток кипариса и пихты с падубом, а на большой жаровне с огнекамешками грелись глинтвейн и чайник с чаем. Здесь были все, включая капитана, который обычно редко участвовал в вечерних старшепаладинских посиделках. Сейчас он сидел в кресле у окна, потягивал глинтвейн и лениво раскладывал на столике пасьянс. Остальные расположились в креслах полукругом перед камином, кроме Чампы, который, как обычно, устроился на диванчике со своей лютней. Сейчас лютня лежала без дела, а сам Чампа, откинувшись на спинку и положив ногу на ногу, с выражением и богатой мимикой читал вслух из толстого журнала.

Журнал назывался «Старый сказитель» и имел давнюю историю. Триста лет назад домин Паоло Марченти, вернувшись из длительного кругосветного путешествия, решил поделиться с публикой историей своих приключений, и стал печатать записки о своих путешествиях, раздавая экземпляры знакомым и клиентам. Потом он открыл целую типографию, чтобы печатать и чужие записки о путешествиях и приключениях, а его наследники перешли к изданию журнала с вымышленными историями. Так «Старый сказитель» сделался самым известным и популярным фартальским литературным журналом, в котором печатали всякие новинки.

– «И тогда атаман сказал донье Эмильес: «Ты не выйдешь отсюда, пока я не получу своё. Еще никто не уходил от Родриго Руфиано просто так!». Однако бесстрашная донья Эмильес выхватила корд и одним махом отрубила атаману похабную его руку, коей он успел схватиться за ее пышную грудь, и ответила: «Тогда я буду первой!»

– Э-э, а разве так можно? – перебил Валерио Филипепи. – Чтоб руку отрубить, надо размахнуться как следует, разве она бы успела и корд выдернуть, и размахнуться?

– М-м… – призадумался Кавалли. – При должной сноровке и хорошо поставленном ударе можно. При условии, что корд тяжелый и с хорошей заточкой.

– Да как-то все-таки сомнительно, – не поверил Филипепи. – Джудо, а что ты скажешь?

Манзони, задумчиво глядевший на огонь, пожал плечами, не оборачиваясь:

– В жизни, Валерио, случаются и куда более невероятные вещи.

– Это точно. А как по мне, так я с Андреа согласен, – махнул рукой Чампа. – К тому же, как мы знаем из предыдущих глав, донья Эмильес и не на такое способна.

Он перевернул страницу:

– «И в тот же миг разбойники окружили донью Эмильес, обнажив свои клинки. Было их пятеро против одной лишь доньи Эмильес, пятеро записных злодеев и головорезов, и они жаждали ее тела и крови!»… О, а дальше нет ничего, только картинка. И написано: «продолжение в следующем номере». А я его купить не успел до непогоды…

Старшие паладины как по команде посмотрели на большие часы на каминной полке и дружно вздохнули. Вечер был в самом разгаре.

– Эх, что ж ты так, Ринальдо. Знал же, что вьюга надвигается, еще два дня назад погодники предсказывали, – укорил его мэтр Джироламо. – А теперь мы все вместе собраться сможем только в седмицу…

– Невелика беда, – проворчал капитан. – Несколько дней перебьетесь.

Капитану, конечно, было очень любопытно, что там дальше, но он делал вид, будто совсем не интересуется приключениями доньи Эмильес. Хотя, конечно, никого этим он обмануть не смог.

Чампа пустил по рукам журнал – показать гравюрную картинку, на которой была изображена бесстрашная донья с кордом в одной руке и пистолью в другой, окруженная пятью злодеями с очень живописными разбойничьими мордами.

– А вроде бы младшие паладины тоже про донью Эмильес читают, – вдруг напомнил Роберто Ливетти, передавая журнал Джудо. – Недавно слышал, как Тонио и Алессио обсуждали. Может, у них свежий номер с продолжением есть? Наверняка ведь уже прочитали. Может, сходишь, Валерио? А Ринальдо нам пока кофейку с чайком сообразит.

Валерио Филипепи по возрасту и сроку службы был младше всех остальных, кроме Чампы, и по традиции неофициально числился «старшим куда пошлют», так что он пошел вниз, на первый этаж в младшепаладинскую гостиную. Как он и ожидал, все младшие паладины и кадеты, не занятые в караулах, были именно там. Все они расселись по креслам, диванчикам и даже подоконникам, а кое-кто вообще сидел на полу на ковре у камина. Посреди гостиной стоял Жоан и выразительно читал:

– «…увернувшись от заклятия, донья Эмильес попыталась поднять свой посеребренный меч, но некромант пинком отбросил его в самый дальний и темный угол склепа. И тогда Эмильес поняла, что полагаться ей остается лишь на божественную милость. Она отбежала к стене и, призывая всех богов, очертила защитный круг, опустилась на колени и принялась истово молиться. Некромант же поднял посох и стал плести страшное заклятие»… О, а дальше пока Микаэло еще не прислал. Пишет, что через неделю закончит и пришлет сразу три главы.

– Хорошо бы, а то ведь жуть как интересно, как донья Эмильес с некромантом разберется, – вздохнул кадет Хорхе, сидящий на ковре у камина. – И разберется ли…

– Разберется, – заверил его Жоан. – Микаэло ее еще в Мартинику отправлять собирается. Так что с некромантом она точно разберется.

– Скорее б дописал да прислал и про ее приключения в Мартинике, – хихикнул Эннио. – Интересно же. Когда фартальцы, у нас не бывавшие, про Мартинику пишут, всегда так забавно выходит! Особенно когда нашу еду описывают и обычаи.

Остальные мартиниканцы тоже захихикали. Тут Филипепи решил дать о себе знать:

– Выходит, Жоан, твой брат тебе с большим опережением свой роман присылает, а? Потому как в журнале про некроманта еще не печатали.

– О, добрый вечер, сеньор Валерио, – поприветствовали его все нестройным хором. Вставать никто не стал – в своей гостиной имели право.

Жоан кивнул:

– Само собой не печатали, это аж спустя три главы после приключений у разбойников. А что?

Филипепи вдруг почувствовал, что смущается перед младшим паладином, и постарался придать лицу выражение посерьезней:

– Ничего. Но раз ты уж дочитал, то не мог бы ты одолжить эту рукопись, хм, на неделю?

Младший паладин протянул ему толстую тетрадь:

– Пожалуйста. Только ведь она на сальмийском. Роман же сначала сальмийский «Альманах Коруньи» печатает, а потом уже для «Сказителя» переводят…

Старший паладин хотел было приказать Жоану идти вместе с ним – поработать для старших чтецом-переводчиком, но потом сообразил, что ведь единственный из старших паладинов, кто отлично знает сальмийский – это капитан Каброни, сам сальмиец. Так что он поблагодарил Жоана, взял рукопись и пошел наверх, предвкушая дополнительное развлечение в виде капитанского чтения. Особенно чтения тех мест, где в оригинале должна быть знаменитая сальмийская ругань, которую в переводе сильно смягчали или вообще заменяли довольно изысканными литературными выражениями.

Находка

Северная провинция Фартальи, Салабрия, считается глушью даже по сравнению с Орсиньей, тем еще медвежьим углом. Населения здесь мало, оно славится неприветливостью, обычаи диковатые, кухня здешняя известна как худшая в Фарталье, а вино, по мнению жителей других провинций, даже для выделки уксуса не годится. И от бестий здесь не продохнуть. Впрочем, паладин Армано Сервальо считал, что на Салабрию возводят напраслину. Ну да, народу здесь мало, в Фартальезе, к примеру, проживает людей в пять раз больше, чем во всей Салабрии, оттого городов в этой провинции раз-два и обчелся, да и сел негусто. Собственно, настоящий город тут только один – Овиеда, а остальные – села покрупнее, записанные в города для приличия. Ну да, обычаи странные, так если подумать да посмотреть, то везде какой-нибудь свой странный обычай найдется. Насчет же кухни и вина спорить было трудно, все-таки даже паладин Армано, сам уроженец Салабрии, считал, что бараний желудок, фаршированный кровью, нутряным салом и перловкой с луком – блюдо не из тех, какие можно предлагать гостям из других земель. Как и вареные свиные ножки в застывшем бульоне с хреном. Хотя самому Армано эти блюда очень нравились, а вино… да уж, кто хоть раз пил что-то помимо местного вина, местное станет пить только если совсем нечего, даже воды нет. Зато кальвадос – выше всяких похвал, кстати, и отлично идет под те же свиные ножки или бараний желудок. Или под запеченный в углях рулет из свиного подчеревка с черносливом, чесноком и барбарисом. А вот насчет бестий как раз была истинная правда – бестий здесь было полным-полно. Особенно в северной части Салабрии, известной под названием Брезалес – из-за вересковых пустошей.

Примерно об этом – и о еде, и о бестиях – и размышлял паладин, пробираясь по запутанному лабиринту карстовых промоин в большом останце с очень выразительным названием Казо Костоли, то есть Чертовы Ребра. Лазил он здесь с раннего утра, выискивая прайд мантикор, повадившихся таскать овец и свиней у здешних поселян. Овцы и салабрийские шерстистые свиньи были основным богатством местных жителей, и их тут было много, настолько много, что, как говорили, если подсчитать количество голов овец и свиней в Салабрии, то на каждого салабрийца придется не меньше чем по сорок свиней и сто овец. Здесь даже частенько между собой расплачивались не деньгами, а скотом. И в общем-то то, что мантикоры режут овец, заметили не сразу. А когда заметили, то поселяне и не подумали вызывать паладина, а попытались справиться своими силами. Но когда после попытки подсунуть им отраву бестии напали на село, даже самые упрямые согласились, что пора вызывать специалиста. Вот Армано, странствующий паладин, приписанный к Овиедской канцелярии, и выехал на это дело. В село он прибыл еще вчера и тогда же и узнал подробности. И еле сдержался, чтоб не обложить хитрожопых поселян вдоль и поперек отборной матерщиной. Эти не слишком умные люди выбрали самых негодящих овец да и накормили бедных животных отравой, которую на скорую руку намешал местный знахарь. А потом загнали овечек в Чертовы Ребра, где и гнездились мантикоры – в надежде, что бестии сожрут овец и сами потравятся. Надежда оправдалась очень частично: от отравы издохли самец прайда и самая слабая самка. Оставшиеся пятеро в тот же вечер напали на село и быстро, но очень жестоко и показательно убили и сожрали каждая по человеку, в числе которых оказался и знахарь. Видимо, мантикоры как-то догадались, что автором отравы был именно он, потому что его они убивали с особенной жестокостью. Может, просто унюхали остаточный запах отравы, как потом предположил паладин Армано, выслушав всю эту историю. Впрочем, это было уже неважно. Мантикор, сделавшихся людоедами, следовало извести, чем он с утра и занялся.

Первую бестию паладин встретил в самом начале Чертовых Ребер. Видимо, отрава достала и ее, потому что была она слабой и почти не защищалась, паладину даже немножко жалко ее стало. Вторая напала на него чуть дальше, бесшумно спикировав с высокой скалы. Ей это не помогло: Армано благодаря своим поисковым огонькам почуял ее загодя и был готов. На эту бестию хватило пары ударов меча и пламенной стрелы. Третья и четвертая напали одновременно, и с ними пришлось повозиться. Хорошо, что Армано на это дело прихватил самопал и патроны с разрывными пулями – одну бестию удалось подстрелить на подлете, вторая было испугалась выстрела и не спешила нападать, пока паладин разбирался с подстреленной. Потом всё-таки рискнула. Сражалась она отчаянно, но Армано сумел зарубить ее и при этом отделаться только порванной полой мундира и царапиной на скуле. И вот теперь он бродил по лабиринту известняковых останцев в поисках пятой бестии. Уже и солнце клонилось к закату, а паладин ничего не нашел, кроме самца и самки, издохших от отравы еще неделю назад. Самец был крупным, матерым – видимо, прайд принял его недавно и добычи для него не жалели, что его и сгубило, ведь ему доставалась в числе лакомых кусков печень овец, а яд, как известно, в печени больше всего и концентрируется. Издохшая самка же была старой и явно до того и так больной. Паладин, осмотрев их, поколебался – не взять ли и их когти в качестве трофея, но не стал, в конце концов, не он же их убил. Так что он сжег трупы пламенной стрелой и двинулся дальше.

И только лишь спустя час он услышал на грани восприятия тоненький писк. Удивился – это было совсем не похоже на звуки, издаваемые мантикорами. Но на писк пошел.

И почти сразу нашел пятую самку. Она была уже мертвой – лежала на боку, вытянув лапы и распластав крылья по камням в маленьком гроте под изогнутым, как коготь, останцем. А рядом с ней, беспомощно тыкаясь носом в остывающий живот с еще сочащимися молоком сосками, копошился серенький комочек с крохотными, по-детски пушистыми крылышками и куцым хвостиком, еще даже без жала. Новорожденный мантикоренок. Видимо, самка эта тоже отравилась и, чуя близкую смерть, уползла в логово, где, умирая, родила детеныша.

Увидев это, Армано застыл в нерешительности. Мантикоры, хоть и относились к бестиям, но на людей обычно не нападали, предпочитали охотиться на копытных, конечно, не делая различий между дикими и домашними животными. Но по правилам, если мантикоры, виверны или кошкопсы убивали людей, то следовало уничтожать весь прайд, выводок или стаю. Людская кровь дурманила их и заставляла жаждать ее снова и снова. Так что Армано должен был сжечь этого детеныша вместе с телом его матери.

Паладин смотрел на мантикоренка и всё никак не решался. Потом выругался непристойно, вытряхнул из большой кожаной сумки все трофейные когти, поднял детеныша за шкирку, как котенка, и усадил туда. В конце концов, детеныш-то крови не пробовал. Правда, что делать с ним, паладин понятия не имел.

В селе на него посмотрели как на придурка, но расписку о выполненном задании старостиха подписала. И даже принесла бутыль из-под кальвадоса, полную молока.

Армано покинул село, увозя в седельной сумке чмокающего тряпичной соской мантикоренка и чувствуя себя полным идиотом. И всю дорогу думал, как бы объяснить лейтенанту паладинов в Овиеде этакую свою придурь.

Так ничего, кстати, и не надумал. А лейтенант, сначала обругав паладина, потребовал хоть показать находку. И, увидев Манту (как его уже успел обозвать Армано), повздыхал, смилостивился и разрешил его оставить, с условием, что Армано будет сам о нем заботиться и приучать жить среди людей. Паладин за свой счет вызвал плотника и каменщика – построить на заднем дворе казарм просторный вольер, куда и поселил Манту, когда тот подрос и уже перестал помещаться в ногах паладинской кровати. Другие паладины привязались к мантикоренку и в конце концов сообща вырастили из него вполне пристойного и воспитанного домашнего любимца, сделавшегося своеобразным талисманом Овиедской канцелярии.

Тайное знание

В Калли Истласиуатль, монастырь Девы в горах Чаматликуатин, паломники приезжали не только мартиниканские, но даже из-за моря, из Фартальи, потому что в монастыре хранилась особенная реликвия – тильмантли первого чаматланского святого Анжелико Акатля, белый с красным отпечатком ладони. Анжелико и его сестра-близнец Уильцицин были младшими детьми последнего чаматланского царя-тлатоани Аматекуталя. Когда им исполнилось восемнадцать лет, Аматекуталь вдруг влюбился в собственную дочь и пожелал жениться на ней. Акатль и Уильцицин сбежали и спрятались в горах, но воины царя все-таки их нашли. Брат и сестра сражались отчаянно и победили всех, но Уильцицин была тяжело ранена и умерла на руках брата, взяв перед смертью с него обет свергнуть отца. Акатль, похоронив ее под большим камнем, надел свой белый царский тильмантли, на котором сестра, умирая, оставила кровавый отпечаток ладони, и ушел в Куантепек, где принял Откровение и имя Анжелико, а потом попросил помощи против отца. Пять лет шла война, и наконец Чаматлан пал. Анжелико отказался сделаться сам тлатоани, объявил, что больше царей в Чаматлане не будет, а сам ушел в горы и основал монастырь, посвятив его памяти сестры, надел красный тильмантли посвященного, а белый с тех пор хранился в ларце, вырезанном из красной яшмы. После смерти Анжелико Дева явила чудо и наделила этот плащ чудотворной силой снимать кровавые проклятия и порчи и исцелять любые болезни крови, и вдобавок даровала монастырю горячий целебный источник, так что поток паломников в Калли Истласиуатль не иссякал, монастырь разросся и сделался знаменитым. К тому же при нем был пансион для девушек из старых кланов (своего рода мартиниканской аристократии), где они получали надлежащее воспитание и образование.

Выглядел монастырь не очень-то впечатляюще, да его строители и не ставили такой задачи: они в первую очередь строили дом для посвященных, а не величественное сооружение. Потому Калли Истласиуатль представлял собой нагромождение типичных чаматланских домов-калли: квадратных в основании, сложенных из кирпича-сырца или каменных блоков, с маленькими окошками и плоскими крышами, на которых ставились дома поменьше. Самый большой калли, правда, венчал пятигранный купол с акантом – там была монастырская церковь. А в остальном Калли Истласиуатль был на вид невзрачным и неприглядным, хотя внутри был хорошо отделан росписями, резьбой и прочими украшениями.

Ринальдо Чампа, городской паладин-дознаватель из Большого Чаматлана, столицы одноименного царства-провинции, в Калли Истласиуатль бывал лишь один раз, когда проходил посвящение, а вот теперь, спустя двадцать с лишним лет, приехал сюда уже по рабочей надобности. Аббатиса Маурисия прислала в Чаматланскую канцелярию просьбу о помощи, однако так и не разъяснила, какого рода помощь требуется, отметила только, что одного паладина будет достаточно.

Собственно, сама аббатиса и встречала паладина у ворот, и выглядела она очень обеспокоенной. Когда Ринальдо представился, аббатиса обрадовалась:

– О, как хорошо, что прислали именно вас!

Левая бровь Чампы взлетела под самую головную повязку:

– Вот как. И чем же это хорошо?

– Вы – Чампа, а лучше вас паладинов в Чаматлане просто нет, – бесхитростно ответила аббатиса Маурисия, и добавила, понизив голос:

– Раз уж никому из нас не удалось с ним разобраться, то может, хоть у вас получится…

– С кем это – «с ним»? – спросил заинтригованный паладин.

Аббатиса развела руками:

– А мы сами не поняли, кто он. Вам лучше самому глянуть.

– Для начала расскажите хоть поподробнее, – вздохнул Чампа.

Преосвященная Маурисия провела его в маленькую трапезную, где молоденькая послушница поставила перед ним миску печеных бататов с половинками вареных яиц, политых сливочным маслом и щедро приправленных красным перцем, плошку печеных же перцев халапеньо и стопку кукурузных лепешек. Потом принесла кувшин отвара из ягод опунции и тазик с полотенцем. Чампа вымыл руки, уселся за стол, завернул пару перцев в лепешку и откусил половину. Приличия были соблюдены, и он стал расспрашивать:

– Ну, преосвященная, рассказывайте. Что, когда, как, где…

Настоятельница села за стол напротив него, положила подбородок на сцепленные в замок руки и тоскливо сказала:

– Извелись мы тут уже, сеньор Ринальдо. Неделю не моемся иначе, чем над тазиками да, извините, в сортирах по самой крайней надобности. Потому что он как явился неделю и три дня тому в монастырской мыльне, так там и торчит, и никак его оттуда выкурить не получается. Пробовали мы и молитвы, и святые экзорцизмы, и сестра Саманта, инквизиторка бывшая, пыталась с ним по-инквизиторски… не помогает. Сестры, ученицы и послушницы, сами понимаете, стесняются мыться, когда вокруг носится этот призрак и ноет о чем-то непонятном. Вроде б и призрак, а ведь все равно мужчина, довольно молодой к тому же, и как-то неловко при нем раздеваться и уж тем более мыться. Да и холодно от его присутствия очень, сколько печь ни топи – а все равно холодно… Мы пытались его расспрашивать – может, он чего-то хочет, и если его желание выполнить, успокоится. Но он то ли не слышит, то ли не понимает. Выглядит, как чаматланец – узоры на лице чаматланские, но из какого он рода, никто из нас толком не понял. Я-то ведь сальмиянка, в этих ваших тонкостях плохо разбираюсь, но сестра Саманта говорит, что вроде бы таких узоров она ни у кого не видела, какие-то либо очень редкие, либо старые, и из этого рода просто уже никого не осталось. И говорит он на каком-то незнакомом наречии. У нас сестры и ученицы из всех уголков Чаматлана есть – но его никто понять не может. Только то и разобрать можно, что он про какое-то дело незаконченное говорит, а какое – неясно.

Чампу это заинтриговало еще больше. Он быстренько доел бататы и лепешки с перцами, запил и, вытерев руки о полотенце, встал:

– Очень любопытно. Показывайте вашего призрака, преосвященная. Судя по всему, он безвредный и не язычник, потому экзорцизмы и не подействовали. Кстати, а после чего он появился? Обычно они просто так не являются, только по важной причине. Вы случайно никакой перестановки, перестройки в монастыре не делали?

– Только по мелочи – расширяли мыльню, чтобы устроить купальную лохань для целебной воды. Сестра Мария страдает сильными болями в суставах, и мы решили проложить от горячего источника трубу сюда, чтобы можно было ей прямо здесь лечиться, а то пока по зимнему холоду до источника, а потом обратно – так вся польза пропадает. Ну а заодно разобрали старый скрипторий, к которому мыльня примыкает, чтобы вместо него сделать крытые купальни для паломников. И как только снесли скрипторий, так призрак в мыльне и явился.

Пока она рассказывала, они как раз дошли до мыльни. Из-за двери слышались горестные стенания, невнятные, но полные отчаяния и страдания. Маурисия открыла дверь, зажгла большой светошар, и они вошли в мыльню.

Длинное сводчатое помещение с несколькими большими каменными ваннами и кирпичными лежанками с подогревом вдоль стен, с умывальниками и бассейном посередине роскошью не отличалось, хотя было вполне удобным и обустроенным: в нем имелись большая печь, бронзовые трубы с кранами, стоки для воды, полированные металлические зеркала и возле печи даже была устроена парилка. В конце мыльни сквозь пролом в стене виднелось другое помещение – видимо, там и собирались ставить дополнительную ванну для целебной воды. Догадку паладина тут же подтвердила аббатиса:

– Это задняя комната старого скриптория, мы и не знали про нее, ведь с той стороны дверь в нее была заложена. Маленькая комнатка, мы когда отсюда проход пробили, даже было обрадовались – как раз ванна поместится…

– А внутри этой заложенной комнаты что-то было?

– Ничего, совсем ничего, сеньор Ринальдо. Мы даже удивились – зачем это ее заделали… Ну, когда призрак явился, то понятно стало – видимо, он в скриптории в этой комнате начал являться, тогда его не смогли упокоить и просто заложили дверь… Да вон и он, – махнула она рукой в сторону пролома.

Паладин посмотрел туда мистическим зрением. Да, это был самый настоящий, классический призрак – неупокоенная душа, привязанная к миру живых каким-то незаконченным делом. Призрак медленно плыл по воздуху, перебирая ногами, словно шел по земле, и горестно взмахивал руками. Похоже, что пока он то ли не заметил паладина и аббатису, то ли не обращал внимания, ходил по воздуху вдоль пролома в стене и заунывно что-то бубнил. Одет он был так, словно сошел с фрески времен падения Чаматланского царства: в сандалии из кожи оленя, украшенные бронзовыми бусинами, в тунику-шиколли до середины бедер, из-под которой выглядывали широкие концы набедренной повязки-маштлатля, а на плечах – плащ-тильмантли, по тогдашней моде завязанный у горла тесемками. Тильмантли был красным, шиколли – тоже, с белыми полосками и оплечьем, и на белом маштлатле внизу тоже были красные полоски и красная бахрома. Сам же призрак и правда выглядел довольно молодым – не старше пятидесяти, в черных волосах, заплетенных в несколько аккуратных кос, почти не было седины, а на лице – слишком уж глубоких морщин. Татуировки действительно характерные чаматланские: узоры словно выходят из наружных уголков глаз и расходятся на лоб, скулы и щеки резкими, изломанными линиями. Но помимо общих для всех чаматланцев деталей было в этих узорах еще что-то очень знакомое. Настолько знакомое, что Ринальдо машинально провел пальцами по собственной скуле, словно вытатуированные линии можно было нащупать.

Паладин подошел к большому круглому зеркалу, вделанному в стену над узким каменным столиком с умывальником, и вгляделся в собственное отражение. Потом снова провел по своим татуировкам кончиками пальцев и сказал:

– Преосвященная Маурисия… и вы до сих пор не догадались, кто он такой?

Аббатиса растерянно развела руками:

– Да откуда же. Понятно, конечно, что он из старых времен, когда здесь еще общая обитель была, то есть ему больше трехсот лет. А что касается остального…

Чампа опять потрогал свои узоры:

– Вот эти две линии, преосвященная... Сейчас они редко у кого есть кроме нашего рода. Но видите – у призрака точно такие же?

Маурисия кивнула, всё еще не понимая, к чему он клонит:

– Ну… да. Выходит, он какой-то ваш родственник? Или предок?

Паладин покачал головой:

– Родственник – да, но не предок. Мы оба потомки Аматекуталя Безжалостного, эти линии наносили только царским детям.

Настоятельница очень удивилась:

– Так вы – царского рода? Но почему тогда ваш род не получил княжеского титула, как куантепекские Кугиальпы?

Чампа махнул рукой:

– А зачем? Мой предок отрекся от царского венца, как и Анжелико, кстати… Видите – он не в царских белых с золотом одеяниях, а в красном тильмантли?

Аббатиса схватилась за щеки:

– Так это Анжелико?! Но как? Ведь он незадолго до смерти покинул монастырь и ушел странствовать и проповедовать Откровение в отдаленных уголках Чаматлана… Там и погиб от рук язычников. Почему же его призрак здесь?

Ринальдо Чампа и сам не знал ответа на этот вопрос. Но, по крайней мере теперь, когда он понял, кем, скорее всего, является этот неупокоенный дух, можно попробовать с ним пообщаться. Так что Чампа подошел к призраку и очень вежливо обратился к нему на старом жреческом чаматле – языке, уже в те времена сильно отличавшемся от разговорного. Жрецы и царский клан сохраняли древний чаматль неизменным ради того, чтобы передавать на нем знание, недоступное простым смертным. И никого чужого никогда не учили ни этому языку, ни священным знакам рисуночного письма.

Услышав Чампу, призрак остановился, подлетел ближе, прекратил стенать и, склонив голову к правому плечу, словно прислушивался к тому, что говорил паладин. А потом покачал головой и ответил довольно длинной фразой, из которой Чампа понял только слова «не» и «понимать».

Паладин тяжко вздохнул. Он был уверен, что говорил правильно – по крайней мере так, как его учили. Но… Устная традиция передачи древнего чаматля однажды прерывалась. Когда после пяти лет войны с Куантепеком и Тиуапаном, уже принявшими Откровение, стало понятно, что Чаматланское царство неизбежно падет, жрецы поспешили уничтожить храмовые книги, оставив каждой только один экземпляр. А потом всем своим ученикам отрезали языки и отрубили кисти рук, чтобы они никого не смогли научить древнему чаматлю и знакам священного письма, если попадут в плен. Убить учеников они не посмели – ведь те и сами были жреческих родов. Остатки жрецов сбежали в труднодоступные горы, унеся последние книги с собой. Но немножко просчитались: кое-кто из искалеченных учеников не пожелал хранить верность древним богам, служители которых так подло с ними обошлись. Они приняли Откровение, и один из них все-таки научил Клемента Чампу, предка Ринальдо, этому древнему чаматлю. Поставить правильное произношение он, конечно, не смог, но научил священному письму – знаки рисовал, держа кисточку пальцами ног, а звучание попытался передать куантепекским простым письмом. Так что в роду Чампы это знание хранилось до сих пор. Но, по всей видимости, правильное звучание древнего чаматля не сохранилось, как ни пытались безъязыкие ученики передать его на письме. А разговорный того времени от современного отличался довольно сильно, да и паладин его не знал.

Чампа вздохнул, потер лицо ладонями:

– М-м… Как бы нам с тобой объясниться… О. Я понял. Преосвященная… а попросите-ка кого-нибудь принести мне побольше бумаги, кисти и краски… Черная, синяя, красная, желтая и зеленая должны быть обязательно. М-м… и подушку какую-нибудь с циновкой, потому что я тут надолго засяду. Так что вы, если у вас есть другие дела, вполне можете заняться ими. Все равно мне не меньше двух часов понадобится, если не больше…

Настоятельница позвала кого-то, и вскоре в мыльню внесли толстую циновку из волокон агавы, войлочную подушку, большую пачку бумаги и ящичек с красками. Сама присела рядом на край каменной ванны – очень ей было любопытно, как паладин будет с призраком объясняться. Ринальдо положил циновку и подушку на пол возле длинной кирпичной лежанки, уселся на подушку и принялся за дело. Каждый лист бумаги он ножом нарезал на четыре квадрата, всего получилось двести листков. На каждом выписал по знаку древнего священного письма. Очень при этом надеясь, что, если его догадка насчет личности призрака правильная, то он просто обязан знать это древнее письмо. А то ведь бывало, что самых младших сыновей царского рода могли и не учить тайному знанию, ведь обычно их предназначали в жертву Уицилю-Пототлю, покровителю царей.

Призрак, похоже, понял, что паладин пытается с ним объясниться, и сновал вокруг него, то и дело пролетая сквозь стену и высовываясь из нее. Чампа старался выписывать разноцветные знаки-рисунки покрупнее, заполняя почти весь листочек каждым из них – знал, что призраки материальное видят довольно неважно, словно сквозь туман. Знаков, вообще-то, было намного больше, но Чампа решил ограничиться минимумом, выбрав те, что могли бы ему пригодиться в общении с призраком. Рисовать три тысячи с лишним было бы чересчур. Да и незачем – не философско-теологическую же дискуссию он с призраком вести будет. Зато некоторые самые употребительные знаки он написал дважды.

Закончив наконец рисовать, паладин встал, потянулся, размялся и разложил по лежанке в ряд несколько листочков, составив предложение из знаков: «Ты-знание-священное-письмо-вопрос»

Призрак вгляделся в бумажки, потом радостно закивал, поднял в воздух несколько листочков и рассыпал их на лежанку. Бумажки легли криво, но все-таки составились в две фразы: «Ты-иметь-лицо-знак-царь» и «Отец-ты-кровь-имя-вопрос». На этот вопрос Ринальдо ответил вслух:

– Клемент Чампа.

Призрак опять обрадовался, переворошил бумажки и принялся выкладывать из них фразу за фразой: «Ты-иметь-знание. Ты-я-помощь. Белый-Тростник. Я-делать-священное-письмо-дом-богиня-здесь. Смерть-приходить-быстро-сердце. Я-смерть-здесь. Делать-священное-письмо-конец-отрицание. Я-иметь-долг-дело-конец-обещание-дать-богиня».

Паладин почесал висок и задумался. Его догадка оказалась верной – это был именно Анжелико Акатль, ведь его чаматланское языческое имя изначально было Истлаль Акатль, то есть Белый Тростник. Как член царского рода, Истлаль Акатль не имел родового имени, потому оставил в его качестве имя, полученное при рождении – то есть Акатль. Но почему тогда то, что сказал Анжелико о своей смерти, не сходится с тем, что написано в его житии? Ринальдо смутно догадывался, но надо было уточнить у самого призрака.

Чампа собрал бумажки и выложил: «Ты-дом-смерть-иметь-место-вопрос». Домом смерти по традиции называли родовые склепы, но для отдельной могилы такое определение тоже годилось.

Призрак загрустил, что выразилось в невнятных стенаниях, потом перемешал бумажки и ответил: «Я-иметь-дом-смерть-дом-жрец-мужчина-гора-здесь-север. Я-дом-смерть-тайна-гора-внутри. Жрец-хотеть-хранить-тайна-я-смерть. Жрец-говорить-человек-много-я-уходить-священное-письмо-учить-другой-человек-много-далеко».

– Понятно, – пробормотал Чампа и тяжко вздохнул. Обернулся к настоятельнице, все так же сидевшей на краю каменной ванны:

– Как я и догадывался, это Анжелико Акатль, преосвященная.

– Не может быть… – Маурисия вгляделась в призрака. – На лик в его житии не похож…

– Конечно, не похож, – паладин собрал бумажки в стопку. – Тогда были еще очень сильны старые обычаи, а по ним делать изображения людей царской крови нельзя. Только словесные описания… Вот и не стали рисовать Анжелико как есть, изобразили очень условно. Но интересно другое. Он умер здесь, когда работал в скриптории над переводом Откровения на чаматланский. Умер от сердечного приступа, как я понял, и перевод закончить не успел. А настоятель монастыря, чтобы не пошатнулась тогда еще некрепкая здесь Вера, не стал разглашать его такую негероическую смерть. Анжелико тайно похоронили в пещере с северной стороны горы, там, где сейчас мужской монастырь, а публично сообщили, будто он ушел проповедовать язычникам и там и погиб.

– Глупо это было, так поступать, – покачала головой настоятельница, с сочувствием глядя на призрака. – Немало святых окончили свои дни, как вы выразились, негероической смертью. Святыми от этого они быть не перестают.

– В поступке настоятеля был смысл, – Ринальдо начал раскладывать листочки, чтобы задать призраку следующий вопрос. – Для чаматланца тех времен это было очень важно – какой смертью умер великий человек. Бывало, что если царь умирал внезапно, народу все равно объявляли, что он, к примеру, сразился с чудовищем на охоте и погиб от ран. Многие цари и царские сыновья, если чувствовали близкую смерть, предпочитали подняться на вершину Огненной Горы и броситься в лавовое озеро, лишь бы не умирать в своей постели.

Он положил последний листок: «Ты-быть-здесь-конец-дело-вопрос. Я-иметь-ты-помощь». Святой обрадовался, да так, что бумага разлетелась на половину мыльни, и он несколько минут метался, собирая листочки. Потом составил ответ: «Я-желать-знание-дело-конец-вопрос».

– Преосвященная Маурисия… Насколько мне известно, в библиотеке монастыря есть первая рукопись с переложением Откровения на чаматль. Самая первая. Давайте принесем ее сюда.

– О. Я понимаю… Но это будет непросто… рукопись лежит в реликварии, и к ней, если честно, страшно прикасаться – как бы не рассыпалась от времени.

– Ради упокоения души Анжелико – а хоть бы и рассыпалась, – сказал паладин и разложил бумажки: «Я-приходить-быстро. Ты-ожидание-просьба». Призрак кивнул, и паладин пошел к выходу. Вздохнув, Маурисия пошла за ним, на ходу вынимая из кармана облачения проволочное кольцо с ключами.

Библиотека Калли Истласиуатль была большой. Триста лет с лишним, со дня основания монастыря, здесь занимались книжной работой – сначала вручную, записывали куантепекским простым письмом жития святых и мартиниканские хроники, в том числе чаматланские. Куантепекским потому, конечно, что в Чаматлане письменный чаматль был привилегией жречества, и им никто не владел, зато многие чаматланцы и раньше знали куантепекское простое письмо, особенно те, кто занимался торговлей. Потом, когда младшая дочь Клемента Чампы сумела на основе фартальских букв и куантепекских знаков составить алфавит, подходящий для всех мартиниканских языков, здесь стали печатать книги, в том числе и священные. И по экземпляру каждой из этих книг оставалось в монастырской библиотеке.

В центре большого зала, все стены которого были заставлены стеллажами с книгами, на возвышении стоял деревянный ларец, окованный полосками чеканной бронзы. Крышка ларца была сделана из полированных пластин горного хрусталя, вставленных в бронзовую решетку. Настоятельница с благоговением вставила в замочную скважину ларца маленький ключ и повернула. Звякнуло, крышка дрогнула – видимо, была снабжена пружинами, которые должны были откинуть ее, но от времени ослабли. Ринальдо осторожно поднял тяжелую крышку. Внутри лежала толстая книга, сделанная на древний манер – листы пальмовой бумаги, покрытые разноцветными рисунками, склеены в длинную полосу, сложены гармошкой и зажаты двумя досками, украшенными резьбой и позолотой.

– Это самая древняя книга в нашем монастыре, – сказала настоятельница. – Святыней не считается, потому что написана языческими письменами, которых никто уже толком не понимает… Кстати, а откуда вы-то их знаете? Странно это – чтобы паладин – и вдруг в языческих знаках разбирался.

– В нашем роду это знание передается давно, – паладин очень аккуратно вынул раритет из реликвария. – Мой предок Клемент рассудил, что это знание не должно погибнуть, раз за него многие люди заплатили кровью. Историю надо знать и помнить… хотя бы для того, чтобы не было соблазна ее приукрашивать. Клемент Чампа полжизни посвятил тому, чтобы переловить уцелевших жрецов старых богов и собрать их книги, а уже его дети переписали их новым письмом и перевели на понятный всем язык. А то, знаете… всегда найдутся те, кто будет думать, будто в старые времена золотой век был и всеобщее благоденствие, а что людей в жертву приносили – так очень редко и вообще неправда. А от этого до соблазна вернуться в язычество совсем недалеко. Клемент это понимал, потому и решил сохранить древние знания.

Он пошел обратно в мыльню, Маурисия поспешила следом, спрашивая на ходу:

– Так вы думаете, сеньор Ринальдо, эту книгу переписывал именно святой Анжелико? Так-то в монастырских хрониках сказано, что это был общий труд, а сам Анжелико только перевел Откровение на чаматль.

– Я уверен, – сказал паладин. – Кроме него, в то время не было посвященных, знавших бы эти письмена. А что до перевода… Перевод, конечно, можно было записать и куантепекским письмом, и фартальским. Но это было бы неправильно. Для Анжелико и всех тех чаматланцев, кто тогда принял Веру, было очень важно, чтобы Откровение было записано именно так – священными знаками, которые до того использовались только жрецами. В каком-то смысле это означало, что старые боги потерпели поражение и здесь, утратили не только храмы, но даже священное письмо.

Они зашли в мыльню, где призрак тасовал туда-сюда листочки со знаками, составляя короткие фразы, словно по-прежнему разговаривал с кем-то. Впрочем, возможно, он просто радовался тому, что его наконец выслушали, и пытался составить благодарственную речь. По крайней мере Чампа углядел сочетание знаков «Я-радость-ты-дать», что можно было истолковать и как благодарность, и как благословение.

Паладин положил книгу на лежанку и, осторожно подняв верхнюю крышку, повернул ее так, чтобы листы пальмовой бумаги развернулись веером, показывая рисунки, до сих пор сохранившие яркость. Призрак, увидев это, бурно замахал руками, облетел книгу и паладина и схватил ее, развернув. Аббатиса охнула, боясь, как бы раритет не рассыпался, но этого не случилось. Книга повисла в воздухе. Развернутая на всю свою немалую длину, она протянулась из одного конца мыльни в другой, а призрак пролетел вдоль нее, радостно размахивая руками и разглядывая письмена. Потом он прошел сквозь полосу бумаги и оказался как бы с оборотной стороны книги, где и завис, рассматривая текст, нанесенный на этой стороне. Если лицевая сторона была заполнена священными чаматланскими знаками, то оборотная – куантепекским простым письмом на старом чаматле. И на ней четко было видно, что примерно на середине полосы ее стал заполнять другой человек: изменился почерк, манера нанесения значков и их очертания. Призрак медленно пролетел вдоль бумажной полосы до ее конца, до последней «страницы», где был изображен пятицветный листок аканта. На его лице появилось выражение безмерной радости.

Чампа разложил бумажки: «Ты-смерть-дело-конец-другой-человек. Человек-много-священное-письмо-понимать-дать-радость-ты». Святой расплакался, призрачные слезы стекали по татуированным щекам и исчезали, капая с подбородка. Он сложил ладони у груди лодочкой, поднял их повыше и протянул к Чампе, перевернув лодочку – древний жест благодарности и благословения. Потом он сложил книгу и опустил ее на лежанку, а рядом разложил бумажки: «Я-уходить-богиня-радость-ты-искать-я-дом-смерти-просьба». Чампа ответил: «Я-дать-обещание-ты». Призрак улыбнулся, поклонился паладину и растекся легким туманом в воздухе, а спустя полминуты и туман развеялся, стало даже существенно теплее.

Паладин задумчиво принялся собирать бумажки со знаками в стопку. Настоятельница раскрыла древнюю книгу на той стороне, где текст был записан куантепекским письмом:

– Как странно. Здесь ведь тоже похожие знаки есть, только проще.

– Рисуночное письмо придумали в Куантепеке тысячу лет назад, тогда же оно и к нам пришло, – Чампа показал ей один из листков со знаком «богиня». – Их жрецы поначалу хранили это мастерство в тайне и учили ему только избранных, но потом, когда Куантепек сделался богаче и сильнее, их царь решил, что для блага царства нужны грамотные подданные, и повелел жрецам учить письму всех. Тогда жрецы Пернатого Змея и создали простое письмо из двухсот значков, передавали ими не понятия, как в священном, а сочетания звуков – чтобы обычные люди, обучившись этому письму, все равно не могли сами читать священные тексты. Для чаматля это письмо не очень подходило – не все наши звуки им можно было передать. Но все равно, когда потребовалось перевести Откровение, Анжелико им воспользовался. Но объясниться на нем я с ним не смог бы – очень уж язык изменился за триста лет.

Он потер виски, вздохнул:

– Ну, что ж, дело я сделал. С вас, преосвященная, расписка и хороший ужин с ночлегом, очень уж утомительно это – с призраками общаться.

– Само собой, сеньор Ринальдо. И, раз уж мыльня теперь снова в нашем распоряжении, к ужину мы добавим и горячую ванну. Конечно, после того, как сестры и ученицы наконец-то помоются!

Паладин улыбнулся, потом погрустнел и добавил:

– Я от вас потом в мужской монастырь наведаюсь. Надо же найти могилу Анжелико и хоть часовню там соорудить, а то непорядок – наш первый святой, а на могиле его триста лет как никто поминальной службы не совершал…

На следующее утро Ринальдо, сев на мула, спустился сначала на перевал, потом поднялся на другую сторону Истласиуатль, где стоял мужской монастырь Калли Анжелико, основанный примерно лет через пятьдесят после его смерти, когда женщин-монахинь стало больше и было решено разделить монашескую общину на мужскую и женскую. Когда аббат мужского монастыря выслушал паладина, то пришел в ужас: как же так, ведь получается, монастырь чуть ли не на могиле святого стоит, а об этом до сих пор никто не знал! Пещерные кельи, в которых жила братия в первые годы существования монастыря, использовались до сих пор, но как склады. Настоятель приказал со складов всё повыносить, и монахи трудились целых два дня. Ринальдо вкалывал вместе с ними, и на третий день они добрались до самой дальней пещеры, где под слоем известки на стене обнаружилась древняя кладка, а за ней – маленький пещерный склеп с простым каменным саркофагом, а на саркофаге – грубый рельеф в виде аканта и надпись на старофартальском: «Здесь покоится Анжелико Истлаль Акатль, царский сын и первый святой этой земли».

Настоятель тут же распорядился внести свечи и поминальную жертвенную чашу, и пока он читал молитвы, а другие монахи пели Последний Псалом, Ринальдо сжег в чаше сначала стопку бумаги со знаками древнего письма, а потом – прядь своих волос, как и должен делать на поминальной службе родич покойного.

И когда развеялся в воздухе дым сожжения, а голоса монахов замолкли, паладин почувствовал радость и облегчение, и понял: душа Анжелико наконец-то ушла к богам и обрела покой.

Редкий случай

Недобрые вести о том, что в окрестностях сальмийского городка Гондомар завелся вампир, поначалу ширились только в виде досужей болтовни. Но когда экономку дона Мендосы нашли в персиковом саду мертвую со следами острых тонких клыков на шее, то болтовня резко перестала быть досужей, а дон Мендоса объявил о большой награде тому, кто упокоит мерзкую нежить. Несколько молодых кабальерос было попытались, но вампир убил одного из них, второму разорвал лицо и выцарапал глаза, а третьему порвал шею и тот чуть не истек кровью, и теперь лежал в беспамятстве в лечебнице при местной Обители Мастера. Так что градоначальник Гондомара отправил сообщение в Коруньясскую канцелярию Паладинского Корпуса. Там думали недолго и отрядили на это дело странствующего паладина Карлеса Туриби. Тот провел в окрестностях Гондомара целую неделю, выискивая вампирье логово, но так ничего и не нашел. А вампир словно издевался: никак себя не проявлял, словно сквозь землю провалился. Паладин Карлес всех, кто хоть что-то знал или видел, расспросил, даже покалеченного кабальеро. Но толку не было: кабальеро не успел ничего разглядеть, тварь подскочила к нему сзади и сразу вцепилась когтями в лицо, а остальные самое большее что видели, так только тень – уродливую, горбатую, с лысой башкой и перепончатыми крыльями. Паладин Карлес вернулся в Корунью с отчетом: мол, ничего не нашел, но на всякий случай вместе с гондомарскими священниками освятили все окрестные кладбища, а сам проверил все старые склепы и развалины. Этот отчет секретарь канцелярии, старший паладин Мануэло Дельгадо, подшил в большую папку, но сказал:

– Рано ты, Карлес, уехал из Гондомара. Надо было до следующего полнолуния там пробыть. По описаниям похоже на вампира-носферату, а они могут в долгую спячку впадать.

Карлес пожал плечами:

– Так я ж все склепы проверил, всё заново освятили. Всегда же так делают – если найти не могут, то обряд очищения проводят. А носферату только на старых кладбищах и заводятся, когда кто-нибудь там какую-нибудь гадость совершит и место осквернит, сами же знаете.

– Вот, – поднял палец старый паладин. – Я бы на твоем месте все-таки понаблюдал. Вдруг кто эту нежить специально призывал. У дона Мендосы врагов хватает, не любят его ни соседние доны, ни поселяне и кабальерос за вспыльчивость и грубость. Его Нинью многие сватали, а он всем отказывал, и очень грубо. А кабальеро Жауме, которого Мендоса поймал с Ниньей на сеновале, вообще выпорол кнутом. Подумай. Может быть, мы имеем дело с хитрой местью? Может, не в экономку метили, а в самого Мендосу? Знаешь же – нежить натравить можно, а если так, то тут еще и магией крови может смердеть. Рано ты уехал, рано…

Паладин вздохнул:

– Ну вот вы всегда всё усложняете, сеньор Мануэло. Хорошо. Завтра опять поеду в Гондомар, вы только мне дорожную туда выдайте, раз я без вызова…

– Выдам, конечно же… Хм. А знаешь что, Карлес: поеду я, пожалуй, с тобой. Разомну старые косточки.

С одной стороны, паладин Карлес этому обрадовался – у сеньора Мануэло большой опыт, его помощь не будет лишней. Но с другой стороны – ему уже семьдесят семь лет, он, конечно, еще вполне бодр и здоров, но возраст-то немалый. А ну как залезут они в склеп, а его там как схватит какой-нибудь прострел или ишиас как раз когда на них, к примеру, парочка высших личей вылезет... Не то чтоб Карлес всерьез думал, будто в склепах на гондомарских кладбищах могут оказаться высшие личи, но ведь всё же может быть. Но возражать Карлес, конечно, не стал – не по чину, да и бесполезно, если уж сеньор Мануэло что решил, то так и сделает. Так что на следующий день оба паладина с раннего утра уже ехали верхом по Старой дороге на Гондомар. Хоть Старая дорога и петляла прихотливо между холмов, то подходя к берегу Сальмы, то удаляясь от него, но даже так до Гондомара было всего полдня пути. Хотя молодому паладину казалось, что это долго, и будь Карлес один, он пришпорил бы коня, проскакал бы до Ператальяды, а там свернул, и через пробитый сквозь холм туннель попал бы в долину Кастель Палао, оттуда поднялся по новой дороге на гребень тамошнего холма, а там по крутому серпантинному спуску спустился бы в Гондомарскую долину. И добрался бы за каких-то полтора, ну два часа. Но предлагать пожилому сеньору Мануэло этакий путь Карлес постеснялся. Он, конечно, знал, что секретарь Коруньясской канцелярии до сих пор весьма неплохо управляется с мечом и каждое утро оббегает тренировочный плац по три-четыре раза, но все равно такой путь для сеньора Мануэло был бы сложноват.

– А что, Карлес, ты ведь этой дорогой на Гондомар не ездишь с тех пор, как туннель в Ператальяде пробили? – спросил сеньор Мануэло, словно мысли прочитал.

Карлес смутился:

– М-м, ну да. Так ведь через туннель же быстрее. Зря, что ли, доны Гарсиласо, Палао и Фульядо магов нанимали, чтобы его пробить, а потом еще полгода там дорогу строили?

– Не зря, конечно, – кивнул сеньор Мануэло. – Но я не об этом. Ты – странствующий паладин, твоя обязанность – не только по вызовам ездить, но и посматривать и проверять, всё ли в порядке в тех местах, к каким ты приписан. И людям заодно показывать, что ты не просто так казенное жалованье получаешь. Нельзя, чтоб уважение к паладинскому мундиру ослабевало. Так что надо по возможности разными дорогами пользоваться и в села не забывать заезжать.

И сказав так, сеньор Мануэло свернул на проселочную дорогу и направился к придорожной траттории на краю большого села. Вздохнув украдкой, Карлес двинулся за ним. Он бы задерживаться не стал, а насчет «посматривать и проверять» считал, что если что не то – так местные жители не дураки, и сами сообразят паладина вызвать. Зачем же время зря тратить?

В траттории сеньор Мануэло тепло поздоровался с хозяином и его дочкой, работавшей здесь и за подавальщицу, и за уборщицу, спросил две пинты легкого пива и к нему подсоленных земляных орешков, и пока они с Карлесом пили это пиво у стойки, расспросил насчет фейри, нежити и прочего. Хозяин охотно жаловался на какую-то Беренику, каковая по его мнению была злобной преступной ведьмой, и на шалящих на складах дуэнде, и на суккубу, которая по ночам морочит головы приличным мужчинам и лишает их мужской силы, отчего жены недовольны и так и норовят скалкой по ребрам пройтись. И еще много на что, Карлес даже слушать устал, отвлекся на пиво, орешки и подавальщицу, как раз мывшую пол в пустой траттории и развернувшуюся задом к паладину. Зад, красиво обрисованный складками подоткнутой полосатой юбки, у нее был что надо, как и ноги в чулках с мушками и панталончиках с мережкой по краю, и Карлес откровенно пялился на все это. И оторвался от этой картины только тогда, когда сеньор Мануэло пихнул его в бок. Спохватившись, паладин кинул на стойку монетку в десять сантимов, поблагодарил хозяина и вышел следом за старшим товарищем.

– Я же говорил – надо хоть иногда заезжать в села да людей расспрашивать, – с укоризной сказал сеньор Мануэло.

– Да ну, в жизни не поверю, что у них тут суккуба завелась, – махнул рукой Карлес. – Небось сами от жен бегают, и даже не к любовницам, а просто выпить тайком и в кости сыграть.

– Это-то понятно, – усмехнулся старый паладин. – Во всей этой болтовне не было ничего особенного, кроме того, что некая вдова по имени Береника гонит самогон на продажу без лицензии, да еще и добавляет в него белладонну и вороний глаз, от которых у людей нехорошие видения и прочие гадости, включая ослабление мужской силы. И что здесь на мельнице завелся боггл. С богглом потом приедешь разобраться, а насчет Береники надо бы по возвращении Коруньясскому начальнику стражи порядка заявить. Нечего народ травить всякой дрянью. И сам с приставами сюда приедешь, так, на всякий случай – может, эту Беренику допросить понадобится, зачем она такое делает. Заодно попрактикуешься в дознавательских навыках, это всегда пригодиться может.

Карлес вздохнул, но ничего не сказал, хотя, конечно, очень хотелось спросить, а как это сеньор Мануэло понял, в чем дело, и как определил, что про боггла правда, а про остальное – нет.

По пути в Гондомар они заехали еще в одно село, где всё оказалось в порядке, если не считать водяников и русалки, обосновавшихся в местных прудах. Водяники воровали рыбу и ломали мостки, а русалка норовила детей в воду заманивать. Поселяне уже и сами собирались подавать заявление и вызывать паладина, так что Карлес пообещал через пару дней к ним наведаться.

Наконец, после полудня дорога, обогнув холм, вышла в большую Гондомарскую долину, посреди которой протянулось длинное озеро Марон. На скалистом острове в самой широкой части озера высились стены и краснели новой черепицей крыши здешней Обители Мастера, а знаменитый Гондомарский мост (с берега до самых ворот Обители) виднелся во всей красе, залитый полуденным солнцем. На утоптанной площадке у перекрестка под полотняным зонтом расположился живописец и увлеченно возил кистью по холсту, запечатлевая пейзаж с озером, островом и мостом. Паладинов он не заметил, даже когда они остановились у него за спиной, рассматривая картину. Картина, в общем-то, правильно отображала настоящий пейзаж, если не считать того, что на мосту сражались дракон и паладин в старинных доспехах. По старой легенде, когда-то давно некий паладин из рода Дельгадо именно здесь победил дракона, наводившего ужас на всю округу.

Отъехав от живописца подальше, Карлес спросил:

– Сеньор Мануэло, а скажите, эта легенда про Гондомарского дракона – правда? Или просто красивая выдумка?

Старый паладин пожал плечами:

– В наших семейных преданиях такой истории нет, в хрониках Корпуса – тоже. Так что, скорее всего, выдумка. Но ты прав – красивая. Этот живописец – маэстро Джильберто Каталья, живет в Рупите. Я, пожалуй, в увольнении потом к нему съезжу да куплю эту картину, если, конечно, он ее не на заказ пишет. Повесим в приемной нашей канцелярии, хе.

Карлес, представив это эпическое полотно на стене большой приемной в Корунье, тоже хихикнул – эта идея ему понравилась.

В Сальме обычно домен – это долина с одним-двумя селами и прилегающие к ней холмы (тоже один или два). Но в такой большой долине как Гондомарская поместились целых три домена и городок, ни в один домен не входящий (города в Сальме считались как бы общими и подати платили прямиком в казну наместника). Въехав в большое село в самом начале долины, сеньор Мануэло сказал:

– Владения дона Мендосы. Конечно, хорошо бы тут местных порасспрашивать… но мы не будем.

– Потому что никто и не скажет ничего? – Карлес и сам в прошлый раз пытался народ тут расспрашивать, но толку от этого было немного.

– Нет. Если правильно спрашивать, скажут всё и даже больше, – назидательно сказал сеньор Мануэло. – Но, во-первых, ты тут уже расспрашивал, и второй раз подозрительно будет для тех, кто в этом деле замешан, а во-вторых, как бы виновников не спугнуть. Давай сразу к дону Мендосе. С ним-то ты как раз не общался, а?

Карлес почувствовал себя так, словно он все еще младший паладин второго года, которому наставник очевидные вещи разжевывает, и ему стало стыдно, ведь сеньор Мануэло был прав. Конечно, дона Мендосы тогда дома не было, но ведь можно было же подождать денек и расспросить его, как и его соседей… Упрямство, однако, не позволило Карлесу признать очевидное:

– Так ведь смысла не было. Он же не видел ничего, зачем время тратить?

– Молодой ты и глупый еще, – вздохнул старший паладин. – Запомни, Карлес: как только тебя куда служить направили да к округу какому приписали, так первым делом надо со всеми местными донами и доминами перезнакомиться, равно как и с сельскими старостами, священниками, лекарями, учителями, трактирщиками и прочими уважаемыми людьми. И поддерживать с ними отношения. Потому что в нашем деле часто требуется не только бестий изводить и с фейри и нежитью разбираться, но вообще со всяким непорядком дело иметь. В сельской местности все тесно связано, и даже простая пьяная драка может быть следствием какого-нибудь незаконного приворота или отворота, или порчи какой-нибудь. И чему тебя только учили… кстати, кто твоим наставником-то был?

– Старший паладин Педро Джулиани, – признался Карлес, понимая, что оказывает наставнику козлиную услугу. Ведь наверняка сеньор Мануэло тому письмо напишет неприятное.

– Уж я ему отпишу, чтоб впредь не забывал ученикам очевидные вещи рассказывать, – тут же подтвердил Карлесовы опасения старший паладин. – А то учат вас, учат… а потом вас еще бери и доучивай… как будто я тут не секретарь, а наставник… Так. С Мендосой я сам поговорю, а ты слушай внимательно. И на Нинью пялиться не вздумай!

Карлес только кивнул:

– Как скажете, сеньор Мануэло.

Дон Жозе Мендоса был дома, и был он злющий, как целое гадючье кубло. Хоть он это и старательно скрывал, но паладины умеют видеть настоящие чувства людей, и Карлес даже обрадовался, что сеньор Мануэло велел ему помалкивать.

Увидав с асотеи всадников, поднимающихся по мощеной доломитовыми плитками дорожке к его усадьбе на склоне холма, пристроенной к древней башне Кастель Мендоса, дон явно собрался было крикнуть им, чтоб убирались, но, разглядев, кто именно едет, сдержался, вместо того просто выругался заковыристо и пошел вниз, во двор.

Во дворе к спешившимся паладинам подбежал паренек со здоровенным синячищем под глазом, поклонился и взял под уздцы лошадей, повел куда-то за угол. С парадной лестницы спустилась богато одетая девушка невероятной красоты: невысокая, с тонкой талией и при том с крутыми широкими бедрами и пышной грудью, с длинной ярко-рыжей косой, уложенной в замысловатую прическу по последней сальмийской моде, да еще и цветочками искусственными украшенную. Глаза у девушки были просто огромные и при том ярко-синие, с длинными густыми ресницами, губки алые, ротик маленький, носик точеный, а уши – сильно заостренные, и Карлес тут же и понял, повнимательнее глянув на девушку, что в ней половина крови альвов из клана Клаэх. Вспомнив, что сказал сеньор Мануэло, Карлес спохватился и перевел взгляд в сторону, на беседку под яблонями и персиками, где за столиком сидел мальчишка лет двенадцати и уныло делал вид, что читает учебник географии. Мальчишка был одет довольно богато, но при том выглядел как обычный сельский сальмийский подросток: выгоревшие на солнце волосы, смуглая кожа с царапинками, обветренные губы, голубые глаза, густые пшеничные брови и длинные нескладные руки-ноги, по которым было видно, что он вырастет в крупного мужчину. Когда на лестнице появился сам дон Мендоса, стало понятно, что сын пошел в папочку: дон был здоровенным, широкоплечим, с такими же выгоревшими волосами, голубыми глазами и большими руками. Карлес смутно припомнил, что вроде бы дон Мендоса никогда не был женат, и что сын его – признанный бастард от какой-то гондомарской горожанки, а дочку ему родила альва, с которой дон в молодые годы спутался и чуть было за ней в Фейриё не ушел, да вовремя одумался. Насчет всего этого соседи Мендосы тоже любили почесать языки и тем вызывали его недовольство.

– Нинья! Хватит пялиться на паладина, тебе с ним всё равно ничего не обломится! – рявкнул дон на дочку. – Живо на кухню, вели обед подавать, и пусть еще на двоих поставят!

Нинья, стрельнув глазками в обоих паладинов и завлекательно пожав плечиком, ушла. А дон, спустившись во двор, протянул руку сеньору Мануэло:

– Рад видеть, сеньор Дельгадо. Как здоровье? Как Сезар, внуки?

Сеньор Мануэло ответил на рукопожатие:

– Хвала богам, Жозе, скриплю помаленьку. Сезар ничего, держится. Джорхе недавно вторую королевскую награду получил, Жоан в Корпусе учится, Микаэло, хм… путешествует. Аньес выросла, красавицей не хуже твоей Ниньи сделалась, Сезар уж не успевает от нее ухажеров отгонять.

– Пусть кнут подлиннее заведет да при себе держит, – проворчал дон Мендоса. – А то потом забот полон рот будет. Хорошо если просто дитенка заимеет, это куда ни шло, а то ведь еще выскочит замуж за кого попало, тогда уж позора не оберешься! И амулет от зачатия пусть не забудет ей купить. Моя-то… эх, моей-то бесполезно амулеты надевать, – махнул он рукой. – Ладно, чего стоять. Как раз обед поспел. Идемте. А вы, надо думать, сеньор Карлес Туриби. Слыхал, слыхал. Что ж вы в прошлый раз ко мне не заехали?

– М-м… Дон Жозе, я тогда первым делом на кладбища подался, осмотреть и вампира выловить, – сказал Карлес. – Спешил, опасался, чтоб кто еще не пострадал.

– Оно понятно, служба есть служба, но вы уж будьте любезны, впредь не проходите мимо, – строго упрекнул его дон, толкнул дверь из яблоневых брусьев и жестом предложил войти.

Насколько успел заметить Карлес, дон Мендоса по сальмийским меркам был очень богат: мебель в доме вся резная с инкрустациями, на полу лежат большие кестальские ковры, по стенам висят хорошие картины в золоченых рамах, в столовой стол покрывает вышитая серебром ингарийская скатерть, все столовые приборы серебряные с ручками из агата, а посуда – аллеманский фарфор, расписанный пастушками, розами да овечками. Впрочем, вряд ли семейство Мендоса пользовалось такой роскошью каждый день, скорее всего посуду, скатерть и приборы быстренько заменили по случаю гостей. Хотя супница и кастрюльки с подносами, в которых вносили блюда, тоже были вполне изящными и красивыми, с чеканкой и серебрением. Да и еда была поизысканнее, чем обычно на столах сальмийских донов в будний день: сырный суп, фрикасе из кролика, тушеные овощи с форелью, сочные свиные отбивные с гарниром из мелких деликатесных помидоров и базилика, рыбный пирог и картофельные клецки с грибами. И отличная местная сангрия.

Сам Карлес был по происхождению из потомственных кабальерос и в его родном доме серебряный прибор имелся лишь один – ложка, вилка и нож, подавали его только важным гостям. Как и расписные анконские тарелки. Остальные даже в праздник довольствовались оловянными приборами и посудой местного производства. А тут дорогой красивой утвари явно хватило бы и на целый пир сервировать, вон шкафы со стеклянными дверцами ломятся. Вероятно, и приданое у Ниньи очень и очень богатое, неудивительно, что от ухажеров отбоя нет, не только ведь из-за ее красоты.

Девушка сидела напротив Карлеса и разглядывала его так, что паладину кусок в горло не лез, а штаны чем дальше, тем всё теснее становились. Впрочем, довольно быстро Карлес спохватился и сообразил, что этакая его реакция вызвана не только красотой Ниньи, но и ее альвскими чарами, которые она, вполне возможно, даже не может контролировать. Потому он уставился в тарелку, прочитал про себя вдумчиво пару молитв, достал из кармана четки и намотал их на запястье. Нинья это увидела, покраснела, ойкнула тихонько. А тут еще сеньор Мануэло строго на нее посмотрел, и она, совсем смутившись, взяла тарелку и пересела так, чтобы Карлес ее не видел. От дона Мендосы всё это, конечно, не ускользнуло, он погрозил дочери пальцем и пожаловался:

– И вот так всегда. Прямо уж не знаю, что делать. Месяц назад шалопай Диего Жауме ее на сеновал свел… Ну, я Диего кнутом хорошенько попотчевал, штраф пришлось потом в триста реалов в его пользу заплатить за побои, и еще пятьдесят – в казну… Теперь думаю – это не он ее туда свел, а она ему голову закрутила. Свербит у нее и кровь ее альвская покоя не дает. А сегодня утром с конюхом ее застукал, вломил парню сходу. Прощения потом просил и полста реалов дал. Вот скажите, сеньор Мануэло, вот что мне с ней такой делать? В монастырь – так жалко же, зачахнет она там. А замуж – тоже за кого попало не хочу. Может, ваш Джорхе на ней женится, а?

Сеньор Мануэло от такой откровенности аж икнул и чуть не поперхнулся. Отдышавшись, он глотнул сангрии и сказал:

– Жозе, ты б прежде чем такое говорить, думал бы, а. Джорхе же маг, куда ему жена-полуальва из Клаэх. Ты что, парня раньше времени в могилу свести хочешь? Ей надо обычного найти, с, м-м, корешком покрепче, и без всяких магических талантов. И чтоб тебя слушался. Ты бы об этом прежде всего бы подумал, а не о том, чтоб ей выгодную партию устроить. Диего Жауме, между прочим, не самый плохой вариант. Особенно если он ей понравился. Парень он крепкий, раз после твоих побоев на своих двоих убегал и еще первым делом к судье побежал, а не отлеживаться. К тому же твой кабальеро, не со стороны человек. Чем не кандидат?

Нинья украдкой вздохнула, ее младший братец ухмыльнулся, но отец на него сурово глянул, и мальчишка тут же сделал вид, будто занят рыбным пирогом. А дон Жозе ответил:

– Вот мудрый вы человек, сеньор Мануэло. Всё по местам расставили… Правы вы, пожалуй. А что. И выдам за Жауме, назло всем соседям, особенно Азуриасам. Точно. Пусть дон Камильо побесится! Он, сволочь, еще за моих черных свиней должен, которых его сыновья-идиоты на прошлой охоте постреляли! Уж я тогда им за свинок люлей навешал знатных… Камильо потом жаловался судье, да судья мою сторону взял. Нет, ну вы только подумайте, сеньор Мануэло! Эти засранцы зверинец себе завели, а корм для своих зверей норовят у соседей добывать! И, сдается мне, что этим они заниматься не перестали, потому как буквально вчера свинопасы двух не досчитались, и всё в том же, черти его побери, персиковом саду проклятом, что к владениям Азуриасов примыкает! Гадят, сволочи, исподтишка…

– А скажите, дон Жозе, означенный дон на вас, хм, за побои сильно обиделся? – подал голос Карлес. В конце концов, надо же и самому что-то делать, не всё ж на дона Мануэло полагаться.

– Да уж неслабо, – ухмыльнулся дон, сжав и разжав кулак. – Джордано, сынку его старшему, я два зуба выбил, да так, что даже зубная фея не справилась, пришлось вставные делать. А сам Камильо меня вообще пристрелить хотел, да я самопал у него отобрал и прикладом ему ребра пересчитал. Две недели Камильо потом отлеживался… Ничего, за моих свинок это еще малая плата.

Карлес тут же припомнил, что во владениях дона Камильо Азуриаса имеется старое кладбище с пятью склепами, причем склепами древними, один даже дофартальский еще. Но Карлес там тоже побывал в прошлый раз и наложил очищающие знаки.

После обеда, поблагодарив дона Мендосу за гостеприимство, паладины двинулись дальше – хоть дон и настаивал на том, чтобы они отдохнули на асотее и вообще переночевали.

Выехав за ворота усадьбы, Карлес сказал:

– Я был на кладбище в Вилла Азуриас, ничего не нашел. Даже и близко ничего похожего на носферату.

– Не сомневаюсь, – сеньор Мануэло съехал с дороги на проселочную грунтовку и Карлес двинулся за ним. – Если Камильо не совсем идиот, то он не стал бы на собственном кладбище таким заниматься. А насколько я знаю его, он не идиот. Не разумник, но и не идиот. Так что мы сейчас сначала на тот сад посмотрим, где экономку нашли и где незадачливых охотников вампир порвал. Сдается мне, если где этот, гм, вампир и прячется, так где-то там.

Карлес мысленно обругал себя нехорошими словами: ведь и сам мог бы догадаться, что если он с местными священниками освятил кладбища, то вампир туда не вернется, не сможет просто. А значит, придется ему прятаться где-то еще.

– Вы думаете, свиней дона Мендосы вампир сожрал? – Карлес и сам так подумал, как только сообразил, что вампир мог устроить логово и вне кладбища.

– Вполне, – кивнул сеньор Мануэло. – Скажем, убив того несчастного кабальеро и покалечив его товарищей, вампир – назовем его пока так – залег в спячку. С тех пор прошло две недели. И вот он вылез опять и убил свиней. Потому как я сомневаюсь, что пропавшие свиньи – это дело рук самого дона Камильо или его людей. Камильо бы придумал что посерьезнее и побольнее.

Тут вдруг Карлес кое-что сообразил: похоже, что сеньор Мануэло, пообщавшись с доном Мендосой и его семьей, засомневался в том, что бесчинствовал здесь именно вампир, какой бы то ни было.

– А… Вы ведь, сдается мне, считаете, что это не вампир, – прямо брякнул Карлес. – А что тогда? Ни на какую здешнюю бестию не похоже ведь.

– Не похоже, – согласился старший паладин. – Но и на вампира тоже.

– Но почему на вампира не похоже? Кровь жрал, шеи людям рвал, по мутным описаниям того кабальеро, которому он глаза вырвал – похоже на носферату…

– Ну вот точно письмо отпишу Джулиани, что ему самому пора вместе с младшими поучиться, – проворчал сеньор Мануэло. – Потому как непонятно вообще, чему он тебя учил. Мы же только что были у дона Мендосы дома. Что мы там видели? Точнее, кого?

– М-м… ну, самого дона, сына его, челядь… дочку, – старательно перечислил Карлес, всё еще не понимая, к чему клонит Мануэло.

– Вот! – поднял палец старший паладин. – Дочка – это важно. Ну, давай же, голову включи.

И тут наконец до Карлеса дошло:

– А-а, точно! Как я не сообразил! Она же наполовину альва Клаэх. А на женщин Клаэх, пока они ребенка не родят, магия не действует – никакая, потому что они ману вытягивают из всего, к чему прикасаются, даже заклятия разрушают. И еще Клаэх нежить чуют, она бы такой спокойной не была, если бы в окрестностях вампир прятался. Даже, может, сама бы его нашла и упокоила, и не посчитала бы нужным отцу об этом сказать.

– Вот именно, – сеньор Мануэло усмехнулся. – Теперь понимаешь, почему так важно знать всё о тех, кто живет в твоем округе? Ладно, мы уже возле этого сада злополучного.

Сад был большим и довольно старым: персиковые и абрикосовые деревья уже покручены временем, кое-где вообще торчат засохшие стволы. Но за ним хорошо смотрели, и деревья до сих пор обильно плодоносили: трава под ними была усыпана паданками и растоптана свиными следами. Видимо, чтоб добро зря не пропадало, пастухи загоняли сюда черных свиней полакомиться, пока паданки не сгнили. Место, где нашли несчастную экономку, до сих пор было отмечено вешками с красными лоскутками. Сеньор Мануэло его бегло осмотрел, вздохнул:

– Вот если бы ты место внимательнее оглядел, то сразу бы засомневался, что это вампир. Уж сколько времени прошло – а кровью тут до сих пор пахнет. Вампир бы столько добра не упустил, выжрал бы все и землю вылизал. Это, Карлес, бестия. Вот только какая – пока не знаю. Но мы ее сейчас выманить попробуем.

Мануэло создал целую стайку поисковых огоньков и запустил их в глубину сада. Карлес сделал то же самое, разве что стайка у него вышла поменьше. А потом оба паладина разошлись в стороны, и медленно пошли за огоньками, прислушиваясь к ощущениям.

Было пока тихо, в саду никого, только одинокая свинья где-то в глубине жрала персики, сладострастно похрюкивая. Карлес уже было разочаровался и решил, что ничего и никого здесь нет, как вдруг почувствовал всплеск страха, и тут же раздался свиной визг. Он рванул туда, созывая к тому месту все свои огоньки и сплетая их в сеть силы. Но когда добежал, оказалось, что старый паладин успел раньше: тяжело дыша, он стоял в трех шагах от компостной ямы, на краю которой валялась оглушенная свинья с несколькими глубокими царапинами на боках, а в яме под мерцающей сетью силы барахталась тварь, здорово похожая на носферату: лысая башка с оттопыренными здоровенными ушами, безносая морда с торчащими из пасти клыками-иглами, горбатое тело, перепончатые крылья… но на этом сходство и заканчивалось. Была эта тварь меньше, чем носферату, раза в два, помимо крыльев еще имела пару рук и ног с длиннющими когтями, и глаза с козлиными зрачками.

– Охренеть, да это же чупакабра! – вспомнил Карлес иллюстрацию из Большого Бестиария в разделе «Мартиниканские бестии». – Откуда она у нас-то?

Сеньор Мануэло достал платок, вытер взопревший лоб:

– Полагаю, кое-кто здесь завел себе зверинец с бестиями, и, обидевшись на соседа, выпустил погулять чупакабру. Или, может быть, злого умысла не было и она сбежала сама. Все-таки не настолько Камильо дурак, чтоб такую бестию выпускать. Разве что сыновья его, те еще долбни… В любом случае ты ее сейчас аккуратненько мечом ткни куда следует, а потом наведаемся к дону Азуриасу. Давно болтают о его удивительном зверинце, который он никому не показывает. Вот и посмотрим.

Сеньор Мануэло оказался прав. Увидав труп чупакабры, дон Камильо Азуриас сначала разразился черной бранью, потом позвал старшего сына Джордано и, не переставая ругаться, врезал ему по зубам, выбив и вставные, и еще остававшиеся родные. Тут и выяснилось, что чупакабра действительно из зверинца Азуриасов, и выпустил ее оттуда Джордано, желая отомстить соседу. А когда вместо свиней погибла экономка, а потом еще один кабальеро, а двое покалечились, Джордано перепугался и покаялся отцу в содеянной глупости. Дон Азуриас как раз думал, что же ему делать, когда к нему явились паладины с трупом бестии.

Вот и вышло так, что дон Азуриас заплатил огромный штраф в пользу дона Мендосы за свиней, да еще семьям погибших, да в казну, да за глупого своего сына… и потерял на этом половину состояния. А дело о чупакабре в Коруньясской канцелярии стало одним из тех, которые любят рассказывать опытные паладины молодым в назидание.

Сельские страсти

Осень в Фарталье везде разная, как и другие времена года. Еще бы, королевство большое, климат в разных его частях отличается, хотя вообще-то везде, кроме Верхней Кестальи и мартиниканского высокогорья, довольно теплый. В Плайясоль, например, осень – это время, когда по ночам хочется укрыться не легкой простынкой, а двуслойным тканым одеялом, но камины топить никто и не вздумает даже там, где они есть. А в Сальме осень – это когда склоны холмов становятся пестрыми от желтеющих деревьев, а с океана начинает дуть прохладный влажный ветер, и жители по вечерам, если им приходиться оставаться на открытом воздухе, разворачивают свои шерстяные плащи и набрасывают их на плечи и головы. И при этом сальмийская осень считается довольно холодной по мнению фартальцев из других мест (кроме Верхней Кестальи, опять же). Хотя сами сальмийцы так не считали, им нравился их климат и никто из них ни за что не променял бы родную Сальму на какое-то другое место, по крайней мере без серьезной на то причины. А те, кто жил вдали от родины, как правило, под конец жизни возвращались в родные холмы и долины, куда бы до этого их ни заносила судьба.

Об этом примерно сеньор Мануэло Дельгадо, старший паладин и секретарь Коруньясской канцелярии Корпуса, и размышлял погожим ноябрьским днем, созерцая пейзажи с асотеи Кастель Дельгадо. Конечно, собственно замок Кастель Дельгадо стоял на самой высокой точке плоской вершины одноименного холма, но уже давным-давно не использовался донами Дельгадо как жилище, с тех пор как была построена на склоне удобная и просторная усадьба, а тому уж минуло больше ста лет. Так что все привыкли называть усадьбу так же, как и замок.

Сеньор Мануэло приехал домой сегодня утром, в недельный отпуск. Как старшему паладину, ему полагалось в году не меньше двух месяцев отпускных дней, а по возрасту – так и вообще целых три. Обычно он брал неделю в месяц, чтобы провести ее дома, с родными. Паладины, лишенные возможности жениться и породить детей, всегда очень сильно привязываются к ближайшим родичам – братьям, сестрам, племянникам и их детям, и сеньор Мануэло не был исключением. Племянника, дона Сезара, и его детей он очень любил, и старался бывать в родовом гнезде Дельгадо почаще. К тому же на начало третьей недели ноября приходился его день рождения, и сегодня вечером должен был быть ужин в его честь, а сейчас он сидел на асотее в плетеном кресле, положив ноги на скамеечку. Обут он был в домашние мягкие тапки из овчины, сделанные в виде забавных собачек. Эти тапки несколько нелепо смотрелись с паладинским мундиром, но сеньору Мануэло было на это плевать, в семьдесят восемь лет и с его репутацией можно позволить себе многое. А тапки сшила ему в подарок внучатая племянница Аньес, и они сеньору Мануэло очень понравились. На столике рядом с креслом стояли квадратная невысокая корзинка, полная раскрытых конвертов, из корзинки торчал складной лорнет в серебряной оправе, и лежал поперек столика паладинский меч в ножнах. Сеньор Мануэло пришел сюда почти сразу после обеда – спокойно почитать накопившиеся письма, привезенные им из Коруньи (на службе как-то было не до личной корреспонденции, осень выдалась беспокойной и у секретаря было много бумажной работы), но, прочитав эти письма (в основном они были от друзей и учеников, которые уже сами сделались старшими паладинами), что-то захандрил. И теперь мрачно пыхал дымной палочкой, покусывая длинный роговой мундштук. Зубы у него были отличные, несмотря на возраст и бурную жизнь – Коруньясское отделение Паладинского Корпуса обслуживала лучшая в сальмийской столице зубная фея, как в народе называли колдуний-целительниц, специализирующихся на лечении зубов. Впрочем, название частично соответствовало действительности: чаще всего зубными целительницами становились женщины с фейской кровью, обычно потомки тилвит-тегов или благих альвов. Да и вообще со здоровьем у сеньора Мануэло было все очень неплохо, как для его возраста: он по-прежнему каждое утро не меньше полутора часов тратил на физические упражнения и бег, хорошо управлялся с мечом, мог провести почти целый день в седле при необходимости, метко стрелял из самопала и пистоли и был вполне способен набить морду кому угодно из простых людей, да и, может, молодому паладину тоже (опыт-то подчас важнее физических кондиций). Всё, что его беспокоило в плане самочувствия – это суставные боли в ногах и пояснице в сырую прохладную погоду, слегка пошаливало сердце да имелась необходимость пользоваться лорнетом для чтения мелкого текста. Грех, конечно, жаловаться: обычные люди в его возрасте имели целые букеты болячек, не говоря уж о том, что не все до него доживали. По паладинским меркам, конечно, сеньор Мануэло стариком еще не считался. Так, довольно пожилым. Хотя молодежь могла думать иначе, но на то она и молодежь. Молодым даже пятидесятилетние стариками кажутся. А так-то паладины известны тем, что живут долго, если, конечно, не погибают или не калечатся на своей нелегкой службе. Вот только паладинствовать после шестидесяти пяти становится все-таки сложновато. Он уже не мог себе позволить ночевки под открытым небом, разве что в хорошую погоду, месить болота или лазить по крутым скалистым склонам, и делать прочие вещи, которыми полна служба странствующего паладина. Пришлось перейти сначала в городские, а три года назад – на бумажную работу. Конечно, можно уйти на покой или сделаться где-нибудь сельским священником, если бездельничать не хочется. Или в инквизицию перевестись. Но сеньора Мануэло эти варианты не прельщали. Свое дело он очень любил, и мысль о том, что он уже для него староват, его угнетала. А тут еще письма… Вот Кавалли, его лучший ученик, которым он неприкрыто гордился, пишет, к примеру, о том, как недавно ловил в портовом районе одержимого демонами. Или другой ученик, помоложе, мартиниканец – о своих приключениях… Или капитан Каброни, пространно расписавший придворную службу и свои заботы. Капитан жаловался на то, что устал, надоело, хочется наконец забиться куда-нибудь в глушь и сделаться простым городским паладином… Эти жалобы сеньор Мануэло читал даже с некоторой обидой – мол, Каброни молод еще, шестьдесят лет всего, а туда же, жаловаться!

Невеселые мысли старого паладина прервали тихие шаги двух женщин, поднявшихся на асотею. Еще не обернувшись, он уже знал, что это Мартина и Моника, одна из девушек Микаэло. Моника сеньору Мануэло нравилась: она была умной, сметливой и ответственной. И доброй. В этом она очень походила на Мартину.

– Вечер добрый, сеньор Мануэло, – поприветствовала его Моника. В руках у нее был большой шерстяной плед. – Прохладно стало, ветер сырой. Я вам укрыться принесла. А то, может, вниз спуститесь? В гостиной уж камин разожгли.

– Спасибо, Моника, я до ужина тут посижу. Благодарю за плед.

Она развернула плед и накрыла его. Мартина, чуть сдвинув корзинку с бумагами, поставила на столик поднос с чайником, чашкой и блюдцем с куском яблочного пирога.

– Перекусите хоть маленько, – сказала она. – И чай обязательно выпейте, там настой и от ревматизма, и от сердцебиения излишнего.

– Спасибо, – он отложил мундштук, погасив палочку, взял чашку. – Не повредит.

Мартина придвинула табуретку, села рядом, явно не собираясь уходить. Моника же спустилась вниз. Подождав, пока она скроется на лестнице, Мартина сказала:

– Что-то вы, сеньор, загрустили.

– А чего мне веселиться, Мартина? Стар я уже, болезни одолевают. Скоро придется даже с секретарской должности уйти, мундир снять, меч на стену повесить. И что я тогда делать буду? Скукота же…

Она взяла его левую руку, провела подушечками пальцев по мозолям ладони, ощупала пальцы:

– Скажете тоже – стар, болезни… Для паладина это не такой уж и большой возраст. Рука ваша до сих пор крепкая и сильная, жилы и кости в порядке. И все остальное в общем-то тоже. Нет уж, ваша грусть от другого проистекает, я же вижу.

Руку он у нее забирать не стал, и она продолжала легонько массировать кисть. От этого по руке вверх разливалось приятное тепло, порожденное как природным талантом Мартины к целительству, так и ее особенной силой, дарованной Матери своей посвященной.

– Эх, Мартина. Молода ты еще, и многого не понимаешь, – он допил чай и поставил чашку на столик. Мартина взяла его правую руку и точно так же стала ощупывать и поглаживать.

– Молода, это верно, – улыбнулась она. – Но уж не глупа, хвала богам. Вы думаете, что никому не нужны, что вас скоро на покой попросят, что впереди только тоска и ожидание смерти. А это неправда, вот как есть неправда, сеньор Мануэло. Во-первых, вас в Коруньясской канцелярии все слушаются, даже лейтенант без вашего одобрения важных решений не принимает, это я знаю точно. Опыт у вас богатый, память хорошая, так что быть вам секретарем еще долго, да и выезды на вашу долю тоже достанутся. Конечно, не как в прежние годы, но всё же. Вон, слыхала я, как вы с паладином Карлесом Туриби заморскую чупакабру поймали. Дон Мендоса, говорят, у маэстро Джильберто, что из Рупита, даже картину про это заказал.

Вспомнив дело о чупакабре, сеньор Мануэло усмехнулся. И прищурился:

– Ладно, ты права насчет во-первых. А что во-вторых?

– А во-вторых, даже если вы службу оставите, ненужным никому вы не станете. Дома-то вас всегда будут ждать и вам всегда будут рады. Микаэловы дети вон подрастут, будете помогать дону Сезару их воспитывать, с Микаэло-то в этом, сами понимаете, толку никакого. Ну и в-третьих, не стоит молодым завидовать, у них молодость – у вас опыт, как я уже сказала. А болячки ваши мы полечим. Мыльню уже топят, перед ужином пойдем, я вас хорошенько пропарю, разомну, разотру лечебными мазями – и если будет на то милость Матери, то боли пройдут, и надолго. А насчет сердца – так вы бы кофе по утрам пить перестали.

– Ну как же без кофе, – слабо возмутился паладин.

– А вот так. Дон Сезар же кофе пить перестал, как сердце у него ослабло. И ничего. Сеньора Кариньес ему теперь по утрам шоколад с молоком и пряностями варит, от него только польза, и вы бы попробовали.

– Ну, уговорила. Хорошо, – усмехнулся сеньор Мануэло. – Хоть я и не люблю шоколад, но, может, с молоком сойдет. Но ты ведь сюда поднялась не только ради этого, а?

– Не только, – Мартина вынула из кармана кружевного передника конверт, запечатанный сургучом с оттиском какого-то герба. – Письмо вам только что привезли. Вот, почитайте да и спускайтесь вниз, пойдем в мыльню ваши суставы и остальное в порядок приводить. По мужской части тоже помочь требуется, как я вижу. Пока не беспокоит, так вот надо чтоб и не начало беспокоить.

Она налила ему еще чаю и ушла.

Сеньор Мануэло взял конверт, прочел надписанный на нем адрес отправителя и посмотрел на герб, грустно улыбнулся. То было письмо от женщины, которую он любил когда-то давно. Точнее – любил до сих пор, но теперь, когда прошло сорок пять лет, чувства притихли, но не исчезли, просто ушла давняя страсть. Тогда, в тридцать три года, он влюбился в третий раз за свою жизнь – и, похоже, навсегда. Настолько крепко влюбился, что был близок к тому, чтоб нарушить свои обеты… и нарушил бы, если б не она сама. Еще очень юная, сеньора Элинора Арденто, несмотря на то, что и сама была влюблена не на шутку, сумела совладать с этой страстью и тем самым удержала Мануэло от греха. Она вышла замуж за дона Арсе, но отношения с Мануэло поддерживала – в основном письмами, иногда виделись и вживую, когда дон Арсе приезжал в Корунью на Собрание донов. Сеньор Мануэло тоже писал ей и дарил разные подарки, часто – дорогие, чем вызывал глухую ревность ее мужа, который даже как-то потребовал, чтобы жена поклялась у алтаря Судии и в присутствии посвященного, что не нарушала супружеской верности. Элинора не знала за собой вины и охотно согласилась на проверку, чем пристыдила ревнивого мужа и успокоила его подозрения. Так что переписка продолжилась и подарки тоже, а с годами всё это превратилось в крепкую дружбу без любовного подтекста.

В письме Элинора поздравляла его с днем рождения, рассказывала о своей младшей дочери, вышедшей замуж в Анкону, и о внуке-шалопае, которого никак не удается заставить заниматься делами домена, хотя обалдую уже двадцать четыре и пора бы за ум взяться, и интересовалась, как поживает семейство Дельгадо и правду ли говорят слухи, что Микаэло ушел в Обитель Мастера, перед тем признав сразу трех своих внебрачных детей. А еще писала, что в округе случились странные смерти, вроде бы по естественным причинам, но какие-то подозрительные очень, да и вообще странные дела творятся, которыми сеньор Мануэло как паладин может заинтересоваться, а сообщать в паладинскую канцелярию официально вроде как не с чего. И приглашала в гости.

Так-то Мануэло частенько наведывался в Кастель ду Арсе и по службе, и по дружбе, но нерегулярно. Последний раз был там в начале года. Упоминание о странных смертях и странных делах его насторожило: Элинора очень любила разгадывать загадки и прославилась на старости лет тем, что распутывала всякие дела, связанные порой и с преступлениями. К ней даже иной раз обращались за помощью такого рода, особенно если дела были деликатные и не хотелось их доводить до ведома стражи порядка. Мануэло это не удивляло: он как паладин видел у Элиноры метку Судии, и если бы Элинора не сделалась доньей, то могла бы стать судебной чиновницей или даже дознавательницей в страже порядка, а то и в Тайной Канцелярии. А так у нее это было просто увлечением, которому она, овдовев, стала посвящать больше времени, чем в прежние годы. И если она предлагала ему приехать не только просто так, но и в связи с этим делом, это означало, что дело по меньшей мере любопытное, и что она считает, что смерти эти были неслучайны.

Всю хандру со старого паладина как рукой сняло. Он почувствовал азарт и любопытство, и даже как-то меньше стали ныть суставы в ногах и поясница. Так что он, дочитав письмо, аккуратно уложил и его, и остальные письма в корзинку, а лорнет спрятал в карман. Долил в чашку чая и быстренько уничтожил кусок замечательного яблочного пирога с корицей, после чего пошел вниз, в свою комнату на втором этаже, где переоделся в стеганный купальный халат и, прихватив чистое белье, отправился в мыльню.

Мартина прекрасно знала свое дело, и когда сеньор Мануэло спустя полтора часа из мыльни вышел, у него нигде ничего не болело, а чувствовал он себя так, словно помолодел лет на десять. Так что к праздничному ужину он вышел совсем в другом настроении, чем то, в каком он на асотее читал письма.

Сеньора Кариньес, экономка в доме Дельгадо, и кухарка под ее руководством расстарались на славу: стол ломился от хорошей сальмийской еды, не слишком изысканной на взгляд избалованных плайясольцев или фартальезцев, но вкусной и сытной. Почетное место занимал традиционный кекс, какой в Сальме принято печь на дни рождения и на Новолетие: высокий, пышный, с ягодами по сезону, которые положено замешивать в тесто свежими. Осенью это были виноград, арония или физалис, а часто всё вместе, как сейчас. Вокруг кекса расположились хороводом тарелки с пирожками с разнообразными начинками. Были тут пирожки с говядиной, с курятиной, с бараниной, с форелью и с лососиной, с луком, с яйцами, с капустой, с картошкой, с грибами, с сыром, с яблоками, с грушами, с ягодами, с айвовым вареньем, с ревенем, с маком и с орехами и много чем еще. Сеньор Мануэло, увидав этакое изобилие, попытался было подсчитать, сколько же тут видов пирожков, сбился на третьем десятке и бросил это безнадежное занятие, набрал себе в тарелку с полдюжины, какие под руку подвернулись. Помимо выпечки, на столе красовались и печеные в горчице окорока, и салаты, и картофель вареный со шкварками из нежнейшего сала, и картофель жареный с луком и грибами, баранина с чесноком, куры, фаршированные черносливом, и здоровенный лосось, начиненный травами, гордость кухарки дома Дельгадо. И, конечно же, вино лагримас ду соль, красное и белое.

Гостей собралось порядочно. Вся семья в полном сборе. Днем прибыли Джорхе с женой и Жоан, которому капитан выписал отпускное свидетельство на два дня по случаю дедулиного дня рождения, и даже Микаэло, которому существенно полегчало уже через месяц жизни в Обители Мастера. Настоятель отпустил его на пару дней, но строго-настрого велел не задерживаться, потому что вне обители фейские чары снова начнут его одолевать. Приехали и окрестные доны и домины, и кое-кто еще из старых знакомых и дальней родни. Всего гостей набралось аж пятьдесят человек, так что было кому умять все эти знатные угощения. Праздничный пир прошел отлично, и настроение сеньора Мануэло еще больше улучшилось – все-таки когда видишь, что тебя любят и ценят, почтенный возраст совсем не печалит.

А наутро, встав до рассвета, сеньор Мануэло первым делом вышел во двор, пробежался вниз по лестнице в долину и обратно, на полпути наверх разминулся с Жоаном, занятым тем же самым, хлопнул его по плечу и, не останавливаясь, продолжил взбегать наверх. Когда достиг двора усадьбы, дышал он очень тяжело, но суставы не болели, да и сердце тоже вроде бы, хоть и колотилось, но неприятных ощущений не доставляло. Так что он быстренько облился холодной водой в мыльне и пошел на кухню, где уже возилась сеньора Кариньес, заваривая утренний шоколад, а кухарка ставила в печь лепешки. Ему тут же поставили чашку шоколада с молоком и пару свежайших пышных лепешечек с маслом, тарелку с сыром и холодным мясом со вчерашнего стола. Он не спеша позавтракал, прихватил еще в дорогу пяток вчерашних пирожков и пошел наверх, собираться.

Домочадцы еще спали, только из-за двери комнаты Микаэло, где теперь жила Моника, доносились недвусмысленные звуки и приглушенные стоны. Потом там же заплакал ребенок, стоны прекратились, и почти сразу тихий голос Моники запел колыбельную, а голос Микаэло что-то тихонько ребенку присюсюкивал.

Когда сеньор Мануэло, полностью одетый и с большой дорожной сумкой, спустился вниз, навстречу ему попался мокрый и тяжело дышащий Жоан.

– О, а куда это вы в такую рань, дедуля? – удивился он.

– Поеду в Кастель ду Арсе, донья Элинора приглашала по важному делу, надо ехать, – ответил сеньор Мануэло. – Остальным скажи. Я, может, от нее потом уж сразу в Корунью поеду.

– Тогда удачи вам, – Жоан отсалютовал ему по-паладински и проводил до лестницы.

Конюшни Кастель Дельгадо были внизу, конюх спал без задних ног, и сеньор Мануэло не стал его будить, оседлал своего коня сам, да и отправился в путь. До долины Арсе ехать было не менее пяти часов.

Дорога шла через долину Дельгадо, а потом по бечевнику вдоль Сальмы. Мануэло проехал три поворота на выходящие к Сальме долины, пока не свернул в долину Арсе. Здесь, как и в долине Дельгадо, протекал приток Сальмы – узкая речка Ауронья, когда-то положившая начало богатству донов Арсе. Здесь намывали золото, но россыпи уже сто лет как истощились, а название речки осталось. Вдоль речки по обоим берегам тоже шли узкие бечевники, обсаженные кленами. Желто-красные их листья уже потихоньку начали облетать, но пока что деревья красовались пышными яркими кронами, хотя и на земле опавших листьев хватало. Примерно на середине дороги, когда паладин проехал село Вилла Ауронья, клены сменились рябинами. Крупные ало-оранжевые ягоды и зелено-красно-желтые листья словно пологом накрывали дорогу, и паладин чуял здесь присутствие благих фейри – дриад. Дриады вообще любили рябиновые, бузинные, черемуховые и ясеневые рощи и охотно поселялись в них, истончая в этих местах Завесу своим постоянным присутствием. Гонять их не требовалось, но время от времени приходилось, так сказать, призывать к порядку. Сейчас здесь было спокойно.

После рябин снова пошли клены, речка стала совсем узкой, и бечевник свернул в сторону, влившись в другую дорогу, мощеную крупными плитами известняка. Дорога поднималась к склону холма мимо села Вилла Арселья к усадьбе. Как и доны Дельгадо, Арсе давно уже не жили в своем старом замке. Кастель ду Арсе сильно пострадал во время последних междоусобиц лет двести назад, и тогдашний дон не стал его восстанавливать, построил добротный дом ниже по склону, с прочными стенами и двумя башенками, в которых можно было бы обороняться, случись какая заваруха. Правда, с той поры больше никаких заварух в Сальме не случалось, так что башенки со временем обзавелись широкими окнами вместо бойниц-щелей, и крытыми каменными галереями вместо приставных лестниц. Теперь в них были обычные жилые помещения.

Когда сеньор Мануэло подъехал к сторожке у ворот в начале подъема к усадьбе, как раз на церковной колокольне в селе отзвонили полдень. Завидев паладина, из сторожки вышел немолодой сторож и вежливо поинтересовался, кто такой и по какому делу. Сеньор Мануэло представился:

– Старший паладин Мануэло Дельгадо, по приглашению доньи Элиноры.

– Доброго дня, сеньор паладин, – поклонился сторож. – Сейчас открою ворота, и езжайте наверх. Донья нынче дома, уж, наверное, ждет вас.

Он потянул за цепь, заскрипело зубчатое колесо и створки кованых ворот медленно разошлись. Паладин проехал в ворота, и сторож принялся тянуть цепь в другую сторону, закрывая створки.

Во дворе самой усадьбы его уже ждали – скрип ворот здесь работал вместо дверного колокольчика. Элинора стояла на крыльце, рядом переминался с ноги на ногу ее внук и наследник Висенто, долговязый юнец двадцати четырех лет.

– Очень рада тебя видеть, Мануэло, – улыбнулась она. – Не ждала тебя так скоро, письмо только вчера отправила.

Он ей поклонился, поцеловал руку:

– И я рад тебя видеть, Элинора. И тебя, Висенто, – повернулся он к юному дону. Тот поклонился, пробормотал слова приветствия. Видно было, что у него на уме побыстрее отделаться от приличий и смыться по своим делам. Но строгий взгляд бабушки держал его на месте. И юнец только вздохнул тяжко.

– Что стоять на пороге, идем в дом. Сейчас обед подавать будут, ты очень вовремя приехал, – сказала донья Элинора. – Висенто, иди переодеться к обеду, сколько раз тебе говорить, что дон должен приличия соблюдать не только на людях. Но сначала скажи Жамису, чтоб коня сеньора обиходили как следует, а вещи в гостевую комнату в правом крыле перенесли. И пусть Джустина там все приготовит, постель там перестелет и прочее.

Висенто опять вздохнул и убрался в глубину дома. Элинора же провела Мануэло в малую гостиную, где они уселись в кресла у окна. Тут же вошел паренек в ливрее, с подносом, на котором стояли два кубка и бутылка с легким местным вином. Пока он наливал вино, Мануэло разглядывал хозяйку. Элинора ничуть не изменилась с последней встречи. Это была крепкая, жилистая женщина, до сих пор сохранившая хорошую фигуру. Да и на лицо она совсем не выглядела на свои почтенные шестьдесят пять лет, самое большее – на пятьдесят с небольшим. И даже было до сих пор видно, что когда-то она вполне заслуженно считалась одной из красивейших женщин центральной Сальмы.

– Хорошо выглядишь, Мануэло. Ничуть с Новолетия не изменился, – сказала она, когда лакей ушел. – Правду говорят, что паладины медленнее стареют, чем обычные мужчины. Как здоровье-то?

– Хвала богам, отлично, – усмехнулся паладин. – Вижу, что и у тебя тоже с этим полный порядок. Я рад. Спасибо, кстати, за письмо и поздравления с пожеланиями. Ты меня этим письмом, не скрою, взбодрила, и неплохо. А то я уж было, грешным делом, стал думать о том, что ни на что не гожусь, старый стал, и что пора в отставку, на покой…

– Любите вы, мужчины, впадать в уныние на пустом месте, – Элинора протянула ему кубок. – Тебе ли жаловаться? Слышала, как ты недавно с молодым паладином заморскую бестию поймал, что из зверинца Азуриаса сбежала по дурости его сыночка Джордано. И про ведьму из Рупита, которая на крови привороты делала, тоже. И много про что еще.

– Ты права, – он отпил вина. Это было местное белое вино, простое, даже без названия, но при том неплохое. Если бы донья Элинора захотела, его можно было бы назвать как-нибудь покрасивее, делать побольше и продавать в другие места. Но ей не хотелось ради этого закладывать новые виноградники, расчищая лесистые склоны холмов. Домен Арсе всё еще был богат, хоть золото в Ауронье давно уже не мыли, и не нуждался в поиске дополнительных источников дохода.

– Ты писала, что тут какие-то дела странные творятся, помер кто-то подозрительным образом…– допив вино, перешел к делу паладин. – Какие дела, кто помер, почему подозрительно?

– Разговор это довольно долгий, Мануэло, – сказала Элинора, ставя на столик пустой кубок. – Давай пообедаем, а потом засядем в гостиной и спокойно обговорим под кофе и печенье.

– Я не против. Да только мне вот кофе давеча пить запретили, – усмехнулся паладин. – Целительница-посвященная, не простой лекарь.

– О, ну можно подумать, кроме кофе в этом доме тебе ничего не смогут предложить, – махнула рукой хозяйка. – Шоколад сварят, или чай хороший. Что лучше?

– А давай чай, шоколад я не очень-то люблю и готов его пить только по утрам. Чай, конечно, тоже – так, водичка, но деваться некуда.

Тут как раз позвали на обед. Был он, конечно, куда как поскромнее, чем вчерашний праздничный ужин в Кастель Дельгадо, но тоже ничего: густой наваристый суп из чечевицы и разных кореньев с травами, к нему бараньи котлетки с острым соусом, полента, салат из подпеченных на решетке над углями овощей, и морс из аронии. Проголодавшийся за время поездки сеньор Мануэло воздал должное всем блюдам, но не забывал тихонько разглядывать и Элинориных домочадцев. У доньи Элиноры не было сыновей, только четыре дочери. Старшая, к сожалению, трагически умерла по вине ее мужа – этот дурень, взревновав на пустом месте, закатил безобразный скандал, во время которого то ли толкнул ее, то ли ударил, и она упала, ударилась виском об угол стола. Спасти ее не удалось: как назло, местный маг-целитель уехал по делам, а лекарь без магической помощи не смог бы ничего сделать всё равно, слишком серьезной была травма. Всё, что он сумел сделать – это спасти ее ребенка, ведь она была на восьмом месяце. Так что Висенто родился с помощью хирурга, и потерял мать и отца в тот же день, потому что отец, узнав, что по дурости убил жену, взобрался на одну из башен Кастель ду Арсе и кинулся оттуда вниз, свернув себе шею. А доны Арсе узнали обо всём только через день, когда вернулись домой из Коруньи, с Собрания донов. Висенто любили и баловали все, не только дед с бабкой, но и его тетки, так что вырос он взбалмошным и своенравным. Но сеньор Мануэло видел, что несмотря на это, парень он хороший, и потихоньку за ум взяться должен. Вторая дочь Элиноры, красавица Мария, трижды была замужем и трижды разводилась – не могла ужиться ни с одним мужем, даже с безропотным и на всё согласным доном Каррабио, небогатым соседом Арсе. Так что теперь, разведясь и с ним, она жила в доме родителей и, по слухам, снова собиралась замуж – на сей раз за какого-то оренсийского домина. Третья дочь, Элена, замужем вообще не была ни разу, поскольку оказалась любительницей своего пола. В Сальме такое не осуждали, но многие воспринимали это как несчастливую судьбу, и сеньориту Элену жалели. Впрочем, Элена несчастной совсем не выглядела, жила в родительском доме и была при матери поверенной в разных делах. По слухам, потрахаться она себе вполне находила, и даже без особого труда. А четвертая дочь Элиноры недавно вышла замуж за наследника анконского барона Гальярдо, и вроде бы удачно. Так что за столом были, кроме самой Элиноры, Висенто, Элена и Мария. Выглядели все в общем-то хорошо, и Мануэло не увидел никаких скрытых тревог или чего-то подобного. Значит, странные дела, упомянутые Элинорой, не касаются ее домашних.

После обеда Мария отправилась к себе – поспать для сохранения красоты и хорошего цвета лица, как с легкой ехидцей прокомментировала Элена. На это Мария только плечом пожала и хмыкнула. Сама Элена прихватила плащ и ушла прогуляться – как она сказала, тоже для сохранения красоты и хорошего цвета лица. Висенто был отправлен на объезд окрестных садов и сидроварен вместе с управляющим, а донья Элинора и Мануэло ушли в гостиную, куда им принесли большой заварник чая, к нему кленовый сахар в серебряной сахарнице и тонкие хрустящие печенья с орешками.

Донья Элинора уселась в большое удобное кресло, положила ноги на мягкую скамеечку поближе к камину. Мануэло сел в другое кресло, тоже вытянул ноги к камину, борясь с желанием стянуть сапоги. Но в гостях так не подобает, конечно. Ожидая, когда хозяйка заговорит о деле, он разглядывал убранство большой гостиной. За то время, что его тут не было, почти ничего не изменилось, только на столике возле кресла Элиноры лежали другие книги, а на стене появились две новые картины. Одна была довольно откровенная: Мария, лежащая голышом в куче кленовых листьев. Листья почти ничего не скрывали, так, самую малость. Вторая тоже была портретом – Элена в мужском сальмийском костюме, с большим луком в руках. Мануэло знал, что Элена очень любит охоту и стрельбу из лука, и даже несколько раз выигрывала соревнования лучников на турнирах, которые ежегодно в Корунье проводил наместник, большой любитель старинных воинских умений, уже давно сделавшихся в Фарталье своеобразным спортом.

– Хорошие картины. В необычной манере, неклассической, – сказал он, показав на портреты. – Маэстро Джильберто Каталья, а?

– Он самый. Поначалу Мария у него портрет заказала и условием поставила, что портрет должен быть обычный, без всяких там таллианских туник, сандалий и веночков. Сказала, что этакие глупости ей ни к чему, она и без них красивая, – улыбнулась донья Элинора. – По-моему, живописец только обрадовался такому требованию. А потом и Элене захотелось. Мы ему за эти две картины десять эскудо заплатили. За хорошие – не жалко. Конечно, не по столичной моде, но мы люди простые, да и таллианские тряпки сальмиянкам не к лицу, это пусть плайясольцы с дельпонтийцами и пекоринцами такое заказывают…

Она налила чашку чая, кинула кусочек кленового сахара и протянула паладину:

– Бери. Хоть за обедом морс пили, а все равно что-то пить хочется… Соус был слишком острый, как мне кажется… Так вот, Мануэло, о странных делах. Помнишь дона Рьеру?

– Ну, помню. Помер он месяца два назад примерно, – Мануэло хлебнул чая. – А что?

– Ну, если помнишь, то и то помнишь, что у него наследников не было, кроме дочки и сына. Сын пропал десять лет назад, сбежал, если точнее, куда подальше.

– Еще бы, старый Рьера был еще тот, гм, козел, – скривился паладин. – Дочка от него тоже сбежала, еще раньше, в Мартинику аж, замуж там вышла. А сына он же ведь нашел в прошлом году, разве нет?

– Найти-то нашел, да только, как оказалось, сын наследовать не может. Вроде бы ему в его странствиях, хм, чей-то ревнивый муж корешок отбил, и детей он теперь завести никак не сможет.

– Детей не сможет, но наследовать это не должно мешать, – удивился паладин. – Он же не маг и никаких обетов не давал.

– А он от наследования отказался. Даже отказную бумагу написал, – пояснила донья. – Видно, так сильно на отца обиделся, что ни сантима взять из наследства не захотел. Так вот, дон Рьера всё пытался дочку из Мартиники выписать, да только письма все возвращались с отпиской – «адресат не найден». Так он и помер, не объявив наследника. А через две недели по его смерти вдруг пришло его управляющему письмо из Куантепека от некой Агнессы Альмехак, которая заявляла, что она внучка дона Рьеры, дочь его дочери. А потом и сама эта Агнесса приехала, под присягой у алтаря Судии заявила, что она – старшая дочь дочери дона Рьеры, законнорожденная. Предъявила все бумаги, в том числе свою и материну метрики и свидетельство о смерти матери. И даже проверку по крови прошла, доказав, что она и правда Рьера по прямой линии. А на вид – мартиниканка мартиниканкой: кожа красно-коричневая, глаза черные, волосы тоже черные, аж синим отливают, еще и татуировки на лице. Но наследница законная, всё как положено. Так что наместник ввел ее в наследство, приехала она сюда и стала жить в Кастель Рьера. Поначалу туда толпами все соседи повалили, и кабальерос, и доны, и домины, и чиновники разные… Сам понимаешь, такая диковина для наших мест – настоящая мартиниканка! Да еще незамужняя и при том донья. Тут же брачных предложений нарисовалось с полдюжины, и еще столько же просто воздыхателей, падких на необычное. Она всех вежливо принимала в гостях, но как-то ни с кем никаких отношений не завела, кроме обычных соседских. С визитами ни к кому еще за полтора месяца не ездила, живет одна, в доме только ее горничная и кухарка, тоже мартиниканки, да экономка и пара слуг, которые еще от дона Рьеры остались. По-сальмийски она говорит очень плохо, обычаев наших вообще не знает, мать ее, видимо, не учила, думая, что никогда не придется сюда возвращаться. Но это ничего, со временем освоится. К тому же к ней их сельский учитель ходит, сальмийскому учит. Сам-то он не совсем сальмиец, только по матери, но по-нашему хорошо говорит, а то как бы он школяров учил. И учит хорошо, я к ней трижды с визитом ездила, так она раз от разу всё лучше говорит. А что до того, какая она сама по себе… Девушка она умная, добрая, только какая-то резковатая, манеры несколько странные, но ничего плохого сказать не могу. И всё бы ничего, только довольно скоро поползли слухи, будто она тайно древнее мартиниканское язычество практикует.

– Я бы удивился, если бы не поползли, – хмыкнул паладин и снова хлебнул чая. – Слухи хоть чем-то подтверждались, или пустая болтовня?

– Ну как тебе сказать… Тибо, лакей Рьеры, говорил, что она молится по книжке, не по-нашему писанной. Тибо любопытства ради в эту книжку заглядывал – а там только некоторые буквы знакомые. На обложке акант изображен, Тибо болтал – будто для отвода глаз, а на самом деле там молитвы языческие. Я-то знаю, что мартиниканский алфавит сильно от нашего отличается, потому как его специально под тамошние языки придумывали. Но многие поверили.

– В этой глуши и ингарийские книги бы за языческие сошли, – Мануэло допил чай и отставил чашку на столик. – Тибо, небось, даже по-фартальски с трудом объясняется, а?

Донья кивнула:

– Точно. Агнесса же почему еще сальмийский учить стала – чтоб со своими людьми объясняться, в долине Рьера вообще мало кто пристойно по-фартальски говорит, особенно из тех, кому больше сорока. А что касается слухов и колдовства – в основном глупая болтовня. К примеру, экономка говорила, что Агнессе ее мартиниканская кухарка каждое утро какой-то адский напиток делает, экономка попробовала – чуть не померла.

– Еще бы. Мартиниканская кухня – она такая, м-м-м, специфическая, – ухмыльнулся Мануэло. – Шоколад с перцем, наверное, варили, что ж еще. Берут какао-бобы сухие, толкут в ступке с красным перцем, потом заливают кипятком, и дикий мед добавляют. Страшная вещь, у непривычного человека от одного глотка глаза на лоб полезут. И, Элинора, поверь – у них там вся еда такая. Я ведь когда в столице служил, интереса ради пробовал, есть там их траттории... А что еще болтали?

– В основном про адскую еду и странные книжки, но не только. Где-то через неделю, как Агнесса в Кастель Рьера поселилась, пропала кошка Розальи, ее экономки. Та везде искала – нет как нет. Кошка-то у нее необычная, кьянталусской бесшерстной породы, знаешь такую?

– Угу, видел, на чертей похожие, – хмыкнул Мануэло. – Мода на них нынче пошла. Дон Мендоса такую для своей Ниньи завел, отвалил двести реалов.

– Вот, а Розалье такую кошку дочка подарила, тоже больших денег стоила. И вот пропала кошка. Что любопытно – вряд ли сбежала, ее, как говорили, из дома пинками не выгнать было, очень пугливая. Но пропала с концами. Нигде не нашли, и потом, когда Розалья в траттории на пропажу пожаловалась, кто-то возьми и ляпни, будто госпожа эту кошку тайно в жертву принесла. Ну и пошел этот слух гулять. Как вышел за пределы домена Рьера, так сразу воздыхателей у Агнессы поубавилось, и сильно. И в гости соседи ездить перестали, кроме Сесила Энборсадо, внука дона Ольеро, моей Элены и доминского сына Понсо Лульо – ну эти, как ты понимаешь, с сердечными планами. И я еще к ней наведывалась, посмотреть на нее да понять попробовать, есть ли хоть доля правды в слухах.

– А касательно сердечных планов – кто больше других преуспел? – Мануэло достал из кармана мундштук и палочницу.

Донья Элинора усмехнулась:

– Пока что только Элена. Очень уж ей Агнесса понравилась, не только своей необычностью, а и сама по себе, так что Элена еще тогда, после первого визита к ней, сказала – мол, в лепешку разобьюсь, а с ней закрутить попробую. И закрутила. Ты ж ее знаешь – она упрямая и настойчивая, если ей чего надо, своего добьется, особенно в любовном плане. В этом-то она настоящая сальмиянка, что ни говори… Элена, кстати, сказала, что донья Агнесса от ее ухаживаний не шарахалась, как некоторые наши, наоборот, очень благосклонно восприняла. Даже странно, я ведь слыхала, что в Мартинике любовь к своему полу не одобряют, а в старые времена таких даже в жертву приносили.

– Это только Тиуапана касается, – пыхнул дымком Мануэло. – В других местах можно, а насчет девушек даже считается, что нужно. Я, честно сказать, так и не разобрался, почему, но мне кажется, и сами мартиниканцы в этом разобраться не могут. Но чтоб ты понимала, насколько у них всё насчет постельных отношений серьезно, так я скажу, что в том же Куантепеке, к примеру, лишать девства могут только посвященные Матери. Если кого другого на таком ловят, то налагают огромный штраф, а то и порют – причем порет своя же родня. Считается, что таким делом можно навлечь гнев Девы на свой род. У них там даже обычай есть, чтобы перед свадьбой или договорным союзом сестра или племянница жениха провела ночь с невестой и выяснила, девственна она или нет. А то бывали случаи неприятные, и даже до кровной мести дело доходило.

– Сложно у них всё, – сочувственно сказала донья Элинора, доливая чай и себе, и Мануэло. – Не позавидуешь… Так вот, когда странные дела начались, Элена меня и попросила с этим попробовать разобраться – ради Агнессы. Она-то во всю эту чушь насчет язычества не верит ни капельки, как ты сам понимаешь.

– Еще бы. Что до странных дел – ты о смертях упоминала. Кто там умер-то?

– Сначала конюх, что при усадьбе служил. Парень из любопытства хлебнул Агнессиного шоколада, и тут же и помер в страшных муках, прямо на глазах кухарки, экономки и самой Агнессы. Агнесса очень перепугалась тогда, а ее кухарка-мартиниканка клялась и божилась, что делала всё как всегда. Но ты же понимаешь, кроме Агнессы ей никто и не поверил.

– А ты сама? – прищурился Мануэло.

– А я… Ну как тебе сказать. Подозрительно. В то же время я чую, что мартиниканка не врет. Но ведь отраву подсыпать можно и без ведома того, кто еду готовит. Она сказала еще, что дверь в кухню открыта была, обе двери – и внутренняя, и ход со двора, и это все как раз в один голос говорили – потому что печка чадила, и целую неделю ждали печника, чтоб исправил. Так что зайти с черного хода кто угодно мог, и сама Агнесса тоже, я проверила. Конечно, я не думаю, что она конюха травила, зачем ей. Наоборот, предположить можно, что отрава Агнессе предназначалась. Но знаешь, вот свербит мне, что это не в нее метили. Не пойму, почему, но вот сдается мне, что того и убили, кого собирались. Вот только зачем – не пойму…

Мануэло кивнул. Элинориным чувствам он верил – человек с меткой Судии всегда чувствует правду и ложь.

– И это не единственный странный случай, а?

– Когда конюх помер, Элена как раз у Агнессы была, тут же на коня запрыгнула и домой поскакала, всё мне пересказала. Я и приехала – понятное дело, что надо было бы дознавателя вызвать, но не хотелось затевать разбирательство, сам понимаешь, какая это тягомотина, и все соседи потом годами судачить будут, Агнессе и без того слухов и пересудов хватает. Так вот, дальше интересно было. Элена ведь, перед тем как ко мне помчаться, настрого запретила конюха трогать и велела ждать, когда лекарь приедет. Есть у них там в Вилла Рьера лекарка Ирэна, дочка экономки, кстати, и жена местного учителя, но она как раз в отъезде была, на Яблоневом хуторе роды принимала. Когда я приехала, она уже вернулась и успела осмотреть покойника. И что странно, яда не нашла, сказала, что у того внезапный разрыв сердца приключился, видно, от непривычно острого питья, вроде бы такое бывает. Бывает, как думаешь?

– Я не медик, не знаю. А что лекарка – как она, опытная?

– На ее лечение пока что никто не жаловался. Молодая, всего с год как учебу закончила и домой вернулась, но все довольны. Я же подумала и решила, что дознавателю сообщать не надо… а зря. Вот все мне казалось – парень не просто так помер, а отравили его или еще как извели… Но что уж теперь. А потом была Ночь Духов, и экономка сказала Агнессе, что по обычаю надо для поселян и кабальерос устроить пир с выпивкой. Агнесса велела делать всё как по нашим обычаям делается, всё экономке поручила, но решила при том, что надо бы всё-таки поближе познакомиться со своими кабальерос, и задумала во дворе усадьбы для них отдельный пир устроить. На том пиру Агнесса посидела до полуночи, да и спать пошла. С Эленой, хм. А кабальерос допоздна пировали, и многие там спать и завалились, ночь теплая была. А наутро оказалось, что сразу трое парней не проснулись. Лекарка и их осмотрела – опять та же причина: разрыв сердца. Хотя на сей раз еда была наша, сальмийская. Тут-то народ про языческое колдовство и начал вовсю трепать – мол, донья всю ночь ритуалы проводила, тем и убила бедолаг. Элена же клянется и божится, что ничего такого ночью Агнесса не делала, любились они полночи, а потом спали как убитые, и больше ничего. Я ей верю. Через день я туда приехала, порасспрашивала, пыталась понять, кто первым про колдовство запустил – и у меня выходит, что опять экономка в траттории за кружкой сидра, а дальше уж трактирщица разнесла. Но вот как ни кручу, как ни верчу – а выгоды, какую они обе бы из этого могли поиметь, не вижу. Да и чую, что они это просто по дурости да с перепугу больше, чем со зла. Но смерти странные – с чего бы вдруг у трех молодых крепких парней сердца поразрывало, даже если они упились агвардиенте. С перепою разрыв сердца не случается, с перепою обычно блюют и головой мучаются…

– И до сих пор дознавателя не вызвали, – покачал головой сеньор Мануэло. – Не говоря уж о паладине.

– Сам же понимаешь, Агнесса и без того у всех на подозрении. Не хочется это дело пока выносить наружу, вот я тебе и написала. Потому как сдается мне, что тут не без магии или чего-то такого обошлось. Надо, чтоб ты посмотрел. Видишь ли… я когда расспрашивала тамошних о покойниках, то мне всё казалось, будто люди чего-то не договаривают. Еле-еле удалось на откровенность вызвать одного местного сплетника… Так вот, дон Рьера, когда сначала от него жена ушла, а потом родные дети сбежали, начал поселянок да кабальерас трахать, хорошо хоть только незамужних. Ему не отказывали – что ни говори, хоть и козел, простите боги, а красавцем до самой старости был записным и, по слухам, в любовном деле большой мастак. И в числе женщин, с которыми он любился, тот сплетник мне матерей покойных назвал. Всех четверых – и конюха, и кабальерос, которые за столом праздничным померли. Понимаешь теперь, какая картина получается?

Сеньор Мануэло, конечно, понимал. Внебрачные дети имели право на наследство, даже непризнанные, при условии, что могли доказать свое происхождение. А если оба родителя на момент вероятного зачатия детей еще и в браке не состояли с третьими лицами, то права этих детей считались наравне с правами законных, и отец обязан был их признать.

– Хм… Выходит, конкуренты Агнессы. Причем конкуренты с большими, чем у нее, правами – если бы смогли доказать происхождение. Сыновья и дочери впереди внуков должны стоять в очереди на наследство, даже внебрачные, хотя тут, конечно, поспорить можно. Да, если они и правда дети дона Рьеры, то он был козлом еще большим, чем я раньше думал. Не мог, что ли, амулет себе купить, или детей признать… Знаешь что, а давай я и правда туда наведаюсь. Сам посмотрю. Да и делать что-то надо, пока еще кого не извели.

– Ты думаешь – изведут? – спросила Элинора, и по ее голосу Мануэло понял, что она этого и опасается.

– Думаю, да. Домен Рьера – лакомый кусок. Если бы не явилась Агнесса, такое наследство кому-то другому могло достаться. Сама Агнесса, конечно, тоже могла бы попытаться зачистить нежелательных соперников… вижу, ты не веришь в это, но проверить надо.

Донья Элинора только вздохнула тяжко.

– Завтра с утра поедем, и Элена с нами, тревожно ей за Агнессу. А мне за Элену – сдается мне, крепко она влюбилась на этот раз. И что ж ей за судьба такая неудачная выпала, с этой ее любовью к женскому полу… – посетовала она.

Утром следующего дня сеньор Мануэло снова ехал по бечевнику вдоль Ауроньи, рядом с Эленой Арсе, а впереди катила двуколка, в которой на мягких подушках сидела донья Элинора и собственноручно правила лошадкой. Путь предстоял довольно долгий: выехать из долины Арсе и обогнуть холм, чтобы попасть в долину Рьера. Если бы все трое ехали верхом, дорога была бы короче – подняться на седловину и спуститься вниз с другой стороны. Но двуколка там бы не прошла. Элинора вообще-то верховую езду всегда любила, но после рождения младшей дочки пришлось забросить это дело – что-то у нее со спиной тогда случилось, и верхом ездить стало тяжело. Тогда донья Элинора освоила маленький возок-двуколку, и лет до пятидесяти даже в рысистых бегах в Корунье участвовала, обставляя в этом деле многих мужчин. Вот и сейчас она ехала именно в таком возке, и сеньор Мануэло подозревал, что ей очень хочется подхлестнуть своего рысака да и помчать что есть духу по бечевнику… Но приличия же. Селяне навстречу попадаются… будь Элинора одна, помчала бы, конечно. Но в сопровождении Мануэло было вроде как неприлично.

По дороге сеньор Мануэло решил, чтобы не терять времени, поговорить с Эленой. И когда они заехали под сень рябиновой рощи, спросил:

– А что, Элена, тебе донья Агнесса очень по сердцу пришлась?

– Очень, – призналась та. – Матушка вам уже рассказала, вижу. Знаете, не верю я, что Агнесса к этим смертям как-то причастна. Ее это всё очень расстроило. Да еще соседи-дураки слухам поверили, ее это тоже огорчило. Она ведь чувствует, что к ней и без того настороженно относились из-за ее происхождения. Мужчины, конечно, вокруг нее толочься не перестали, во всяком случае те, у кого брачные планы серьезные. Но им-то всё равно, им лишь бы донами заделаться. Агнесса их сама по себе не интересует. Разве что Сесила Энборсадо, мне кажется. До меня доходили слухи, будто он похвалялся в траттории в Оренсе, что своего добьется и Агнессу в постель затащит, а может, даже и со мной вместе. Ха, пусть попробует, дурак.

Сеньор Мануэло тихонько прибег к паладинскому умению воздействовать на разум, чтобы Элена стала откровеннее. Получилось без труда. Уже давно ему такие вещи давались легко – многолетний опыт сказывался.

– А что о самой Агнессе думаешь? Ты ведь среди всех местных ее, получается, лучше всего узнала.

Элена усмехнулась:

– Еще бы. Признаюсь честно – это первый раз мне встретилась девушка, которой нравятся женщины… по-настоящему. Другие, особенно поселянки, ведь больше из любопытства или ради удовольствия, я имею в виду – потрахаться без опасности забеременеть, амулеты-то хорошие дороги… А Агнесса – такая, как я. Ну, по правде говоря, она признавалась, что с мужчинами тоже может, но женщины ей нравятся намного больше. И она такая… нежная, и при том горячая, прямо как огонь. Я впервые пожалела, что я женщина и не могу на ней жениться. Но вы, думаю, спрашиваете не об этом, верно?

Паладин только кивнул.

– Она добрая и набожная, умная и честная, – Элена сорвала листок рябины и покрутила в руке. – Сюда приехала не потому, что очень хотела в наследство вступить, а чтобы замуж дома не идти за того, кого ей мартиниканский дед выбрал. Знаете, я вот думаю… кто-то ее очень хочет подставить. Матушка говорила, что все, кто помер – бастардами старого Рьеры оказались. Конюх еще мог помереть от разрыва сердца, в это я как раз могу поверить – пробовала я Агнессин шоколад, аж оглохла и онемела на четверть часа от этого ужаса, Агнессина кухарка меня потом холодным молоком отпаивала. Но остальные – это уже не случайно. Их кто-то убил, хитрым способом каким-то. Но Агнесса к этому никакого отношения не имеет. Нельзя одновременно самозабвенно любиться и колдовать смертельное колдовство… Или можно?

Сеньор Мануэло вздохнул:

– Можно, Элена. Причем даже не нарочно. Есть люди с очень редким даром, магики их называют «проводники». Так-то они не могут маной управлять – никак вообще. Но в моменты сильных переживаний – все равно каких, хороших или плохих – они словно открываются для потоков сил и перенаправляют их, неосознанно и для себя неощутимо. Так что теоретически Агнесса может быть «проводником» и могла случайно направить силы на тех троих.

Элена охнула:

– О, Мать… Так вы думаете, что она…

– Исключить это нельзя. Но я должен на нее посмотреть, чтобы это выяснить. И потом, если это и правда, то она суду всё равно не подлежит. Вот только тогда ей придется поселиться в Обители Мастера и от наследования отказаться…

Девушка тяжко вздохнула:

– Это-то было бы не самым страшным. Если окажется, что она, как вы сказали, «проводник» – так сама Агнесса тому ужаснется и даже, боюсь, не переживет… Я же говорю – она очень добрая и нежная…

Сеньор Мануэло не ответил: что-то тревожное разлилось в воздухе, что-то очень странное и трудноуловимое… а в следующий миг Элена вдруг вскрикнула, захрипела, схватилась за воротник жакета и попыталась его расстегнуть, но вместо того пошатнулась и свалилась бы с лошади, если бы Мануэло не придержал ее.

И как только он к ней прикоснулся, как понял, что происходит, и призвал круг света на себя и Элену, и тут же – сеть силы.

Глухо ухнуло, белое яркое сияние раскатилось во все стороны, вскрикнула от неожиданности Элинора, лошадь, впряженная в двуколку, заржала и попыталась встать на дыбы, но донья Арсе железной рукой удержала ее.

– Мануэло, что это? – крикнула она, выбираясь из повозки.

А Мануэло ухитрился спешиться, одновременно с тем придерживая бесчувственную и бледную Элену, и снял ее с седла, уложил на песок бечевника. Медленно провел рукой над ее лицом, шеей, телом. Элинора подбежала к ним, хотела было кинуться к дочери, но остановилась, увидев, что Мануэло весь светится, а рядом, в двух шагах от них, словно примотанная чем-то невидимым к стволу рябины, бьется невысокая, худенькая девушка в откровенных одеждах цвета осенних листьев, с длинными зеленоватыми волосами и такой же кожей.

Паладин же, мистическим зрением разглядывая паутину сил, окутавших Элену, поморщился, учуяв мертвотный запах кровавой магии, и тут же выцепил из этого сплетения красную нитку, дернул ее и смотал всю паутинку, словно клубок. Элена задышала ровно, бледность с лица ушла. Мануэло поднял повыше «клубок», разглядывая его, покрутил в пальцах:

– Ну какая же дрянь… Ну, погоди, доберусь я до тебя… – он с силой сжал пальцы, и «клубок» сгорел в яркой белой вспышке.

– Мануэло? – Элинора опустилась на колени возле дочери, взяла ее за руку. – Что с ней?

– Кто-то пытался ее убить, – сказал паладин. – Сейчас с ней всё в порядке, я успел. Скоро очнется. А я пока поговорю с дриадой.

Он поднялся с колен и подошел к спутанной сетью силы фейри. Та прекратила биться, подняла головку и оскалила острые мелкие зубки:

– Служитель Сияющей!!! Отпусти!!! Убью!!!

– Тихо, – поднял руку паладин. – Ты в моей власти. Ты никого не убьешь.

– Не могу! – простонала фейри. – Кровь на мне, должна убить…

Она снова рванулась, закричала пронзительно, и от этого крика с рябин посыпались листья, словно от сильного порыва ветра.

Паладин оглядел дриаду и увидел на ее груди отпечаток окровавленной ладони. Вздохнул:

– Чертовы любители… Успокойся, дочь рябины. Я тебе помогу, и ты никого не убьешь.

Дриада только застонала в ответ и мелко задрожала, аж затрясся ствол рябины.

Мануэло обернулся. Элена уже очнулась и теперь сидела на песке, глубоко и размеренно дыша и прижимая ладонь к сердцу. Мать обнимала ее за плечи, ощупывала, словно не верила, что та в порядке. Паладин подошел к речке, достал из кармана платок и намочил его, потом вернулся к фейри и несколькими движениями вытер кровавый отпечаток с ее обнаженной груди, одновременно с этим снимая кровавую печать. Когда он закончил, фейри снова застонала, на этот раз – с облегчением:

– Благодарю тебя, служитель Сияющей. Ты освободил меня от печати, я должна тебе. Чего ты хочешь от дочери рябины?

Мануэло аккуратно свернул платок кровавыми пятнами внутрь и спрятал в карман:

– Кто наложил на тебя печать? Ты это знаешь?

– Нет, – дриада опять задрожала, но уже не так сильно. Сеть силы мешала ей, но Мануэло не спешил снимать ее – с фейри сталось бы просто сбежать, не ответив на вопросы. – На мое дерево наложили кровавую печать и повязали волос этой девы. И было сказано: «найди, убей». И это всё. Я не видела, кто это делал, но кровь узнаю теперь… Но ты и сам сможешь найти хозяина крови.

– Ты говоришь – хозяина, – протянул сеньор Мануэло. – Это мужчина?

– Да, а большего я не ведаю, – вздохнула дриада. – Отпусти… я не причиню вреда деве этой долины… печати больше нет. Отпусти...

Паладин одним движением руки убрал сеть силы, и освобожденная дриада, словно птичка, взлетела вверх, растворившись в пестрой кроне рябины. Мануэло подошел к Элене и Элиноре:

– Магия крови это была. И я теперь не успокоюсь, пока этого засранца не поймаю. Ишь, чего удумал – народ кровавой магией изводить и фейри подчинять. А ты, Элена, теперь можешь быть уверена: Агнесса тут не при чем, совсем не при чем.

– Спасибо, сеньор Мануэло, – девушка встала, отряхнула широкие шаровары, какие сальмиянки носили, когда ездили верхом, бегали и вообще занимались активной деятельностью. – Вы меня спасли от гибели… и я вам обязана. Но все-таки могу ли я вас кое о чем попросить?

– Ну, проси, – прищурился Мануэло.

Элена запрыгнула в седло, сжала и разжала крепкий кулак:

– А можно я этому козлу, ослом трахнутому, морду как следует натолку?

– Да на здоровье, милая, только оставь что-нибудь и для Святой Инквизиции, – усмехнулся паладин.

Элинора пожала его руку:

– Ох, Мануэло, как же я рада, что попросила тебя приехать. А то б Элена бы погибла… спасибо тебе огромное.

Мануэло поцеловал ее руку, улыбнулся нежно:

– Не за что, Элинора, мой долг и моя служба. Но я рад, что оказался здесь и сейчас.

Он помог ей усесться в повозку, подал вожжи, а потом и сам забрался на коня:

– Поехали. Убийца, хе, аж никак не ждет, что в долину Рьера сейчас паладин явится… и пусть как можно дольше не догадывается, так что вы делайте вид, будто вы только вдвоем. Я всем глаза до поры отводить буду, чтоб на меня внимания не обращали.

– А вы сможете? Народу там порядочно, – не поверила Элена.

– Я уже шестьдесят лет как посвященный, Элена, – улыбнулся Мануэло. – Сейчас я даже другим паладинам, помоложе, глаза отводить могу, не то что простым людям. Так что справлюсь. А пока едем, давайте вместе подумаем, кто бы это мог быть. Сами понимаете, круг подозреваемых не такой уж и большой.

Элинора согласно кивнула:

– Это точно. Во-первых, убийца должен какое-то отношение к наследованию домена иметь. Во-вторых, мужчина. В-третьих, к дому доступ иметь, хоть какой-то. И на Элену зуб держать… полагаю, за то, что она сердцем Агнессы завладела.

– Матушка, вы хотите сказать – это кто-то из Агнессиных воздыхателей? – задумалась Элена. – Ну… я бы в это поверила, только если бы при этом слухи не распускались, будто она колдунья и язычница. Зачем тому, кто на ней жениться хочет, такую болтовню разводить?

– Затем, чтоб потом к ней явиться в белых одеждах и сказать: «тебя здесь не любят и боятся, а я вот такой хороший, я тебя защитить могу», – с сарказмом сказала донья Элинора, и Мануэло согласно покивал. – Расчет на то, что бедная девушка, затравленная и оклеветанная, впадет в отчаяние и согласится замуж хоть за козла, хоть за лешего, лишь бы поправить репутацию. А ты этому гаду явная помеха – и не только потому, что Агнесса с тобой спит, а и потому, что ты этим делом заинтересовалась и меня к тому же попросила разобраться.

– Но это может быть и не воздыхатель, – Мануэло достал палочницу и сунул в зубы палочку без мундштука – на ходу так было удобнее. Пыхнул с наслаждением, чувствуя, как успокаивается сердце и проясняется в голове. И продолжил рассуждать вслух:

– Это может быть какой-нибудь бастард старого Рьеры. И тогда Агнесса тоже в опасности. Смотрите. Четверо покойников – все бастарды Рьеры. Знали они сами или нет – другой вопрос... Как я понимаю, их матери не особенно болтали о том, кто им детей заделал, потому как со старого Рьеры в этом вопросе и потертого сантима ожидать не стоило. Всех четверых извели магией крови, напрямую, без нападения фейри – иначе бы хоть кто-нибудь да заметил, священник в Вилла Рьера хотя бы. Он бы и магию крови заметил, если бы знал, что искать и куда смотреть, конечно… потому я и думаю, что убийца к родству с Рьерой отношение имеет. Или доступ к крови. Потому что, чтобы Элену попытаться убить, ему понадобилось и дриаду подчинить, и в заклятие помимо своей крови волос Элены вплести… С волосами так-то разве что порчу навести можно, и то слабую, ты ведь, Элена, акант со знаком Девы носишь, вижу, на исповедь часто ходишь и на службы, потому тебя по волосу проклясть было нельзя. Но навести на тебя фейри-убийцу таким образом – можно. Если знать, что и как делать. А значит, убийца неплохо образован. И в дом к Агнессе имеет доступ – а то б где он твой волос взял. Круг очерчен. А на месте посмотрим, кто в него попадает.

– Из воздыхателей – никто, – Элена машинально погладила свою белокурую косу, перекинутую через плечо. – Дальше гостиной их никого не пускали… Хотя слуг подкупить, конечно, могли. Я-то волосы только в мыльне да в спальне там расплетала… слуги как раз могли вынести хоть целый пучок. Но, сеньор Мануэло, я вот так и этак кручу – и всё мне кажется, что со всеми, кто сейчас вокруг Агнессы крутится, поговорить надо. Кроме, пожалуй. Сесила Энборсадо. Он вряд ли бы стал таким заниматься, своих намерений никогда не скрывал. Что он меня трахнуть хочет – это Сесил еще пару лет назад говорил, и ко мне подкатывал с тех пор неоднократно. А теперь еще и Агнессой заинтересовался. Зачем ему в таком случае меня изводить? Да и сами же его знаете – он скорее бы меня на дуэль вызвал, что ли, чем колдовством убивать. А вот насчет остальных есть сомнения. Ни Лульо, ни Ольеро я не знаю, слыхала про них разное.

– Поговорить со всеми, конечно, надо, – опять пыхнул палочкой паладин. – Но думаю, что важнее всего выяснить бы, кто еще в долине Рьера может быть бастардом старого дона. Это на самом деле не так и сложно, если умеючи. Ладно. Приедем – сначала к Агнессе, хочу на нее первым делом посмотреть и на ее домочадцев. А там видно будет.

Так и сделали. Как и говорил сеньор Мануэло, никто на него внимания не обратил, даже когда все трое проехали через Вилла Рьера мимо траттории, где по случаю седмицы было полно народу. Донью Арсе и Элену приветствовали, а на сеньора Мануэло смотрели как на пустое место. А он сам внимательно приглядывался и прислушивался, и не только глазами и ушами.

Когда подъехали к усадьбе, то застали любопытную сцену: с крыльца сбегал молодой человек лет тридцати пяти, довольно богато одетый, очень разъяренный, и размахивал букетом ярко-желтых и красных астр. Завидев Элену, он аж запнулся, остановился, потом швырнул букет в заросли глициний у крыльца и крикнул:

– Чертовы бабы!!! Навыдумывали – друг с другом любиться! Да вас просто не трахал еще никто как следует, оттого у вас и дурь в головах!

Элена спешилась, подошла к нему, остановилась в трех шагах, уперев руки в бока:

– Это еще у кого дурь в головах! Вы, мужчины, только о том и думаете, как бы кому присунуть! А сообразить, что у вас в штанах не такая уж и великая ценность – не можете!

– Ценность – не ценность, зато ею трахаться можно по-людски! – молодой человек наклонился, поднял букет, с силой снова швырнул его наземь и начал топтать. – А не как вы, лизаться да ковыряться!!! Я уже говорил, повторяю и клянусь – я и тебя и Агнессу в постель затащу и трахну, или я не Сесил Энборсадо!

Элена усмехнулась, скрутила фигу и сунула ему под нос:

– Разогнался. Я с тобой в постель лягу только после того как ты сам под мужика ляжешь, чтоб понимал, каково это мне! Понял? А попробуешь силой взять – так я тебе корень оторву и сожрать заставлю, ясно?

Молодой Энборсадо отвел от лица ее крепкий кулак с фигой, и неожиданно спокойно сказал:

– То есть шансы у меня все-таки есть, раз ты условия ставишь? Отлично. Ты еще увидишь, на что способен Сесил Энборсадо! Клянусь, говорю – я хочу тебя и добьюсь, чего бы это мне ни стоило!

Он пнул остатки букета к лестнице и, ругаясь, быстро ушел, не забыв, правда, на ходу поклониться донье Арсе и снять перед ней шляпу. Сеньора Мануэло он не заметил. А паладин смотрел на него очень задумчиво и даже с какой-то грустью. А потом сказал Элене:

– Влюблен он в тебя не на шутку, вот что.

– Ничем помочь ему не могу, – хмыкнула Элена. – Пусть ищет другую, посговорчивее и по мужчинам которая. Агнесса, может, еще и согласится за него выйти, все-таки она донья и ей нужен наследник. Но я – да сейчас, с разбегу прямо. Тьфу! А кстати, как думаете – он? Или я права и не он?

– Не он, – кивнул головой сеньор Мануэло, улыбаясь в усы. – У него одно на уме, то самое, о чем он и сказал.

На крыльцо вышла наконец хозяйка дома, и Мануэло пристально на нее посмотрел. Не такая уж и мартиниканка, вообще-то. Было видно, что мартиниканской крови в ней только половина: кожа не такого глубокого красно-коричневого цвета, как у куантепекцев, скорее выглядит как сильно загорелая сальмиянка, и черты лица сальмийские, а глаза хоть и темные, но разрез их не мартиниканский. Волосы, конечно, черные-черные, жесткие и прямые, в две косы заплетенные, и татуировки на лице – три волнистые линии под глазами, россыпь черных точек и черточек на скулах. Красивая, ничего не скажешь. И совсем никакого магического дара, даже спонтанной способности «проводника» в ней паладин не углядел. Равно как и причастности к языческим ритуалам, демонопоклонству, некромантии и кровавой магии. О чем он тихонько и сказал донье Арсе и Элене.

Агнесса тоже не заметила паладина. Приезду Элены и ее матери очень обрадовалась, повела их в гостиную. Паладин, привязав лошадь к перилам крыльца, пошел за ними. Конечно, когда он спешился и ушел со двора, морок перестал скрывать его коня, и скотинку сейчас точно кто-нибудь заметит, но времени должно хватить, чтоб успеть незаметно глянуть на Агнессиных слуг. Потому первым делом Мануэло заглянул на кухню, окинул взглядом кухарку и экономку, потом заглянул в комнатку, где лакей старательно чистил высокие дамские ботинки по столичной моде, затем посмотрел на другого слугу, возившегося в гостиной с камином, и на горничную, как раз подававшую гостям напитки. А потом вышел, отвязал лошадь, сел на нее и поехал в сторону старого кладбища долины Рьера. Когда-то давно он бывал здесь по делам, еще когда странствовал, потому помнил, где что здесь находится.

Кладбище расположилось на пологом склоне холма, и снизу его подпирала стенка, сложенная из крупных известняковых блоков, переходящая в простую ограду. Сторожа при воротах не было, как, собственно, и самих ворот. Проход на кладбище обозначался разрывом в ограде и двумя пилонами из всё тех же известняковых блоков, украшенных грубо вырезанными акантами. Дорожка входила в этот проем и делила кладбище пополам, упираясь в стоящий выше по склону приземистый родовой склеп донов Рьера. В левом углу кладбища виднелась маленькая часовенка, в правом – длинный каменный стол со скамьями для поминальных тризн. И всё, никакого больше порядка тут не было. Простые надгробья из известняка или песчаника торчали и поодиночке, и группами. Многие покосились, треснули, но в целом за кладбищем и могилами ухаживали, а траву косили – вдоль северной части ограды ровненько стояли четыре аккуратных стожка, но при том по кладбищу были разбросаны купины чертополоха, и над его пышными пурпурными цветами вились пчелы. Между могил бродила одинокая белая коза, позвякивая колокольчиком, и меланхолично обкусывала головки этого чертополоха, не обращая внимания на пчел. Недалеко от стожков были выставлены три улья, и в целом кладбище вид имело спокойный и мирный. И было таковым – ничего здесь нехорошего паладин не углядел. Пробормотал под нос:

– Надо же, редкость какая. Как сорок пять лет назад я тут беспокойника упокоил, так с тех пор чисто да тихо, прям на удивление.

Он спешился, и, ведя коня в поводу, подошел к первой из четырех свежих могил, еще без надгробья, только с деревянным столбиком с жестяным акантом и надписью. Наклонился, призвал силу и медленно повел рукой над насыпью. Будь он молодым паладином, пришлось бы позвать священника и при нем разрыть могилу, чтобы осмотреть непосредственно тело. Но сейчас ему это было уже не нужно, и он мог узнать всё, что требовалось, не тревожа покойника.

– Как я и думал, – пробормотал паладин под нос, выпрямился, с легким удивлением и удовлетворением отметив, что в пояснице не ноет и не щелкает, и пошел к следующей могиле. А потом осмотрел и остальные две. А после того легко забрался на коня, стронул его и сказал сам себе:

– Хорошо Мартина постаралась, надо же, я и забыл про поясницу-то. Вернусь в Корунью, куплю ей мантилью из кестальских кружев и палантин из куницы. Как раз вроде бы в последних числах ноября у нее день рождения…

Он с наслаждением прогнулся в пояснице, потом огляделся по сторонам. Людей здесь не было, только шел к кладбищу мужичок с ослом, впряженным в тележку – видимо, забрать высохшее сено. Паладина мужичок не заметил даже тогда, когда проехал мимо него. А паладин призадумался, что делать дальше. Вообще-то можно сейчас наведаться к Агнессиным ухажерам и поговорить с ними. Сесил Энборсадо из круга подозреваемых выпал – достаточно было сеньору Мануэло на него посмотреть. У этого была вполне определенная и понятная цель, и ему убивать Элену совсем ни к чему, наоборот, узнай он, что кто-то пытался ее убить – нашел бы и сам пришиб негодяя. Ему Элена нужна живая и здоровая, уж очень крепко он в нее влюблен, и, похоже, давно. А что начал кружить вокруг Агнессы – так то понятно как раз. Третий сын дона Энборсадо наследовать домен рассчитывать никак не мог, отчего бы и не попытаться сделаться владетельным доном через брак? По крайней мере так мог считать его отец, который и направил сына-раздолбая ухаживать за новоиспеченной доньей Рьера. Дон Энборсадо, видимо, надеялся, что красавчик-сын соблазнит мартиниканку и женится на ней, и тем самым прекратит раздолбайствовать и заодно излечится от безнадежной страсти к Элене Арсе. Скорее всего, поначалу Сесил приехал сюда по отцовскому приказу и ухаживал за доньей Агнессой, что называется, из-под палки, но когда увидел, что Элена закрутила с Агнессой любовь, решил не мытьем, так катаньем своего добиться – теперь через Агнессу. И, что самое интересное, сеньору Мануэло отчего-то мнилось, что на сей раз у Сесила таки что-то выйдет. Причем старый паладин и сам не мог бы объяснить, отчего ему так мнится – но вот поди ж ты, как увидел эту сценку у крыльца Кастель Рьера, так вот и стало мниться. Выйдет – вот только что и как – большой вопрос. Даже любопытно.

Усмехнувшись этим мыслям, сеньор Мануэло разжег дымную палочку и медленно поехал по дорожке вниз, в село.

Из ухажеров Агнессы теперь оставались двое – доминский сын Понсо Лульо и Рауль Ольеро. Сеньор Мануэло знал обоих. Лульо был обстоятельный и серьезный мужчина сорока лет, вот только без особых перспектив на будущее. Точнее, деньги-то у него водились, но небольшие. А его отец, несмотря на шестьдесят семь лет, глухоту и отнявшиеся ноги, всё семейное достояние держал в своих руках, сына почему-то считал бездарью и лентяем, и заявил, что тот получит наследство только когда сумеет сам получить годовой доход в двести эскудо. Понсо, изгнанный из дому без гроша в кармане, сумел-таки завести свое дело, у него была прядильная фабрика на арендованных землях в долине Рьера, и она приносила пятьдесят восемь эскудо чистой прибыли в год. Ничего удивительного, что он хочет попробовать жениться на Агнессе. Во-первых, тогда платить за аренду земли для фабрики не надо будет, и можно производство расширить, а во-вторых, этаким образом разом его годовой доход увеличится. Ему, конечно, был бы резон убивать Элену, но сеньор Мануэло знал его довольно хорошо и был уверен, что Понсо на самом деле глубоко плевать на то, с кем там будет спать его жена, лишь бы дети были от него, да дело шло как надо. Наверняка он уже приготовил обстоятельную роспись взаимных выгод от этого брака, чтобы представить ее Агнессе. И к тому же ему совсем ни к чему создавать Агнессе сомнительную репутацию ведьмы и язычницы – ведь это повредит коммерции, если он на ней женится. Так что, хорошо подумав, сеньор Мануэло и его вывел из подозреваемых. Если бы Понсо захотел избавиться от конкурентов на наследство Рьеры, он бы это сделал намного тише и аккуратнее, чтоб и тень сомнения не пала ни на Агнессу, ни на него.

Подумав еще, Мануэло и Рауля Ольеро тоже отмел. Просто потому, что тот был слишком глуп, чтобы додуматься до такой хитрой схемы. Узнай он о конкурентах, просто повызывал бы кабальерос на дуэли да и поубивал бы их (с ножом и тесаком он обращался лучше многих). А с конюхом бы разобрался еще как-нибудь, но тоже без хитростей.

Вздохнув, паладин отправился в усадьбу, а по дороге опять проехал через село, все еще отводя глаза всем, кто мог бы его видеть, но сам при этом внимательно на всех поглядывал. А возле сельской школы даже задержался, остановился у забора и долго смотрел во двор, где под присмотром учителя несколько мальчиков и девочек лет двенадцати рисовали красками на беленой стене сарая карту Сальмы. Видимо, предстоял экзамен по географии, а может, учитель решил украсить двор школы наглядным пособием.

Полюбовавшись детьми, которым это занятие явно было по нраву, паладин отправился к усадьбе, а когда доехал до ворот, морок убрал. Увидав его, сторож охнул, поклонился:

– Сеньор паладин! Вечер добрый! А по какому вы к нам делу, если не тайна?

– По делу о языческих ритуалах, – ответил Мануэло и слегка воздействовал сторожу на разум. – Донос позавчера в Коруньясскую канцелярию поступил, проверить надо.

– Проезжайте, сеньор! И уж пожалуйста, проверьте как следует, а то ведь болтают же глупости всякие… – сторож открыл ворота. – Я-то не верю этой болтовне, что дурак Тибо, экономка и трактирщица разносят. Госпожа наша добрая и набожная, не может она такой дрянью заниматься.

Паладин чуть улыбнулся, проехал. Сторож только подтвердил то, что Мануэло и так уже понял, посмотрев на поселян: здесь на самом деле мало кто этой болтовне верил, все, кто хоть раз общался с доньей Агнессой, понимали, что слухи врут. Но при этом слухи кто-то упорно распускает – значит, кому-то это очень нужно и выгодно.

Во дворе усадьбы первым его увидел слуга Тибо, да так и застыл с открытым ртом. Сеньор Мануэло строго на него глянул:

– Эй, парень, рот бы прикрыл, не то ворона залетит. Пойди, доложи хозяйке – старший паладин Мануэло Дельгадо приехал по делу о странных смертях и языческом колдовстве.

На звук его голоса в цокольное окошко возле лестницы выглянула экономка, охнула и скрылась. Тибо захлопнул рот и побежал по лестнице в дом. А к паладину подбежал конюх и, приняв поводья, повел лошадь в конюшню. Мануэло не спеша поднялся на крыльцо, а тут и Тибо вернулся:

– Сеньор старший паладин, пожалуйте в гостиную! Донья там вас ожидает.

В гостиной помимо Агнессы были донья Элинора и Элена. Агнесса встревоженной не выглядела – видимо, услышав о прибытии Мануэло, Элена тут же ей всё объяснила.

Сеньор Мануэло поклонился:

– Вечер добрый, донья Агнесса. Заранее прошу простить, что прибыл к вам по такому неприятному делу. Но дело серьезное, как вы сама понимаете.

Донья кивнула:

– Да, конечно, сеньор Дельгадо. Мне только что Элена сказала… присаживайтесь вот на кресло, кофе, или может чаю?

– Если возможно, вашего мартиниканского шоколада, – Мануэло воспользовался предложением и сел возле камина. Агнесса, удивленная таким его пожеланием, ничего не сказала и позвонила в колокольчик. В гостиную заглянула экономка – видимо, ее пожирало любопытство, и она на вызов пришла сама, хотя вообще-то это была обязанность горничной.

– Чего желаете, донья Агнесса? – угодливо спросила она, искоса поглядывая на паладина.

– Чаю, Розалья, пожалуйста, и сеньору паладину пусть Каролина сварит нашего шоколада.

Брови экономки взлетели под самый чепец, и она выскочила из гостиной, как ужаленная. Тетку вполне очевидно жутко разбирало любопытство.

Элену, впрочем, тоже, и только донья Элинора сидела в кресле у окна, загадочно улыбаясь.

– Сеньор Мануэло, вы и правда хотите пить этот… этот жидкий ужас? – удивилась Элена.

Паладин усмехнулся:

– Я хочу, чтобы Розалья его сюда принесла. И она принесет, уж будьте уверены.

– Даже не буду спрашивать, зачем, – Элена встала с диванчика и прошлась по гостиной, заложив руки за спину. – Скажите только – вы ведь уже что-то выяснили, а?

– Выяснил, – паладин достал мундштук, вставил в него дымную палочку и поджег ее об огнекамешек, вделанный в крышку палочницы. Женщины все как одна внимательно смотрели на него. – Я посмотрел на слуг. На всех. Потом я был на здешнем кладбище и осмотрел могилы несчастных кабальерос и конюха. И через село проехался да осмотрелся там. И еще я подумал и решил, что ваши ухажеры, донья Агнесса, не при чем. Равно как и языческие ритуалы.

Агнесса потеребила платок, сложила его и спрятала в рукав:

– Я рада, что вы не поверили в эту болтовню… конечно, никто прямо в лицо мне такого тут не говорил, но я же слышу шепотки… Это так ужасно: знать, что о тебе болтают такие глупости, и не иметь возможности их опровергнуть! Я каждый день в церковь хожу, и все равно ведь болтают… только потому, что я здесь чужачка, я не такая, как все…

Элена подошла к ее креслу, зашла за спинку и положила руки ей на плечи.

– В эту болтовню поверить может только необразованный человек, – пыхнул дымком сеньор Мануэло. – Как только я узнал о сути дела, так сразу и понял, что кто-то решил вас извести. Вас и всех остальных, кто мог бы претендовать на наследство дона Рьеры. А значит, этот кто-то и сам имеет какие-то права на это наследство... Какой-нибудь бастард вашего дедушки. Все четверо убитых – ваши дядья, донья Агнесса. Дона Рьеру на старости лет повело на… любовные приключения, скажем так. И он совершенно не позаботился о том, чтобы эти приключения не имели последствий. А когда последствия появились, то не позаботился о признании этих последствий.

– Но ведь тогда этих бастардов может быть чуть ли не полсела! – воскликнула Агнесса. – Половина Вилла Рьера подозреваемых…

Донья Элинора махнула рукой:

– Не думаю. Не так много. Во-первых, они должны быть детьми незамужних на тот момент женщин, чтобы как-то претендовать на наследство. Во-вторых, они должны об этом знать и иметь возможность – и желание – это доказать. А это все-таки непросто. Мало ли кто когда с кем любился. Проверить можно только по крови, а для такой проверки нужны все-таки хоть какие-то основания, просто так никакой маг это делать не станет.

– Нелегально можно, – сказал паладин. – Но тогда не будет официальной бумаги. А если бы кто решил нелегально проверить, и узнал бы правду, он бы точно пошел и проверил второй раз, чтобы получить такую бумагу. Но ты права – таких бастардов не должно быть слишком много. Четверых убийца извел, может быть, есть еще кто-то, но за прошедшую неделю никто не умер странной смертью, а значит, убрали всех лишних, кроме Агнессы и того, ради кого это всё затеяно.

– А убийца? Вы сказали – кроме меня и кого-то еще, – Агнесса посмотрела на паладина. – Разве убийца сам не сын… или дочь дона Рьеры?

Он вытащил из кармана свернутый в комочек платок, которым вытирал кровавую печать с тела дриады, и показал его дамам:

– Это кровь убийцы. Я не маг, но Дева даровала мне силу и способность найти по крови ее хозяина. Я его нашел. Но он не вашей крови, донья Агнесса. Чужой человек.

– Вы его нашли? Чужой?.. но зачем же тогда ему убивать? – одновременно спросили Элена и Агнесса. Тут в дверь постучали, девушки замолчали, и Агнесса сказала:

– Войдите.

Появилась экономка Розалья с подносиком, на котором дымилась чашка с мартиниканским шоколадом. Она подошла к паладину, с поклоном подала подносик:

– Угощайтесь, сеньор. Питье-то необычное, но донье приятно, что вам по нраву.

Мануэло взял чашку:

– Благодарю.

Поднес к губам, сделал маленький глоток.

Шоколад с перцем лавой прошел по гортани, вышиб слезу и сбил дыхание, паладин вдруг выронил чашку на ковер, схватился за сердце, закатил глаза и свалился на пол.

Экономка остолбенела, донья Элинора, Агнесса и Элена кинулись к нему. Агнесса крикнула:

– Зовите лекаря, быстро!!!

Розалья опомнилась и кинулась прочь из гостиной, крича: «Ирэна!!! Где Ирэна?!». Едва она выбежала и за ней закрылась дверь, как сеньор Мануэло хрипеть перестал, глаза открыл, сел и совершенно четко и внятно сказал:

– Как вы это пьете, я и вправду чуть не помер.

– Черт тебя подери, Мануэло, нельзя же так пугать, – выдохнула донья Элинора. – Я и сама с перепугу чуть удар не схватила. Что это за балаган ты тут устроил?

– Времени объяснять нет, – сеньор Мануэло улегся на диванчик, положив ноги на подлокотник. – Давайте, обмахивайте меня, делайте вид, будто я вот-вот помру. А пока, донья Агнесса, пошлите Тибо в село, пусть позовет сюда учителя, мол, помощь его требуется. Пусть скажет ему, что у меня от удара разум помутился и речь отшибло, и я почему-то на старой талле заговорил, а ее никто из вас не понимает.

– Ого, а так бывает? – удивилась Элена. – Я слыхала, что люди от удара могут что-то забыть с концами, но чтоб родной язык…

– Бывает, я такое однажды видел, – сеньор Мануэло поерзал, устраиваясь поудобнее. – Элена, милая, вон ту подушечку мне под шею подсунь, а то еще онемеет, пока лекарка сюда добежит… Спасибо. Так вот, Элена… ты из вас самая крепкая. Как учитель с лекаркой сюда придут, тут же дверь запри и встань возле нее, и будь наготове, мало ли. А пока окна позакрывайте, еще повыскакивают...

Едва успели сделать, что он сказал, как в гостиную вбежала экономка, а за ней – молодая женщина, невысокая, но крепкая, одетая в сальмийские женские шаровары и жакет по фартальской моде. В руке у нее был объемистый лекарский чемоданчик.

Элена тут же встала у двери, но ни лекарка, ни экономка этого не заметили. Лекарка подбежала к паладину:

– Кто его на диван положил? Надеюсь, он не сам? Не вставал? – зачастила она.

Донья Элинора ответила:

– Мы сами перетащили. На полу-то неудобно, да и холодно. Мы осторожно, как могли.

Лекарка опустилась на колени у диванчика, раскрыла чемодан и вынула стетоскоп… но когда она протянула руку, чтобы расстегнуть паладинский мундир, Мануэло крепко ее за эту руку сжал:

– Тихо! – и он посмотрел ей в глаза особенным взглядом, от которого у лекарки аж в голове помутилось. – Сиди спокойно.

Она только вяло кивнула. Экономка открыла было рот, но паладин и на нее посмотрел тем же взглядом, и у экономки Розальи подкосились ноги, она села на пуфик, который ей вовремя пододвинула Элена.

– Итак, пока мы ждем учителя, донья Агнесса, позвольте представить вам вашу единокровную тетушку Ирэну, бастардессу старого дона Рьеры, – сказал паладин, садясь на диване и кладя руку на плечо лекарки. Та только всхлипнула, не в силах что-либо сказать – так глубоко воздействовал на нее Мануэло.

– О, – только и сказала донья Элинора.

Агнесса подошла не к Ирэне, а к экономке и с укором посмотрела на нее:

– Вы знали? Как же так… Вы знали. И распускали слухи, будто я колдунья и язычница. Будто я вашу кошку убила… Вы это делали… Делали ради того, чтобы ваша дочь сама стала доньей? Но ведь у нее и без того права больше моих, если вы могли доказать ее происхождение – почему не сделали это сразу после смерти старого дона?

Розалья открыла рот, но не смогла и слова выдавить. Мануэло глянул на нее:

– Говори.

Она икнула, моргнула:

– Я… простите, донья… я не уверена сама была. Ну… дон Рьера меня соблазнил, когда я уж помолвлена была, так что я и не думала, что Ирэна – от него. Я не знала точно, богами клянусь!!! И не говорила никому, пусть меня гром на месте поразит, ежели вру!

Агнесса растерянно повернулась к паладину. Тот кивнул:

– Она правду говорит. Не говорила и не была уверена. Вижу, что Ирэна вообще об этом не знала.

– Но кто-то узнал. Кто? И как? – донья Элинора задумчиво посмотрела на плачущую экономку и на перепуганную и изумленную этакой новостью лекарку.

Паладин показал платок со следами крови:

– Магия крови. Ведь ею может заниматься любой, магический дар не нужен… совесть, впрочем, тоже. Кто-то подозревал. Слухи ходили. Ведь ходили же?

Экономка всхлипнула:

– Ходили… и как же они мне жизнь попортили. Мой-то дурак ревнивый был, ох как он меня отлупил, когда этот слух проклятый впервые услыхал… И это за слух только! А если б я заявить решила или хотя бы проверить – то вообще убил бы… и сам бы, дурак, на виселицу за это пошел… Старый дон, наверное, тоже догадывался… на учебу Ирэнину ведь он денег дал.

Тут в дверь постучали, и в гостиную вошел молодой человек лет тридцати, одетый в чиновничий синий камзол министерства образования. И он был не чистый сальмиец, ни у одного сальмийца нет такой кожи цвета слоновой кости и таких темных вьющихся волос вкупе с таким выдающимся носом. Салабриец, по крайней мере наполовину.

– Вечер добрый, благородные сеньоры, донья Агнесса… Мне сказали, у гостя удар и он на старой талле вдруг заговорил, – учитель еще не заметил, что гость сидит на диване и на человека, которого хватил удар четверть часа назад, не похож.

А Элена быстро заперла двери и еще и подперла их спиной. Паладин же встал с диванчика и вышел на середину гостиной. Поднял повыше окровавленный платок:

– А вот и убийца.

Учитель глянул на него, пошел красными пятнами, но все-таки он еще владел собой:

– Что? Это что, шутка такая?

– Какие тут шутки, когда у нас четыре трупа и попытка покушения, и всё это магией крови сделано? – даже как-то грустно сказал паладин и сжал в кулаке платок.

Учитель вдруг схватился за горло, пошатнулся, но все-таки развернулся к двери, попытался оттолкнуть Элену. Но та без затей двинула ему кулаком в челюсть, он и свалился на ковер.

– Лучано Грациани, ты обвиняешься в незаконном применении магии крови, в убийстве четверых человек, в подчинении благой фейри магией крови и в попытке убить сеньориту Элену Арсе. А также в похищении и порче личного имущества сеньоры Розальи в виде ее лысой кьянталусской кошки, – сказал паладин, подойдя к салабрийцу и ногой перевернув его на спину. – Предупреждая твои возмущения, скажу сразу: я, старший паладин Мануэло Дельгадо, облечен помимо прочего Правом Наказания и Правом Суда. Ты понимаешь, что это значит? Вижу, понимаешь. Это хорошо. Сейчас тебя посадят в погреб, а завтра отвезут в Коруньясское отделение Коллегии Святой Инквизиции, где и решат, каким судом тебя судить и к какому наказанию приговорить. Если ты попытаешься сбежать или причинить кому-нибудь вред, я вынужден буду применить Право Наказания и Право Суда. Убивать я тебя не стану – хочу, чтобы ты ответил по закону. Но, к примеру, подрезать тебе сухожилия на ногах вполне могу. Или что-нибудь еще очень неприятное сделать, фантазия у меня богатая и опыт тоже имеется немалый. Ты понимаешь?

Учитель наконец смог встать – правда, только на карачки. Он сплюнул на ковер выбитый зуб:

– Чтоб тебя демоны сожрали, чертов паладин… Какого хрена тебя вообще сюда принесло…

Тут наконец опомнилась Ирэна. Она встала, подошла к учителю, присела:

– Лучано… Как ты мог? Зачем? Зачем? – по ее лицу потекли слезы.

Лучано снова сплюнул кровь:

– Ради тебя, Ирэна… Я хотел, чтобы ты получила положенное тебе по праву. Чтобы домен получила ты, а не эта красножопая дикарка с татуированной рожей.

Когда он это сказал, Агнесса закрыла лицо ладонями, а Элена пнула его под зад, он вскрикнул и упал на пол, скорчился, прижимая руки к промежности – Элена носком ботинка попала ему по яйцам. Ирэна взяла его за подбородок, повернула лицом к себе:

– Нам ведь было хорошо и так. Мы ведь жили как честные люди, у меня и у тебя есть профессия, нас уважали здесь… Но ты… ты сломал всё. Всё, Лучано, понимаешь ты это? Свою жизнь, мою жизнь… Ты убил моих единокровных братьев – и думал, что я никогда не узнаю…

– И не узнала бы, если бы не этот сраный паладин, – простонал Лучано.

– Узнала бы. Правда всегда выходит наружу, Лучано, – горько сказала она. – Всегда.

Она встала, подошла к матери, обняла ее:

– Матушка… ты хотела сохранить в тайне – и правильно хотела. Но… ты видишь, как вышло. Как же нам теперь жить?

Вместо ответа экономка заплакала.

А донья Элинора задумчиво сказала:

– Я понимаю, почему он убил других бастардов старого Рьеры. Но зачем было убивать Элену?

– Полагаю, потому что вы обе этими смертями заинтересовались и начали копать, – вздохнул паладин, подошел к Агнессе и обнял за плечи. Она уткнулась ему в грудь и заплакала, а он гладил ее по голове. – И чтобы все думали, будто донья Агнесса – ведьма и еретичка. Чтобы, когда настанет ее черед, ее никто не жалел и никому в голову бы не пришло расследовать ее смерть. Это было глупо – когда умирает внезапно дон или донья, не оставив наследников, а потом вдруг появляется какой-то неучтенный претендент – всегда проводят расследование. И обнаружили бы и магию крови, и всё остальное.

Донья Элинора обошла корчащегося на полу Лучано и открыла дверь. Позвала Тибо и велела ему принести веревки.

Агнесса успокоилась немного, и сеньор Мануэло ее усадил в кресло. Сам подошел к экономке и Ирэне, которые все еще плакали, уткнувшись друг другу в плечи:

– Вам придется давать показания и ходить на допросы, сеньоры. Я вижу, что вы невиновны, но процедура есть процедура. А что до вопроса – как жить – это уж вам решать. По закону сеньора Ирэна имеет право на наследование домена, тут ничего не попишешь. И лишить ее этого права по закону нельзя, раз в убийствах она невиновна. Только добровольный отказ.

Ирэна вздохнула:

– Не надо мне никакого наследования, сеньор паладин. Не хочу. Ведь получится тогда, что Лучано своего добился. И братьев моих убил. Знаете – тяжко это, вдруг узнать, что у тебя были братья, и что их убил твой собственный муж! Человек, с которым я… с которым я спала, ела за одним столом и хотела иметь детей! О, боги… какой кошмар…

Пришел Тибо с веревками, и Мануэло ловко связал Лучано руки и ноги, велел отволочь его в погреб, а сам потребовал бумагу и перо, и сел писать докладную записку в Коруньясскую канцелярию и Инквизицию, а Тибо услал приказать курьеру готовиться к срочной поездке.

Пока он писал, женщины расселись полукружком у камина, кто куда – донья Элинора в кресле, экономка на пуфе, Ирэна на ковре рядом, Элена в другом кресле, а Агнесса – у нее на коленях. Они молчали и смотрели в огонь, и долго в гостиной слышны были только скрип пера и потрескивание дров в камине. А потом Ирэна спросила:

– Сеньор паладин… а если я прямо сейчас, при свидетелях, напишу бумагу, что я отказываюсь от всех претензий на домен – она будет действительна?

– Будет, – паладин отложил перо и посмотрел на нее. – Даже более того, другую такую бумагу у королевского нотариуса оформлять не придется. Здесь есть два свидетеля, кровно с тобой не связанных, причем один из них – владетельная донья. А я могу скрепить эту бумагу своей печатью, имею такое право и как просто старший паладин, и как секретарь Коруньясской канцелярии. Ты решила отказаться?

Ирэна кивнула.

– Но… ведь это всё твое по праву, – Агнесса обвела рукой гостиную. – Зачем отказываться?

– Не хочу, донья Агнесса. Ради того, чтобы я это получила, Лучано убивал. Если я приму это наследство – на меня падет кровь. Не хочу. Вы же можете владеть спокойно… и должны. Я слыхала, как дон Рьера поступил с вашей матерью, и считаю, что вы имеете на домен больше прав, чем кто-либо еще, – Ирэна встала, подошла к столу, взяла бумагу и перо. – Я отказываюсь от всех прав на это наследство за себя и своих возможных детей.

И она написала этот отказ. Донья Элинора и Элена его подписали, а сеньор Мануэло скрепил своей печатью оба экземпляра – один для Ирэны, второй для Агнессы.

– Вот и всё, – Ирэна сложила бумагу и спрятала в кармашек жакета. – Я поеду завтра с вами, сеньор Дельгадо. Попрошу места в Коруньясском госпитале… не смогу я пока тут жить. Да и развестись с Лучано надо. Не хочу иметь с ним больше ничего общего.

Эпилог

На следующий день приехали из Коруньи четыре стражника порядка, паладин-храмовник и инквизиторка с ними. Впрочем, опыту сеньора Дельгадо они доверяли, так что храмовник только осмотрел для протокола могилы убитых и допросил вместе с инквизиторкой Лучано, Ирэну и экономку Розалью. А потом они все уехали, увозя повязанного убийцу, который то и делал, что ругался, богохульствовал и всячески поносил паладинов, донью Агнессу и «неблагодарную» Ирэну, и так достал всех, что один из стражников заткнул ему рот своей перчаткой, грязной и изрядно пропотевшей.

Сеньор Мануэло, решив все-таки догулять свой недельный отпуск, из Коруньи вернулся в Кастель Дельгадо, привезя, как и хотел, Мартине в подарок кружевную мантилью и куний палантин. Всю его хандру словно ветром унесло, и он с удовольствием сел писать подробный отчет о деле о кровавой магии в Кастель Рьера – отпуск отпуском, а порядок должен во всём быть. К тому же ему хотелось потом этот отчет дать почитать не только лейтенанту в Корунье, но и всем молодым паладинам – надо ведь с молодежью опытом делиться.

Исповедь Оливио

На каждый из больших праздников младшие паладины получают два-три дня отпуска, который могут провести как им угодно (конечно, не нарушая устав). На Весеннее Равноденствие как раз полагались три дня, и Робертино собирался поехать в Сальварию, на весенний бал, который по традиции граф Сальваро давал для всего кестальского дворянства и доминства. Не то чтоб Робертино так уж жаждал попасть на этот бал, но там должна была впервые выйти в свет Луиса Альбино. И потому младший паладин непременно собирался там быть.

Оливио же, хоть и помнил о приглашениях и от кузины, и от Алисии, сестры Робертино, все-таки попытался было отговориться, тем более что и наместник Плайясоль, герцог Салина, тоже давал такой бал, и вообще-то по правилам Оливио должен был там присутствовать как старший в роду Вальяверде. Туда ему, однако, тоже не хотелось, о чем он и пожаловался Жоану, в паре с которым был направлен в городской парк вылавливать стайку сильванов, там обосновавшихся. Но понимания он у Жоана не встретил:

– Ну ты даешь, – искренне удивился приятель. – Я б на твоем месте даже вопросов таких не задавал, а уже паковал бы сумку, чтоб как отпустят, так сразу в Сальварию ехать. Тем более что девушка же тебе письмо с приглашением прислала.

Оливио вздохнул:

– Прислала… Но ведь… у нас ничего не может быть, зачем травить себе и ей душу?

– Поверь, тебе нужно туда поехать, – Жоан покачал головой. – Мне дедуля как-то сказал, что нам дозволено немногое, но уж то, что дозволено, надо использовать на всю катушку. И если ты любишь ее, а она – тебя, но при том вы оба понимаете, что ничего не может быть – ну хоть потанцуйте на балу, что ли. Для маэстрины Сесильи ты же позируешь, хотя она тебе просто нравится, а любишь ты ведь Алисию, а? Вот. Она тоже заслуживает хоть чего-то.

Весь вечер Оливио потом думал над словами Жоана, и решил, что тот все-таки прав. Так что на следующий день он сказал Робертино, что поедет с ним. Робертино обрадовался и поволок его по магазинам – выбирать девушкам подарки, ведь по кестальским обычаям на Равноденствие полагалось дарить подарки любимым и близким. Оливио понятия не имел, что можно подарить Алисии Сальваро, и хотел было купить какую-то безделушку, но сообразил спросить у друга. Оказалось, что правильно сделал: у Алисии было много поклонников и все дарили ей безделушки кто во что горазд, а она всё это потом передаривала подружкам и горничным. Робертино отвел его в большую книжную лавку, где Оливио купил книгу о дофартальском искусстве. Для Луисы же он, подумав, купил у плайясольского ювелира брошь с хризолитами и нефритовой камеей. У юной доньи Альбино почти не было никаких украшений, только те, что отдал ей Оливио (а он получил их от матери по наследству). А владетельной донье как-то не к лицу быть одетой слишком скромно. Робертино это тоже понимал, потому, повздыхав, купил браслет с хризолитами и, неудержимо краснея, попросил ювелира выгравировать на внутренней стороне свои инициалы. Ювелир не удивился – всем известно, что паладины, лишенные права на семейное и любовное счастье, частенько задаривают нравящихся им женщин всякими дорогими штучками, и это в порядке вещей, редко кому приходит в голову из-за этого ревновать или беспокоиться. Так что он выполнил просьбу и по своей инициативе даже упаковал подарки в красивые коробочки.

Сальвария встретила их ярким солнцем и цветущими плодовыми деревьями. Хоть здесь и было довольно высоко над морем, но Сальварская долина отличалась хорошим климатом, так что весна обычно тут была ранняя и без заморозков.

В Кастель Сальваро ехать не стали – на время праздника все семейство поселилось в Сальварийском дворце, где и должен был проходить бал. Постоянно жить здесь было бы тесно и неудобно, но провести несколько дней вполне можно. Робертино и Оливио пришлось делить одну комнату на двоих на втором этаже, в соседней устроились Хайме и Доменико, а в другом конце коридора – Алисия, Луиса и Леа. Комнаты между ними заняли Марио с его Розитой и Хосе с Карминой. Граф и графиня поселились в другом крыле, в трех комнатах, остальные помещения второго этажа заняли приближенные, а на первом слуги начали обустраивать всё для гостей и бала.

За ужином Алисия сидела прямо напротив Оливио и все время на него смотрела так, что это заметили остальные. Граф прошептал жене:

– Как жаль, что он – паладин. Для Алисии была бы очень достойная партия, еще и по любви…

– И правда, – вздохнула донья Маргарита. – Как жаль… Да и Роберто… как он смотрит на Луису! Конечно, для сына Сальваро сделаться доном Альбино – невеликая честь, но я бы… я бы желала этого. Он был бы счастлив… Может, мы с тобой были неправы, когда уговорили его уйти в паладины?

Граф тоже посмотрел на сына и на Луису:

– Да. Мы были неправы. Ведь Хайме, как выяснилось, сам возжелал в паладины, и я вижу, что это не придурь, он и правда этого хочет. Эх… что нам стоило подождать хоть немного, пока Хайме бы подрос?

– Может, Хайме, как постарше станет, почувствует вкус жизни и передумает, – опять вздохнула Маргарита. – Как бы там ни было, поздно сожалеть. Надеюсь только, что Роберто сможет справиться и как-то эту любовь пережить. Да и Алисия тоже – кажется мне, что влюбилась она не на шутку.

Поговорить с девушками сразу после ужина у паладинов не получилось: дон Сальваро предложил им пройти в его кабинет. Кабинет в сальварийской резиденции наместников оказался больше похожим на гостиную или приемную. Там был растоплен камин и возле него поставлены три кресла.

– Садитесь, – предложил паладинам граф и сам сел в одно из кресел, разжег дымную палочку, вставил в мундштук из черно-белого оникса и затянулся. Выпустил дым, посмотрел на сына:

– Рад, что ты приехал, Роберто. Мы все рады, что уж говорить... И тебя, Оливио, я тоже рад видеть. Знаю уже все подробности насчет судебных разбирательств, по делу Ийхос дель Маре в том числе. Ты не побоялся вынести всю эту… грязь на публику, а это требует большого мужества. Даже большего, чем я могу себе представить, Оливио. Я восхищен.

Оливио склонил голову:

– Спасибо, дон Роберто.

– Но поговорить с тобой я хотел не об этом. Ты ведь теперь считаешься старшим в роду Вальяверде, а значит, можешь решать в том числе и брачные вопросы.

Услышав это, Оливио вздрогнул:

– Брачные вопросы? М-м… что вы имеете в виду?

– Твоему брату уже пятнадцать лет, и он может обручиться, – пояснил граф. – Скоро его матери начнут поступать подобные предложения, самые разные. Она захочет устроить ему подходящую партию – как она это понимает. Ведь дела Вальяверде не очень хороши, насколько мне известно.

– Это так, – кивнул Оливио. – Папаша крепко влез в долги, уж не знаю, зачем и как вообще у него получилось пустить по ветру почти все наши активы, но он это сумел. Пришлось извернуться, чтобы выкупить все векселя, но Джамино теперь жених незавидный, они с доньей Клариссой живут сейчас на доход в сто пятьдесят эскудо в год, для плайясольского титулованного дона это бедность, а для Вальяверде – почти нищета. И донья Кларисса уже начала подыскивать ему невесту при деньгах и хорошего рода. Задача непростая… Я бы, честно говоря, предпочел позволить Джамино жениться, на ком ему захочется. Но это, к сожалению, невозможно. Не в Плайясоль, во всяком случае. Граф Вальяверде должен жениться на достойной этого девушке… Достойной с точки зрения плайясольских донов, – мрачно усмехнулся Оливио.

– А что если невеста будет из доминской семьи? Полагаю, для плайясольских донов домина-кестальянка с материнской фамилией Сальваро – это достойная партия для графа Вальяверде?

Робертино поднял голову, посмотрел на отца:

– Вы не о кузине Теа случайно говорите?

– Именно, – кивнул граф. – Теа Фелипа Лопес и Сальваро, дочь моей младшей сестры и домина Лопеса, представителя одной из богатейших и древних доминских семей Кестальи. Я ее опекун и имею право устроить ее брак… Ей пятнадцать лет, и она осталась сиротой и наследницей состояния в две тысячи эскудо активов и столько же – остального имущества.

Оливио развел руками:

– Хм… Две тысячи эскудо активов – это очень хорошо, но… дон Роберто, я бы все-таки хотел, чтобы Джамино сам решил. И она тоже. Им бы для начала хотя бы познакомиться.

– Это само собой. Меня интересует – возможен ли такой брак вообще. Для кестальца не было бы никаких препятствий, но в Плайясоль свои правила и взгляды.

– Что касается плайясольских донов – конечно, невеста-домина с их точки зрения мезальянс… Но фамилия Сальваро заткнет им рты, и никто ничего не посмеет сказать. Донья Кларисса же, я полагаю, возражать не станет. Не в том мы положении, чтобы перебирать невестами для Джамино. В День Цветов в нашей столичной резиденции будет прием, привозите Теа. Я пришлю приглашение. Пусть познакомятся.

– Отлично. И еще одно… Теа – милая девушка, образованная и умная. Правда, не слишком красивая, но, полагаю, это с успехом возмещается ее наследством. Однако я бы хотел быть уверенным, что брак не принесет ей несчастья. Что скажешь, Оливио?

Оливио задумался, глядя в камин. Вопрос был понятным, и, учитывая то, чьим сыном был Джамино – закономерным. Мог ли Джамино унаследовать склонность дона Вальяверде к семейному насилию? Оливио хотел бы верить, что нет. В конце концов, сам Оливио тоже был его сыном. Он сам никогда бы не стал ради своего удовольствия кого-то унижать, мучить… но знал о себе, что вид побежденного и униженного врага доставляет ему мрачное удовлетворение. Оливио старательно эти чувства подавлял и контролировал и до того, как узнал о такой наследственности, а уж после – тем более. Но он от матери унаследовал кестальское самообладание и стойкость духа. А вот Джамино… Насчет него Оливио не был уверен. Хотел верить, что тот похож на Модесто Вальяверде только внешне. Но так ли это? Не поворачивая головы к графу, ответил:

– Джамино с детства насмотрелся на то, как дон Вальяверде обращался с его матерью. Он был хоть и слишком мал, но не глуп, и всё понимал. И не простил ему ничего. Я думаю, что сам он так никогда не поступит с женщиной, которая станет его женой и матерью его детей. И, дон Роберто – я даю вам слово: я сам сделаю всё, чтобы подобного никогда и не случилось.

– Тогда решено: устроим им знакомство, а там как боги распорядятся, – сказал граф.

Оливио кивнул:

– Конечно. Повторю: думаю, что со стороны доньи Клариссы не будет никаких возражений – породниться с Сальваро для нас большая честь.

– Как и для Сальваро – породниться с Вальяверде, – улыбнулся граф. И перевел разговор на завтрашний день:

– Завтра открываем весенний бальный сезон… и по обычаю его должны открывать мужчина и женщина из нашей семьи. Но донья Маргарита уже давно не танцует. Раньше открывали Кармина и Хосе, но теперь Кармина в тягости… Равно как и Розита. Так что придется тебе, Роберто, и Алисии выполнить эту обязанность. А ты, Оливио, как ближайший родич, должен будешь представить Луису. На этом официальная часть закончится, и вы можете дальше плясать с кем захотите, – подмигнул им обоим граф, и паладины неожиданно засмущались.

Поздним вечером, когда Робертино и Оливио уже улеглись в отведенной им маленькой комнатке, Оливио, ворочаясь под атласным одеялом, спросил:

– Как думаешь, твой отец давно задумал этот брак, или это была… импровизация?

– Не импровизация. Если бы ты не был паладином, он бы сватал за тебя Алисию, я в этом уверен. Вы друг другу нравитесь, это была бы идеальная для нее и тебя партия во всех отношениях, – вздохнул Робертино. – К тому же родство с Вальяверде через брак выгодно и короне. Отец получит возможность влиять на голос дона Вальяверде не только в Плайясоль, но и в парламенте. Политика, Оливио.

Тот вздохнул в ответ:

– Понятно. Вообще-то я и сам хочу, чтобы Джамино женился как только достигнет возраста – надо продолжить род. Нас ведь с ним только двое осталось по прямой линии. Мачеха тоже так считает, но она хочет еще и выгодно его женить. А Теа с ее двумя тысячами эскудо активов и родством с вами – безусловно выгодная партия. Лишь бы они с Джамино друг другу хоть как-то понравились…

На это Робертино вздохнул:

– Вот знаешь, с одной стороны я жалею, что не могу жениться… А с другой – если бы я не был паладином, мне бы вряд ли позволили жениться на Луисе, она ведь нетитулованная обедневшая донья.

Повернувшись к нему, Оливио подпер рукой голову:

– А я вот так не думаю. Твои родители тебя очень любят. И к тому же я что-то сомневаюсь, что тебя смогли бы заставить жениться против воли. Ты очень на своего отца похож, не только внешне. Тут бы коса на камень нашла.

Робертино задумался, потом согласился:

– Ты прав, пожалуй. Мы, хе, все такие. Даже Марио, несмотря на его взбалмошный характер. Его Розита же в тягости – значит, отец махнул рукой на то, чтоб нашего живописца выгодно женить, и позволил ему жить как тому хочется. Жениться на Розите ему, конечно, не разрешат, но конкубинат – это что-то вроде морганатического брака по фартальским понятиям, дети от такого союза даже бастардами не считаются. Если бы она была доньей, то и женился бы… Так что был бы я доном Альбино, если б не был паладином.

Оливио вздохнул:

– Да и я бы на Алисии женился, если бы… если бы всё пошло иначе. Впрочем, что об этом говорить… всё равно это только пустые мечты.

Утром завтрак для молодежи и детей накрыли в большом павильоне в саду, и предоставили самим себе. Первым делом Робертино вручил всем подарки. Алисии достался перевод записок аллеманского ученого Хайнриха Шлиеманна о раскопках в Эллинии, которому она очень обрадовалась. Леа получила настоящую мажескую женскую шляпку с гербом столичной мажеской академии, о которой давно мечтала. Эту шляпку купить просто так было нельзя, их носили только студентки-магички, но Робертино обратился за помощью к Жоану, а тот попросил свою невестку Беренгарию купить такую шляпку в лавке при академии для студентов-магов. Хайме получил в подарок старый берет Робертино и «Краткую хронику Паладинского Корпуса», а Доминико – коробку с деревянными резными фигурками зверей. Луисе Робертино подарок дарил последней, смущаясь и даже слегка краснея. Она тоже вспыхнула, опустила глаза и, запинаясь, поблагодарила. Оливио, даря подарки, не смущался, по крайней мере так, чтобы это было видно. Сами паладины тоже получили несколько маленьких вещичек, которые вполне уместились в их широких карманах и при том могли оказаться довольно полезными.

Поговорить наедине с Алисией Оливио удалось только тогда, когда Робертино отвлек внимание остальных, принявшись в лицах рассказывать нашумевшую недавно жутко смешную историю из столичной жизни, в которой фигурировали дромадер и элифант из зоосада, фрейлина ее высочества принцессы Джованны, паладин Анхель, некий студент и тенор из Королевской оперы. Алисия как-то очень ловко и незаметно для остальных пересела подальше, а потом встала и вышла из павильона, жестом пригласив Оливио идти за ней. Выйдя из павильона, она сказала:

– Идемте вон туда. Покажу вам наши знаменитые зимние розы.

Цветник с зимними розами располагался в самом дальнем углу сада резиденции кестальских наместников, на краю скального выступа. Высокий мраморный парапет ограждал площадку над обрывом, а шпалеры с розами укрывали ее от остального сада. Розы тут были очень красивые: крупные розово-желтые, небольшие темно-красные и мелкие белые с едва уловимым сиреневым оттенком. Оливио, подойдя к этому месту, сразу же почуял магию. И неудивительно: без магических щитов, укрывавших этот цветник от холодных ветров с Верхней Кестальи и ночных заморозков розы бы тут не выжили, даже зимние.

Шпалеры с белыми розами образовывали навес, и под ним стояла мраморная скамейка, но Алисия не стала на нее садиться. Подошла к парапету:

– Отсюда отличный вид, не правда ли? Видно море, острова Кольяри и плайясольский берег немного.

Оливио кивнул, разглядывая пейзаж.

– Как странно… мы ведь рядом – Кесталья и Плайясоль, а такие разные – во всём, – она погладила мрамор парапета.

– Недостаточно разные, чтобы не заключать брачных союзов, – Оливио все смотрел на море, и никак не решался повернуться к ней. – Я ведь кесталец наполовину. А ваш отец вчера предложил мне поговорить с моей мачехой о браке вашей кузины Теа и моего брата… И – признаюсь честно, сеньорита Алисия: если бы я не был паладином, я бы просил вашей руки. Не потому, что вы дочь Сальваро. Но потому, что вы – это вы.

Она помолчала, потом тронула его за плечо, и тихо сказала:

– Как жаль, что вы – паладин… Неужели нельзя отказаться? Мои родители так сильно любили друг друга, что с матушки сняли обеты.

– Нельзя снять обеты просто так, – с горечью сказал Оливио. – Их вообще нельзя снять, разве что отсрочить или передать своим детям. Если бы я сейчас это сделал, женился бы и стал отцом, то потом, в старости, сделался бы монахом или священником. Или кто-то из моих детей был бы вынужден вместо меня исполнить обет. Как пришлось Робертино вместо вашей матушки.

Алисия приблизилась к нему, и он почувствовал ее дыхание, прикосновение ее округлой груди, затянутой в черный бархат и белые кружева кестальского платья, и от этого его сердце заколотилось, в животе заныло, а в паху стало горячо и тесно.

– Но всё же это возможно, Оливио, – прошептала она, почти касаясь его губ своими губами. – Ведь правда?

– Правда… – так же шепотом ответил он, кладя руки ей на плечи. – Вы снитесь мне ночами, и эти сны лишают меня покоя. Я боялся ехать сюда, боялся встретиться с вами вот так, лицом к лицу… Но потом понял: всё это надо прояснить, проговорить до конца. Я люблю вас, Алисия. Люблю так, как никого из смертных не любил.

Он коснулся пальцем ее щеки и нежно провел по ней, по губам, подбородку:

– Вы живете в моем сердце с тех пор, как я впервые увидел вас, Алисия. Сначала я не понимал, что это такое, думал – мимолетное увлечение… Но когда побывал на вашем столичном балу на Новолетие – понял, что вы проросли в моем сердце, как прорастает дерево на скале сквозь камни. Вы теперь там навсегда, Алисия. Что бы ни случилось. Просто знайте это.

Она смотрела ему в глаза снизу вверх своим синим, как у ее брата, взглядом, и молчала. Потом обхватила его за плечи и прильнула еще теснее, приникла губами к его губам и раздвинула их языком.

Оливио еще никогда не обнимал и не целовал так ни одну женщину. Впервые он прижимал к себе ту, которую желал так сильно, что почти терял разум и контроль над собой. На мгновение подумал: ведь она тоже желает его, он видел – искренне, всем сердцем… и захотелось уложить ее на мелкий гравий площадки, освободить от этого строгого черно-белого платья, раздеться самому, взять ее и отдаться ей – и будь что будет.

И он тут же отпрянул, оторвался от ее сладких и требовательных губ, отвернулся, сглатывая слезы.

– Простите меня, Оливио, – прошептала Алисия горько. – Простите меня. Вы не принадлежите себе, вы обещались Деве. Ведь это же означают ваши слова – что вы любите меня так, как никого из смертных. Я не поняла сразу…

Она шагнула назад, но рук с его плеч не убрала. Он накрыл их ладонями:

– Да, Алисия. Я люблю вас… Но я отдал себя Ей. Я не могу Ее предать, Она вывела меня из такого кошмара, что, наверное, вам и представить трудно.

Прерывисто вздохнув, Алисия утерла слезы, взяла его за руку и подвела к скамейке, села сама и усадила его. Сказала, сжимая его руку:

– Расскажите. Я хочу помочь вам разделить эту тяжесть, я чувствую, что так надо. Наверное, Дева так мне велит...

Не глядя на нее, Оливио тихо проговорил:

– Пожалуй, вы правы. Но это не для девичьих ушей, это слишком… слишком гадко, чтобы вам это рассказывать.

– Я кестальянка, Оливио, – она погладила его руку. – Я могу выдержать многое.

Оливио ковырнул носком сапога светлый гравий, разровнял его. Вздохнул:

– Я мечтал стать моряком, капитаном большого корабля на королевской службе. Наследнику графа Вальяверде по окончании гардемаринской школы не пришлось бы долго этого ждать – каких-то три-четыре года. А Ийхос дель Маре – это единственный морской колледж, где Вальяверде не зазорно учиться, так считал дон Вальяверде. И он не сказал мне ни слова о том, какие там заведены порядки. Может быть, во времена его юности там не было такого кошмара, а может, он посчитал, что будущий моряк должен через это пройти, чтобы научиться дисциплине, – эти слова Оливио сопроводил горьким смешком. – Так или иначе, но я пришел туда, ничего не зная о том, что меня там ждет. И в первый же вечер, когда на боцманских дудках проиграли отбой, я спокойно пошел в свою спальню. У каждого гардемарина там своя спальня, пятнадцать на десять футов с койкой, стулом, столом и шкафчиком, и больше ничего. Но не успел я заснуть, как в дверь застучали. Я открыл, в комнату ворвались четыре старшекурсника и попытались меня куда-то поволочь. Я сопротивлялся. Не привык к подобному, да и кто бы прежде посмел так обращаться с Вальяверде… Врезал одному так, что у него носом кровь хлынула. Это был Стансо Канелли, тамошний заводила и любимец наставников. Еще бы не быть любимцем – у купца Канелли полторы тысячи эскудо годовой доход, пять барков на маршрутах Лазурного моря и четыре океанских галеона. Конечно, Стансо позволялось многое, и на его выходки наставники школы закрывали глаза… а кое-кто и поощрял его. Я этого не знал, но даже если бы и знал – все равно это ничего бы не изменило. Стансо раньше никогда не получал в морду, и страшно обиделся. К тому же он явно посчитал, что это повредило его репутации среди старшекурсников… Когда меня вытащили в гостиную старших гардемаринов, там уже были еще несколько моих товарищей по несчастью, а Стансо достал колоду карт и сказал, что нас всех разыграют, и мы должны будем прислуживать тому, кто выиграет. Прислуживать так, как те того пожелают. Я уверен, что он жульничал… Я достался ему, как он и хотел. И он приказал мне ему отсосать. Меня поставили на колени, насильно открыли рот, сунули между зубов две большие пробки от игристого и держали, пока Стансо засаживал мне в глотку. Меня тошнило, я думал – умру от непереносимого стыда…

Оливио замолчал. Сейчас он мог говорить об этом спокойно – но всё равно это было нелегко. Алисия погладила его руку, ничего не сказала, и он продолжил:

– Это было только начало. Утром я отказался чистить его сапоги, и меня избили так, что я не мог стоять, когда в столовую вошли наставники. Нужно было встать, я встал и тут же свалился. За это полагалось наказание – час у позорного столба на плацу. Вечером… вечером я обнаружил, что с моей двери свинтили засов и я не могу ее закрыть. Шкаф придвинуть тоже не получилось – он был предусмотрительно прибит к стене. И, конечно, после отбоя Стансо с приятелями опять явился за мной. Я сопротивлялся, и им пришлось повозиться, но все-таки они повалили меня на стол, растянули там, держа за руки и за ноги, и Стансо сорвал с меня штаны и панталоны, и взял меня на этом столе, трахал так, что чуть по столешнице не размазал. Мне казалось – проткнет меня насквозь или пополам разорвет. Он довольно крупный парень, этот Стансо. Выше меня и крепче, кулаки размером с булыжники, и такие же тяжелые… Я не знаю, что ему нравилось больше – трахать меня или бить. Он регулярно делал и то и другое. И ему было мало просто отыметь меня или избить – он хотел, чтобы я отдавался ему добровольно, чтобы прислуживал ему. Я же решил: сдохну, но не покорюсь. А тут еще оказалось, что наставники… один из них – тоже на меня виды имеет. Обещал даже, что избавит меня от Стансо, если я с ним спать стану и всячески его ублажать. Я ему очень красочно и крайне нецензурно расписал, куда он может себе засунуть свои обещания и желания. Терять мне всё равно было нечего, думал – он меня сейчас излупит и оттрахает, как Стансо. Но он велел посадить меня в карцер. Карцер в Ийхос Дель Маре – это клетушка над выгребной ямой пять на пять футов, пустая, на полу – железная решетка, и никакой подстилки. Лечь можно только калачиком, но и этого не дали – забили в колодки. Так я просидел ночь. Молился Деве, просил даровать мне силы выдержать этот кошмар, и удачи – сбежать из этого кошмара. Утром меня из карцера выволокли, сняли колодки – но только для того, чтобы выпороть на плацу при всех. Как бы за неуважение к наставнику, без уточнения, в чем именно это неуважение проявилось. Не помню, сколько ударов мне тогда нанесли. Дева услышала меня и даровала мне силы выдержать это. Я перестал чувствовать боль и стыд. Мне стало всё равно. Так я там провел два месяца. Хорошо хоть трахали не каждый день, иначе бы я там и помер. У них там и маг-целитель был, записной пьяница, ему на всё было плевать, лишь бы позволяли пить вволю и деньги давали. Каждый раз, когда Стансо с приятелями доходил в своих развлечениях до того, что у меня начинала идти кровь, каждый раз, когда пороли так, что рвалась кожа на спине, меня волокли к этому целителю… Несмотря ни на что, никому ведь не хотелось, чтобы Вальяверде умер в стенах Ийхос дель Маре. И я там был не один такой – из десяти новичков пятеро таких было. Нас там ломали, и ломали упорно. Трижды я сидел в карцере, дважды меня пороли – всё за то же, «за неуважение к наставникам». А потом однажды Стансо избил меня и привязал к столу – собирался трахать с приятелями всю ночь. Но, по счастью, осуществить все свои планы они не смогли. Эти твари как-то умудрялись добывать выпивку, наверное, кто-то из обслуги за большие деньги проносил. Так что они в тот вечер набрались изрядно, и довольно скоро уже не могли меня трахать, зато начали стегать ремнями и гасить о мою спину дымные палочки. Я не чувствовал ничего. И я наверняка бы сошел там с ума, если бы Дева не удерживала меня от безумия. Она сделала так, что я отстранился от своего тела и видел себя словно со стороны. Я знал: они могут делать что угодно – но я сам им не достанусь никогда. И еще… я чувствовал, что приближается шанс оттуда сбежать. Не могу объяснить, как я это понял. Дева дала мне это знание… Утром я специально не явился на утреннее построение, и меня опять бросили в карцер… и забыли раздеть и запереть. И вот тогда я и сбежал. Карцер стоял на заднем дворе, и когда я из него выбрался, то увидел сушилку для белья, а на ней – белье наставников и старших гардемаринов. Бельевая веревка мне очень пригодилась, когда я перебирался через стену. А белье я бросил в выгребную яму в карцере, выломал решетку и бросил. Помню, даже удивился тогда – откуда силы взялись. Теперь знаю – это была дарованная Девой ярость. То свойство, которое еще называют божественной яростью.

Он улыбнулся совсем невеселой и злой улыбкой, за которой явственно ощущалась та самая ярость – Алисия это почувствовала, и ей стало невыносимо больно от того, каким мучениям подвергали его. Она обняла его и прижалась лбом к его плечу. Оливио нежно провел рукой по ее черным косам, по спине и мягко поцеловал ее висок:

– Простите меня за то, что я вывалил вам этот ужас. Не надо было мне этого делать.

Алисия посмотрела ему в глаза:

– Вы должны были это сделать. Я чувствую – так надо. И… теперь я буду благодарить Деву за то, что вывела вас из этого ада. Нам… нам никогда не быть вместе, но, Оливио – я всегда буду любить вас. И молиться за вас. Буду просить Деву хранить вас на вашем пути… Знаете, про нас, кестальцев, говорят, что мы – как угли под пеплом. Внешне холодные, но если разворошить… И если с нами случается такая любовь – она остается на всю жизнь. Что бы ни случилось – но Оливио Вальяверде навсегда останется в моем сердце.

Она встала со скамьи, протянула ему руку:

– Идемте, скоро открытие бала, и я хочу, чтобы мы танцевали весь вечер. Хоть это нам с вами дозволено – так давайте пользоваться тем, что дозволено, так полно, как только это возможно.

И Оливио последовал за ней, чувствуя себя счастливым и полностью свободным от тяжести прошлого.

Страстная месть

Паладин Анхель, конечно, никому не рассказывал о том, что случилось с ним в канун Ночи Духов в парковом лабиринте. Ну то есть как… В объяснительной записке, которую он написал старшему паладину Джудо Манзони, конечно, пришлось изложить всё как есть. Без подробностей – Анхель сомневался, что такие подробности Манзони будут нужны – но все же пришлось написать прямым текстом, что сид из двора Кернунна его, Анхеля, в том лабиринте соблазнил и отлюбил, потому что он, Анхель, не соблюдал обеты. Манзони наверняка поделился этим со старшими паладинами – Анхель даже представлял себе, как Ринальдо Чампа в лицах зачитывает эту записку вслух в старшепаладинской гостиной. Так-то и Чампа, и остальные старшие паладины никак и ничем не показывали, что знают эту постыдную тайну, но Анхель чувствовал – знают. И это не давало ему покоя. Стыдно было не от того, что его трахнул другой мужчина, а от того, что он, паладин, попался на сидские чары, притом исключительно по собственной дурости!

Анхель уже полгода с тех пор ревностно соблюдал обеты и замаливал грехи, проводя молитвенные бдения каждую третью ночь. Дева смилостивилась над непутевым своим посвященным и постепенно мистические силы и способности к Анхелю вернулись, он уже не шарахался от заданий, связанных с их применением, и вроде бы даже старший паладин Манзони стал на него смотреть без насмешки. Ну, по крайней мере Анхелю так хотелось думать.

И когда Анхель сообразил, что он снова стал полноценным паладином, его начала одолевать мысль о мести тому похабному сиду. Сначала Анхель эту мысль старательно прогонял, но постепенно она становилась всё более назойливой. Наконец Анхель не выдержал, пошел в библиотеку Корпуса и принялся там рыться в книгах, выискивая описание призыва сидов. Время было позднее, и никого из кадетов и младших паладинов здесь не было, так что он спокойно перелопатил три кодекса и пять томов разных записок, пока не нашел нужное. Вообще-то он теоретически знал, как надо призывать высших фейри, но хотелось, чтоб наверняка. Найдя что искал, Анхель уже хотел было мчаться в парк, чтобы в том же лабиринте призывать сида, но сдержался. И, дождавшись увольнительной, вечером отправился будто бы на прогулку в старый городской парк. Товарищи, увидев, что он идет гулять при мече и в полном снаряжении, да еще на ночь глядя, удивились, но спрашивать не стали, зачем это ему. Хотя Анхелю показалось, что Габриэль многозначительно хмыкнул, а Донателло сделал странный жест, словно собирался покрутить пальцем у виска, да сдержался.

Призывать сида Анхель собирался в самом заброшенном углу парка – за большим прудом с тремя мраморными рыбами. Он знал, что это место иной раз используют для дуэлей или просто мордобойных разборок, но надеялся, что именно сегодня там никого не будет. Специально попросил увольнительную в будний день.

Надежды оправдались – здесь было пусто, да и вообще вечером четверга в парке народу немного. И хорошо. Анхель выбрал на берегу пруда местечко поровнее и принялся на мелком гравии чертить мечом круг и знаки призыва, то и дело заглядывая в бумажку, на которую перерисовал из книги все нужные схемы. Честно сказать, он не был уверен в том, что будет делать, когда призовет сида. Точнее, уверен был только в одном: призовет сида и хорошенько ему наваляет. И заберет у него его рогатую маску – будет первый пристойный трофей в коллекции Анхеля… то есть – вообще первый трофей.

Когда круг призыва был начерчен и всё устроено как следует (Анхель по три раза всё перепроверил), паладин положил в центре жертвенный дар – купленный по дороге кулек анконских пряников. Не пожалел, купил самые лучшие – печатные, с имбирем и корицей, да еще и с начинкой из апельсинового варенья.

В Фейриё среди высших фейри денег нет, но есть сложная система взаимных обязательств. Чем больше у фейри тех, кто ему обязан, и меньше тех, кому обязан он, тем этот фейри богаче и уважаемей среди своих. Репутация тоже важна, и зарабатывается она точно так же, только тут в счет уже идет то, что ты сделал для своего клана или тех, кому твой клан служит. Потерять репутацию очень легко, достаточно чем-то не угодить своему вождю или еще кому-нибудь могущественному. Могут и изгнать – на срок или навсегда. По крайней мере в клане Аркха, или Дворе Кернунна, как его называли люди, дела обстояли именно так.

Моэньи Луасадх Аркха очень долгое время считался одним из любимцев Кернунна, по крайней мере своему внуку тот прощал многое… Но когда завистники нашептали королю, что Моэньи не просто шляется по Универсуму, а посмел сделать ребенка людской женщине, терпение Кернунна кончилось. Он призвал внука, устроил ему разнос за то, что тот так небрежно обращается с королевской кровью, и велел ему двадцать лет на глаза не показываться и вообще не появляться в пределах владений Аркха. Такое изгнание простому сиду было бы большим испытанием и, возможно, даже привело бы к концу его бытия, но у Моэньи имелось достаточно обязанных ему среди тилвит-тегов, благих и сумеречных альвов, и даже среди сидов других Дворов, потому он не особенно обеспокоился, на дедушкины гневные речи только хмыкнул да и был таков. Капитал обязательств у Моэньи был очень большой, так что каких-то двадцать лет можно было ни о чем не думать и жить в свое удовольствие.

Призыв Анхеля поймал его на веселой пирушке у летних тилвит-тегов. Он в одной руке держал чашу с радужным вином, а другой ласкал между ног у златоволосой тилвит-тежки, одетой лишь в переплетения цветущего вьюнка, как раз когда почувствовал зов. Кто-то из смертных призывал его, не зная имени, но описывая – и описывая правильно. Кто-то из тех, кого он одарил своей любовью, странствуя по Универсуму. Моэньи заинтересовался, но на призыв откликаться не спешил, сначала допил вино, отставил чашу, потом опрокинул на спину тилвит-тежку, и она охотно развела ноги пошире, зазывно улыбаясь. Он склонился над ней, плавно вошел в ее восхитительное, пахнущее свежей травой и ландышами лоно, и быстро задвигал бедрами, опираясь на локти. Она была маленькой, как все тилвит-теги, и он не мог целовать ее в шею и губы, как он любил делать со своими любовниками и любовницами, но ее тонкие руки были сильными, крепко обхватывали его плечи, а горячий язычок играл его сосками, и Моэньи довольно скоро излился в нее, задыхаясь от восторга. Она фейри, и с ней можно не опасаться последствий, так разозливших его могущественного деда: тилвит-тежка родит только если захочет, а она умна и не станет навлекать на себя гнев Кернунна.

Призыв был настойчивым, и Моэньи даже стало любопытно, кто же это из людей так жаждет его видеть – и зачем. Неужели ради его любви? Неудивительно. Так что Моэньи, поцеловав на прощанье свою случайную любовницу, на призыв откликнулся.

Анхель, конечно, знал, что сиды из двора Кернунна не обременяют себя одеждами, и носят обычно только набедренную повязку, сотканную из серебристых листьев и паутинного шелка, да изредка такую же тунику, а иногда вообще не носят ничего, но все-таки икнул от неожиданности, увидев, что сид явился совершенно нагим, да еще и со стоячим членом немалых размеров наперевес (не меньше девяти дюймов, как показалось Анхелю). По спине даже дрожь пробежала, когда паладин вспомнил, как этим самым орудием этот самый сид его трахал. Анхель тут же отогнал эти неуместные и опасные воспоминания. А сид поначалу даже Анхеля не заметил, взял бумажный кулек и извлек из него первый пряник, пахнущий медом и апельсинами, и тут же его съел. И только когда взялся за второй, соизволил наконец обратить внимание на паладина. Несколько секунд смотрел на него недоуменно, потом расплылся в улыбке:

– А, служитель Сияющей, которого я одарил любовью, помню. М-м-м, какой вкусный дар ты мне приготовил, такой же сладкий, как и ты сам. Ты хочешь моей любви еще?

Анхеля аж передернуло от этих слов. Хорошо, что он не смотрел в глаза сиду! Не был уверен, что не поддался бы его чарам. Всё-таки, что ни говори, а фейский гаденыш был изумительно красив и притягателен. Паладин буркнул:

– Нет, я хочу вызвать тебя на поединок. Прямо сейчас.

Моэньи даже выронил кусок пряника, моргнул растерянно (хорошо, что человек не заметил этого под маской):

– За что? Не лучше ли предаваться любви, чем биться?

– Ну уж нет! Никакой любви, – твердо сказал Анхель. Расстегнул перевязь с мечом и снял с пояса баселард, положил под деревом. – Так и быть, раз ты безоружен, драться будем врукопашную. Пока кто-то из нас не уляжется на землю. Магию не применять, только сила на силу.

Анхель прекрасно понимал, что шансов уделать высшего сида у него немного, поэтому поставил такое условие. Победить без оружия он бы вряд ли смог, но повалить наземь и отвесить пару пинков – вполне.

Сид уже успокоился, и ему даже любопытно стало – люди такие забавные и непредсказуемые существа, им порой приходят в голову странные вещи. Он доел второй пряник, с сожалением посмотрел на оставшиеся, но решил пока повременить. Положил кулек:

– А ставки? Ты же знаешь правила, служитель Сияющей. Назови свою ставку в нашем поединке, а я назову свою.

Анхель покрепче затянул крепления наручей:

– Я заберу твою маску.

Моэньи невольно взялся за рога маски – вот только этого не хватало, дед тогда еще двадцать лет изгнания накинет. Но делать нечего – условие названо, а Моэньи всё еще в кругу и уйти просто так не может, раз уж по неосторожности съел людскую еду. Но удержаться-то как было, когда она такая вкусная! Сид вздохнул:

– Принимаю. Но если выиграю я, мы займемся любовью.

Анхель сглотнул, и пожалел, что не надел кольчужную набедренную повязку Поссенто Фарталлео, как когда-то сделал кадет Джулио, чтобы не попасться на сидские чары. А ведь когда собирался на дело, подумывал об этом! Но рассудил (не без основания), что смотритель кунсткамеры вряд ли доверит ему такую реликвию.

– Ставки приняты, – паладин стер ногой часть круга.

Моэньи вышел, и тут же бросился на него, Анхель едва успел увернуться и поставить ему подножку. Сид споткнулся, но не упал, легко выровнял равновесие, пригнулся и попытался схватить Анхеля за колени. Паладин отпрыгнул, ударив сида наручем по плечу, тот вскрикнул, когда освященная сталь коснулась его, и отпрянул. Ободренный Анхель пошел в атаку, сумел нанести еще один удар, но Моэньи тут же вернул ему сполна, Анхель не упал только чудом, но в глазах на миг помутилось. Отскочил подальше, глубоко вдохнул, входя в боевой транс, и снова атаковал. Ему удалось, уворачиваясь от встречной атаки, обойти сида и схватить его за плечи сзади, подсечь ногой. Моэньи не сумел удержать равновесие и повалился, но Анхель упал вместе с ним, прижав его к земле:

– Я победил! Отдавай маску!

– Ты упал вместе со мной, ничья, – ответил на это сид, возясь под ним. Он был ослаблен прикосновениями к освященной стали Анхелевых наручей и поножей и к золотым акантам на его мундире, а то бы легко сбросил и подмял его под себя. – Займемся любовью.

– Еще чего! – возмутился паладин. – Ты снизу, значит, ты упал первым. Значит, я победил!

– Ты коснулся земли вместе со мной, – возразил Моэньи, всё еще ерзая, но как-то уже по-другому, словно устраиваясь поудобнее. Его ягодицы оказались как раз под бедрами Анхеля, и тот сквозь одежду чувствовал их упругость. Это почему-то очень возбуждало, и помимо воли Анхель ощутил, как в паху становится жарко и тесно. А тут еще и сид под ним ерзает, подставляя зад совсем уж откровенным образом.

– Маску отдавай и убирайся в Фейриё, – проворчал Анхель, стараясь думать о чем угодно, только не об этой восхитительно упругой и округлой заднице под ним.

– Маску отдам, убраться не могу, – томно проговорил сид. – Условия есть условия. Мы упали наземь разом, разом коснулись земли, значит выиграли и проиграли оба одновременно… Условия надо выполнять… и потом, ты так тесно прижимаешься ко мне, что я чувствую, как напряжено твое мужское естество. Ты ведь хочешь меня, почему же отказываешься?

Вместо ответа Анхель выругался и сорвал-таки с сида маску. И неосторожно наткнулся на его золотисто-зеленый взгляд.

Может быть, Анхель и правда хотел его, боясь себе в этом сознаться, иначе как объяснить, что, несмотря на все молитвенные практики и жизнь фактически по храмовничьему уставу, его от этого сидского взгляда захлестнула такая мощная волна похоти?

Анхель сел, быстро расстегнул наручи и сбросил мундирный кафтан, затем снял пояс и камзол, расстегнул штаны и раздвинул ширинку панталон. Его член тут же вырвался на свободу, красный, налитой, твердый и тяжелый, блестящий на головке перламутром смазки. Где-то на краю сознания Анхель удивленно отметил, что никогда раньше его орудие не было таким… настолько готовым к бою. Даже когда он, измученный долгим воздержанием, нарушал обет и любился с хорошенькими горничными, и то такого не было.

Моэньи, почувствовав прикосновение обнаженной разгоряченной плоти к своим ягодицам, простонал:

– Ах, как сладко! Милый, я мало кому позволяю любить меня так! Но тебе я окажу такую честь. Бери меня, заставь меня кричать от страсти, пусть твое орудие войдет в меня так глубоко, как только возможно!

От таких речей Анхель совсем потерял голову, обхватил сида покрепче за плечи, приник к нему, вгоняя член между его бедер. Сид тут же раздвинул ноги, и член словно сам собой скользнул головкой в горячую, похотливо раскрытую дырку.

– Да я тебя, чертов сид, сейчас оттрахаю так, что век помнить будешь! – прорычал Анхель, и засадил ему на всю длину. Даже самому больно сделалось, но стояк не пропал, а сид заорал под ним, причем непонятно – то ли от боли, то ли от страсти, и подался навстречу его движению, двинулся назад, почти освободившись от анхелева члена, а потом пошел вовсю подмахивать, да так, что Анхеля аж подбрасывало слегка. Вцепившись в плечи сида, Анхель со стонами и вскриками загонял ему, чувствуя невероятное возбуждение, но никак не мог кончить, наоборот, распалялся всё сильнее, и трахал сидскую задницу всё яростнее, вымещая всю накопившуюся обиду и полгода воздержания. Ведь за эти полгода он даже не дрочил, не говоря уж о том, чтобы с девушками зажиматься. Да и до того, честно сказать, Анхель все-таки не рисковал совсем уж прямо нарушать обеты, и не трахался по-настоящему. Девушки, с которыми он развлекался, попадались понимающие и их вполне устраивали ласки без проникновения внутрь – между ног или между пышных грудей, ртом, языком и руками. Так что сейчас он впервые за восемь лет кому-то присовывал по-настоящему, да что там присовывал, долбил – вот так, пожалуй, вернее будет.

Моэньи никак не ожидал, что этот смертный окажется таким… таким упорным, страстным и сильным. Сам он уже кончил под ним и был близок ко второму оргазму, а смертный даже не думал останавливаться. Нет, Моэньи не жалел, что все-таки соблазнил того и отдался ему, но… даже у сидов есть предел прочности, и он чувствовал, что до этого предела уже недалеко. Наконец, когда Моэньи накрыло вторым всплеском наслаждения, Анхель сам закричал глухо, кончил и упал на него, обессиленный. Разлеживаться, однако, не стал – почти сразу вскочил, застегнул штаны и принялся надевать камзол. Сид всё еще лежал на траве, вздрагивая и постанывая от удовольствия.

Мрачный Анхель застегнул пояс, надел перевязь с мечом, избегая касаться его рукояти, чтобы не расстраиваться еще больше, если не почувствует ставшего уже привычным холодка силы. Когда он, надев кафтан, стал застегивать наручи, сид перекатился на бок и, подперев голову рукой, нежно и удовлетворенно смотрел на него. Настроение у паладина этот взгляд не улучшил. Он затянул последний ремешок крепления наручей, наклонился, подобрал рогатую маску:

– Ну, свободен теперь. Вали откуда пришел.

– Ах, милый, – томно протянул сид, поигрывая прядью своих волос. – Ты был великолепен. И правда, я тебя век не забуду. Мало кто проникал в мою плоть, и еще меньше тех, кто при этом сумел доставить мне такое удовольствие.

Он встал, отбросил длинные волосы за спину, поднял кулек с остатками пряников:

– Знаешь, милый… Я, пожалуй, буду так щедр, что подарю тебе право назвать мое имя. Один раз. Смотри, воспользуйся с умом. Я – Моэньи Луасадх Аркха, принц Двора Кернунна, – и Моэньи, посмеиваясь, исчез за Завесой.

Анхель стоял молча, переваривая услышанное. Трахнуть сидского принца – это, что ни говори, достижение, хоть и сомнительное. А уж заполучить его имя… Вот только не похвастаешься ведь никому. Да еще и грехи теперь замаливать долго придется. Паладин тяжко вздохнул, плюнул на то место, где на мягкой травке еще были заметны следы горячей потрахушки, и старательно затер круг призыва на мелком гравии берега пруда. Потом поудобнее перехватил под мышкой сидскую маску и побрел на выход из парка.

Коснуться меча он рискнул только когда уже обошел пруд и поравнялся с маленькой открытой часовней Девы. И очень удивился, ощутив привычный холодок. Даже не поверил, призвал очищение на себя. Полыхнуло белым, и Анхель, проморгавшись, повалился на колени перед иконой в часовенке, отвесил земной поклон и прочел благодарственный псалом, поклявшись проводить молитвенные бдения каждую третью ночь в течение года.

А вечером он постучал в личные комнаты старшего паладина Джудо Манзони. Тот, очевидно удивленный тем, что Анхель вообще к нему пришел, разрешил войти и предложил сесть на диван. Анхель сел, помялся и сказал:

– Сеньор Джудо… м-м-м… я могу вам исповедаться?

Джудо посмотрел на него с еще большим удивлением, потом кивнул:

– Хм… Ну давай.

И Анхель, опустив глаза, быстро и кратко рассказал о том, что случилось с ним этим вечером. А потом добавил:

– Ну вот и всё. Я согласен на любое наказание, какое вы мне назначите. Одного только понять не могу – почему Дева не лишила меня Своей милости?

Джудо, очень стараясь не засмеяться, серьезно сказал:

– Потому, Анхель, что у Нее очень хорошее чувство юмора. Так что можешь считать это авансом, и постарайся впредь не грешить. Всё, свободен.

Анхель встал, но, дойдя до двери, остановился, потоптался там и спросил:

– А как же наказание?

– Три ночи молитвенных бдений и полы в тренировочных залах трижды помыть, вот твое наказание. Всё, иди давай, у меня дел полно.

Когда Анхель ушел, Джудо наконец рассмеялся:

– Нет, ну надо же – трахнуть внука Кернунна, а. Прадедушка повеселится, когда узнает, – и старший паладин призвал пикси-посланца, которому принялся нашептывать новость для князя кровавых сидов.

Моэньи же, лишившись маски-короны, не рискнул показаться могущественному деду на глаза, а отправился гостить к любвеобильным альвам Клаэх, благо что их владения располагались довольно далеко от мест, где властвовал Кернунн. И среди утех и веселья он нет-нет, да и вспоминал, как трахал его смертный на берегу пруда.

По зову крови

За двадцать лет до основных событий

В Плайясоль зима от лета отличается лишь тем, что зимой несколько прохладнее, чаще идут дожди и почти все время штормит море. А так… В здешних домах даже каминов нет. Если становится зябко, в комнаты вносят жаровни, наполненные углями из кухонной печи, а в домах побогаче – с разогретыми огнекамешками. И одеваются люди здесь довольно легко даже зимой, а летом так и вовсе легкомысленно: тонкие до прозрачности сорочки и юбки до колен на женщинах, короткие штаны на мужчинах, широкополые шляпы у тех и других, и легкие туфли. Зимой надевают жилетки или камзолы, и чулки. Сапоги и перчатки здесь носят только в очень мокрую погоду.

Словом, климат настолько теплый, что для Плайясоль (как и для Кьянталусы, и заморской Мартиники) даже особый вариант военного и паладинского обмундирования предусмотрен. И то, попробуй тут походить в обычном паладинском мундире, даже из самого тонкого сукна… вмиг упаришься. Так что носили плайясольские паладины короткие штаны до колен, рубашки и поверх них – алые короткие льняные котты и сюрко из тонкой, но прочной конопляной ткани. Ну а вместо сапог – высокие ботинки с дырочками по примеру древних таллианских легионерских сандалий. Ботинки эти были удобные, только почему-то нуждались в ремонте гораздо чаще, чем обычные сапоги, и три сапожника, чьи лавочки располагались неподалеку от Вальядинской канцелярии Паладинского корпуса, только с паладинов и кормились, причем весьма и весьма неплохо.

В этот январский день очередь относить сапожнику обувь для ремонта выпала паладину Джудо. Так что товарищи с раннего утра пособирали все свои ботинки в два огромных холщовых мешка и оставили их у двери в спальню, где жил Джудо вместе еще с тремя паладинами-храмовниками. Те, увидав мешки, тут же насовали туда и свою обувь. Паладин усмехнулся, и внес и свою лепту, быстро оделся, обулся в новые ботинки, взвалил на спину оба мешка и еще до завтрака понес сапожникам. Паладины не утруждались распределением работы между всеми тремя – приходили в любую из трех лавочек и сгружали там. Все равно ведь поделят потом. Конечно, каждый сапожник был бы и рад кормиться с паладинов в одиночку, но уж больно работы много. Так что, не успел Джудо уйти, как из двух других лавочек прибежали их владельцы с подмастерьями и принялись делить заказы с криками, руганью и проклятиями, и на это представление сбежались зеваки со всего квартала.

Вернувшись в казармы, Джудо направился было к трапезной, чтоб наконец-то позавтракать, как его перехватил дежурный:

– Джудо, там к тебе пришли. Очень… важные посетители.

Паладин поднял бровь, и дежурный подчеркнул:

– Очень.

– Понятно… – вздохнул Джудо, уже успевший унюхать запахи ризотто с овощами и тушеной в красном соусе телятины. – В приемной ждут?

– Нет, в кабинете лейтенанта.

Вот тут Джудо бровь поднял еще выше. Это было необычно: настолько важные посетители, выходит. Странно. Местные архонты и председательница Вальядинской икнвизиторской коллегии могли вызвать его к себе. Паладинское начальство из столицы? Или, что еще маловероятнее, герцог Салина или даже сам король. В любом случае, нечто из ряда вон. Так что заинтересованный Джудо быстро пошел на второй этаж.

Короля и герцога там не было, равно как и столичного начальства. В кресле для посетителей сидела архонтиса Матери, преосвященная Лилиана, а на диванчике у стены – председательница коллегии преосвященная Мариэтта. А у окна стояла высокая, ростом с самого Джудо, стройная женщина с длинными серебряными волосами, очень светлокожая, с огромными серебристыми глазами в обрамлении темных длинных ресниц, и с заостренными ушками.

Увидев ее, Джудо сначала застыл, потом поклонился с искренним почтением. Потом, спохватившись, поклонился и архонтисе с инквизиторкой, и отсалютовал лейтенанту.

Высокая женщина подошла ближе, коснулась его подбородка и посмотрела в лицо:

– Ах, Джудо… давно я тебя не видела. Ты стал еще красивее, чем раньше.

Он снова склонил перед ней голову:

– Мама…

Полусида, бывшая инквизиторка, но по-прежнему посвященная Матери, донья Лайоса Луческу, как почтительно ее называли люди, была официальным (насколько это вообще возможно применительно к высшим фейри) представителем Двора Фьюиль. И раз она явилась прямо сюда, да еще в сопровождении церковных иерархов, то не просто так.

– Не будем ходить вокруг да около, сеньоры, – сказала донья Лайоса, присаживаясь на услужливо подставленный лейтенантом стул. – Старинный договор требует соблюдения.

Архонтиса Матери кивнула:

– Верно. Договор, выгодный и нам, и кровавым сидам. Джудо, ты ведь знаешь, о чем речь?

Паладин конечно же знал.

Союз крови, так называли этот договор, заключенный когда-то очень давно между князем кровавых сидов с одной стороны, и королем Алессио Смелым и иерархами Церкви – с другой. Фьюиль от сидов других Дворов отличались в числе прочего тем, что держали слово и соблюдали не только букву, но и дух любой клятвы... конечно, пока и другая сторона соблюдает ее. Договор предусматривал рождение детей смешанной крови, которых кровавые сиды должны обучать своему искусству; такие дети по этому договору были одновременно и подданными князя Фьюиль, и гражданами Фартальи, квартероны же при том служили Церкви, а люди были обязаны сохранять линию этой смешанной крови, не давая ей разбавиться слишком сильно. В клане кровавых сидов вообще полукровок было много, как и квартеронов. Наследие старых времен, когда Фьюиль воевали с Двором Морин, ночными неблагими сидами. Морин хотели власти над всем Фейриё, и тех, кто не склонялся перед ними, старались уничтожить. Этому способствовала природная обособленность сидских кланов, их нежелание объединяться даже ради собственного блага, и многим тогда пришлось покориться. Но с кровавыми нашла коса на камень: князь Фьюиль рискнул разыграть такую карту, какая до того никому из фейри и в голову не приходила. Он обратился за помощью к людям, принявшим Веру и Откровение Пяти. Сиды и прочие высшие фейри считали это со стороны людей предательством – ведь до того люди поклонялись фейским королям как богам, это усиливало фейские кланы и возвышало их над теми, у кого не было последователей. Пятерых в Фейриё боялись и уважали, поэтому фейские владыки не стали бороться с ними за людскую веру. Но с той поры людей не любили. Так что ход тогда еще юного князя Фьюиль был неожиданным и очень необычным. И он выиграл. Люди заключили договор с кровавыми сидами, а Пятеро косвенно стали покровительствовать Фьюиль, пока договор соблюдался. Так клан усилился благодаря людской крови, и сделался одним из самых могущественных в Фейриё, хоть и оставался по-прежнему малочисленным. Кровавые с помощью людей разгромили Морин и уничтожили их до последнего сида, и с тех пор никто в Фейриё не рисковал переходить им дорогу. Но и они сами предпочитали не вмешиваться в дела других фейских кланов, если только не было на то важной причины.

– Пришла и твоя очередь исполнять договор, – сказала Лилиана. – Ты – потомок кровавых сидов во втором поколении, свежая кровь. А нам очень нужны такие, как ты. Сам понимаешь… Словом, в Сальме есть инквизиторка-квартеронка Маринья Вега. Тоже посвященная Матери. С ней уже говорили об этом и она согласилась.

Джудо вздохнул:

– Вот уж чего никогда не хотел – так это выступить в роли, кхм, племенного жеребца…

Донья Лайоса подошла к нему, приобняла за плечи и зашептала на ухо на сидском спеахе:

– Ах, сынок… ты же сам знаешь, как много пользы уже принесла твоя сила людям… и сидам тоже. Сколько ты снял кровавых проклятий и порчи, с которыми не справились лучшие из лучших магов? Скольких женщин сумел исцелить от того, с чем не смогли совладать опытнейшие из посвященных? Не говоря уж о многом другом… Мы уже давно поняли, что только квартероны могут спокойно жить в мире людей, при том владея нашей силой. Знаешь же, как долго я пыталась удержаться здесь…

Паладин кивнул. До его совершеннолетия мать всеми силами пыталась оставаться с ним как можно дольше, хотя было ей это тяжело. Полусиды обречены дергаться всю жизнь между мирами, неудивительно, что многие выбирают Фейриё, хотя и по миру людей их мучает тоска. Квартеронам намного проще.

– Ты сам… не совсем квартерон, Джудо, – она погладила его шею. – Твой отец был из наших потомков, шестнадцатая часть сидской крови, но это сделало тебя сильнее, чем обычно бывают четверть-сиды. Маринья – такая же. И ваши дети унаследуют все ваши способности, мой милый Джудо. И сколько они смогут сделать всего для людей… и для нас!

Джудо накрыл ее руку своей ладонью и так же тихо ответил на спеахе:

– Я все это понимаю. Я, конечно, сделаю что должен, но... а как потом? Я ведь не смогу быть отцом своим детям, таким отцом, как надо... Разве это хорошо – когда дети отца видят от случая к случаю… и знают, что он никогда не любил их мать?

Она опять погладила его шею:

– Рикардо Манзони любил меня, Джудо. Как и тебя. И навещал, когда мог. Ты почти не помнишь его, ведь он был боевым магом и погиб, когда тебе было четыре года.

– А если так случится со мной? – по-прежнему тихо спросил он. – Моя профессия ничем в этом смысле не лучше. Впрочем... ладно.

И громче добавил на общефартальском:

– Я согласен. Все равно деваться некуда…

Лейтенант вздохнул, посмотрел на него с легкой завистью:

– Повезло тебе, Джудо. Сам подумай: будучи паладином, сделаться отцом, породить детей… притом без нарушения обета. Да любой из нас за такую возможность ухватился бы руками и ногами, а ты кочевряжишься, – он взял лист бумаги и быстро написал отпускное свидетельство. – Сколько времени тебе на это надо? Месяц?

– Да зачем же месяц, и недели хватит, – удивился Джудо, но лейтенант глянул на него сердито.

– Пожалуй, что и два месяца. Хоть познакомитесь друг с другом получше, что ли. И смотри мне, сделай всё как надо. Чтоб потом краснеть не пришлось, если что не так.

Он подписал свидетельство и вручил его Манзони:

– Всё, иди собирайся. И к интенданту загляни, пусть тебе обычный мундир выдаст и зимнее, что там требуется. В Сальме холодновато сейчас.

Джудо ушел, а лейтенант, когда за ним захлопнулась дверь, опять вздохнул и сказал:

– А вы, сеньоры, потом вернете мне моего паладина в целости, сохранности и добром здравии, такие храмовники, как Джудо, на дороге не валяются.

Женщины переглянулись, улыбнулись, и донья Лайоса ответила:

– Не беспокойтесь, лейтенант, – и тоже улыбнулась, но в глаза ему так и не заглянула. Не хотелось его тревожить соблазном, и так вон ему неловко и неуютно в ее присутствии.

– Была рада с вами познакомиться, – она легким кивком обозначила прощальный поклон, взяла с диванчика лежавший там серый невзрачный плащ и набросила на себя, надвинула капюшон, полностью скрыв свое очарование. – Преосвященная Мариэтта, не проводите ли меня? Подожду Джудо на станции телепортов, не думаю, что он будет собираться слишком уж долго.

Мариэтта встала, таким же кивком попрощалась с лейтенантом. А преосвященная Лилиана сказала:

– Верно, идите. Я пока тут останусь, тут для меня есть небольшое дело, – и она внимательно окинула лейтенанта взглядом.

А когда донья Лайоса с инквизиторкой ушли, то архонтиса Матери, уже не молодая, но еще вполне цветущая и привлекательная женщина, встала, подошла к задумавшемуся лейтенанту, положила руки ему на плечи:

– Вижу, ты давно не ходил к вашей посвященной, Леонелло.

Лейтенант вздохнул:

– В моем возрасте пора бы уже и самому как-то с искушениями справляться, преосвященная.

Она улыбнулась грустно:

– Так-то оно так. Но все-таки присутствие кровавой сиды тебя взбудоражило не на шутку. Это ничего, бывает. Донья Лайоса очень старалась даже не смотреть на тебя, и все равно видишь как зацепило. Но это дело поправимое. Так что ты сходи, не откладывай. И к тому же, вижу, тебе просто для здоровья надо. Три месяца обязательно ходи к посвященной раз в неделю. Тут уже дело не в борьбе с соблазном и искушением, а в болезни. Так и скажи ей – я предписала. Она поймет и увидит, что надо делать. А иначе тебе скоро даже сидеть больно станет, не то что по утрам нужду справлять.

Леонелло вздохнул. Уже давно его беспокоили боли, особенно, как верно сказала Лилиана, по утрам.

– Честно сказать… все собирался к целителю пойти, да как-то стыдно было, что ли. Ведь такая ерунда, ладно бы какая язва или там что еще.

Лилиана усмехнулась:

– Эх, ну почему все мужчины одинаковы в наплевательском отношении к своему здоровью? Смотри, не забудь. Ты еще молод, пятьдесят пять – разве это возраст для паладина? Зачем же позволять болезни портить себе жизнь?

Джудо собрался быстро. Да и что там собираться-то: позавтракал, сложил в дорожную сумку запасное белье и несессер со всем необходимым, да сходил к интенданту за обычным мундиром и в него переоделся, заодно получил запасной и тоже сунул в сумку. А больше и не надо ничего.

Двумя телепортами они с матерью добрались до Коруньи, столицы Сальмы. В Корунье было прохладно, после Плайясоль – так даже и холодно, но хоть не моросило.

– Ну вот ты и здесь, Джудо. Я ухожу, а ты иди прямо в коллегию, там тебя уже ждут, – сказала донья Лайоса.

Она поцеловала его в лоб и отошла в сторону. Паладин тут же почувствовал, как резко истончилась рядом Завеса, раздвинулась… и мать исчезла в Фейриё. А Завеса тут же снова стала плотной и спокойной. Джудо тихонько вздохнул, вышел из зала телепортов в большой вестибюль станции, где на стене висел подробный план Коруньи. Он никогда здесь не бывал, слыхал только, что Корунья славится запутанными улицами и отсутствием номеров на домах. Найти нужный адрес было сложно. Город делился на восемь больших, как здесь говорили, парте, то есть частей, каждая имела свое название. Каждый парте состоял из кварталов, тоже имевших свои названия. Так что адрес здешней Коллегии святой инквизиции выглядел очень своеобразно: Парте Колина Пера, квартал Тессо, улица Старой Церкви, дом Коллегии.

По счастью, и Коллегия, и канцелярия Паладинского корпуса находились неподалеку. Джудо сначала наведался в канцелярию, отметился там у секретаря. На вопрос, нужно ли ему место в казарме, ответил, что нет, он здесь в отпуске по личным делам, а отметиться пришел для порядка. Секретарь оказался нелюбопытным, и такое объяснение его вполне устроило. Так что Джудо после канцелярии пошел в Коллегию. Он и не собирался поселяться в казарму, еще чего. Жалованье он получал большое, и вполне мог снять в Корунье пристойную квартиру, где никто не будет храпеть на соседней кровати. Вообще-то, конечно, Джудо по возрасту и выслуге лет давно уже мог бы сделаться старшим паладином и получить отдельную комнату в казарме, но с переходом в эту категорию не торопился, успеется еще. Что такое для четверть-сида возраст в сорок семь лет? Да сущая чепуха, примерно как для человека тридцать, а то и меньше. Да и выглядел Джудо самое большее на те же тридцать лет. Не к лицу как-то старшему паладину выглядеть так молодо. К тому же над другими начальствовать придется, а этого Джудо терпеть не мог. И потому всячески отбивался, когда старшие паладины Вальядинской канцелярии заводили речь о том, что Джудо пора бы привести звание в соответствие с возрастом и заслугами.

Корунья ему пока что нравилась. Она не была такой изящной, как Вальядино, где архитектура продолжала традиции юга Таллианской империи, не была величественно-серьезной, как Фартальеза, и на Бадилару, столицу его родной Ингарии, тоже не походила. Архитектура Коруньи была незамысловатая, несколько тяжеловесная и слегка грубоватая, без особых излишеств в виде колонн и портиков. Всё построено из блоков местного доломита и известняка, почти не обработанных, а еще тут было много деревьев, глициний, плюща и других вьющихся по стенам растений, отчего многие дома вообще выглядели словно сплетенными из листьев. Это странным образом напоминало сидскую архитектуру, хотя Джудо был уверен: сходство случайно, в Сальме сидского влияния никогда не было.

Коллегия тоже была построена в том же стиле, что и почти весь город, и не очень-то выделялась среди остальных домов своего квартала, так что Джудо даже сначала прошел мимо и только на углу спохватился и вернулся обратно. На входе предъявил свое отпускное свидетельство и сказал, что его ждет преосвященная. Дежурная инквизиторка с любопытством уставилась на него. Джудо ей вежливо улыбнулся, не глядя в лицо.

– А по какому вопросу вы к преосвященной? – поинтересовалась она.

Джудо сказал спокойно:

– По личному, сеньора. Меня здесь ждут.

Инквизиторка хотела еще что-то спросить, но не стала и вместо того ответила:

– Хорошо. Идите за мной, я проведу.

Здешняя председательница Коллегии была на удивление молода для такой должности, Джудо даже немного удивился, но виду не подал. Снял берет, склонил голову и протянул ей письмо от Мариэтты. Преосвященная Клара письмо развернула, пробежала глазами, сложила:

– Рада вас видеть, сеньор Джудо. Спасибо, что согласились.

– Куда бы я делся, – мрачно усмехнулся паладин. – Долг есть долг… хоть это и не мой выбор, но матушка просила, а ей я отказать не могу.

Она глянула на него – прямо в лицо, это было так неожиданно, что он даже глаза отвести не успел. Но тут и понял, что преосвященной Кларе бояться случайных соблазнов нечего – она оказалась сидой на одну восьмую, оттого-то она так молодо и выглядит.

– Сеньор Джудо... я вас понимаю. Вас именно просили – а не приказывали, из уважения к вам.

Джудо молча поклонился.

Преосвященная упрятала письмо в секретер:

– Вы где остановились? В казармах или в городе?

– Пока нигде, я только прибыл, отметился у секретаря и сразу пошел к вам, преосвященная, – ответил паладин.

– Это хорошо, ведь Маринья сейчас не в Корунье, а в Каса ду Манзанья, это в пригороде Оренсе, при тамошней Обители Матери. Место спокойное, тихое, малолюдное и очень красивое. Вам отпуск выдали на какой срок?

– На два месяца зачем-то, – Джудо протянул ей отпускное свидетельство. Председательница пробежала его взглядом, кивнула:

– Отлично. Как раз достаточно, поживете там вдвоем, всё и получится.

Она встала, набросила плащ:

– Пойдемте, у нас как раз сейчас при коллегии магичка есть, телепорт сделает прямо туда.

Джудо пошел за ней, мысленно обругав себя болваном: вспомнил, как ляпнул лейтенанту, что ему на это дело и недели хватит. Ему-то да. А вот Маринье… У женщин-сидов и их потомков до третьего поколения с этим всё не так просто. Чтобы зачатие стало возможным, женщина должна быть к этому готова, а это дело не одной недели, и к тому же тут и мужчине надо постараться пробудить в ней «семя жизни» – так уж у сидов устроено.

Каса ду Манзанья оказалось очень милым местом. Эта небольшая усадьба располагалась в самом конце длинной и широкой долины между невысоких пологих гор с плоскими вершинами, там, где они смыкались, образуя глухой угол. Сам двухэтажный дом, построенный из дикого камня, даже не был оштукатурен поверху, зато оброс вечнозеленым плющом. При доме имелись яблоневый сад, сейчас безлистный и оттого выглядящий немного грустно, и большой двор с постройками. Телепорт открылся перед самым домом, на ровной, мощеной известняковыми плитами площадке, обсаженной стрижеными кустами можжевельника.

На вспышку и хлопок телепорта из дома вышли пожилая женщина в зеленой с золотом накидке посвященной Матери, и молодая в обычном сальмийском наряде, то есть в полосатой юбке до середины голени, в узорчатых чулках и черных эспадрильях, в белой сорочке и в облегающем корсажике с геометрической вышивкой. На плечах ее лежали две толстые косы, резко выделяясь серебром на черном сукне корсажа. Джудо поклонился посвященной, а второй отсалютовал по-паладински и спокойно посмотрел в глаза.

Ее лицо было типично сальмийским: чуток угловатое, с крупными, грубоватыми чертами и широко расставленными глазами, при том очень гармоничное и довольно красивое. И неожиданно – для сиды-квартеронки – у нее оказалась по-сальмийски золотистая кожа. А глаза при том – сидские, большие и серебристые, как у Джудо.

Председательница Коллегии быстро представила паладина и тут же распрощалась. Магичка раскрыла телепорт, и они обе исчезли. Посвященная Матери взяла его за руку:

– Приветствую, сеньор Джудо. Я – Иньез, попечительница этого дома. Пойдем, покажу тебе твою комнату, да и оставлю вас, чтобы не мешать. А, Маринья?

Маринья, до сих пор молча разглядывавшая паладина, кивнула:

– Пожалуй что… И, может, Иньез, завтра для сеньора принесете нашу одежду? И ему удобнее будет, и местным меньше повода любопытствовать, чего это паладин в доме живет, а не во флигеле. Людей тут хоть и мало, но любопытные всегда найдутся, а они нам совсем ни к чему.

– Это верно, – Иньез оглядела Джудо. – У моего брата, по-моему, рост вполне подходящий, так что подберем все, что требуется. Ну, пойдемте, сеньор.

Иньез провела его через небольшую гостиную и коридорчик к лестнице, потом – на второй этаж, где на квадратную площадку выходили шесть дверей, крашеных темно-коричневой краской. За одной из них и оказалась приготовленная для Джудо комната.

– Ну вот. Скромно, но вполне удобно, – сказала Иньез. – Уборная внизу, под лестницей. Смывная, между прочим! И мыльня рядышком с кухней. По утрам я с Симоном и Жолианом прихожу, я готовлю, Симон воду греет, печи топит, мыльню чистит и прочее. А потом мы после завтрака уходим, и вы тут будете одни. Вода сюда подведена с акведука, из горного источника, и она холодная, так что если вечером захочется помыться, то в мыльне печурку под баком можно растопить. Угли выгребать вам не надо, это Симонова работа. Еще в конюшне пара лошадок есть, если вам прогуляться захочется. Лошадей и конюшню чистить Жолиан будет. Вот и всё.

– Спасибо, посвященная, – Джудо поставил сумку в углу комнатки.

Иньез ушла. Паладин оглядел комнату. Небольшая, но вполне уютная. Окно с синеватыми от старости стеклами в крашеной охрой раме, такие же ставни. Пол натерт приятно пахнущим воском. Широкая и прочная деревянная кровать с двумя толстыми тюфяками, парой пышных подушек, шелковым стеганым одеялом и шерстяным полосатым пледом. Поверх пледа на кровати – стопка полотенец и купальный халат. На полу – плетеный из пестрых лоскутов круглый коврик. И пара домашних овчинных тапок. В ногах кровати на стене – облицованный изразцами выступ отопительной трубы, идущей, по всей видимости, из подвала от печи, которой грели весь дом. В углу у двери стояли сабо с деревянной подошвой, подбитой войлоком – видимо, для хождения по дому помимо спальни. Сундук для одежды под окном, в углу – икона с двумя подсвечниками по бокам, а в другом углу – этажерка с книгами. Вешалка для одежды и белья с перекладинами, пара крюков на стене и плетеное кресло. Джудо сел на кресло, с наслаждением стянул сапоги и поставил их в угол. Снял мундирный кафтан и повесил на крюк в углу, на другой крюк пристроил перевязь с мечом. Ноги сунул в тапки и подошел к этажерке.

Книги были разные. Книга Псалмов, Откровение Пяти, молитвенник, несколько больших романов на любой вкус, парочка жизнеописаний великих людей, с десяток томиков сальмийской поэзии, несколько исторических трудов и большой сборник древних сказаний. Почти все было на сальмийском, кроме сказаний и священных текстов. Сальмийского Джудо не знал, интереса ради взял книжку со стихами и попытался прочесть парочку сонетов. Но увы: сальмийский довольно сильно отличается и от фартальского, и от плайясольского (хотя и происходит, как они, от старинной таллы), и понимал Джудо в лучшем случае треть. Впрочем, он приметил на полке рядом с молитвенником еще одну книжку, раскрыл – это оказался такой же молитвенник, только на сальмийском. Так что можно будет попробовать освоить еще один язык, особенно если Маринья любезно согласится научить его правильному произношению. Хотя, честно сказать, паладина больше интересовала сальмийская ругань, знаменитая на всю Фарталью, а просить даму научить ругани как-то неприлично, даже если она инквизиторка и сама порой не брезгует такими выражениями. Как и все паладины, особенно храмовники, Джудо любил отвести душу в непечатных выражениях, лишь бы это не были богохульства, и от возможности расширить репертуар никогда не отказывался. Тут он вспомнил, что у сальмийцев есть поэтический жанр, в котором стихи положено щедро сдабривать непристойной руганью, и принялся листать книжки со стихами, пока не нашел нужное. Отложив выбранные книги на сундук под окном, он решил на досуге ими заняться. А пока что надо пойти вниз и всё-таки начать поближе знакомиться с сеньорой Мариньей. Да к тому же близилось время второго завтрака. Так что он переобулся в сабо и спустился вниз.

Маринья нашлась в кухне, где она задумчиво созерцала длинную плиту, на которой в ряд стояли плотно накрытые крышками глиняные кастрюли разных форм и размеров. Сбоку на плите был выступ, накрытый крышкой от такой же глиняной кастрюли.

Услышав его шаги, она обернулась:

– О, хорошо, позавтракаем вместе. Иньез сегодня расстаралась, встала задолго до рассвета, чтоб нам на целый день наготовить... Чего бы ты хотел?

Он пожал плечами, подошел к плите, наугад открыл одну из кастрюль. Оттуда пахнуло сытным мясным духом:

– А это что?

– Олья-подрида, ну это скорее на обед. Хотя… какая разница. Я тоже ее хочу, – усмехнулась Маринья. – Знаешь, мне что-то неохота волочь тарелки в столовую. Тебя не смущает трапеза на кухне?

– Я не аристократ, так что нет, не смущает, – Джудо подошел к рукомойнику, вымыл руки и потянул с посудной полки две расписные миски, поставил их на чисто выскобленный стол у окна. Перенес туда кастрюлю с ольей-подридой, вынул из ящика ложки, снял со стены поварешку. Пока он этим занимался, Маринья положила на блюдо две пышные лепешки, сняла с выступа на плите крышку и поставила туда чайник. Судя по тому, как быстро из носика повалил пар, в выступ были вмурованы огнекамешки.

– Хорошо здесь всё обустроено, – заметил паладин. – Давно это место Обители принадлежит?

– Давно. Еще сто лет назад это поместье было отписано Оренсийской Обители в сервитут местным доном как пожертвование. Тут, в Сальме, нельзя продавать, дробить или дарить доменные земли, только временно в пользование передавать. Ну, наследники этого дона просто сервитут продляют, как он в завещании указал, – Маринья перелила кипяток в большой заварник, сыпанула туда из лубяной коробки горсть чабреца. – Место здесь хорошее, воздух отличный, вода целебная. Обычно тут поселяют тех, кто приходит в Обитель лечиться от черной тоски, несчастной любви или тяжкого горя. Четыре-пять человек, при них послушники – кухарь и уборщик, и посвященный целитель. И пара паладинов во флигеле для охраны.

Паладин выглянул в кухонное окно. Флигель, одноэтажное строение на две комнаты, виднелся в углу обнесенного каменным забором двора.

– А что, здесь нужна охрана?

– Скорее нет, но бывает всякое, – Маринья поставила на стол заварник, чашки, хлеб, солонку и сахарницу. – Тут иной раз мелкие фейри пошаливают, а изредка – заезжие нехорошие людишки. Правда, последних чаще всего местные же селяне окорачивают, так что основная опасность здесь от диких вепрей, да и то больше по осени, когда они приходят в сад паданками лакомиться. Зимой они редко появляются.

Она села за стол, Джудо открыл крышку кастрюли и принялся раскладывать по мискам олью-подриду:

– Ну, с вепрем я справлюсь, – усмехнулся он. – Да и с остальным тоже. Наверное, местные паладины-храмовники назначение сюда как отпуск воспринимают, а?

– Не без этого, – она улыбнулась. – Да и назначают сюда обычно тех, кому отдохнуть или даже полечиться надо, не только храмовников. Сейчас никого нет, кроме нас. А нам здесь не меньше двух месяцев придется пробыть.

Маринья съела ложку ольи-подриды и добавила:

– Если, конечно, все получится.

– Почему нет? – Джудо пристально на нее глянул. – Что может… помешать?

Она пожала плечами:

– Сам же знаешь, у таких как мы это непросто. Нам обоим придется постараться, чтобы семя жизни пробудилось. Я еще никогда не была матерью, я не знаю, смогу ли я.

Джудо коснулся пальцами ее руки – легонько, на мгновение. Но этого прикосновения было достаточно, чтобы почувствовать ее силу – и чтобы она почувствовала его.

Маринья понравилась ему. Не только внешне – это как раз было неважным, а вообще. Конечно, вряд ли бы он мог сказать: «это та женщина, с которой я бы хотел прожить жизнь, если бы не был посвященным». Но в остальном – почему бы и нет. По крайней мере они должны хорошо понимать друг друга, хотя бы в силу того, что оба – внуки кровавых сидов, со всеми их особенностями.

– Моя мать смогла, и даже дважды, – сказал Джудо, наливая ей в чашку душистый чай. – У меня есть сестра, посвященная Матери. В Ингарии. Отцы у нас разные, да и она младше меня на двадцать с лишним лет. А ведь мама – полукровка. Нам же должно быть проще, я думаю.

Съев пару ложек густой мясной похлебки, Маринья на это ответила:

– Возможно… Ты ешь, Иньез готовит очень вкусно. И вообще… что будет – то и будет. Наше дело – постараться, а там как получится. По крайней мере ты мне нравишься, а это уже хорошо.

Дальше они завтракали молча, каждый думал о своем. Допив чай, Маринья сгребла грязную посуду и сложила в корыто со щелоком, разведенным водой:

– Иньез мне настрого запретила посуду мыть. Так и сказала – мол, ты не для того тут поселилась. И добавила, чтоб и ты не смел этого делать.

Джудо рассмеялся:

– Спасибо ей большое. Честно говоря, терпеть это не могу. Когда кадетом был, иногда в наказание посылали на кухню вместо посудомойки работать. Правду сказать, наказания были заслуженные...

– Как много общего с инквизиторским колледжем, однако, – Маринья перекинула свои косы за спину, взяла со скамьи в углу шерстяной плащ в желтую и зеленую полоску и набросила его. – Возьми в сенях на вешалке такой же, и пойдем, погуляем по саду. Посмотришь, что тут и как.

В сенях Джудо набросил на плечи шерстяной полосатый плащ и переобулся в грубые сабо, как и Маринья.

Сад был большим, выглядел не слишком ухоженным, но при этом производил приятное впечатление. Многие яблони нуждались в обрезке, но сухих веток не было ни на одном дереве, а внизу, под деревьями – куч прошлогодних листьев, бурелома и прочих признаков заброшенности. Зимняя короткая травка искрилась легким инеем, дорожки из доломитовой крошки были чистыми и приятно хрустели под деревянными подошвами сабо, кое-где под яблонями виднелись скамейки, а в отдалении Джудо заметил ульи, укутанные соломой. На яблонях висели птичьи кормушки и домики. Было здесь спокойно и умиротворенно.

Паладин вошел в легкий транс и посмотрел на движения сил. В этом плане здесь тоже было хорошо: мана присутствовала тут в виде целой сети тонких, но отчетливых потоков, Завеса была ровной и спокойной, но не очень плотной, и Джудо, поддавшись мимолетному желанию, коснулся ее. Она подалась и раздвинулась, и он шагнул в Фейриё. Маринья, ничуть не возражая, последовала за ним сквозь раскрытую Завесу.

В Фейриё здесь тоже оказался сад, только цветущий и пронизанный золотистым светом. В ветвях фейских яблонь порхали разноцветные пикси-светлячки. Джудо глубоко вдохнул медвяный аромат цветущих деревьев, медленно провел ладонями по лицу – так он входил в состояние сида, что для квартерона непростое дело. Но здесь получилось легко, а главное – он чувствовал, что так надо. Повернулся к Маринье и увидел, что она тоже изменилась и теперь ее волосы и глаза сияли серебряным пламенем.

– Странное место. Но – благое, я это чувствую, – сказала она, оглядываясь. – И мы здесь одни.

– Это хорошо, – Джудо протянул руку и погладил ее косу. – Мне кажется, мы правильно сделали, что пришли сюда.

Она кивнула, сбросила плащ на курчавую изумрудную траву, начала расстегивать жакетик. Глядя на нее, Джудо тоже принялся раздеваться, бросая одежду на траву как попало. А когда ничего на них не осталось, они легли на мягкие и немножко колючие плащи, и Джудо обнял ее, прижал к себе, так, чтобы чувствовать биение ее сердца и жар дыхания. И они просто лежали, прислушиваясь к движениям сил. Потом Джудо потихоньку начал гладить ее спину и плечи, спустился ниже. Она же перебирала его волосы и пробегала пальцами по позвоночнику – сверху вниз и обратно, словно играла на флейте. Джудо легонько сжал ее мускулистые ягодицы, она тут же закинула ногу ему на бедро и поцеловала в шею. Ощущение оказалось непривычно резким, и Джудо тихо охнул, чувствуя, как по его телу пробегает жаркая волна желания. Маринья толкнула его на спину, оказавшись сверху. Объятий они по-прежнему не прерывали, и не хотелось – их силы соприкасались, создавая странное, непривычное, но приятное созвучие. Маринья поерзала на нем, устраиваясь поудобнее, обхватила его бедра ногами, продолжая крепко обнимать за плечи и целовать шею и губы. Джудо отвечал на поцелуи, мягкими движениями пальцев лаская ее ягодицы и покрытую нежным коротким пушком промежность. А когда почувствовал, что она готова и что ее тоже охватило желание, чуть сдвинул ее ниже. Маринья приподняла бедра и наделась на его орудие с легким стоном, замерла на пару мгновений, а потом обхватила его за плечи и крепко прижалась, скользя по его телу и ловя быстрые встречные движения его бедер.

Это длилось долго, намного дольше, чем с обычными женщинами, и будь Джудо обычным человеком, уже бы давно выдохся. А так они дошли до завершения одновременно, и закончили бурно и ярко. Вокруг рассыпалось облако разноцветных искр, с деревьев сыпануло лепестками, а они повернулись на бок и ослабили объятия, и Маринья уткнулась лбом в его плечо, приобнимая за грудь и закинув ногу на него.

И они долго лежали так, ничего не говоря и жмурясь от удовольствия.

Потом Маринья отстранилась, села и сладко потянулась. Джудо приподнялся, опираясь на локти, и, глядя на нее снизу вверх, разглядывал ее грудь. Она была довольно большой, но не чрезмерно, а в самый раз. И темные соски на золотистой коже торчали чуточку вверх, как-то слегка задорно.

Она надела сорочку, медленно провела ладонями по лицу и вернулась в обычный облик. Сказала:

– Это было очень здорово! Первый раз я занималась любовью с мужчиной, с которым не нужно сдерживать свою силу... Теперь я верю, что у нас с тобой все получится.

Джудо тоже сел, стал одеваться:

– Спасибо за невероятное удовольствие. Такого я еще никогда не испытывал.

Когда они вернулись из Фейриё, оказалось, что уже вечереет. И пора бы пообедать. Так что они пошли прямо в кухню, где с удовольствием уничтожили наваристый суп с лапшой и запеченные в горчичном соусе бараньи ребрышки. Маринья заварила чай, на этот раз обычный, не травяной, и предложила перейти в гостиную.

Здешняя гостиная была небольшой, но уютной, с камином, лохматыми овчинами на полу и старинной тяжелой мебелью. Камин Джудо тут же разжег, пустив в него маленькую огненную стрелку, а Маринья засветила большой светошар под потолком. И они сели пить чай с имбирными пряничками, а за окном сад засыпала мелкая снежная крупа. А потом, когда Маринья, допив чашку, подошла к окну и облокотилась о подоконник, глядя на побелевшие дорожки и траву, Джудо, повинуясь внезапному желанию, встал и подошел к ней, поднял юбку, спустил ее панталоны, обнажив золотистую попку, под которой внизу, между ног, виднелось серебро – густой и короткий пушок на ее лоне. Она ничуть не возражала, даже сменила позу, чтобы ему было удобнее, и крепко схватилась за подоконник. Джудо наклонился над ней, нащупал сквозь сорочку груди и накрыл их ладонями, и вошел – быстро и даже немного резко. Она вскрикнула, подалась ему навстречу, прогнулась в пояснице, и они оба пустились в самую настоящую скачку. На сей раз все было быстрее и привычнее, но все равно так же сильно и ярко, как и перед этим, в фейском саду. Маринья пришла к финалу чуть-чуть раньше его и закричала – громко и страстно, а он от этого крика тут же и кончил.

Когда они кое-как привели себя в порядок и вернулись к чаепитию, оказалось, что чай остыл. Джудо поставил чайник на каминную решетку, поворошил поленья, подмигнул маленькой саламандре, прятавшейся в пламени. Саламандры были довольно безобидными мелкими фейри, и к пожарам, вопреки распространенному мнению простых людей, не имели никакого отношения. Они сами по себе не могли вызывать огонь, но очень любили в нем купаться, так что паладин не стал прогонять саламандру, наоборот, подгреб уже прогоревшие поленья так, чтоб огонь разгорелся снова.

Наливая чай, Маринья сказала:

– Если так пойдет и дальше, у нас все получится. Скажи, Джудо – ты бы хотел сначала мальчика или девочку?

От такого вопроса паладин слегка опешил. Он знал – вопрос не пустой, женщины сидов умели задать пол будущего ребенка, и вполне возможно, что Маринья тоже такой способностью обладает.

– А я и не знаю, – признался он. – Никогда не думал об этом. Но ты сказала – «сначала». Значит… от нас попросят не одного, верно?

Она кивнула:

– Архонтисы Матери решили, что если мы понравимся друг другу, и у нас получится, то нам предложат потом попробовать еще. Сам понимаешь, таких как мы очень мало. Честно говоря, когда ко мне впервые с этим предложением обратились, то показали портреты кандидатов. Ты мне понравился больше других, и я попросила, чтобы сначала поговорили с тобой.

– Портреты… – Джудо припомнил, что полгода назад в Вальядино приезжал художник, чтобы наделать для столичной канцелярии Корпуса гравюрные портреты со всех вальядинских паладинов – ведь магопортреты с паладинов не получаются. – А много их тебе показали?

– Семь, – улыбнулась Маринья. – И все красавцы. Но ты мне почему-то больше других глянулся. Как видишь, не ошиблась.

Джудо неожиданно для себя слегка покраснел и уставился в стол.

– Хм… Насчет мальчика или девочки… Мне кажется, стоит попробовать положиться на судьбу, – сказал он. – А выбрать уже во второй раз, исходя из того, кто получится в первый.

Маринья куснула пряничек:

– Тоже правильно. Все равно ведь мальчику придется стать паладином, а девочке – инквизиторкой. Фамилии им жребием определим, как думаешь?

– Почему бы и нет…

Он посмотрел в окно. Уже совсем стемнело, снег сыпал по-прежнему. И чувствовалось, что холодает. Джудо знал, что в Сальме сильных морозов никогда не бывает, да и снег не задерживается, и завтра днем все растает. Но после теплой плайясольской зимы ему здесь было холодно, даже несмотря на пылающий камин.

– Пойду-ка я в мыльню, попробую растопить печку и согреть воду, – сказал он.

Мыльню он разогрел, и они целый час нежились в большой бадье с горячей водой, а потом, укутавшись в халаты и поужинав, разошлись по своим комнатам. А ночью Маринья тихонько прошла к нему и забралась под одеяло:

– Мне кажется, так надо.

Он обнял ее за плечи и привлек к себе:

– Наверное…

И они заснули.

Спать, вкусно есть, любиться три-четыре раза в день, гулять по саду и окрестному лесу, сидеть у камина с книжкой и больше не делать ничего оказалось очень приятно. До сих пор у Джудо не бывало такого отпуска. Обычно он ездил к родичам в Ингарию на неделю, а оставшиеся две проводил в какой-нибудь из Обителей Матери, занимаясь исцелением женщин. Конечно, каждый раз, когда ему удавалось справиться с каким-нибудь особенно сложным случаем, он искренне радовался этому, но все-таки любовные утехи это напоминало мало, разве что в техническом смысле. Все-таки это было совсем не то, что просто трахаться и ни о чем не думать, для удовольствия своего и подруги. Такое ему доставалось нечасто. Так что сейчас паладин откровенно радовался жизни, и, как он видел, Маринья – тоже.

Так прошла неделя.

В один из вечеров Маринья полулежала на диване, опершись о спинку, и читала. Джудо занимался тем же, сидя у камина – разбирал книжку со стихами, иногда спрашивая у Мариньи значение непонятных слов и забавляя ее своим произношением.

– Хм… джиюстеса? Правосудие, да? – спросил он.

Маринья поправила:

– Да, только жиюстеза. Когда два гласных подряд после «джот», или открытый слог, а за ним тоже открытый – то читается как «ж»… и «сэт» между гласными звучит как «з». И ударный гласный должен быть растянутый, а не просто громче других, – она отложила свою книгу. – У тебя, кстати, хорошо получается. Не только произношение.

Он поднял голову и глянул на нее пристально. Маринья кивнула:

– Да-да. Я чувствую, что меняюсь. Кажется, семя жизни начало пробуждаться…

Джудо тоже отложил книжку, прилег рядом с ней на диван и, обняв за плечи, привлек к себе, принялся неторопливо целовать ее, поглаживая пышную грудь через тонкую ткань сорочки. Маринья отвечала на поцелуи, придвинулась к нему ближе и закинула ногу ему на бедро. Джудо тут же запустил руку ей под юбку и нащупал завязку панталон, но не успел развязать, как вдруг почувствовал движение Завесы.

Они оба замерли, прислушиваясь. Маринья села, затянула ворот блузки:

– Ты понял, где? И кто?

Он покачал головой:

– Пока нет. Но где-то рядом… может, даже в саду. Вот что… пойду-ка я возьму меч.

Паладин побежал наверх и быстро надел на себя перевязь с мечом. Внизу Маринья уже набросила теплую кофту и плащ, протянула ему овчинный кожушок:

– Я чую двух высших фейри.

В саду чувство прорванной Завесы усилилось. А потом они увидели и фейри. Из глубины яблоневого сада медленно, опустив чуть ли не до земли голову, выступал черный единорог, а на его спине, вцепившись в серебряную гриву, лежал сидский мальчик, одетый только в тунику из зеленоватой ткани, и был он явно без сознания. Струйки серебристой крови стекали с его спины и затылка, быстро становясь алыми, и капали на покрытую снегом дорожку.

Не дойдя трех шагов до Джудо и Мариньи, единорог пошатнулся, его ноги подогнулись и он упал на колени, Джудо едва успел подхватить маленького сида. Единорог же с коротким стоном завалился набок, его длинная серебряная грива распласталась по снегу, и стала видна торчащая из-под левой лопатки альвская стрела.

Инквизиторка присела возле единорога (точнее, единорожицы) и легкими прикосновениями ощупала рану, а Джудо снял с себя кожушок и положил на него маленького сида.

Завеса сомкнулась.

– Он из благих сидов, из клана Фэур, – сказал он, осматривая его раны. – Совсем юный...

Джудо осторожно провел кончиками пальцев по краям раны на затылке сидского мальчика, призывая силу. Он умел исцелять раны у всех, в ком текла кровь фейри, так что через полминуты длинная рваная рана, начинающаяся на затылке и идущая через шею на спину, затянулась.

Маринья потрогала стрелу и вздохнула:

– Мне придется разрезать, чтобы достать наконечник. Подержи ей задние ноги.

Паладин сел на ноги единорога и навалился всем телом. Маринья расположилась на передних ногах, надеясь, что ее сил хватит, чтобы удержать фейри, если вдруг та начнет дергаться от боли. Достала из кармашка складной серебряный ножик, подула на клинок и быстрым движением разрезала плоть вокруг раны. Единорожица дернулась, издавая хриплое, утробное рычание, переходящее в рыдание. Маринья вынула зазубренный наконечник:

– О, Мать… он же железный! – ужаснулась она, представив, какую дикую боль должно было причинять фейри хладное железо. – Бедняга…

Она стянула пальцами края раны, призывая силу крови. Было нелегко: раны, нанесенные хладным железом, у фейри заживают намного хуже обычных. Так что Маринье пришлось потратить немало сил, и когда рана зарубцевалась, инквизиторка была бледной и тяжело дышала. Зато единорожице явно полегчало, она расслабилась и перестала стонать, только всхлипывала тихонько.

Джудо рассмотрел наконечник:

– Явно какой-то полукровка делал. Не нравится мне это, – сказал он и вздохнул. –Неси мальчишку в дом, а я попробую единорога до конюшни доволочь.

Маринья встала, взяла на руки сида и понесла к дому. А Джудо, поднатужившись, могучим усилием взгромоздил бесчувственную единорожку на плечи и, слегка покачиваясь и тяжело выдыхая, понес к конюшне. Там как раз утром Жолиан всё почистил, настелил свежей соломы везде, а не только в тех денниках, где стояли два мерина, на которых иногда прогуливались по окрестностям Маринья и Джудо. Донеся единорожицу до конюшни, паладин опустил ее на свежую золотистую солому в пустом деннике, налил в поилку чистой воды, в кормушку насыпал овса и положил охапку клевера, потом принес из сарайчика корзину яблок и поставил у кормушки.

Мерины, почуяв единорога, проснулись и теперь беспокойно перешагивали в своих денниках. Не то чтоб черная единорожица их пугала, наоборот, она их привлекала, им было любопытно и хотелось к ней подойти и прикоснуться.

Джудо погладил единорожицу по бархатному черному храпу и сказал на спеахе:

– Здесь тебя никто не посмеет обидеть, ты в безопасности.

Единорожица, обессиленная раной и хладным железом, только чуть дрогнула серебряными ресницами, но Джудо знал – поняла его и доверилась. Он успокоил лошадей и пошел в дом.

В гостиной у камина Маринья положила на ковер подушки, и мальчик-сид сидел на них, одетый в ее длинную рубашку и закутанный в мягкий плед. Он глянул на паладина большими серебристо-зелеными глазами, сдул с лица пепельно-русую прядку:

– Благодарю вас, внуки кровавых сидов, – сказал он на фартальском.

Маринья протянула ему пряник и чашку с теплым молоком и медом:

– Выпей и поешь в нашем доме, и будь нашим гостем, – обратилась она к нему на спеахе ритуальной фразой, означавшей, что здесь он под защитой.

Мальчик взял чашку, отпил, осторожно откусил от пряника, а потом жадно выхлебал всё молоко и быстро сжевал пряник – видимо, очень устал и проголодался. Да и вообще фейри падки на молоко, в Фейриё нет молочного скота, и молоко там появляется только когда дуэнде и другие фейри его воруют у людей.

– Как тебя называть? – Маринья налила ему еще чашку молока и положила на тарелку побольше пряников.

– Аодах, Аодах Койлтэ из Фэур, – сказал он, и квартероны переглянулись.

Имя было настоящим. Очень редко фейри называют людям свои настоящие имена, обычно либо в благодарность за неоценимую помощь, либо если люди поставили фейри в безвыходное положение. Сейчас, похоже, все-таки, был скорее первый случай, чем второй.

– Я Джудо, – сказал паладин. – Внук сиды из Двора Фьюиль.

– Маринья, внучка сида из Двора Фьюиль, – представилась инквизиторка. – Расскажи, что с вами случилось.

– Где Калаэр? – спохватился мальчик. – Я чувствую ее, но не вижу… здесь освященная земля и мне недоступно Видение.

– Она неподалеку, в безопасности, – заверил его Джудо. – Ее раны залечены, она спит. Рядом наши лошади, они не пустят к ней никого чужого.

Это была правда: почему-то кони воспринимали единорогов как существ, которых надо защищать, охранять и слушаться. Бывало, что единороги (особенно черные) этим пользовались и уводили лошадей в Фейриё, где с ними скрещивались кэльпи и мары, отчего появлялись кони-полуфейри, опасные и непредсказуемые. Но мерины не поддадутся такому соблазну, так что их бегства опасаться не стоит.

– Хорошо, – он снова приник к чашке с молоком. – Мы бежали от Бруэх. Князь Бруэх напал на Шэар, наш дом, мы сражались, но у них были полукровки с холодным железом… отца и мать убили, сестру взяли в плен, Шэар разрушили… Других Фэур тоже убили… Может быть, что всех… Калаэр помогла мне сбежать, но двое полукровок Бруэх догнали нас, меня ударили кнутом с железной проволокой, а ее подстрелили. И я вспомнил, что мой дед когда-то помог князю Фьюиль в борьбе с ночными сидами Двора Морин. То обязательство не закрыто до конца, и я решил воззвать к кровавым и просить помощи… Я звал очень долго, но они все были далеко… а Калаэр почуяла вас сквозь Завесу и привела меня сюда. И я называю вам свое имя и взамен прошу помощи.

Услыхав это, Джудо потер виски. Вот это вляпались…

Маринья подумала то же самое и тихонько выругалась по-сальмийски.

– М-м-м, Аодах… Ты взываешь к нам как к Фьюиль, – осторожно начала она. – Но мы Фьюиль лишь на четверть. Взываешь ли ты к нам и как к людям? Подумай хорошенько, прежде чем ответить.

Это было очень важно. По неписанным правилам фейской морали, Джудо и Маринья, конечно, обязаны были ответить на такой призыв по обязательствам, но поскольку они только на четверть фейри, то и выполнять обязательства имели право лишь в четверть силы. А если Аодах рискнет воззвать к ним как к людям, то, конечно, помочь придется как следует, но, во-первых, это во многом им развяжет руки и позволит в чем-то не следовать закрученной и сложной фейской морали с ее безумным количеством условностей, а во-вторых, обяжет Аодаха и остатки его клана по отношению к людям. И в-третьих – а понимает ли сам Аодах, что Джудо и Маринья не могут говорить за всех людей своего народа, а только лишь за себя самих?

Маленький сид поставил чашку на подносик, сложил руки на коленях и неотрывно смотрел серебристо-зелеными глазами на пляшущую в огне камина саламандру. И молчал. Часы на каминной полке тикали, отмеряя время, и минутная стрелка сдвинулась на пять делений, прежде чем Аодах заговорил:

– Мой отец стал цветами и травами. Моя мать стала росой и туманом. Я отныне – князь Фэур, даже если кроме меня никого не осталось. У меня нет выбора, мне нужна помощь. И я прошу ее у вас, Маринья и Джудо. У вас лично, во всей полноте того, что и кто вы есть. И отдаю себя Фьюиль как залог и плату. И прошу помочь отомстить Бруэх. Кровь за кровь, соразмерно.

Маринья взяла у него чашку и унесла на кухню. Джудо принялся ходить по комнате, заложив руки за спину. Слова были сказаны. Можно отказать… но совесть не позволяла. Очень редко высшие фейри просят так и предлагают такую плату. Очень редко. Клан Фьюиль немногочислен, но силен. Другие высшие фейри опасаются их трогать после того, как был заключен союз с людьми. Если Фьюиль согласятся помочь Аодаху, то возродившийся клан Фэур сделается вассальным кровавым сидам и усилит их положение. К тому же… возможно, когда другие сидские кланы узнают, что случилось с Фэур и по чьей вине, они объединятся, чтобы наказать обнаглевших темных альвов. В любом случае, надо идти в Фейриё – только там можно помочь Аодаху.

Вернулась Маринья, села на пол, на подушки напротив мальчика:

– Ты попросил многого, но и предложил немало. Но ты должен понимать, что мы можем говорить только за себя, даже как Фьюиль. Нужно узнать, что скажут другие.

Он кивнул, зевнул и потянулся совсем как людское дитя. Улегся калачиком на подушках, натянул плед на голову и тут же заснул. Маринья накрыла его еще одним пледом, погасила светошары. Они с Джудо вышли из гостиной, переобулись, накинули плащи и отправились в конюшню, проведать единорожицу.

Та уже очнулась и теперь хрупала зимними яблоками, по одному выбирая их из корзины. Из соседних денников на нее любовно посматривали мерины, и Джудо им даже невольно посочувствовал: беднягам только и оставалось, что смотреть, на большее они были неспособны.

Почуяв паладина и инквизиторку, единорожица подняла голову и посмотрела на них. Выглядела она уже немножко лучше.

– Благодарю вас, внуки кровавых сидов, – сказала она на спеахе. Голос был звучный, глубокий и бархатистый. – Вы спасли меня от мучительной гибели и я обязана вам.

Джудо поднял руку ладонью к ней:

– Погоди пока говорить об обязательствах, Калаэр. Аодах рассказал нам, что с вами случилось, и попросил нашей помощи, обязавшись нам собой.

Горящие голубым пламенем глаза единорожицы широко распахнулись:

– Ах, наивный мальчик… Впрочем, что же ему еще оставалось делать, он потерял всё. Я рада, что ему попались вы – наслышана о вас, внуки кровавых сидов. Другие бы не были столь великодушны…

Маринья зашла в денник и очень осторожно стала ощупывать рубцы на лопатке единорожицы. Джудо принес еще охапку клеверного сена и положил в ясли. Калаэр втянула ноздрями запах клевера и ухватила черными губами клочок, прожевала, потом сказала:

– Я ем и пью в вашем мире. Он входит в мои жилы и привязывает к себе… и дает мне силы противостоять темным альвам в Фейриё. Вы дали вашей еды Аодаху?

Инквизиторка кивнула.

– Это хорошо. Он еще слишком юн, чтобы быть сильным здесь, но справится. Иначе бы не смог уйти от врагов. Я ведь не могла раздвинуть Завесу с этим железом в моем теле… – она выгнулась совсем не по-лошадиному и лизнула длинным черным языком рубец под лопаткой. Глаза ее сверкнули гневом:

– Но клянусь, Бруэх заплатят за это! Адарбакарра не простит им насилия надо мной!

Она топнула копытом, мотнула головой и тонко заржала. Этот звук прокатился по конюшне, вызвав у других лошадей тревогу, они тоже затопали и заржали.

– Завтра мы пойдем в Фейриё, – сказал Джудо. – К нашим предкам. Ты пойдешь с нами или пойдешь к своим?

Единорожица призадумалась, схрупала пару яблок, потом ответила:

– Сначала с вами. Хочу, чтобы князь кровавых первым узнал о наглости Бруэх и об их полукровках с холодным железом. Хорошо… И… – она вдруг явно засмущалась. – М-м, внук кровавой, ты не мог бы выпустить меня в сад? Мне нужно кое-что сделать, и я не хочу это делать здесь, напрасно тревожить этих несчастных калек, – она мотнула головой в сторону меринов.

Джудо неожиданно для себя покраснел, закрыл денники меринов и отодвинул засов на двери конюшни:

– Ты можешь выйти когда тебе захочется, только пределы сада не покидай, здесь ты под защитой Матери, и никто неблагой не пройдет сквозь Завесу на этой земле.

Калаэр кивнула, вышла из денника и медленно, неуверенно переступая и прихрамывая на левую переднюю ногу, покинула конюшню. Джудо налил меринам воды, добавил сена, овса и яблок в кормушки:

– Это она, хм, правильно. Представляю удивление Жолиана, если бы он нашел завтра здесь кучку радужного навоза.

Маринья хихикнула:

– Да уж, – она посерьезнела. – Пойдем, наверное, спать ляжем. Завтра нам в Фейриё… И, пожалуй, и правда сразу пойдем к нашим. Ох, чую, дедушка будет недоволен…

– Наверняка, – кивнул паладин. – Моя бабка так уж точно, а уж князь-то... Но в помощи мальчишке не откажут, и не только из-за обязательств, у них и самих немалый зуб на Бруэх. Однако как бы нам так пробраться в холмы Фьюиль, чтоб при том нас не застукали Бруэх по дороге? Места кровавых сидов далеко отсюда даже по меркам Фейриё…

– Надеюсь, что Калаэр к утру оправится достаточно, чтобы сплести для нас короткий путь, – вздохнула Маринья. – Но все равно надо быть готовыми ко всему. И выспаться… Вместе, – уточнила она, заметив, как блеснули глаза Джудо.

Наскоро помывшись, они поднялись на второй этаж и зашли в комнату Мариньи, где разделись догола и забрались под стеганые одеяла и пледы, обнялись, прижавшись друг к другу. Горячая ладонь Джудо скользнула вдоль спины Мариньи, ухватилась за ягодицу, легонько сжалась. Маринья обхватила его за плечи и повернулась на спину, не давая ему подняться, хоть он и попытался – привык, что обычно женщины ему попадаются намного меньше него. И он лег на нее, целуя ее губы, лицо и шею, чувствуя ее силу и желание острее, чем раньше. Ощущение слияния, которое он испытал с ней в самый первый раз тогда, в фейском саду, повторилось, и на этот раз он уловил и то, что их собственная сила кровавых сидов от этого удвоилась. Маринья не зря предложила провести ночь вместе перед походом в Фейриё.

Они оба заснули, как только ослабили объятия.

Утром встали еще до рассвета, быстро поели и накормили маленького сида, потом Джудо написал записку для Иньез, в которой коротко обрисовал ситуацию. Туника Аодаха, которую Маринья вечером постирала, успела высохнуть у печки, и он переоделся в нее. На всякий случай Маринья взяла торбу с лепешками, пряниками и яблоками, а Джудо сунул в широкий карман сальмийского зимнего кафтана моток бельевой веревки. Потом они вышли. Калаэр уже ждала их во дворе, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, но пришлось подождать еще немного, пока Джудо запрет конюшню.

– Идемте же, скорее, – сказала единорожица, когда наконец все подошли к ней и Джудо подсадил Аодаха ей на спину. – Я чую… чую за пределами этого сада Бруэх. Они подстерегают нас.

– И их ждет большой сюрприз, – нехорошо усмехнулся Джудо. – Верно, Маринья?

Та кивнула, погладив рукоятку кнута. Маринья не была беллатрисой, но отлично умела управляться со всяким оружием, просто в Каса ду Манзанья ничего подходящего для нее не нашлось, кроме кнута в конюшне и большого ножа в кухне. Кончик кнута был оплетен железной проволокой – отличная штука против темных альвов. Сам Джудо ничего, кроме своего меча и баселарда, брать не стал.

Они вышли из сада через заднюю калитку, и тут же почуяли движение Завесы.

– Они идут, – прошептал Аодах, вцепившись в гриву Калаэр.

– Не бойся, – Маринья погладила его по плечу. – Держитесь позади нас.

Завеса дрогнула, разорвалась, и на дорогу выскочили восемь альвов в черном верхом на конях-марах. Волосы и глаза у них были черными, а кожа – почти белой. Четверо – полукровки, остальные – чистокровные Бруэх. Их предводительница, невысокая по меркам альвов девица в серебряной с чернью короне в виде остроконечной шапочки, оскалила острые зубы:

– Людишки! Людишки посмели перейти дорогу Бруэх!!! Ах-ха, людишки, отдайте нам сидского мальчишку, и уйдете живыми!

Она не разглядела в Маринье и Джудо сидскую кровь – и неудивительно. Оба отлично умели маскироваться. Маринья улыбнулась, развернула кнут:

– Идите и возьмите, сучьи дети!

Альва сощурила чернющие глаза:

– Да как ты смеешь, людская девка, оскорблять Бруэх?

Вместо ответа Маринья махнула кнутом, раздался громкий щелчок, и мары пронзительно заржали, попятились назад. Недаром в Сальме издавна щелчками кнутов отгоняли мар, кэльпи и прочих конеподобных неблагих фейри.

А Джудо, войдя в храмовничий транс, призвал круг света. Белое сияние накрыло альвов, мары заржали еще более мерзко, сами альвы попадали с мар на землю, завизжали, оглушенные. Полукровки обнажили стальные мечи и кинулись на паладина и инквизиторку. Несколько секунд спустя к ним присоединились и очухавшиеся альвы. Мары разбежались.

Маринья ударом ножа прикончила ближайшего полукровку и располосовала бок альву, ее кнут рассек спину еще одному полукровке. Джудо зарубил одного альва и полукровку, еще одного полукровку убил просто ударом рукояти баселарда, проломив ему висок. Предводительница, пришибленный кнутом полукровка и оставшийся альв попытались удрать, но тут в дело вступили Аодах и Калаэр. Единорожица нагнула голову, на ее роге разгорелось голубое сияние, сорвалось с него молнией и пронзило альва насквозь. У Аодаха в руках появился зеленоватый призрачный лук со стрелой, и он, не колеблясь, пустил ее в полукровку. Тот даже вскрикнуть не успел: сияющая стрела вошла в его глаз и взорвалась, разнеся ему голову на ошметки. Лук исчез, а сам Аодах чуть не свалился, вцепился в гриву Калаэр и лег на ее спину, тяжело дыша. Маринья, махнув кнутом вслед убегающей предводительнице, подсекла ее ноги, и та повалилась ничком на дорожку. Инквизиторка тут же подбежала к ней, хлестнула ее концом кнута, отчего та заорала дурным голосом, взяла ее за шиворот и подняла на ноги. Джудо, достав из кармана веревку, быстренько связал альву. А потом проколол себе палец серебряным ножом и поставил ей на лоб кровавый отпечаток. Почувствовав на себе его кровь, альва заорала совсем уж невыносимо, и Маринья влепила ей оплеуху:

– Рот закрой.

Альва замолчала. Видно, до нее только сейчас дошло, что «людишки» оказались не совсем людишками. Джудо подошел к альву с рассеченным боком:

– Вставай, хватит притворяться. У тебя рана не смертельная.

Тот молча поднялся, зажимая кровоточащий бок ладонью.

– Иди к князю Бруэх и скажи ему, что он посмел перейти дорогу кровавым сидам.

Альв скривился, поморщился:

– Не пойду. Я и сюда не хотел – князь велел, – он с ненавистью глянул на связанную предводительницу. – Доказать верность крови Бруэх.

Маринья подняла бровь:

– И чем же ты нарушил верность крови?

– Посмел любить смертную и не позволил забрать мое дитя от нее, – альв посмотрел ей прямо в глаза. – Вы можете убить меня, внуки кровавых сидов. Это ваше право. Но я могу просить вас защитить моего сына?

Джудо и Маринья переглянулись. Оба видели, что альв на редкость искренен для темного фейри. Судьба ребенка от смертной его и правда беспокоит сейчас больше всего. Одно то, что альв Бруэх не захотел отдавать сородичам своего сына-полукровку, уже удивительно.

Джудо посмотрел на свой палец, еще сочащийся кровью. Прикоснулся ко лбу альва и начертил кровью знак, каким в сидском спеахе обозначалась Мать. И сказал:

– Мать может защитить любого, даже неблагого, если он станет служить Ей. Понимаешь, что это значит?

Альв кивнул:

– Да, кровавый. Князь отправил меня на охоту за сыном Фэур, чтобы я доказал верность клану. Иначе мне грозило изгнание. Но вижу – изгнание будет мне лучшей долей, чем верность клану. Не хочу ощутить на себе гнев кровавых. Я, Маах Тьорна Бруэх, обещаюсь своей кровью Дарящей Жизнь. Отныне моя судьба в Ее руках. Я хочу жить с той, которую люблю.

Плененная предводительница разразилась длинной тирадой на спеахе, проклиная Мааха и грозя ему всяческими карами от князя Бруэх. Ее никто не слушал: сквозь облака пробился солнечный луч и озарил альва золотистым сиянием. Мать приняла его клятву.

– Теперь ты укрыт от своих, – сказала Маринья. – Пока ты будешь оберегать своего сына и его мать, ты и сам будешь защищен. Сейчас иди в наш сад, там встретишь служительницу Матери, расскажи ей всё и делай, что она тебе скажет.

Маах поклонился ей и Джудо и, пошатываясь, пошел к садовой калитке. Хоть он и был неблагим, но сейчас Мать взяла его под защиту, и он смог войти на освященную землю.

Аодах, все еще тяжело дыша, проводил его сердитым взглядом:

– Надо было убить, – он скривился.

– Пусть живет, – вдруг сказала Калаэр. – Он отдал себя Дарящей Жизнь, и так ушел от возмездия за кровь Фэур, но и назад ему дороги больше нет. Альву жить среди людей тяжко, маленький принц. Он проживет недолго – ровно столько, сколько будет жить та, которую он полюбил.

Мальчик удивленно распахнул глаза, глянул на Джудо и Маринью:

– Это правда?

– Да. И он знал, что так будет – но выбрал такую судьбу сам, – Джудо очистил меч и вложил его в ножны. – Благородство духа случается и среди неблагих, принц Фэур.

Джудо подергал конец веревки, которой была связана предводительница:

– А ее мы приведем к князю Фьюиль. Пусть ему и расскажет, с чего вдруг Бруэх так обнаглели. Прадедушке будет очень интересно это услышать.

Предводительница совсем сникла, скукожилась и покорно поплелась на веревке следом за Джудо и Мариньей.

Калаэр раскрыла Завесу и проложила короткий путь. Единороги имеют власть над пространством и временем, недоступную никому другому из фейри и людей. Правда, и единорогам это дается нелегко, если они идут не сами, а еще и ведут кого-то. Но Калаэр справилась. Серебристая дорожка словно сама собой стелилась под ноги, а пейзажи вокруг мелькали быстрее, чем если бы Джудо и Маринья скакали верхом во весь опор. Наконец впереди показались низкие вытянутые холмы, поросшие деревьями, похожими на обычные пихты, только невысокие и с шариками светящихся плодов. Конечно, на таком расстоянии самих плодов не было видно, да и отдельных деревьев тоже, только золотисто-зеленое свечение. Скоро холмы стали еще ближе, а потом дорога влилась в узкую долину.

– Владения Фьюиль, – сказала единорожица. – Что скажете, внуки кровавых? Будем ждать Стражей, или…

– Тебя Стражи везде пропустят, – улыбнулась Маринья. – Но ты права, надо подождать Стражей. Князь не любит своевольства.

Стражи появились очень быстро – видно, почуяли неблагую альву. Их было трое – две женщины и мужчина, все – полукровки, вооруженные стальными глефами. Они приветствовали Маринью и Джудо как своих, поклонились Калаэр и с подозрением уставились на пленную Бруэх и юного сида из Фэур.

– Дитя Фэур, – проговорила одна из женщин, пристально разглядывая мальчика. – Твой клан нам не враг, но и не настолько друг, чтобы Фэур могли приходить сюда без приглашения.

Аодах выпрямился, гордо поднял голову, его зеленые глаза засияли:

– Мой дед сражался против Морин рядом с князем Фьюиль. Мой дед делил с ним пищу и битву, и по этому праву я прошу князя выслушать меня.

Страж усмехнулась:

– Спокойно, дитя. Ты не на своей земле, ты здесь незваный гость. Не нежеланный – но всё-таки незваный. Князь выслушает тебя, но не гневи его излишней гордостью. А вот Бруэх… Можем ли мы пустить в наши земли Бруэх хотя бы даже как пленницу?

Джудо сказал:

– Полагаю, князь захочет побеседовать с ней. У нас плохие вести, Карина, и князь должен узнать их как можно скорее.

Он назвал Стражницу людским именем, не желая называть при Бруэх и вообще при посторонних сидское – все-таки полукровки тоже старались хранить свои фейские имена в тайне, хотя для них это было не так важно, как для чистокровных.

– Хорошо, Андрес проводит вас, – она кивнула мужчине, невысокому для сида полукровке, серебристоволосому и среброглазому, как и все они, но с кестальскими чертами и смуглой кожей. – Бруэх… Тьфу, какая дрянь…

Всё еще ворча под нос, она отошла, и вторая полусида двинулась за ней. Еще два шага – и они исчезли в складках Завесы. Андрес пошел вперед, Калаэр затрусила за ним, стараясь не слишком обгонять квартеронов. Они шли молча до самого Файдлаха – княжеского дворца. Аодах, хоть и пытался делать вид, будто ему совсем неинтересно, все-таки во все глаза разглядывал владения кровавых сидов.

У каждого фейского клана свои вкусы и предпочтения, и свои владения они обустраивают исходя из них. Тилвит-теги Двора Блодье, например, живут в прекрасных вечнозеленых садах, где в кронах ухоженных деревьев сплетены из цветущих лиан ажурные домики, а ледяные агуане строят дворцы из снега и льда. Сиды разных дворов предпочитали более основательную архитектуру, но у всех она отличалась. Фьюиль любили тяжеловесные постройки из почти необработанного камня, украшенного рельефами и причудливыми узорами из мхов и лишайников, и очень умело встраивали их в пейзажи. Иной раз даже казалось, что дома вырастают из скал и холмов, а некоторые строения вообще было трудно отличить от природного нагромождения камней.

Дорога пошла вверх, забираясь на холм, и вывела их на плоскую вершину, где и располагался Файдлах. Сам дворец на самом деле прятался внутри холма, наверху был только тронный зал – мощеная шестиугольными плитами площадка, огражденная рядом менгиров с рельефами и узорами из лишайников. Крыша была сделана только над возвышением с княжеским троном, покрытым золотистой драконьей шкурой.

Доведя гостей до входа в тронный зал, Андрес сказал:

– Проходите, князь ждет вас. Сын Фэур, будь вежлив и почтителен.

Аодах на это дернул плечом, но ничего не сказал, и слез со спины Калаэр. Джудо и Маринья перед тем, как зайти в зал, обратились к своей сидской сущности – князь не любил, когда к нему приходили в людском облике.

Сам князь Лайэхди сидел на троне, откинувшись на спинку, положив руки на подлокотники и скрестив ноги, и с легким скучающим любопытством смотрел на входящих в зал. Как и все кровавые сиды, был он высок, широкоплеч, имел серебряные волосы и глаза и светлую кожу. Одет он был в длинную белую тунику, серые узкие штаны и легкие сандалии, и кроме короны в виде простого обруча с тремя голубыми алмазами и браслета на правой руке, на нем не было никаких украшений. Даже волосы слишком для сида короткие – всего лишь до плеч. Возле трона справа стояли две женщины в свободных белых платьях, расшитых мелкими сверкающими камнями, а слева – мужчина, одетый так же, как и князь, но без короны, только с таким же браслетом – принц Айдлахи, внук князя и дядя Джудо. Одна из женщин была мать Джудо, а вторая – его бабушка Ланнаи, принцесса кровавых сидов.

Джудо и Маринья поклонились, Калаэр легонько кивнула. Аодах опустился на одно колено, склонил голову и оперся на правую руку, в такой позе и остался.

– Приветствую тебя, князь Лайэхди, – первым заговорил Джудо. – И прошу прощения за то, что привел сюда чужих без приглашения, но мы не могли ждать. Бруэх напали на Двор Фэур, убили князя и княгиню, пытались убить принца. Их полукровки с хладным железом преследовали его и Калаэр даже в Универсуме, и принц попросил нашей помощи и защиты. Мы… я и Маринья – обещали ему нашу помощь, говоря лишь за самих себя. Но отказать ему в праве увидеться с тобой мы не могли. Принц Фэур перед тобой, князь Лайэхди, позволь ему говорить.

Князь кивнул:

– Ты поступил правильно, мэй лэанн, что привел его сюда. Его дед помог мне в тяжелые времена, и я не выплатил этот долг до конца. Говори, принц Фэур.

Аодах, оставаясь всё в той же коленопреклоненной позе, поблагодарил князя и коротко рассказал свою историю. Калаэр добавила к этому, что Бруэх посмели напасть и на нее, хотя во всём Фейриё единороги были неприкосновенны.

Выслушав, князь задумался ненадолго, потом посмотрел на пленную Бруэх:

– Джудо, развяжи и пусти ей кровь.

Услышав такое, Бруэх сжалась, попыталась было сбежать, но в этом месте у нее не было над Завесой никакой власти. Джудо развязал ее, крепко взял за руку и острием баселарда рассек кожу на запястье. Бруэх истошно взвизгнула, и Маринья поморщилась:

– Это лишь мелкая царапина в сравнении с ранами Калаэр и юного Фэур. Где ваши хваленые стойкость и презрение к боли?

Бруэх посмотрела на нее с ненавистью, но все-таки замолчала и покорно опустилась на колени, зная, что сейчас будет. Все-таки кровавых сидов в Фейриё боялись и уважали не просто так – за века, прошедшие со времени их войны с Двором Морин, Фьюиль непрестанно совершенствовали свою кровавую магию.

Князь протянул руку к ней, его глаза засияли ярким светом, а кровь Бруэх, стекавшая с ее запястья на каменный пол, превратилась в серебристое облачко, окутавшее пленницу. Бруэх снова закричала, крик перешел в рыдание, а потом она рухнула на пол, как тряпичная кукла, и не шевелилась. Серебристое облако осело на ее черную одежду россыпью сверкающих точек. Лайэхди брезгливо отряхнул руку и сказал:

– В подземелье, на железную цепь.

В зал вошли два Стража, подняли бесчувственную Бруэх и унесли.

– Калаэр, станет ли Адарбакарра мстить за твое унижение? – спросил князь у единорожицы. Та переступила с ноги на ногу, мотнула гривой:

– Бруэх пролили нашу кровь, Бруэх должны заплатить виру!

– Тогда иди к нему и скажи: Фьюиль желают наказать Бруэх и взять с них кровавую виру для принца Аодаха. Принцесса Бруэх остается заложницей за сестру Аодаха. Если дочь Фэур погибнет – дочь Бруэх расплатится жизнью. Если Адарбакарра желает присоединиться к возмездию – мы завтра в полдень ждем его и его воинов у развалин Шэар.

Калаэр блеснула синим взглядом, развернулась и ускакала сквозь Завесу. Аодах простерся ниц:

– Я безмерно благодарен тебе, князь, и повторяю то, что сказал Джудо и Маринье: отдаю себя Фьюиль как залог и плату.

Лайоса подошла к нему, подняла на ноги, обняла за плечи и прижала к себе:

– Бедное дитя. Пойдем, я позабочусь о тебе.

Когда она увела Аодаха, появились несколько слуг, принесли резные табуретки, столик и блюда с кувшинами. Джудо и Маринья сели и, по обычаю, съели немножко сидской еды. Для них она не несла опасности, но и удовольствия тоже не доставляла. Они с некоторым трудом прожевали пресные лепешки из тертых орехов и трав, и съели по куску вареной безвкусной рыбы. Джудо, вообще-то, прихватил из кухни Каса ду Манзанья солонку, но при князе достать ее не рискнул: фейри не любили чистую соль, все без исключения.

– Мэй синнсэанар, могу ли я спросить?

– Спрашивай, Джудо, – князь Лайэхди улыбнулся ему. Все-таки своего правнука-квартерона он очень любил, может быть потому, что осознавал смертность и недолговечность своего потомка от людей.

– Ты допросил принцессу Бруэх… Почему они рискнули пойти против Договора Высших Дворов?

Договором Высших Дворов называли древнее соглашение, заключенное после того, как кровавые сиды разбили и уничтожили Двор Морин. Тогда князь Лайэхди дал клятву, что любой, кто попытается пойти тем же путем, что и Морин, и возжелает власти над Фейриё, будет наказан. С этой клятвой тогда согласились почти все, а кто не захотел – вынуждены были уступить остальным.

– Потому что сочли, что они в своем праве, – вздохнул князь. – В землях, какие вы называете Сильванией, издавна поклонялись Двору Бруэх. Не все, но последователей было много.

– Не только Бруэх, – Маринья налила себе фейского вина и пила его мелкими глотками. – В Сильвании вообще полно культов фейских владык, как темных, так и светлых.

– Верно. И в последнее время люди там стали поклоняться не Бруэх, а Фэур, приносить им большие подношения и устраивать в их честь пышные игры.

«Скорее уж оргии», – подумали одновременно Маринья и Джудо, но поправлять князя не стали.

– Вот Бруэх и решили, что Фэур лишили их поклонения, – вздохнула принцесса Ланнаи, бабушка Джудо. – Как будто у людей нет своей воли. Если смертные начали ублажать Фэур, значит, в их милости и помощи они нуждались больше, чем в сомнительном покровительстве Бруэх. Но темным альвам такие вещи всегда было сложно уразуметь.

– А что будет с Аодахом и вообще Фэур? – видно было, что Маринью этот вопрос очень тревожит.

– Бруэх убили всех Фэур, кроме принцессы и Аодаха, к тому же принцессу взяли в плен, – князь нахмурился. – Возродить клан будет очень непросто. А если Бруэх ее убьют – то и невозможно.

Инквизиторка тяжко вздохнула, смахнула слезы.

– Но у нас есть принцесса Бруэх, – зло усмехнулся принц Айдлахи. – И я ей сам перережу горло, если они рискнут убить сестру Аодаха.

Джудо с удивлением глянул на своего дядю-сида. Отчего он так эмоционален? Неужели влюблен в принцессу Фэур? Как-то для кровавого сида странно, но… по крайней мере понятно, почему князь так легко и быстро согласился отомстить темным альвам. Ведь мало того, что Бруэх посмели перебить родичей возлюбленной кровавого принца, так еще теперь он не сможет быть с ней. Последней женщине Фэур придется посвятить много времени возрождению клана.

– Пошлем ли мы весть князю Бруэх? – осторожно спросил Джудо.

– Он уже получил эту весть, – мрачно улыбнулся князь Лайэхди. – Почувствовал ее в своей крови. Ему некуда теперь отступить. Он явится к развалинам Шэар. Если бы это был кто-то другой, то он предложил бы выплатить виру и закрыть счет. Но Бруэх не успокоятся, пока не получат сполна. И они получат.

Князь посмотрел вверх. Солнце в Фейриё редко когда пробивалось сквозь серебряные и золотые облака, но разливало свое сияние по всему небу, и по его яркости можно было судить о времени суток. Сейчас был вечер.

– Как засияют утренние небеса, мы двинемся в путь, – сказал князь. – Вы оба устали, я вижу. Сейчас вас проведут в место отдыха. Завтра вам понадобятся все ваши силы. Бруэх много и битва обещает быть тяжелой.

Но прежде чем уйти, Джудо решил задать еще вопрос:

– Мэй синнсэанар, странно, что Бруэх перебили почти всех Фэур лишь за то, что люди стали тем поклоняться. Нет ли здесь еще какой-нибудь причины?

– Тебя, мэй лэанн, вижу, это беспокоит, – вместо князя сказала принцесса. – Почему?

– Чувствую несправедливость, – признался паладин. И обратился к князю. – Можем ли мы взять с них кровавую виру в той мере, в какой ты возжелал, мэй синнсэанар? Могут ли Бруэх отчасти быть в своем праве?

Задавать фейри вопросы, тем более прямые вопросы – невежливо, и какому-нибудь другому сиду Джудо не стал бы их задавать, но прадеду можно. Да и к нарушениям этикета со стороны своих людских потомков кровавые сиды относились снисходительно.

– Ты прав, Джудо. Причина есть. Когда люди стали больше поклоняться Фэур, те не выплатили Бруэх откупной дани, как полагается по обычаю. И Бруэх решили, что они могут мстить так, как им захочется. Кое-кто из Бруэх с этим не согласился, но пойти против воли князя не рискнул.

– Но почему же Фэур не выплатили откупное? – удивился Джудо. – Им бы это не составило никакого труда, Фэур никогда не цеплялись за богатство. Что же такое особенное захотели Бруэх, что Фэур не смогли им это дать?

На этот вопрос ответил не князь, а принц Айдлахи:

– Князь Бруэх захотел принцессу Фэур себе в наложницы сроком на сто лет – ведь по обычаю откупную дань назначает тот, кому она по праву положена. Но рука Эстэлейх была обещана мне – и ею самой, и ее отцом. И князь Фэур спросил меня, согласен ли я ждать сто лет. Я не согласился. Не мог допустить, чтобы моя невеста сделалась наложницей Бруэх!

Услыхав такое откровение, князь Лайэхди нахмурился:

– Почему же я узнаю это только сейчас, Айдлахи? Если бы ты сказал мне об этом сразу, резни можно было бы избежать.

Принц зло сощурился:

– Как? Отдав им Эстэлейх? Благую сиду в руки темного альва?

Он хотел сказать еще что-то, но принцесса Ланнаи схватила его за руку, и он замолчал. Князь же вздохнул:

– Твоя гордость привела к резне. Кровь Фэур теперь и на нас. Аодах обязался нам собой, но и мы теперь обязаны ему, и ты не сможешь стать мужем Эстэлейх. Помимо других причин я сам теперь не допущу этого, пока не будут выплачены все долги. А они велики, Айдлахи. Ты мог подождать сто лет и проглотить свою гордость, ты мог сказать мне и, возможно, мы бы уговорили Бруэх взять другую отступную дань. А теперь мы все равно должны взять с Бруэх кровавую виру для Аодаха. Но мы не можем отобрать у них Эстэлейх, раз они на нее имеют право. А сам Аодах никогда тебе не простит того, что ты стал косвенной причиной гибели Фэур. Ты немало должен мальчику, помни об этом, Айдлахи.

Принц опустил голову и закрыл лицо руками. Его горе было искренним и глубоким, он, похоже, только сейчас осознал всю полноту своей вины. Принцесса обняла его за плечи и увела из тронного зала. Князь же, проводив его печальным взглядом, сказал Джудо:

– Всё усложнилось. Но я рад, что ты задал эти невежливые вопросы, Джудо. Ты уберег меня от нарушения Равновесия… я благодарен тебе. Чего ты хочешь за это?

Джудо склонил голову и сказал:

– Мэй синнсэанар, я приму любое выражение твоей благодарности. Это будет великая честь для меня.

Князь удовлетворенно кивнул:

– Хорошо. Теперь о завтрашнем дне. Бруэх должны быть наказаны за то, что превысили меру и нарушили Равновесие. Мы, как принявшие на себя право мстить за Фэур, убьем всех чистокровных, кроме двоих, как они сами поступили с Фэур. Полукровок, полагаю, накажет Адарбакарра. С долгом по отношению к Фэур мы уже разберемся сами.

– Мой князь… – подала голос Маринья. – Мой князь, не будет ли это слишком жестоко? Убивать так много… Не лучше ли наказать непосредственно виновных? Кровь за кровь.

– Так поступили бы люди? – князь посмотрел на нее строго и в то же время с откровенным любопытством. – Неужели люди сделались лучше, чем раньше? Я помню времена, когда людские кланы резали друг друга до последнего человека за куда меньшие вины.

– И сейчас режут, бывает, – с грустью сказал Джудо. – Но все же… Люди создали на такие случаи писаный закон. И я, как паладин, – один из тех, кто следит за соблюдением закона. Мне претит мысль убивать Бруэх без разбора лишь потому, что они – Бруэх. К тому же… мэй синнсэанар… Если ты накажешь только виновных, другие фейри оценят твою справедливость должным образом. А Бруэх окажутся в обязательствах по отношению к нам, согласно Равновесию Фейриё. И Фьюиль возвысятся и укрепятся в глазах прочих.

Князь рассмеялся:

– Мой правнук-квартерон учит меня править?

– В мире людей это называется «политика», мэй синнсэанар, – серьезно сказал Джудо. – Искусство править и управлять не только прямо, но и опосредованно, достигать наибольшей выгоды наименьшими затратами, обыгрывать соперника не силой, но хитростью и мудростью. Мир людей сложен и жесток, мэй синнсэанар, без политики там совсем никуда. Но и вам это искусство должно пригодиться.

Кровавый сид задумался. Гордость и сидское упрямство боролись в нем с голосом рассудка. Кровавые вообще среди всех сидов считались самыми рассудительными, но и они частенько шли за чувствами, а не зовом разума. Но князь прожил очень много, и знал, что Равновесие – сложная система, нарушить которую очень легко, восстановить же – трудная задача. Фейри любили простые решения, их неписаный закон строился по принципу «ты мне, я – тебе, око за око и зуб за зуб», и часто упускали из виду важные мелочи, которые потом приводили к новым сложностям и новым нарушениям Равновесия. Фейри очень плохо учились на своих ошибках, а на чужих – не учились совсем. Так что кровавые сиды еще и тем отличались от других, что все-таки старались помнить о предыдущем опыте и учитывать его.

– Хорошо. Ты прав, Джудо. А теперь идите, отдыхайте. Вам тяжко в Фейриё, я знаю, потому вас ждут шатер и постель в подходящем для вас месте.

Подходящее место оказалось на плоской верхушке другого холма. На широкой поляне, окруженной зарослями обычной пихты, сиды-полукровки расстелили пестрые ингарийские коврики, поставили маленький шатер, принесли дрова, медный котел на бронзовой треноге, бочонок с водой, чайник и еще кое-какую посуду и припасы, а потом ушли, и Джудо с Мариньей остались одни. Завеса тут была тонка, близость мира фейри чувствовалась очень остро, но всё-таки вокруг уже был Универсум.

Маринья огляделась:

– Это ведь Ингария? Красивые у вас холмы, словно застывшее зеленое море…

– Это место так и зовется по-ингарийски – Дялуре Мареу, – Джудо налил в котелок воду из бочонка, сложил дрова на кострище и пустил в них маленькую пламенную стрелку. – Заповедные места под присмотром местной Обители Матери. Наверное, матушка позаботилась обустроить тут всё для того, чтобы людям и квартеронам не приходилось слишком много времени проводить в Фейриё.

– Действительно. Все вещи наши, людские. И припасы тоже, – Маринья отложила несколько крупных картофелин – запечь в углях. – Это хорошо. Я уже устала от сидского облика…

Она потерла лицо и вернулась в человеческое обличье. Джудо сделал то же самое, и тут же ощутил усталость.

– Ох, сразу в голове прояснилось, – вздохнул он. – Тяжко мне в состоянии сида быть так подолгу – с головой плохо становится…

Маринья кивнула:

– Понимаю, у меня тоже так. Хорошо, что нам фейской еды дали, а то бы совсем помутило… Теперь бы человеческой поесть.

Джудо порылся в припасах, развязал один из мешочков:

– А и поедим. Гречневая крупа вот есть, мясо вяленое, сушеная морковка и лук… И у меня солонка в кармане, хвала богам, сообразил захватить. А у тебя в торбе хлеб, пряники и яблоки. Поедим – и завалимся спать. И даже трахаться не будем, сил никаких нет…

…Но они всё-таки потрахались – пока на углях томилась каша и пеклась картошка, Джудо прилег на коврике возле шатра, глядя в темнеющее небо, и Маринья улеглась рядом. И как-то так получилось, что сначала они просто обнялись и так лежали, а потом рука Мариньи сползла ниже, еще ниже, и накрыла пах Джудо. От тепла ее ладони пошло возбуждение, и к удивлению паладина – немаленькое, несмотря на всю его усталость. Маринья тихонько захихикала, расстегнула его штаны, быстро стянула свои сальмийские шаровары и оседлала его. Он только и попросил, чтобы она распустила ворот блузки и обнажила грудь, а сам взялся покрепче за ее широкие крутые бедра. Она в этот раз вела, а он полностью покорился и отдался ей, словно речному потоку, несся в этом потоке, не думая больше ни о чем.

Когда они наконец оторвались друг от друга, было уже темно. Угли в костре почти погасли, и Джудо, вспомнив о каше и картошке, полез в котелок, даже штаны не успев застегнуть, а Маринья палочкой выкатила из углей картошку. Но ничего не подгорело, так что они плотно поужинали, наслаждаясь человеческой едой, втройне вкусной на свежем воздухе после пресной фейской пищи и хорошей любви.

Утром их разбудила Калаэр: тихонько заржала у шатра, Джудо подскочил, спросонья подумав, что откуда-то забрела чужая лошадь, но тут же почуял черного единорога.

Калаэр выглядела намного лучше, чем вчера. Рана полностью зажила, и на черной блестящей шкуре с трудом угадывался рубец. Грива ее была заплетена в косы, на шее сверкало серебряное ожерелье с вырезанными из лазурита цветами.

– Приветствую вас, Джудо и Маринья, – сказала она. – Время пришло, идемте.

А стоящий рядом с ней полусид Андрес добавил:

– Не беспокойтесь, мы тут приведем всё в порядок. А Калаэр проведет вас прямо к Шэару.

Раньше ни Джудо, ни Маринья никогда не бывали во владениях Двора Фэур, и не видели их дворца Шэара. Знали только, что Народ Высоких Трав (таким было другое название этих сидов) строит дома из белого камня и украшает их вьющимися кустами и травами, и что Шэар славится своей красотой. Но сейчас это были развалины, покрытые изорванными плетями вьющейся фейской розы, а на белых камнях виднелись следы копоти и серебристо-серые пятна засохшей крови сидов. На разбитой широкой площади перед Шэаром стояли князь Лайэхди, принцесса Ланнаи, принц Айдлахи, два Стража-полукровки, держащие на железной цепи пленную Бруэх, еще четыре сида и две сиды, все вооруженные, и донья Лайоса с Аодахом. Чуть в отдалении стояли единороги: король черных Адарбакарра, повелительница серых Силиннэ и князь белых Даэлан. Джудо и Маринья поклонились всем и заняли свое место рядом с Лайосой и Аодахом.

А на площадь верхом на марах выехали князь Бруэх и его свита. Принцессу Эстэлейх тоже вели на цепи, выглядела она намного хуже, чем пленница кровавых сидов: нагая, обстриженная, испачканная засохшей кровью, со следами побоев, но ее зеленые глаза горели безумной надеждой и лютой ненавистью. Увидев ее, принц Айдлахи опустил голову, а Аодах улыбнулся и поднял ладонь вверх, приветствуя сестру. Та выпрямилась и к ней даже как будто силы вернулись.

– Я получил твое послание, князь Фьюиль, – безо всякого приветствия сказал князь Бруэх, спешившись. – По какому праву ты решил, что можешь требовать с нас виру за Фэур? Мы всего лишь наказали их за нарушение Равновесия.

– Ты слишком груб, Скайдл Кьера Бруэх, – ответил на это кровавый сид, и темный альв с трудом удержал на лице наглую ухмылку. – Не умножай своих вин еще и оскорблениями.

– Говорю как умею, кровавый, – всё с той же наглостью ответил альв. Видимо, решил, что терять всё равно уже нечего, а может, просто еще не понял, насколько крепко вляпался. Темные альвы вообще отличались среди всех высших фейри крайней недальновидностью и полным неумением просчитывать последствия своих слов и поступков. Оттого и грызлись между собой и с другими кланами с завидным постоянством.

– Отдай мою дочь, и я буду так любезен, что не потребую платы за ее плен. Будем считать это отплатой за нападение на твоих квартеронов.

– Скайдл, сказано же – не умножай своих вин, – вдруг подал голос юный Аодах. И голос этот звучал громко и уверенно. – Бруэх напали на мой дом. Бруэх убили всех Фэур, кроме меня и моей сестры. Бруэх пролили мою кровь. Я требую с тебя платы за это, ибо Равновесие нарушено. И я передаю право взять эту виру князю Фьюиль.

– О, любопытно, – оскалил клыки темный альв. – Кровавый, мальчишка тебе разве не сказал, за что мы убили их? Не сказал, что мы брали свое?

– Я знаю суть вашего спора, – поднял руку князь Лайэхди. – И знаю об отказе выплатить откупное. И о причинах этого отказа. В этом есть часть вины моего клана, и я не скрываю вины ни перед тобой, ни перед Даэланом и Силиннэ, которых я призвал в свидетели и судьи. Но ты превысил меру. И ты знаешь это.

Не успел князь Бруэх огрызнуться, как заговорил Адарбакарра:

– Полукровка Бруэх посмел нарушить неприкосновенность моего народа. За это мы всегда карали вдесятеро. Калаэр не погибла – но кровь ее пролилась. Пять полукровок Бруэх принадлежат мне. Я желаю их смерти.

Белый единорог и серая единорожица молчали, ожидая, когда все претензии будут озвучены.

– Я просил руки принцессы Фэур, – подняв голову, с болью сказал принц Айдлахи. – И она обещала ее мне – до того, как ты, Скайдл, потребовал ее как откупное. Ты пленил ее и мучил, и за это должен понести кару.

– Фэур посягнули на наше, – не сказал, а выплюнул князь темных альвов. – Забрали у нас поклонение людей, заняли наше место. Я предложил им откупиться – они не захотели. Я не собирался забирать принцессу навечно, я был так милостив и щедр, что назначил срок в сто лет. Сто лет кровавый принц мог и потерпеть. Но Фэур отказались платить – и я взял с них другую плату. Теперь кровавые пленили мою дочь – и за это тоже должны платить. Если ты, кровавый князь, хочешь взять виру – иди и попробуй. Наши мечи жаждут снова вкусить сидской крови.

Кровавые сиды ничего на это не сказали. Вперед вышли Силиннэ и Даэлан, и белый единорог заговорил:

– Нас призвали как Судей и Хранителей Равновесия. Мы выслушали. Взвесили. Рассудили. Согласен ли ты, князь Фьюиль, принять наше решение и смириться с ним?

– Да, – коротко ответил кровавый князь.

– Согласен ли ты, принц Фэур, принять наше решение и смириться с ним?

– Согласен, – сказал мальчик.

– Согласен ли ты, князь Бруэх, принять наше решение и смириться с ним?

Темный альв ответил не сразу – очень уж не хотелось уступать в этом споре, но ссориться еще и с белыми и серыми единорогами он все-таки не решился. В конце концов, полукровками можно и пожертвовать. Равно как и парой-тройкой не очень нужных сородичей.

– Да, согласен.

– Хорошо, – Даэлан прошелся туда-сюда между ними, внимательно глядя на всех участников спора. Его пронзительный золотой взгляд причинял физическую боль, и Джудо чувствовал, что белый единорог видит его насквозь.

– Адарбакарра имеет право на пятерых полукровок Бруэх. Это безусловно и обсуждению не подлежит. А что касается остального… Князь Фьюиль может убить половину чистокровных Бруэх как виру за клан Фэур для принца Аодаха. Принцесса Фэур должна быть освобождена, как и принцесса Бруэх. Откупное для Бруэх сочтем исполненным: Шэар разрушен, могущество Фэур пало, и на поклонение людей они долгое время не смогут отвечать так, как отвечали раньше. Но право на их поклонение остается за Фэур. Принц Фьюиль может взять виру за утраченную невесту – любую из женщин Бруэх в рабство на сто лет. Либо же всё останется как есть: вира не будет взята, принцесса Фэур будет пленницей сто лет, как и принцесса Бруэх – тот же срок, и принц Фэур не сможет мстить, не нарушив Равновесия.

А Силиннэ добавила:

– Равновесие нарушено во многих точках, и грань справедливости зыбка. Каждая из сторон в чем-то права, и каждая – в чем-то неправа. Потому мы все должны положиться на волю Судьбы. Князь Бруэх, выбери того, кто будет биться в Поединке Правосудия за тебя. Князь Фэур, ты также должен выбрать своего бойца. Оружие можно выбрать любое, даже зачарованное, но только одно. Бой до смерти одного из бойцов, чистая телесная сила против чистой телесной силы, меч на меч, один на один. Сторона, нарушившая правила, проиграет.

Этого никто не ожидал. Аодах хотел что-то возразить, но сумел промолчать. Князь Бруэх тоже не выглядел довольным: понимал, что сиды наверняка выберут самого сильного бойца, а в бою без магических сил альву против сида выстоять будет непросто. Его воины с ожиданием уставились на него. А кровавые сиды повернулись к своему князю. Айдлахи сказал:

– Позволь мне, мой князь. Я…

– Нет, – перебил его Лайэхди. – Не ты. Если мы хотим настоящей справедливости, биться должен тот, кого выберет Аодах. На нашей стороне он имеет на это больше всего прав. Слышишь, юный Фэур? Выбирай своего бойца.

Аодах серьезно посмотрел на князя и спросил:

– Я могу выбрать кого угодно?

– Верно, – уголками губ улыбнулся ему князь. – Даже меня.

Маленький принц задумался… и показал на Джудо:

– Он. У него первого я просил помощи и защиты. Ему первому я обещался залогом и кровью. Он спас меня и помог Калаэр. Он сильный, и в нем кровь людей. Он справится. А если нет… что же, тогда я все-таки найду возможность наказать Бруэх, пусть это случится нескоро – но найду. Скажи мне, Джудо, внук кровавой сиды – ты будешь за меня биться?

Паладин провел рукой по лицу, возвращаясь в людской облик. Хорошо бы дали время подумать… но думать было некогда. И к тому же он чувствовал, что Аодах поступает правильно. Что так надо. Другой вопрос, что «правильно» и «так надо» вовсе не дает гарантии победы.

– Буду, Аодах.

Донья Лайоса подошла к нему, поцеловала в лоб:

– Да хранит тебя Мать, Джудо.

И отошла быстро в сторону, утирая слезы. Сам Джудо не испытывал никакой радости от такого поворота, но деваться было некуда. Мог, конечно, отказаться. Но совесть не позволила – обещал же сидскому мальчишке помощь. Он подошел к князю, опустился на одно колено:

– Если я погибну, мое тело должно быть доставлено в Ингарию и погребено на родовом кладбище Луческу… А мой меч отдайте матушке, она сделает всё, что требуется.

Князь коснулся его лба и кивнул:

– Если ты погибнешь, мы так и поступим.

Последней к нему подошла Маринья, обняла за плечи и прошептала на ухо:

– Джудо, не вздумай помереть! Тебе еще нашего сына учить мечом махать!

От таких слов у Джудо сразу улучшилось настроение. И не испортилось, даже когда на середину площади со стороны темных альвов вышел сам князь Скайдл.

– Кровавые! – крикнул альв. – Вы уже выбрали, кто будет от вас биться?

– Я, – Джудо вышел ему навстречу.

Он был выше князя Бруэх и на вид куда крепче, но на самом деле физически их силы были примерно равны, а по опыту поединков Бруэх его наверняка превосходил, и намного.

– Что? Совсем измельчали кровавые сиды, раз выставляют на бой квартерона! – рассмеялся князь Скайдл. – Значит, справедливость на моей стороне!

– У людей есть такая пословица: «не говори «я переплыл реку», пока ты ее не переплыл», – сказал на это Джудо, положив руку на рукоять меча.

– Люди ни на что не годны, бабочки-однодневки, – презрительно плюнул Скайдл. – Я буду к тебе милосерден и убью быстро.

– Попробуй, – Джудо улыбнулся.

– Прими сидский облик, чтобы мне не так противно было тебя убивать, – Скайдл обнажил меч из черной бронзы и молнией бросился на паладина.

Тот уклонился от атаки, пропустил альва мимо, развернулся, вынимая меч, и отбил вторую атаку:

– Придется тебе потерпеть, альв.

Конечно, он мог принять сидский облик, в нем он был бы сильнее и быстрее, но… Джудо вдруг понял, что его безумно взбесили эти сидско-альвские разборки с выяснением, кто кому сколько должен, и их нежелание просчитывать последствия своих поступков. Потому и решил, что в Поединке Правосудия будет биться как человек, чтобы хоть так высказать свое нелестное мнение обо всей этой фейской серо-буро-малиновой морали под названием «Равновесие». И, по меньшей мере, князь Фьюиль это понял. Да и все остальные тоже, кроме Скайдла. Но и до него дошло, когда Джудо, увернувшись от его очередной атаки, сам перешел в наступление, ударил из нижней правой четверти, отскочил и ударил снова, теперь из верхней, и сталь паладинского меча высекла из черной альвской бронзы целый сноп разноцветных искр. Удивление Скайдла было так велико, что он едва сумел отвести следующий удар и получил порез на левом плече вместо раны в груди.

– Ты паладин! – возмущенно рявкнул темный альв.

Джудо только усмехнулся. В сидском облике он бы не смог пользоваться всеми свойствами своего меча. Не смог бы снять зачарование с альвской черной бронзы.

Он атаковал снова, Скайдл отпрыгнул, пригнулся, рубанул ему по ногам, но Джудо сам подпрыгнул и нанес удар сверху, темный альв успел принять удар на клинок. Это сняло последние чары, и на черной бронзе появилась зарубка. Скайдла это взбесило страшно, он отбросил черную бронзу и заорал:

– Ладда, меч!

Один из полукровок швырнул ему свой стальной клинок, Скайдл поймал его за бронзовую рукоять, оплетенную ремнем, и тут же бросился на Джудо. Паладин успел увернуться и отбить удар – но не до конца. Острие пропороло ему правое бедро, хлынула кровь, алая с проблесками серебра. Джудо припал на колено, заваливаясь на бок, но устоял, опираясь на меч, на котором под крестовиной засиял золотой акант. И тут же вскочил, перебросил меч в левую руку и рванул вперед, словно у него утроились силы. Альв летел ему навстречу, метя острием меча в грудь, и Джудо принял этот удар на клинок вскользь, не заботясь о том, что отбить его он не сможет. Мечи проскользили один по другому с длинным лязгом, острие альвского вонзилось паладину под левую ключицу, а паладинский меч глубоко пропорол альву горло. Скайдл споткнулся. Джудо выдернул меч, коротко замахнулся и отрубил Скайдлу голову. Она отлетела в сторону и подкатилась к ногам принцессы Фэур. Сам паладин упал на колени, зажимая рукой рану.

– Я победил. Правда за Аодахом и Фьюиль, – сказал он, чувствуя, как туманится сознание.

Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться во тьму – это как принцесса Эстэлейх поднимает голову князя Бруэх за волосы и мстительно смеется.

Эпилог

Паладины живучие – это всем известно. А уж если они еще и четверть-сиды при этом, то их вообще, как в народе говорят, «лопатой не добьешь». Раньше Джудо не доводилось проверять это утверждение на практике. Оказалось – правда. Провалявшись без сознания остаток дня и ночь, наутро он очнулся в том же шатре, где ночевал перед поединком, и обнаружил, что от ран остались только тонкие рубцы и общая слабость. Конечно, матушка и Маринья позаботились о том, чтобы залечить его раны, но все-таки, будь он обычным человеком, то даже с магической помощью восстанавливался бы намного дольше. А так они с Мариньей, позавтракав, собрались в путь, обратно в Каса ду Манзанья. Повела их туда Калаэр, она же и рассказала, чем всё кончилось. В общем-то, кончилось примерно так, как и было решено перед поединком: Адарбакарра получил свою виру, князь Лайэхди – свою. И, последовав совету Джудо, не стал казнить без разбору, а сначала спросил у Эстэлейх и Аодаха, кто именно из Бруэх участвовал в резне. Тех и казнил. Сама Эстэлейх получила свободу, но жить в разрушенном Шэаре не захотела. Князь кровавых сидов поселил их у себя, и Аодах, как новый князь Фэур, принес ему вассальную присягу сроком на тысячу лет. Принцессу Бруэх взял на сто лет в рабство принц Айдлахи, а остатки ее клана лишились прежнего могущества и сделались в мире фейри презираемыми отщепенцами. Теперь им придется с трудом отстаивать свои владения от посягательств других неблагих, где уж там помышлять о чем-то еще.

А Джудо и Маринья с большим удовольствием провели вместе остаток своего двухмесячного отпуска в Каса ду Манзанья. Через положенный срок, когда Маринье пришло время рожать, Джудо испросил отпуск и приехал к ней, и первым принял на руки новорожденного сына, удивляясь и радуясь чуду жизни.

Воздаяние по-мартиникански

На Чаматланском нагорье чего только нет: и широкие долины с крутыми склонами, и плато, и водопады, и высокие горы, и глубокие ущелья. Даже есть пустыня, Атлакалли Матли, место неприветливое и суровое. Но люди живут и здесь, в оазисах, больших и малых, и там выращивают кукурузу и фасоль, а в пустыне – пейотль, агаву и опунцию. Между оазисами еще в царские времена были построены дороги с трактирами и пунктами эстафеты, и после падения Чаматланского Царства вся эта система поддерживалась в порядке и расширялась. Но всё равно путь через Атлакалли Матли был нелегок: злое белое солнце слепило глаза и обжигало зноем, сухой ветер пробирался под одежду и щедро обсыпал пылью. Тени здесь было не найти: сплошь только низкие колючие кустарники с узенькими листьями да разнообразные кактусы. Разве что смерть от жажды благодаря тем же кактусам путешественникам не грозила: достаточно было срезать верхушку у шаровидного или колоннообразного кактуса, и открывалась водянистая мякоть, способная утолить и жажду, и голод. Вкус, правда, у нее был очень своеобразный, но в пустыне выбирать не приходится. Но всё равно люди старались ездить по этим дорогам ночью и иметь при себе припас воды и еды.

Двое путников на верховых ламах почему-то рискнули ехать днем, и попали под пылевой вихрь. Конечно, они были к этому готовы и успели замотать морды лам в тонкие хлопковые платки, да и сами закутаться в плащи и закрыть лица.

– Мне кажется, или пыль – соленая? – спросил один из них из-под белого платка, окутывавшего его голову. Спросил на фартальском. Товарищ его ответил на том же языке, но с легким чаматланским акцентом:

– Не кажется. Здесь неподалеку, вон там, во впадине, есть соленое озеро. В сезон дождей в нем вода, сейчас – только соль. И таких озер здесь много.

– И их до сих пор не разработали? Не выгребли всю соль? – удивился фарталец. – Вы же говорили, что люди в этой пустыне очень давно живут…

– А зачем? Недалеко от Чаматлана есть богатые соляные копи, в них отличная соль, очень чистая. А здешнюю надо еще мыть, да от пыли и всякой ядовитой дряни очищать. Слыхал же про «черную соль»? Примеси в здешней соли в состав этой отравы входят. Так что добыча тут невыгодна и опасна. Конечно, местные жители для себя ее чистят, но на продажу не копают.

– Жаль. А то бы нам не пришлось глотать эту соленую пыль, – проворчал фарталец. – Мы хоть не отравимся?

Чаматланец усмехнулся:

– Нет, но, конечно, приятного мало, так что ты пока лицо не открывай. Скоро доберемся до оазиса. Там помоемся… Хотя толку – всё равно ведь опять запылимся.

Спутник встревожился:

– Вы думаете – мы его не догоним в этом оазисе?

– Я знаю, что в этом оазисе мы его не догоним, – мрачно ответил чаматланец. – Он, как и мы, мало отдыхает, гонит как может и в каждом оазисе меняет лам. Но он с пленником, а это его замедляет, и расстояние сокращается… По моим подсчетам, мы должны нагнать его завтра. Если, конечно, ничего не случится такого, что может нам помешать.

Целую милю они ехали молча. Пыльный ветер улегся, дышать стало легче, и мужчины всё-таки сняли с лам платки, да и сами открыли лица. И верно, один из них, помоложе, был фартальцем, судя по чертам его лица – дельпонтийцем. Второй, постарше, оказался чаматланцем с характерными татуировками на лице и орлиным носом.

– По-моему, пахнет водой, – сказал дельпонтиец, глубоко вдохнув. – И свежей зеленью. А оазиса не видать еще.

– Сейчас вот поднимемся на этот гребень, и увидим, – ответил его старший товарищ. – Здесь все источники во впадинах, иначе вода не задерживается. А через два часа, как раз к закату, будем там. Помоемся, поедим, поспим немного, сменим лам и двинемся дальше. Если повезет и сможем взять запасных лам, тогда завтра нагоним точно.

– А если он поступит так же? – рассуждал дельпонтиец. – Вы говорили, что магическую почту в Атлакалли Матли еще не наладили, только эстафета… Успела ли сюда дойти наша секретная эстафета?

– В предыдущий оазис не дошла, – вздохнул чаматланец. – А нас никто не обогнал. Мы, выходит, движемся быстрее эстафеты. Своего рода достижение.

И он прибавил пару слов на чаматле, которых его спутник не понял. Чаматль он знал еще плохо. Впрочем, судя по интонациям, мартиниканец явно выругался.

Когда они поднялись на гребень, и правда увидели оазис. Небольшой, но и не слишком маленький: воды и места здесь оказалось достаточно для поселка в двадцать с лишним домов, садов и огородов. По краю оазиса были высажены страшно колючие кусты караганы, защищающие поля, сады и огороды от коз, которые паслись вокруг оазиса на скудных пастбищах.

– И как эти оазисы пылью не заносит? – удивился дельпонтиец. – Магических щитов не вижу…

– Конечно, их и нет. Вон, зато есть пустынные акации, бумажные пальмы и тутовые деревья, они хорошо задерживают и ветер, и пыль. Вырастить здесь дерево трудно, но зато потом оно лет двести и больше служит людям. В старые времена в этих местах за порубку живого дерева виновника приносили в жертву богине Ицпапалотль, покровительнице растений. Обычно она не требовала кровавых жертв, но за срубленное живое дерево от нее можно было откупиться только таким жертвоприношением.

– А как сейчас? – полюбопытствовал дельпонтиец.

Они уже спускались с гребня вниз, к широкому проходу в полосе карагановой изгороди. Солнце только что село, и теперь быстро темнело.

– А сейчас налагают огромный штраф и делят его пополам: половину для местной общины, половину на Церковь. А если нет денег, то всё имущество продают с молотка, а виновник и его семья отрабатывают недостающие деньги. Почти что долговое рабство. Жестоко, конечно, но в этих краях вообще суровые обычаи.

Как раз когда они миновали проход в колючей изгороди, солнце село. Сумерки в Мартинике короткие, темнеет очень быстро, и не успели путники проехать широкий пояс из кукурузных полей, как стало совсем темно. Оба путника засветили маленькие светошарики, прикрепленные к грудным постромкам их лам. Верховые ламы выводились из вьючных долгой и упорной селекцией сначала в Вилькасуаманском Царстве, потом и чаматланцы этим же занялись, и получили больших выносливых животных с крепкими спинами и могучими мозолистыми ногами, но почему-то эти ламы очень плохо видели в темноте, намного хуже, чем их вьючные и шерстяные сородичи. Так что долгое время ночные путешествия верхом в Мартинике считались делом невозможным, пока фартальцы не завезли сюда лошадей и ослов. А когда местные маги научились делать маленькие светошарики, то владельцы лам додумались цеплять их на верховую сбрую… и оказалось, что с освещением верховые ламы способны отлично идти и ночью. Теперь в Мартинике в основном ездили на ламах, они были куда выносливее лошадей и не такие привередливые в еде. Лошади использовались только на относительно коротких дистанциях, или же когда надо было действовать слаженным отрядом. К сожалению, при всех их достоинствах лам невозможно было научить тому, что умели боевые кони.

После кукурузного поля проехали полосу каких-то фруктовых деревьев. Здесь уже было светлее – на деревьях кое-где висели тусклые светошарики.

– Интересно, зачем шарики висят так далеко от дороги? – полюбопытствовал дельпонтиец. – Местные сюда и ночью ходят?

– Нет, это для синих мотыльков, чтоб опыляли, – пояснил чаматланец. – Свет их привлекает сильнее, чем запах нектара. Потому-то вдоль дороги освещения нет, чтоб не сбивать их с толку. Сейчас огороды еще проедем, потом еще полосу деревьев, и должно уже светлее стать. Это богатый оазис, здесь даже свои маг и лекарь есть. Надеюсь, и ламы для нас тоже найдутся.

Проехали и огороды, и второй сад, за ним уже вдоль дороги появились каменные светильники со светошариками. А впереди виднелись приземистые домики, крытые маисовой соломой. Дом, стоявший у дороги, был намного больше остальных в длину, но по высоте ничем не отличался. Над широкой дверью виднелась подсвеченная двумя светошариками надпись «Станция Энтин Ицтикочитль, южный въезд». Чаматланец спешился и повел ламу в поводу, дельпонтиец последовал его примеру:

– На ламах ездить удобнее, чем на лошадях… после целого дня езды не так задница болит, как от конского седла. Но всё равно болит.

– Не у тебя одного, – хмыкнул чаматланец и, взяв подвешенную на веревке перед дверью здоровенную палку, загрохотал ею по двери.

На грохот выскочил пожилой мужчина в широкой рубахе, коротких штанах и сандалиях из волокна агавы, заорал на чаматле:

– Слышу, слышу! Чего дубасишь…

– Вечер добрый, почтенный, – чаматланец выпростал вторую руку из складок плаща и показал ему подорожную. – Печать узнаешь?

Тот, бурча неразборчиво, спустил пониже один из светошариков и посмотрел на кусок картона. Едва увидел печать, тут же ворчать прекратил и поклонился:

– Рад служить, сеньоры. Чего желаете?

– Лам в стойло, нам ужин, мыться и поспать, а через три часа – припас в дорогу, свежих лам, и две запасных, – ответил чаматланец.

– Простите, сеньор, но запасных нет. Ваш человек забрал всех четырех… – развел руками смотритель станции и по совместительству трактирщик.

– Неужели ни у кого здесь нельзя найти годных верховых лам? – удивился чаматланец. – Не может быть, у вас ведь богатое поселение.

– Сеньор… сами знаете – люди неохотно свою скотину для такого дела отдают, – смутился трактирщик.

– Как будто им за эту скотину не платят полновесным серебром, – поморщился чаматланец. – Дело Церкви и Короны, понимаешь, почтенный? Найди нам за три часа шесть хороших верховых лам в полной сбруе. Владельцы получат за услугу по двадцать реалов за ламу, а если ламы падут – то еще двадцать реалов за каждую. Я особое письмо на этот счет составлю, пусть не беспокоятся. Те, что у тебя тут, нам не годятся, на них перед тем семь часов гнали без передыху. А за услугу я лично тебя отблагодарю. Не пожалеешь.

Трактирщик снова согнулся в поклоне:

– Постараюсь, сеньор… А вы пока проходите, располагайтесь, ужин только-только с огня сняли.

– Благодарю, почтенный. А скажи-ка, наш человек когда отсюда уехал?

– Да сразу после обеда. Даже отдыхать не стали… Пообедали, лам сменили да и поехали, – смотритель открыл дверь в тратторию станции.

Внутри станция выглядела попригляднее, чем снаружи: стены беленые, расписанные геометрическими узорами, под потолком на балках развешаны красивые гирлянды сухих цветов, красного перча чили и несколько довольно ярких светошариков. Хорошо, когда в селении есть собственный маг! В предыдущем оазисе станция была освещена беспощадно коптящими масляными лампами. Мебель здесь была на мартиниканский манер – низкие столики и скамеечки с широкими плетеными сиденьями, на которых надо было сидеть, поджав ноги.

Путники прошли к лучшему столику – в углу, у окна, с удобными скамьями со спинками, сбросили плащи и уселись. Под плащами у них оказались мартиниканские паладинские мундиры, и взоры всех присутствующих тут же обратились на них. К тому же пялились еще и на дельпонтийца – для здешних поселян человек из-за моря был диковинкой.

Народу в траттории было много: видно, жители поселка собрались отдохнуть после тяжелого дня.

– Вот бывает же! – сказал кто-то. – То ни разу в жизни паладина не видел, а то за один день аж троих… Сеньоры… А можно спросить?

– Спрашивай, почтенный, – махнул рукой чаматланец, откинувшись на спинку скамьи. Поселянин подошел ближе, отвесил легкий поклон. Другие повставали со своих мест и сгрудились за ним, сгорая от любопытства. Татуировки на их лицах были у всех почти одинаковые – это даже дельпонтиец разобрал. Видимо, из одного клана все, кроме трех женщин, у тех татуировки немного отличались.

– Сеньоры… А по какому делу вы едете на север? Там что-то стряслось нехорошее?

Дельпонтиец почти ничего не понимал – с того момента, как на порог траттории-станции вышел смотритель, все говорили на чаматле, а местные – еще и с каким-то тягучим акцентом. Оставалось только сидеть с умным видом и ждать, когда старший товарищ ему перескажет самое важное.

– А с чего, почтенный, ты взял, что там стряслось нехорошее?

– Ну, как… два паладина туда едут. У нас же тут две станции с одним названием, одна на южном въезде, вторая – на северном. Вы с юга подъехали, стало быть, едете на север. А перед вами еще двое были, паладин с инквизитором. Тоже туда же торопились. А если куда паладины так торопятся, да еще и много их – то там точно гадость какая-то завелась. Вот нам бы и знать, какая – чтоб, может, меры какие принять, что ли…

Чаматланец хмыкнул:

– Ничего особенного, на самом деле. Дошла до канцелярии в Большом Чаматлане весть о том, что в Атлакалли Матли, в самых предгорьях, найдены развалины старого храма с усыпальницами, не запечатанными и не очищенными. Вот мы и едем там посмотреть и порядок навести, если потребуется. Вам ничего не угрожает, если тут Вера крепка и каждый день в церкви все положенные службы проводятся и все на них ходят. Ведь проводятся и ходят?

Он оглядел всех присутствующих, и поселяне быстро закивали. Так-то он знал, что в пору созревания урожая селяне частенько пренебрегают дневными и утренними службами. Припугнуть их будет нелишним, все-таки Атлакалли Матли – суровое место и всякой дряни здесь и правда хватает.

– Ну раз так, то и бояться вам нечего. А теперь, почтенные, нам бы поесть спокойно и поспать. Служба не ждет, скоро в путь.

Поселяне оказались понятливыми и быстренько разошлись по своим столикам, допили чичу и пульке, доели печеную кукурузу и покинули тратторию. Подавальщица, немолодая полноватая женщина, принесла паладинам сначала тазик с водой для мытья рук, потом большую стопку еще дымящихся тонких кукурузных лепешек, потом огромный поднос, на котором стояли глиняное блюдо с кроличьим рагу с овощами, большая миска с печеными бататами с кукурузным маслом и тертым перцем, и жареная курица. Напоследок она принесла большой кувшин кукурузной чичи.

Дельпонтиец с подозрением посмотрел на кувшин, его старший товарищ заметил этот взгляд и спросил у подавальщицы, как готовили чичу. Та смутилась:

– Да по-новому, сеньор, закваску на дрожжах делали и варили потом… Старики недовольны, но нас, баб, уж не заставить кукурузу днями напролет жевать, как из-за моря эти дрожжи привезли, вот и делаем по-заморскому… Но если вам охота правильной чичи, то у нас немного есть. Свекровь сама готовит.

– Нет, благодарю, нам и такая сгодится, – ответил чаматланец. Когда женщина отошла, сказал товарищу:

– Можешь пить спокойно, Стефано, это не чича, а кукурузное пиво. Туда никто не плевал.

– И хвала богам, – Стефано налил себе полную кружку. – Еще бы в еде перца поменьше… Никак не привыкну. Желудок вроде не бунтует, но все-таки тяжко…

Он свернул лепешку лопаточкой и зачерпнул густое рагу, чаматланец последовал его примеру. Они молча и быстро съели рагу, и только после этого Стефано спросил:

– Сеньор Ринальдо, что рассказал смотритель? Они тут на каком-то диалекте говорят, я вообще ничего не понял, кроме отдельных слов.

– Аймо был тут в обед, почти не отдыхал, забрал всех свежих лам и погнал дальше.

Стефано расстроился:

– Ну вот. Так мы его догнать не успеем, да еще ламы нам загнанные достанутся.

– Не всё так плохо, Стефано. Ламы у нас будут, двадцать реалов за ламу для здешних селян – большие деньги. Аймо же, хоть и взял свежих лам, всё равно будет двигаться медленнее, чем вчера.

– Почему вы так думаете? – Стефано отпил пива, поморщился. Хоть оно и было сделано привычным, фартальским способом (а Стефано надеялся, что это и правда так), вкус у него все равно был мерзким.

– Потому что он всем здесь отводил глаза, чтобы вместо связанного пленника видели молчаливого инквизитора. Он устал, Стефано. И просто вынужден будет ночью где-то на дороге поспать, хоть пару часов. Мы его догоним завтра, и я очень надеюсь – раньше, чем он доберется до Ихайо Аматекалли.

Стефано одной рукой взял батат, другой оторвал ножку жареной курицы, и принялся задумчиво жевать. Он перевелся в Чаматланское отделение Паладинского Корпуса полгода назад по совету лейтенанта канцелярии в Сальерно, где он служил раньше. Стефано был крепко влюблен в молодую учительницу городской школы, как назло, расположенной неподалеку от паладинской канцелярии. И что самое грустное – влюбленность была взаимной и очень страстной. Хорошо хоть у Стефано хватило ума вовремя остановиться и попросить совета и помощи у старших товарищей. Лейтенант ему и предложил перевестись как можно дальше. Правда, не ожидал, что Стефано из всех вариантов выберет Чаматлан в Мартинике. Это было как-то уж слишком далеко. Паладин же рассуждал так: Мартиника – место необычное, здесь всё другое, много нового и незнакомого, а значит, есть большой шанс заглушить сердечную боль. В общем-то так оно и вышло. По крайней мере стало полегче, он хоть и продолжал переписываться со своей возлюбленной, но письма понемногу становились больше дружескими, чем любовными, и всё больше он писал о Мартинике и мартиниканцах, и всё меньше – о своих чувствах. Ему здесь понравилось, и он даже начал привыкать к местной еде. Вот только чаматль ему давался с трудом. Да еще разобраться в тонкостях местных обычаев было очень непросто.

– И все-таки я не понимаю, зачем он так туда стремится. Ведь мог бы сделать то, что хочет, где угодно, лишь бы вокруг не было лишних глаз, – Стефано взял еще один батат и оторвал от курицы крыло. Ринальдо тоже взял батат и отломал от курицы вторую ногу вместе с бедром:

– Мог бы. Но тогда это бы от убийства ничем не отличалось.

– А так – будет отличаться? – поднял бровь Стефано. – Сеньор Чампа… мне в ваших обычаях ничего не понять. У нас ведь… за подобное, в общем-то, тоже убить могут, но это хоть так, хоть этак убийство. Чем бы оно ни было обосновано. Но все-таки обычно не убивают, а просто морду бьют, если простолюдины, или дуэль, если дворяне.

– Разве дуэли не под запретом? – прожевав кусок курятины, Ринальдо Чампа налил себе пива. – Разве его величество не выдал пять лет назад особый указ на этот счет?

Стефано бросил обглоданное крылышко на пустое блюдо из-под рагу и отломил себе куриное бедро:

– Выдал. Но там оговорен ряд исключений, при которых дуэль допустима. Например, в Кесталье, Плайясоль, Кольяри и Орсинье разрешена кровная месть – там по закону можно в поединке убить врага, если дело касается семейной чести или чего-то в этом роде. А в Дельпонте и Кьянталусе разрешена дуэль до первой крови. И еще, конечно, поединки Правосудия, но для этого должны быть особые условия... Так все-таки – почему он не убил Алонсо сразу, а поволок через Атлакалли Матли в старое поместье своего рода?

Чампа доел бататы, отломил себе еще кусок курятины от грудки и собрал им остатки масла с перцем в миске из-под бататов:

– Потому что решил наказать его по старому обычаю Чаматланского царства. Аймо остался старшим мужчиной в роду Ихайо, и решил, что это его долг – исполнить наказание.

– А что предусмотрено по закону?

– По нашему, чаматланскому кодексу, Алонсо Кульмек должен получить двадцать ударов плетью с колючками агавы и выплатить семье Ихайо огромный штраф. Но Аймо этого показалось недостаточно. И я его, Стефано, понимаю… У меня ведь тоже дочь. Но дело не только в этом, а в том еще, что Алонсо Кульмек посягнул почти на святое… Видишь ли, издавна у нас считалось, что главное богатство любого рода – это его женщины. Так не только у нас, так во всей Мартинике. В старые времена женщины умирали рано, мало кто доживал до пятидесяти лет из-за частых родов и болезней. А половина детей не доживала до пяти лет, из оставшихся же до взрослого возраста доживала только треть. Сейчас не так, конечно, но память об этом очень сильна, и потому у нас до сих пор каждый должен исполнить свой долг и стать родителем, даже если собирается сделаться паладином, монахом или священником. И вот поэтому у нас так неохотно отпускают женщин в служение Деве. В здешних монастырях все монахини – это женщины старше пятидесяти, молодые только послушницы, которые не приносят полных обетов. Вот почему Мартиниканская Коллегия Святой Инквизиции почти полностью состоит из мужчин. А преступления против женщин караются суровее, чем преступления против мужчин. Особенно если они связаны с продолжением рода.

Он долил себе пива, запил курицу и продолжил:

– Аймо сделался паладином, но сначала стал отцом, как у нас и заведено. Это был союз по договору, в таких случаях если рождается сын, то он остается в клане отца, а дочь уходит в клан матери. Но если рождается двойня, то тогда один ребенок достается отцу, второй – матери, независимо от пола. Аймо повезло, и родились две девочки. Для захудалого клана, в котором на тот момент уже не было своих женщин – это подарок богов. Можешь себе представить, как сильно Аймо полюбил свою дочь! Конечно, он не смог совладать с жаждой мести.

– Но ведь он мог потребовать наказания по закону, – всё еще недоумевал Стефано. – Похищение девушки, принуждение к близости, побои… на те самые двадцать ударов агавовой плетью Алонсо заработал сполна. Я видел однажды такое наказание. Недавно ездил в Ольмехо по делам, как раз когда там на площади пороли насильника. Палач трижды плеть менял, спину и задницу ему изорвал в мелкие клочья, весь помост был кровью залит. А потом его к позорному столбу привязали, и прохожие бросали в него всякой дрянью. Как по мне, очень суровая кара. И позорная.

– Возможно, если бы имело место просто принуждение к близости, Аймо согласился бы с наказанием по закону, – вздохнул Чампа. – Но Алонсо очень жестоко насиловал и избивал девушку, и она теперь вряд ли сможет иметь детей. Разве что Мать дарует чудо и целительницам в Калли Ушочиль удастся ее излечить. Вот почему Аймо хочет наказать преступника сам, своими руками и по древнему обычаю здешних мест. Он не может его убить где угодно – иначе бы сделал это, как только нашел его. Он везет Алонсо в древнее поместье своего рода, давно заброшенное, чтобы вырвать ему сердце там, на алтаре Судии в старой семейной церкви Ихайо.

– Но это же язычество, осквернение священного места, оскорбление богов! Неужели он настолько обезумел от горя и не понимает этого?

Чампа опять вздохнул, разлил по кружкам остатки пива:

– Он понимает. Но самое страшное, Стефано – что и я его понимаю. И я не могу сказать о себе, что в подобной ситуации не поступил бы так же. Вот я и хочу его догнать раньше – не из жалости к Алонсо, не из-за того, что Аймо намерился совершить языческий обряд… А из сочувствия к Аймо и страха, что, если он все-таки это сделает, я не смогу выполнить свой долг и применить к нему Право Наказания, хотя и должен буду. Аймо не сдастся просто так. Он или будет биться, или, если у него хватит времени – покончит с собой. Но что так, что так плохо – если мы опоздаем, и он убьет Алонсо на алтаре, он станет еретиком, а это хуже, чем просто убийцей, если бы убил Алонсо просто где-нибудь по дороге. Тогда даже смерть не избавит Аймо от расплаты…

Он опустил голову, прикрыв рукой глаза. Стефано сидел молча и думал. Насильника ему было совсем не жаль, а вот Аймо – жалко безумно, и мысль о том, что завтра, возможно, ему придется биться с другим паладином насмерть, обжигала его болью.

– Как бы там ни было, но нам надо спешить, – поднял голову Ринальдо. – Отдохнем немного и в путь.

Тут как раз вернулся смотритель и сказал, что в пристройке приготовили бочку с водой и тазики – помыться, а в задней комнате – постели. И что лам для паладинов нашли, выбрали самых лучших.

– Благодарю, – Чампа вынул из поясной сумки бумажник, извлек из него блокнот гербовой бумаги, вырвал листок и написал поручительство на обещанную сумму – в сто двадцать реалов за верховых лам. Подписал и поставил свою печать старшего паладина:

– Держи, почтенный. Завтра, наверное, сюда дойдет эстафета. Я для них напишу записку, а гонца, как отдохнет, отправишь обратно с этой бумагой. Деньги придут через пару недель… и вот что. У вас тут маг есть – а он способен телепорты строить?

Смотритель вздохнул:

– Нет, сеньор. Рукастый он у нас и мозговитый – и целитель, и предметник, а вот этого не умеет и погоду заклинать тоже…

– Жаль.

Чампа написал еще одну записку, сложил ее особым образом:

– Это отдашь гонцу. А мы сейчас помоемся, поспим до полуночи – и двинемся дальше.

Смотритель записку спрятал в карман на поясе и спросил:

– А все-таки, сеньоры, что такое стряслось на севере? Неужто и правда древние развалины языческие такие опасные, что аж три паладина и инквизитор туда едут, да еще и эстафету присылают срочную?

Паладин посмотрел на него пристально, и сказал тихо:

– Смотри, не трепи языком. Никаких развалин, конечно же. Ловим паладина-отступника. Но об этом, сам понимаешь, никому знать не надо. Селянам, если они мне сразу не поверили и будут тебя вопросами осаждать, скажи – мол, заезжие ученые копались в тамошних местах и откопали какую-то древнюю гадость. Вот мы и поехали разобраться. Поселку ничего не грозит, так что пусть успокоятся. Всё понятно?

– Конечно, понятно, сеньор. Пойдите, пожалуй, на лам посмотрите, чтоб если что не так, заменить успели.

Ламы оказались отличные, хорошо откормленные и бодрые, так что Чампа остался ими доволен и наградил смотрителя десятью реалами из собственного кармана. Потом они со Стефано быстро смыли дорожную пыль и повалились на соломенные тюфяки в задней комнате. Перед тем как заснуть, Чампа завел на своих часах репетир на полночь, и понадеялся, что его тихий звон все-таки их разбудит.

Проснулся он за три минуты до звона часов. Тело ломило от усталости – все-таки четыре дня по восемь часов езды, с маленькими перерывами на еду и сон утомят кого угодно. Но делать нечего, надо вставать и ехать дальше.

Паладины проехали через спящий поселок, набрали во фляги воды из источника и покинули оазис через северные ворота. Сытые и ухоженные ламы шли быстро, ночь стояла прохладная и безветренная.

– Хвала богам, хоть пыль улеглась, – сказал Стефано, снимая плащ и укладывая его валиком поперек седла перед собой. – И не жарко. Сеньор Ринальдо… А если… если мы успеем и арестуем Аймо – что с ним будет?

Чаматланец вздохнул:

– Всё равно ничего хорошего, Стефано. Ты же и сам знаешь, какое наказание полагается за нарушение устава. В таких случаях и намерения идут в счет. Решать, я думаю, будут все старшие паладины коллегиально, и учтут всё, что только можно. Но всё равно Аймо придется отправиться на покаяние – и надолго. Если не на всю жизнь. Алонсо, конечно, подвергнут всем положенным наказаниям… и если он выживет после порки и позорного столба, его могут наказать повторно уже старейшины его клана – за то, что навлек на их род гнев богов и людской позор.

– Хм… Но если кара за изнасилование так сурова – почему же всё равно находятся те, кто это делает? – задумался Стефано. – Никогда не мог понять.

– За государственную измену кара тоже сурова – а предатели всегда находятся, – горько усмехнулся Ринальдо. – Демоны их знают, почему… Жажда подчинять, жажда обладать, нежелание справиться с собственной похотью, жестокость, подлость, глупость… много причин. К тому же часто доказать факт изнасилования непросто, жертвы, бывает, молчат об этом, если насильник занимает более высокое положение… или как-то сумел их запугать. Как дознаватель, я имел дело с такими случаями. Иногда за помощью обращались сами жертвы. Иногда – их близкие. Иногда бывало, что обращались родственники насильника, из страха, что на их род падет гнев богов. Алонсо же попался потому, что девушка от него забеременела, пока он держал ее в своем загородном поместье, и он ее избил, а потом отвез в пустошь и бросил там умирать. Но Ихайо славятся живучестью, и она сумела добраться до города. У нее случился выкидыш, и Аймо нашел насильника по крови… Сама девушка не знала ни кто ее похитил, ни где ее держали, она не видела его лица – Алонсо всё это делал с ней только в темноте. Если бы Аймо сразу пришел ко мне и рассказал – Алонсо бы уже сидел в камере в цепях, ожидая приговора. Но Аймо решил совершить правосудие сам. Боялся, что Алонсо уйдет от наказания – Кульмек очень влиятельный род и очень богатый.

– А… он ушел бы? – осторожно спросил Стефано. Он не удивился таким словам – в Мартинике взяточничество и кумовство тоже имелись, как и везде, даже хуже: тут они усугублялись еще и местными особенностями. С этим боролись, и небезуспешно, но, к сожалению, отмазать богатого и знатного преступника его родичи вполне могли.

– Нет, – оскалился Ринальдо Чампа. – Я же сказал. Я бы этого не допустил, заставил бы его признать вину публично, перед алтарем Судии. И не такие у меня говорили правду.

Он вздохнул тяжко:

– И ведь мне, если мы сумеем арестовать Аймо, придется допрашивать и его. Боги, как же это горько… Мы с ним ведь друзья с первого дня в Корпусе…

Они сменили лам через три часа, а еще через два, на рассвете, Стефано заметил недалеко от дороги свежее кострище. Осмотрев это место, паладины убедились: Аймо с пленником были здесь совсем недавно, каких-то пять часов назад.

– Догоняем, – сказал Чампа. Настроение у него немножко улучшилось. – Ну, быстрее. До Ихайо Аматекалли осталось недалеко. Мимо тех двух взгорков проедем – и увидим его. Лишь бы только Аймо нас не почуял раньше времени!

Взгорки миновали еще через пару часов. Опять сменили лам и перекусили на ходу кукурузными лепешками, вареными бататами и вяленой козлятиной. Солнце уже поднялось высоко и беспощадно жарило зноем, а с пустоши понесло пылью, так что плащи пришлось набросить снова. Стефано порадовался, что в походное обмундирование мартиниканских паладинов входят эти плащи и соломенные круглые шляпы с огромными полями. Поначалу они казались ему смешными, но теперь он оценил все преимущества такой шляпы. В городах, конечно, они были бы неудобными, но паладины их в городах и не носили, надевали головные повязки с красными и золотистыми перьями. А вот в пустыне без шляпы можно было и пропасть.

После взгорков дорога пошла вверх – здесь уже начинались предгорья. На обочине попалась дохлая верховая лама в полной сбруе. Старший паладин глянул на нее, но даже останавливаться не стал:

– Совсем недавно пала. Часа два назад.

«Почти догнали», – подумал Стефано, но вслух говорить ничего не стал. Мало ли… он не был суеверным, но в таких делах предпочитал не дразнить судьбу.

Чампа ударил свою ламу пятками в бока, и она побежала быстрее. Стефано сделал то же. Это была уже третья пара лам, предыдущие две плелись за ними, даже не в поводу, а сами по себе – стадная привычка заставляла их идти следом за более быстрыми товарищами, и можно было не опасаться, что ламы побегут куда-то в стороны. Они отстанут, но не потеряются.

Когда они поднялись наверх, на низкое и узкое плато, прилегающее к горе, сразу увидели старое поместье – ступенчатое нагромождение квадратных построек из песчаника, примыкающее к скальному обрыву. Вокруг этого строения была пустошь, на которой кое-где торчали остовы засохших деревьев – всё, что осталось от пышного сада. Когда-то это было очень богатое поместье, настоящая крепость для большого рода, но те времена давно прошли. Высокий забор сильно разрушился, крыши на постройках провалились, всё было заброшено, росли кактусы и ветер гонял кусты перекати-поля.

– Последняя крепость рода Ихайо, – с грустью сказал Чампа. – Аймо всегда говорил: боги разгневались на их род за что-то, и он угас. Сам Аймо пошел в паладины в надежде своим служением вернуть Ихайо божественную милость, и то, что его договорная супруга родила двух девочек, счел проявлением этой милости… А теперь сам же всё и погубил.

– Никого не осталось больше? – спросил Стефано, на ходу заряжая маленький арбалет-«ублюдок» болтами, смазанными обездвиживающим ядом. Не хотелось стрелять в собрата по служению, но придется…

– Младший брат Аймо женился пять лет назад, но детей не было, – вздохнул Чампа. Потрогал рукоять пистоли, но махнул рукой. – Вон, видишь отдельное строение на каменной подошве? Это родовой храм. Нам туда. Дева, даруй нам свою милость. Нам и Аймо.

Паладины въехали в ближайший к ним пролом в ограде и устремились к развалинам храма. Когда-то это был языческий храм, для него насыпали высокий каменный фундамент из двух ступеней, каждая в человеческий рост высотой, а на этом фундаменте поставили сам храм – прямоугольное в основании строение со слегка наклоненными внутрь стенами и двускатной высокой крышей из сланцевых плиток. После принятия Откровения изображения языческих богов на стенах внутри и снаружи заштукатурили, а над крышей подняли шпиль с позолоченным акантом. Крыша провалилась во многих местах, штукатурка обсыпалась, а акант стоял до сих пор, хоть вся позолота слезла, но железное дерево, из которого он был сделан, даже не потрескалось. Ко входу вела полуразрушенная лестница из песчаника.

Бросив лам внизу лестницы, паладины скинули плащи и шляпы, Чампа, подумав, отстегнул ольстры с пистолями и тоже оставил:

– Мы должны взять его живым, Стефано. Постарайся не убить.

Они взбежали наверх. Из-под ног сыпалась песчаная крошка, и один раз Стефано чуть не упал, когда под его ногой отломился край древней ступеньки, но до входа они добрались быстро. И вбежали в храм, как раз когда Аймо, одетый в старинную набедренную повязку-маштлатль и тунику-шиколли с гербом рода Ихайо, занес древний обсидиановый нож над привязанным к алтарю голым Алонсо Кульмеком.

Стефано показалось, будто время застыло на этом мгновении, будто он видит какую-то картину. Древний храм, засыпанный пылью и затянутый паутиной, с обвалившейся штукатуркой, из-под которой проглядывают жуткие изображения языческих богов… Сквозь проломленную крышу бьет сноп яркого солнечного света, освещая алтарь с распростертым на нем молодым обнаженным красавцем и стоящего над ним высокого для мартиниканца мужчину сорока с небольшим лет в старинной чаматланской одежде и с ножом для жертвоприношений в руке.

– Аймо! Остановись! – крикнул Ринальдо Чампа, потянув ману и сбросив на него силовым ударом. Добежать всё равно бы не успел.

Стефано выстрелил из «ублюдка».

Но Аймо увернулся и от удара, и от выстрела, нагнувшись к самому алтарю, и за те пару секунд, которые понадобились паладинам, чтобы набрать маны и добежать к нему, схватил левой рукой Алонсо за член у основания, дернул вверх, а правой рубанул у самого паха широким лезвием обсидианового ножа. Хлынула струя крови, залив и алтарь, и руки Аймо, и его шиколли и маштлатль, страшно заорал Алонсо.

Аймо поднял вверх руку с отрубленным членом, словно показывая древним богам, и резким движением запихнул его в распахнутый в крике рот Алонсо.

Два силовых удара отбросили Аймо к стене, он сполз по ней и лежал, не шевелясь, хоть и был в сознании. Чампа подбежал к нему, а Стефано – к искалеченному Алонсо. У него была способность к магии целительства – очень скромная, но для того, чтобы освоить несколько самых нужных заклятий, вполне достаточная. Так что он быстро потянул ману и наложил кровоостанавливающее заклинание. Потом обернул руку платком и, брезгливо морщась, вынул изо рта Алонсо отрубленный член, бросил на пол. Мог, вообще-то, обезболить, но… почему-то не хотелось.

Чампа присел возле Аймо, схватил его за плечи:

– Что ты наделал, дурак…

– Совершил правосудие, – тихо ответил тот. – Я знал, что вы идете за мной. И что не успею сделать всё, как положено по древнему обычаю. Потому сделал то, что успел.

– Его ждало наказание по закону, Аймо. Я бы этого добился, ты ведь меня знаешь, – горько сказал Чампа. – Он бы получил сполна.

– Ты не знаешь всего, – всё так же тихо и не поднимая глаз сказал Аймо. – Я взял его на пути к побережью. Он собирался удрать в колонии Алевенды – Кульмек позаботились об этом. А теперь… куда бы он ни удрал – он уже никого не сможет изнасиловать. А я… Мой род умер, так пусть Ихайо запомнят как людей, всегда платящих по счетам.

– Аймо… Когда мы выехали за тобой, меня на станции телепортов перехватил твой брат. И просил сказать тебе, что ваш род не умрет. У них с женой милостью Матери родилась двойня, мальчик и девочка.

Аймо улыбнулся:

– Это хорошо. Хвала богам! Но я не жалею о том, что сделал. Алонсо останется жив… пусть благодарит богов за это. Прощай, Ринальдо. Ты всегда был моим другом, и я рад, что ты рядом в мой последний час.

– Ты что несешь!!! – Ринальдо встряхнул его за плечи, видя, как туманится его взгляд. И заметил черные следы в уголках его губ. – Ты с ума сошел… Аймо, что ты наделал…

– Молись за меня, Ринальдо. Моли Деву и Судию простить меня, – прошептал слабеющим голосом Аймо. – Прощай.

Он захрипел, дернулся в жестокой судороге и обмяк. «Черная соль» действует наверняка. И противоядия нет. Аймо, зная, что за ним идут, успел принять яд.

Ринальдо уложил его на пол, закрыл ему глаза. Стефано подошел, опустился на колени:

– Что же делать теперь, сеньор Ринальдо?

И Чампа понял, что молодой паладин спрашивает вовсе не о том, что им делать с покойником и искалеченным преступником.

– Молиться за него, как он и просил… Молить Деву и Судию о милости и справедливости для Аймо Ихайо.

И старший паладин Ринальдо Чампа, известный своей суровостью и жесткостью, тихо заплакал у тела своего старого друга, которого так и не успел спасти.

Деревенские каникулы

Кадетам Паладинского Корпуса, как известно, отпуск не положен. Так что юноши, попавшие в Корпус, первый год не имеют ни каникул, ни увольнительных, разве что свободные пару-тройку часиков по вечерам раза два или три в неделю. Но и те приходится в основном тратить на всякие нужные дела вроде покупки белья, починки сапог, посещения цирюльни и тому подобное. Увольнительные и отпуск полагаются начиная с младшего паладинства. И неудивительно, что в свой первый отпуск почти все младшие паладины поехали домой – за два года ведь многие родных ни разу не видели.

Не поехали только Робертино и Оливио. Робертино очень хотел домой, конечно. Но практика в больнице у знаменитого хирурга мэтра Пастеля, на которую сам мэтр его позвал, привлекала его не меньше, чем поездка домой. И Робертино выбрал практику – родню он ведь время от времени видел, когда семейство Сальваро приезжало в свою столичную резиденцию. Оливио же просто было некуда ехать, и он оставался в казармах. Если подумать – тоже неплохо. Спать можно до самого завтрака, от караулов освобожден и от тренировок обязательных тоже. А по вечерам в младшепаладинской гостиной никого нет, и можно спокойно валяться на диванчике и читать книжки. А днем – гулять по городу. Так что Оливио не очень и расстраивался, что ему некуда поехать.

А через полторы недели вернулся в столицу Жоан – не потому, что дома надоело, а потому, что брат Джорхе должен был возвращаться на службу, а без него Жоану было скучновато: отец уехал по делам и надолго, сестра Аньес вернулась в пансион в Корунье (был последний год ее обучения, и пришло время сдавать там экзамены), братец Микаэло где-то шлялся в путешествиях, и даже старые Жоановы друзья из кабальерос тоже все отсутствовали – кто на военной службе, кто по делам. Так что Жоан вернулся из отпуска на пятнадцать дней раньше, и теперь от скуки дубасил в тренировочном зале чучела, шлялся по городу, а по вечерам ходил в Театр Комедии смотреть по неизвестно какому разу любимые пьески.

Робертино мэтр Пастель тоже выпинал после полутора недель практики. Узнал, что у того, оказывается, отпуск, а он вместо того, чтобы отдыхать, на практику пристроился. Великий врач обругал своего ученика, прочитал ему длинную лекцию о том, что врачи тоже должны отдыхать, особенно хирурги, и потому – немедленно догуливать отпуск! Робертино не хотел, но когда мэтр пригрозил написать письмо его наставнику, сдулся. Против объединенных усилий старшего паладина Андреа Кавалли и мэтра Пастеля он бы не выстоял.

Так что вечером пятницы все трое сидели в младшепаладинской гостиной, мрачно дымили палочками в окно, за которым капал дождь, и рассуждали о том, что им делать оставшиеся девять дней отпуска.

– Скукота же. В Театре Комедии одно и то же сейчас ставят, новое только после Ночи Духов обещали, – выпустив колечко дыма, сказал Жоан. – И чучела Кавалли мне лупить запретил. Сказал, что чрезмерные тренировки опасны. Это он, наверное, из вредности.

– Не думаю, – Робертино тоже выпустил изящное колечко дыма. – Мне он то же самое сказал, когда я вчера всё утро приседал с гирями в зале. Почему они нам этого не говорят в другое время?.. А что, в Театре Комедии и правда так всё плохо?

– Угу, – грустно подтвердил Жоан. – По вторникам у них «Кабальеро Тонто и Костяной некромант», по средам – «Кабальеро Тонто и Прекрасная Базилья», по четвергам – «Дон Хуан, кестальский развратник», по пятницам – «Кабальеро Тонто и Дракон», а по субботам – «Дон Хуан и сиды». Пьесы смешные, но не по двадцатому же разу. Мне кажется, если они на следующей неделе еще раз покажут что-нибудь про кабальеро Тонто или дона Хуана, их точно гнилыми апельсинами закидают. И я тоже парочку с собой принесу.

– В Драме и Трагедии тоже не лучше, – вздохнул Робертино. – «Страдания юного Иоганна», «Джулио и Романетту» и «Разбойников» уже второй месяц подряд ставят. На «Иоганна» вообще вчера кроме меня только аллеманские иммигранты пришли… Представляете – ползала сплошных аллеманцев, и все хором рыдают, причем почему-то на тех эпизодах, где ничего душещипательного нет. А когда Иоганн бросился со скалы, они зааплодировали.

– Странные они, эти аллеманцы, – Жоан пыхнул палочкой и выпустил сразу три колечка дыма.

– А в Королевской Опере сейчас только «Смерть в Вальядино» дают, и еще «Летнюю Симфонию» маэстро Мозелли, – Оливио допыхал палочку и погасил ее в обсидиановой пепельнице. – Про другие театры вообще говорить нечего, у всех межсезонье. Разве что балаган с куклами и шутами на Рыночной площади открыт.

– Это пусть гвардейцы на балаган смотреть ходят, – с сожалением сказал Жоан. – Паладинам не к лицу… Тоска. Чем бы развлечься, а, парни?

– В карты сыграем? – предложил Оливио.

– Да ну тебя, еще Кавалли нас застукает. Он этого не одобряет, – поморщился Жоан.

– Мы же не на деньги, а так, – пожал плечами Оливио. – На деньги я и сам бы не стал.

Жоан задумался было, но тут подал голос Робертино:

– Тогда уж лучше в лото. Я в карты не умею играть, проигрываю всё время, скучно.

– Лото надоело. И триктрак тоже, – махнул рукой Оливио. – И гусек с шахматами. Тонио вот из отпуска обещал какую-то мартиниканскую игру привезти, клялся, что интересная.

Робертино открыл свою палочницу с крышкой из черно-белого оникса и задумчиво посмотрел на палочки, размышляя, не раскурить ли еще одну. Потом закрыл и спрятал в карман:

– Знаете… Я тут только что сообразил. Мы же можем уехать за город!

– И куда? На острова на лодке, с палаткой и удочками разве, – сказал Жоан. – Хм… По крайней мере это получше, чем тут киснуть.

– Нет, я имел в виду – в загородное поместье, в село. У моей двоюродной тетки по матери есть в Замостье, в селе Боргетто поместье в сервитуте от ее деверя. Это не так и далеко отсюда, всего-то часа четыре верхом. Тетушка Ванесса, думаю, не откажет мне в такой любезности и даст письмо к управляющему. Сама она живет там только летом и осенью, но сейчас она в Фартальезе, так что я завтра утром к ней наведаюсь. И днем мы уже будем там.

– А что там, в том поместье? – заинтересовался Жоан. – Чем там заняться?

– Там речка с запрудой, рыбные пруды, большая роща, лесок, сады, развалины древней крепости, небольшая библиотека в усадьбе… Ну, усадьба – это громко сказано, скорее большой сельский дом. Ничего особенного, но, как бы то ни было, всё же какое-то разнообразие.

– Это верно, – согласился Оливио. – Если твоя тетушка разрешит нам туда поехать, это будет просто отлично. Даже если там нечем заняться, кроме рыбалки и охоты, всё равно это веселее, чем тут торчать.

Утром следующего дня Робертино встал пораньше и отправился к тетушке в гости на завтрак. Бездетная тетушка Ванесса своих двоюродных племянников очень любила, особенно младших, и потому Робертино был уверен: не откажет. И правда. После сытного и вкусного завтрака на кольярский манер тетушка Ванесса тут же написала письмо управляющему и разрешила Робертино с друзьями делать в ее поместье что им захочется, и даже сказала, что не поедет туда в эти десять дней (хотя и собиралась), чтобы не смущать молодых людей. Так что, как Робертино и обещал, в десятом часу все трое, взяв в конюшнях лошадей и подписав у наставников отпускные свидетельства, поехали в село Боргетто.

Погода наладилась, вчерашний дождь смыл с деревьев и трав накопившуюся за три недели пыль, воздух был прозрачным и свежим, особенно он посвежел, когда паладины выехали из города, миновав наконец пригородный кожевенный квартал.

– Ну и воняют же эти кожевенные цеха, – плюнул на обочину Жоан. – Кошмар просто.

– Это ты еще мыловарни не нюхал, – усмехнулся Оливио. – В Вальядино целая мыловаренная слобода есть… Так вот пока варят знаменитое плайясольское мыло, пахнет оно совсем не так хорошо, как готовое. Городские маги всё время там специальные щиты ставят, чтоб вонища на город не шла, но всё равно… даже до герцогского дворца иногда долетает.

За кожевенным кварталом наконец потянулись домики и огороды сельского пригорода. Здесь уже не воняло ничем, кроме компоста и навоза с перекопанных огородов.

– А все-таки, чем бы нам там заняться, в этом Боргетто? – задумался Оливио. – Робертино, ты сказал – село селом… А чем можно в селе развлечься?

– Ну, на самом деле много чем, – Жоан принялся загибать пальцы. – Первым делом сельские девушки… но нам это не подходит. Так что это не считаем. Вот… рыбалка, раз там рыбные пруды есть. Купанье в запруде. Охота, раз есть лесок. Уж каких-нибудь зайцев или что в этом роде можно добыть. Я бы предпочел что-нибудь посерьезнее, волка хотя бы… Но там волков скорее всего не водится. Еще наверняка там погреб винный есть, да и в самом селе сидроварня и пивоварня, не может не быть. Развалины… Развалины – это интересно. В общем, найдем чем заняться. Предлагаю первым делом рощу и лесок осмотреть на предмет того, можно ли там поохотиться.

– Мы с собой ничего для охоты не брали, – пожал плечами Оливио. – С чем ты собираешься на охоту идти?

– В усадьбе есть все, что надо для охоты, – сказал Робертино. – А в роще куропатки, зайцы, лисы, на лугах фазаны, на прудах утки... Тетушка Ванесса – заядлая охотница, так что как раз поохотиться мы сможем. А тамошняя кухарка отлично умеет готовить дичь, и если мы добудем фазанов или куропаток, то она нас порадует фазаниной с орехами в сладком соусе, например… А если порыбачить захочется, то у управляющего наверняка удочки есть. И насчет девушек… это хорошо, что мы в мундирах поехали, не стали в цивильное переодеваться. Тамошние парни, как Марио жаловался, очень ревнивые и чужаков не любят. Ему один раз даже бока намяли, не посмотрели, что он Сальваро. А нам такое не грозит, даже если мы на Празднике Урожая с поселянками будем всю ночь отплясывать. Кстати, вот еще развлечение, и как по мне, неплохое. Праздник Урожая там весело отмечают. Главное абрикосовкой не упиться.

– В любом случае лучше провести неделю в селе, чем в казармах, – подытожил Жоан.

Погода сегодня была намного лучше вчерашней: солнечно, безветренно и не очень жарко. Младшие паладины перекусили в придорожной траттории на развилке, и свернули на дорогу к селу Боргетто.

Само село произвело на них приятное впечатление. В зеленой и лесистой долине речки Боргас, над ее излучиной и по склону пологого длинного холма были рассыпаны домики обычного для Срединной Фартальи вида: двухэтажные, с четырехскатной черепичной крышей, побеленные и с ярко-синими или зелеными ставнями. Всё это утопало в садах, а над рекой виднелся роскошный луг. На самой реке торчала водяная мельница – видимо, там и была запруда. А усадьба стояла чуть поодаль от села, за ней по склону холма раскинулся лес, и на верхушке этого холма – те самые развалины древней крепости.

– Низкие тут холмы, прямо даже не холмы, а взгорки какие-то, – сказал Жоан, уроженец Сальмы, которую иначе еще называли Краем Долин и Холмов. – Но красиво. И всё зеленое, хоть уже и осень.

– А тут желтеть только в ноябре начинает, – ответил на это Робертино. – А холмы да, низковаты, то ли дело наши горы… Ну, поехали в усадьбу.

Вблизи усадьба оказалась не очень приглядной, по крайней мере и у Жоана, и у Оливио лица разочарованно вытянулись. Как и предупреждал Робертино, это был по сути сельский дом, только очень большой и со множеством пристроек. Вокруг усадьбы было что-то вроде сада – беспорядочно росли самые разные деревья и кусты, а всё это ограждал низкий забор из дикого камня. На воротах никого не было, и они были открыты, но из приличия Робертино всё же громко постучал воротным кольцом перед тем, как въехать во двор.

На крыльце их встречал пожилой мужчина с большим пузом, одетый в стеганый халат и кожаные шлепанцы. Рядом с крыльцом сидела лохматая серая дельпонтийская овчарка и смотрела на спешивающихся паладинов внимательным взглядом голубых глаз.

– Приветствую, сеньоры паладины, – сказал он. – По какой надобности приехали?

Робертино подошел к нему, протянул письмо:

– День добрый, сеньор Минелли. Не узнаете разве? Я Роберто Диас Сальваро и Ванцетти.

Толстяк прищурился близоруко и вгляделся в паладина. Расплылся в улыбке:

– А, точно! Простите, сеньор, не узнал вас в этом мундире! Слыхал, слыхал, что вы в паладины подались, конечно, да только не мог сообразить, что вы сюда приехать вздумаете. А сеньоры-то дома нет.

– Тетушка Ванесса знает, что я с друзьями сюда приехал, она для вас письмо передала, – Робертино поднял письмо повыше, чтобы Минелли его наконец увидел. Собака за всем этим наблюдала с внимательным равнодушием.

Минелли взял письмо, поднес его к глазам, вздохнул:

– Ну вот как его читать, ежели лорнет невесть куда пропал…

Но все-таки прочел, то возя по нему носом, то наоборот, отодвигая лист подальше, щурясь и закрывая то один глаз, то другой. Потом сложил, спрятал в карман халата:

– Сеньора пишет, что вы можете чувствовать себя здесь как дома и делать что угодно. Ну, в таком случае – добро пожаловать. Сейчас вас устроим, а через полчасика и обед поспеет. У нас тут, конечно, не столица, и разносолов не будет, но всё своё и свеженькое. Масло только сбили, яйца Лючия утром собрала, лепешки еще горячие и полента в печи поспевает… Эй, Томо!!! Коней у сеньоров прими да устрой как полагается!!! И овса не жалей!

Из раскрытых дверей конюшни, зевая, выполз рябой паренек и, отвесив поклон всем троим паладинам сразу, занялся лошадьми. А паладины пошли в дом следом за управляющим.

Внутри дом тоже не слишком-то отличался от дома зажиточного селянина: резная мебель местного производства, цветные рогожные коврики на дощатом крашеном полу, вязанные крючком занавески на окнах, сундуки под ткаными покрывалами… Просто, но уютно. Паладинам досталась одна комната на троих – видимо, из тех, какие предназначались для гостей, да еще, судя по всему, управляющий и экономка решили не заморачиваться потом на уборке лишних комнат. Впрочем, Робертино не стал возражать. Комната была вполне удобной: четыре кровати, пара сундуков вместо шкафов, деревянная вешалка, у окна – столик, в углу у двери – умывальник. Не успели паладины скинуть верхние кафтаны, как появилась экономка с большой стопкой полотенец и белья:

– Пожалуйте, сеньоры, обедать. А я пока вам постели постелю. Вечерком мыльню согреют, но если прямо сейчас помыться охота – так в сарайчике за домом есть вода в бочке, можно облиться. У нас тут столичных удобств не водится, сеньора Ванесса малым довольствуется…

– Благодарю, Ассунта, мы тоже можем удовольствоваться малым, – сказал Робертино. – Мы, пожалуй, сначала в сарайчик, а потом и к обеду.

Прихватив с собой по полотенцу, паладины отправились в указанный сарайчик. По сути это было дощатое строение, похожее на обычный уличный сортир, только побольше и с железной бочкой на нем сверху. Внутри от бочки были отведены две трубки с кранами – вверху с лейкой и сбоку обычный кран. Оливио всё это оглядывал глазами человека, впервые увидавшего этакую простоту.

– М-м-м… а как этим зимой пользоваться? – наконец спросил он. – Холодно же.

Жоан отвернул боковой кран и подставил тазик, набрал воды, переставил тазик на скамейку, прибитую к одной из стен, и принялся умываться. Робертино последовал его примеру.

– Так мыльня же есть, с подогревом. А это только на лето, чтобы лишний раз дрова и уголь не тратить, – сказал он, вытираясь. – Здесь печи и камины по-старому топят, огнекамни пока еще очень дорогое удовольствие…

Оливио взял и себе тазик из стопки в углу, набрал воды и, спустив рубашку до пояса, стал мыться. На его спине виднелись старые, хорошо залеченные и едва заметные рубцы, явно от порки и мелких ожогов, и все младшие паладины уже не раз их видели, хотя Оливио и старался по возможности либо мыться в одиночестве, либо прятаться куда-нибудь в самый дальний уголок мыльни. Но любопытствовать было не принято, и никто не спрашивал его, откуда взялись эти шрамы. Самым близким друзьям – то есть Жоану, Робертино, Бласко и Тонио – было известно, что Оливио сбежал из дому, не пожелав становиться моряком, как того хотел его отец. Робертино к тому же догадывался, что фамилия Альбино – не настоящая, или, по крайней мере, не совсем настоящая. Оливио хоть и старался изо всех сил вести себя попроще, но частенько в нем проскакивало нечто такое, что прямо свидетельствовало о его знатном происхождении и аристократическом воспитании. Некоторые жесты, общая манера держать себя, умение обращаться со всеми столовыми приборами, с мечом и пистолью, хорошо поставленная фартальская речь, знание древней таллы – такое среди простолюдинов не встретишь, да и среди рядовых дворян тоже. А среди плайясольской знати Робертино не знал ни одной семьи с фамилией Альбино. Оливио, конечно, мог быть бастардом, но тогда непонятно, почему его сразу не отправили в паладины – всем было известно, что плайясольские доны своих внебрачных сыновей с детства готовят именно к такой судьбе, как и внебрачных дочерей – в инквизиторки. В общем, Оливио был загадкой, которую очень хотелось разгадать, но Робертино, конечно, не навязывался – считал, что если тот захочет, сам расскажет. А Жоан в такие тонкости не вникал, и тоже не лез с вопросами.

Помывшись, паладины отправились обратно в дом, где по запаху свежей еды безошибочно нашли столовую. Столовая, конечно, это было громко сказано – так, большая комната с длинным простым столом, покрытым толстой льняной скатертью. На столе их уже поджидали большие тарелки с дымящейся полентой со шкварками и с яичницей-глазуньей, масленка с куском золотистого свежесбитого масла, большая стопка лепешек, миска салата из крупно порубленных помидоров и огурцов с козьим сыром и сладким луком, и кувшин сангрии.

Управляющий сел за стол вместе с ними. Халат он сменил на коричневый просторный кафтан с большими оловянными пуговицами, причесался и выглядел теперь очень представительно – по сельским меркам, конечно. Когда паладины расправились с полентой, яичницей и салатом и доедали лепешки с маслом, он сказал:

– Сеньор Роберто, вы можете тут делать что хотите, как написала сеньора Ванесса. Я вам даже ключи от всего выдам, от погреба в том числе. Хм, понимаю – вам ведь хочется отдохнуть от службы и всех этих строгостей, и не стану возражать, если вы туда наведаетесь. К тому же совсем недавно туда отнесли несколько бочек пива – темного и светлого, так что можете попробовать.

– Мы бы на рыбалку вечером пошли, – сказал Робертино. – Куда лучше – на пруды или речку?

– Да куда душа пожелает, – развел руками управляющий. – В прудах отменные караси и карпы, даже удочка не нужна – можно сачком вычерпывать.

– Нет, это скучно, – вместо Робертино сказал Оливио. – На реке порыбачим, пожалуй. У вас же удочки и прочая снасть найдутся?

– Само собой, сеньор…

– Оливио, – подсказал ему Робертино.

– Сеньор Оливио, у меня полно удочек и прочего, я ведь и сам порой рыбалкой балуюсь.

– А в ночь на рыбалку можно? – поинтересовался Жоан. – Палатка, котелок для ухи, всё такое?

– Палатки нет, есть только промасленный тент с сетками от комаров и подстилки, а котелок на кухне берите, какой понравится.

– Отлично, тогда сегодня пойдем на рыбалку, – подытожил Робертино, доедая лепешку с маслом.

После обеда они пошатались немного по дому и саду, осматривая их, а потом Жоан углядел возле садового сарая пару лопат и старое ведро, и взялся копать червей для рыбалки. Робертино и Оливио пошли в погреб, глянуть на бочки с пивом, потом на кухню за котелком. От ужина паладины отказались, взяли с собой лепешек, колбасы и сыра с огурцами и помидорами, а также овощи и крупу для ухи, и отправились на берег реки с удочками и прочим снаряжением.

Там растянули между двумя вербами тент, развесили сетки, Жоан развел костер, заодно показав Оливио, как это делается – оказалось, что тот понятия о таком не имеет. Зато Оливио, как выяснилось, отлично умел рыбачить, рыбу он подсекал получше, чем Жоан и Робертино. Так что очень быстро в сетке-садке у паладинов набралось довольно много мелкой рыбы, и Жоан решил, что можно варить уху. Тут оказалось, что воду-то как раз и забыли взять. А из реки набирать Робертино наотрез отказался. Так что пришлось Оливио и Робертино, оставив Жоана караулить удочки и костер, пойти к усадьбе за водой. Экономка выдала им две огромные кожаные фляги, они набрали из колодца воды и поволокли фляги обратно. Но… стоило им выйти за ворота усадьбы и пройти мимо заброшенной маслобойни, как на дорожке, ведущей в село с заливного луга, показалась темная громадина с большими рогами и раздалось грозное мычание. Паладины остановились.

– Обойдем, – сказал Оливио. – Через луг, как думаешь?

Робертино пожал плечами – сам-то он не видел причин делать крюк, но если товарищ так хочет, почему бы и нет…

Но паладины не успели обойти: громадина повернулась к ним, наклонила рогатую голову и, тяжело гупая копытами, помчалась на них.

– Бежим! – крикнул Оливио и рванул к большому дуплистому ореху, торчащему посреди луга, бросил флягу, схватился за ветку и мгновенно взлетел наверх. Робертино последовал за ним.

– Зараза… Быки, говорят, бросаются на красный цвет!!! А мы в мундирных камзолах! – Оливио, поерзав, покрепче вцепился в ветку. – Хоть бы он побыстрее ушел…

– М-м, Оливио, это не бык, – хихикнув, сказал Робертино. – Это корова.

– А вымя где? – паладин посмотрел вниз, и наткнулся на внимательный коровий взгляд. Внимательный и недобрый.

– Это молодая корова, телка. Оно у нее маленькое, – пояснил Робертино. – Но нам от этого не легче. Не скажу насчет красного, но мы ей чем-то не понравились…

– И что нам теперь делать? Мне, знаешь ли, не хочется быть затоптанным коровой… как-то это глупо. Уж лучше быком.

– Она, наверное, паслась внизу, на лугу, да отвязалась, – Робертино глянул на корову. Корова глянула на него, и этот взгляд ему не понравился – какой-то он был заинтересованный.

– Вот что. Я придумал, – сказал он. – Только бы не перестараться… Тяни ману, и сбросим на нее силовым ударом, на голову. Убить не убьем, зато оглушим. А пока она будет в себя приходить, мы успеем убежать.

– А если всё-таки убьем? – встревожился Оливио. – В конце концов, она нам ничего плохого не сделала еще. Да и ведь денег стоит немалых, наверное.

– Ну если случайно убьем, то у нас на завтрак будут говяжьи отбивные, – мрачно пошутил Робертино. – Корова тетушкина, вон на ней клеймо. Но я не думаю, что наши дохлые силовые удары смогут убить такую здоровенную коровищу. Ну, давай. Раз, два… три!

Получив в лоб одновременно два силовых удара, корова жалобно замычала, помотала головой, ноги ее разъехались, она упала сначала на колени, а потом на бок, глаза ее закатились. Но судя по тому, как вздымались ее ребра, была она вполне жива и здорова. Паладины, выдохнув с облегчением, слезли с ореха, подобрали фляги и побежали через луг к реке. Там на них напустился Жоан:

– Где вас носило? Уже костер прогорел, давно пора котел ставить.

– Да так, корова на нас набежала, пришлось разбираться, – Робертино вылил из своей фляги воду в котелок.

– А, понятно. С ними это бывает, – усмехнулся Жоан, вешая котелок на рогульки над углями. – Как стукнет чего в башку, так ничем не выбьешь. У нас как-то наша лучшая молочная корова взбесилась – шершень ее в жопу укусил… так она через всё Вилла Дельгадо промчалась за дояркой, на рога ее поддеть пыталась. Слава Деве, навстречу кабальеро Ланс попался, схватил корову за рога и повалил, тут ее и отпустило. Он и меня потом этому приему научил. Хотите, я вас тоже научу?

– А можно, – Робертино с уважением посмотрел на широкие плечи и сильные руки Жоана. – Только не знаю, сможем ли.

– А что там мочь, главное – правильно взяться да налечь всем телом. Покажу. Ладно, вода кипятится, давайте пиво теперь попробуем.

Они открыли прихваченные из усадьбы фляги с пивом и воздали ему должное. Потом варили уху, не забывая попутно прикладываться к пиву. А потом обнаружили, что среди фляг с пивом затесались две с местным самогоном из абрикос.

– Я такого в погребе не брал, – удивился Робертино. – Это, наверное, ты, Жоан, когда ты туда после нас ходил.

– Да ну. Я же смотрел, что откуда наливаю. На бочке было написано – «Пиво темное», – Жоан почесал висок. – Не мог я самогон брать, терпеть его не могу и не пью, вонючий он.

– Это ты зря, – Робертино понюхал флягу, отпил из нее. – Здешняя абрикосовка делается с любовью, для себя, ее очищают семь раз! Получше вашего агвардиенте, между прочим. И почти как наша кестальская граппа. Вот попробуй.

Жоан с недоверием заглянул в горлышко фляги, потом осторожно отпил.

– Ох ты ж сука!!! – закашлялся он. – Забористая… но не вонючая, признаю. Хм… – он глотнул еще. – А ничего, и правда хорошая.

Оливио молча взял флягу и приложился к ней.

– М-м-м… неплохо. Наш ром получше, но это тоже ничего.

Робертино тоже сделал глоток:

– Раз уж мы его прихватили, не нести же обратно. Нас трое, мы крепкие парни, что, мы шесть пинт на троих не выпьем?

…Они, конечно, выпили – и шесть пинт самогона, и всё пиво, что у них было с собой. При этом ухитрились сварить уху и съесть ее, потом принялись закидывать удочки и петь песни. Песни сначала были вполне приличные, но потом Жоан, выпив еще, запел совершенно непристойную сальмийскую песенку. Потом петь захотелось Оливио, и он исполнил плайясольскую канцону с не менее непристойным сюжетом. Робертино решил от товарищей не отставать, и порадовал их богатством кестальского нецензурного фольклора. Причем все трое языков друг друга не знали, общались между собой на фартальском, но почему-то в изрядном подпитии они отлично понимали всю эту песенную похабщину и даже подпевали друг другу.

Проснулись на рассвете. Первым очухался Робертино. Проморгавшись и протерев глаза, сел и потянулся. Во рту было гадко, но в целом чувствовал он себя сносно. Сказывался опыт студенческих попоек. Вот товарищам наверняка куда хуже… Робертино повернул голову направо (там, как он смутно помнил, вчера… точнее, уже сегодня, свалился спать Оливио). Оливио там и нашелся – лежал на боку, свернувшись калачиком, и подергивал босой ногой, по которой ползала муха. Робертино осторожно потормошил его за плечо:

– Оливио… проснись.

Тот открыл глаза, моргнул, и его взгляд прояснился. Он сел, потянулся, потер виски:

– Вот это мы гульнули, – он зевнул. – Во рту словно кошки ночевали. Ты сам как?

Робертино пожал плечами:

– Да ничего, я устойчив к спиртному. Меня больше не сам самогон накрыл, а то, что мы его с пивом мешали. А ты как?

Оливио кивнул:

– Вроде бы в порядке. Я тоже устойчив… как выяснилось. По крайней мере блевать не тянет и голова не трещит. Только немножко поташнивает. А что Жоан? Помню, он не хотел самогон пивом запивать, ты его уговаривал…

Оба повернулись к Жоану. Тот как раз начал ворочаться и стонать, потом со стоном же сел, держась за голову:

– Мать моя… за что мне это…– он грязно выругался, попытался подняться, но смог встать только на карачки. На карачках же вяло отполз в кусты, где его и тошнило несколько минут.

– Ну вот. А такой с виду крепкий, – разочарованно сказал Оливио.

– Он и свалился раньше нас, – напомнил ему Робертино. – Так бывает. На спиртное слаб, зато в остальном вон какой здоровый. Пива у нас не осталось? Ему бы похмелиться сейчас. Когда до усадьбы доберемся и поедим – его и отпустит.

Оливио поднял одну из фляг, потряс ее:

– Тут что-то плещется.

Из кустов вернулся Жоан – уже не на карачках, но все равно выглядел он очень плохо.

– Парни… пива не осталось?

– Осталось, держи, – протянул ему флягу Оливио. Жоан выхлебал остатки пива в два глотка:

– Вроде полегчало чуток… Слушайте, а чего это мы все босые? Когда это мы разуться успели? В упор не помню…

Робертино посмотрел на свои ноги, пошевелил пальцами:

– Ну… нам на донку сом попался, мы его пытались вытащить… пришлось сапоги снять, штаны закатать и в воду лезть. Вон, кстати, сом лежит, – он махнул рукой в сторону ближайшей вербы, под которой на куче травы и правда лежал здоровенный, длиной в шесть с половиной футов, сом. – Мы его все-таки выволокли и ты его взял за хвост, размахнулся и об дерево приложил.

Жоан недоверчиво посмотрел сначала на сома, потом на дерево, потом на свои руки.

– Ничего не помню. Вот холера… Никогда больше не буду мешать пиво и самогон, клянусь своими сапогами, – простонал он. – А сапоги-то где, кстати?

Паладины огляделись. Сапог нигде не было.

Робертино вскочил, принялся шарить в траве и кустах, Оливио тоже. Жоан начал переворачивать всё, что лежало на подстилке и вокруг нее, и даже в воду залез. Сапог нигде не было. И чулок тоже.

– Вот зараза, похоже, у нас кто-то спер сапоги! – сказал Жоан и плюнул. – Фу, какая стыдоба. Три паладина наклюкались как последние свиньи, и у них пьяных умыкнули сапоги. И чулки.

– И это странно, – Робертино взлохматил свою челку. – Почему только сапоги и чулки? Остальное же на месте. Сом вон опять же лежит себе. И котелок, и фляги, и баселарды, и ремни наши при нас, и в карманах тоже всё на месте. Кошелек, часы, палочница, светошарик, наваха, четки… у меня ничего не украли.

Оливио полез в свои карманы, вынул четки, балисонг, светошарик и потертый кошелек, заглянул в него:

– У меня тоже всё на месте.

Жоан тоже проверил и кивнул:

– И у меня тоже. Очень странно, правда – кто бы мог спереть сапоги, но не пошмонать при этом карманы у трех пьяных паладинов? Ладно ремни, на них все-таки пряжки с акантами, а на баселардах – клейма, но карманы-то можно было и облегчить. Странно.

– Может, это местные? – задумался Робертино. – Скажем, в карманы им лезть было страшновато – вдруг мы не настолько пьяные, как кажется? А сапоги все-таки рядышком валялись, вот их кто-то и прихватил, не удержался. К тому же сапоги хорошие, прочные, подкованные, с подметками из серного каучука, для местных немыслимая роскошь. Да и чулки тоже, я их только позавчера купил… Так, вот что. Давайте-ка собираться. Пойдем в усадьбу, расскажем управляющему, заодно попросим какую-нибудь обувь. И надо во что бы то ни стало отыскать воров.

– Вот это правильно. Воров надо отыскать и сапоги вернуть, – Жоан даже протрезвел от мысли, что у него у пьяного украли сапоги. – Если Кавалли узнает, что мы вернулись в казармы без сапог… Даже думать не хочу, что он сделает. И карцер, кстати, будет не самым страшным. А вот если он моему дедуле отпишет… вот это будет просто блядский стыд. Дедуля мне всегда говорил: «сапоги и штаны – это самое важное в паладинском снаряжении после меча. Потому как без остального еще можно, а без меча, штанов и сапог – никуда».

Жоанов двоюродный дед был странствующим паладином и знал, что говорил. Так что Робертино и Оливио с ним не могли не согласиться. К тому же Джудо Манзони, наставник Оливио, очень не одобрял спиртные напитки. Наказывать за их употребление вряд ли бы стал, но… словом, Оливио не хотелось бы ему сообщать о том, что он по пьяни продолбал сапоги.

Пособирав барахло и свернув подстилки и тент, они побрели к усадьбе. Сома поволок Жоан, продев ему веревку через жабры. Босиком с непривычки идти было тяжело, все-таки раньше никто из них так подолгу не ходил, так что когда они наконец добрались до усадьбы, ноги пекло огнем.

Признаваться почтенному Минелли в том, что у них украли сапоги, было очень стыдно. Но управляющий им вполне искренне посочувствовал, похвалил при этом за сома и, позвав кухарку с экономкой, кухарке велел приготовить из сома роскошный обед, а оставшееся мясо закоптить, а экономку попросил что-нибудь придумать сеньорам с обувью. А сам со вздохом сказал:

– Вы не первые, кто от этих воров пострадал. У нас тут по всему Боргетто вещи пропадают. Селяне уж с ног сбились, воров выискивая. Есть тут у нас три мужичишки, раньше были замечены в воровстве белья с веревок и прочем таком, их для порядку поколотили, но они клялись и божились, причем в церкви перед иконой Судии, что ничего не брали. А вещи между тем пропадают. У меня вот очки и лорнет пропали, я теперь толком и не вижу ничего. Я ж так-то в очках хожу, а когда читаю, то еще и лорнетом пользоваться надо… Вот и мучаюсь теперь. Новые-то чтоб заказать, надо в город ехать. А некогда, сейчас самая пора хозяйственная, никак не могу отлучиться. У Ассунты с подоконника утюг новый исчез, с огнекамешками, а потом еще кофейник медный с чеканкой, старинный. Пили мы кофе в саду в беседке, на четверть часа без присмотра оставили – и того… И что-то еще со двора пропадало, уже не упомню, мелочь всякая. А уж сколько по селу… И крадут, такое впечатление, что под руку подвернется: и белье с веревок, и сапоги с башмаками, и шляпы, и посуду, и всякие вещи хозяйственные. Сковородки там, скалки даже и ступки с пестиками – и главное, со дворов да из летних кухонь. У нас тут ведь по летнему времени в домах никто и не трапезничает, но теперь стали – из-за воровства этого… Вы после завтрака сходите в село, с нашим алькальдом побеседуйте, он уже извелся, этих воров поймать пытаясь. Может, и поможете ему в поисках. Вы же паладины, у вас ведь какие-то такие особые умения есть, а?

Робертино кивнул:

– Есть. Но мы сами еще ученики, мы мало что умеем… Но сапоги отыскать надо, стыдно ведь. И очки ваши поищем.

На завтрак подали отварную картошку, салат из помидоров, базилика, сладкого лука и перца, и… говяжьи отбивные. Жоан с удовольствием на них набросился, а Оливио, потыкав в отбивную ножом, вздохнул и тихонько сказал Робертино:

– Выходит, мы таки перестарались? Как-то мне неловко есть эти отбивные…

Робертино тоже смутился. Все-таки корову ему было жалко – ведь не мясная, явно молочная она была, и к тому же очень молодая. Да и наверняка недешевая.

– М-м, почтенный Минелли… А скажите, эти отбивные… они из чего? – отважился он спросить управляющего. Тот удивился:

– Говяжьи же, сеньор.

– Я не то имел в виду, – слегка покраснел Робертино. – Эм… я хочу спросить – они случайно не из такой большой черной телки с кривыми рогами?

Управляющий удивился еще больше:

– Да с чего вы взяли, Чернуха же молочной породы, кто ж ее на мясо пустит! Это вчера вечером бычка пестрого зарезали на солонину и тушенку, а я велел для вас на завтрак кусок вырезки отложить.

– Просто вчера мы… на нас отчего-то Чернуха напала, пришлось от нее, хм, отбиваться. Мы ее слегка оглушили, чтобы не бежала за нами, – пояснил паладин, вздохнув с облегчением. – Вот и испугались – вдруг мы перестарались.

– А-а-а, – рассмеялся управляющий. – Понятно. С Чернухой это бывает, она последнее время что-то взбрыкивает частенько. Наверное, пора ее уже к бугаю вести, хватит ей в телках ходить.

Робертино и Оливио после такого разъяснения воздали должное вкусным отбивным. После завтрака остатки хмеля окончательно выветрились, даже Жоан почувствовал себя намного лучше. А тут и экономка принесла им три пары новых яловых сапог, купленных у сельского сапожника. Паладины возместили ей траты и добавили реал сверху за беспокойство. Правда, когда они примерили обнову, обнаружилось, что простые сельские сапоги – это совсем не то, что паладинские форменные, сшитые хорошим мастером по личной мерке.

– И как это носить? – задумался Робертино, топая сапогом. Сапог слегка болтался на ноге и было ясно, что к вечеру на пальцах и пятках появятся кровавые мозоли.

Оливио покрутил в руках свои сапоги:

– Я думаю, нам надо опять побеспокоить Ассунту и попросить какие-нибудь старые простыни… Сделаем портянки.

Робертино поднял бровь:

– Портянки?.. Хм… а как их наматывать?

Вопрос был не праздный: паладинский Корпус – это всё-таки элита, паладинов обшивают по высшему разряду и индивидуально, даже провинциальных странствующих, так что им нет нужды пользоваться портянками для подгона сапог под нужный размер, в отличие от армейцев и флотских. Сам же Робертино был из очень знатной и богатой семьи, всю жизнь ему шили обувь по мерке и он понятия не имел о портянках, так только, слышал о них. Как, в общем-то, и Жоан, потому что в Сальме сапоги носили только те, кто служил в кавалерии, а остальные ходили в местных башмаках-эспадрильях, которые хорошо садились по ноге благодаря ремешкам и шнуркам.

– Я покажу, надо только их раздобыть для начала, – сказал Оливио, чем очень удивил Робертино – тот был железно уверен, что Оливио тоже из знатной семьи, откуда ему знать о портянках. Разве что… разве что его таки сначала сумели упихать во флот, и он сбежал уже оттуда. Там с портянками и познакомился. И если так, то тогда понятно становится, почему он пошел в Корпус – из Корпуса, если туда человек принят, не выдают даже тех, кто из армии или флота сбежал.

Экономка вошла в их положение и пожертвовала на это дело две старые простыни и ножницы, чтоб нарезать их на лоскуты. А потом Оливио продемонстрировал искусство наматывания портянок и проследил, чтобы Жоан и Робертино сделали всё как надо. На вопрос Жоана, откуда он знает, как это делать, Оливио неопределенно пожал плечами.

– Ну, мы при обуви, теперь пойдем в село, поговорим с алькальдом, – Робертино надел мундирный кафтан. – Может, если вор нас увидит, испугается и вернет сапоги. Я надеюсь…

– Как же, – хмыкнул Жоан. – Но пойти всё равно надо.

Как и в любом селе, вся общественная жизнь Боргетто сосредоточилась на площади: здесь были траттория, церковь, общинный дом, сельская управа, дом алькальда, большая лавка, торгующая всем подряд, и домик лекаря. Посреди площади торчал помост, на котором у столба сидел на цепи грустный мужик в рваной рубахе, закиданный гнилыми помидорами, яблоками и апельсинами. На его шее на веревке висела дощечка с надписью «Пьяница и развратник». У помоста стояла корзина с гнилыми фруктами – для тех, кто желал внести свою лепту в наказание, но не хотел идти искать «снаряды».

– Как мило, – ухмыльнулся Жоан, показав на него. – Полагаю, приставал к кому-то по пьяному делу, и не успел убежать от разгневанного мужа?

– Наверняка, – кивнул Робертино. – Впрочем, не думаю, что именно от мужа. Здесь нравы довольно легкомысленные, за соблазнение замужней женщины к позорному столбу вряд ли бы посадили, просто побили бы да и всё. Скорее всего приставал к какому-нибудь парню или подростку, вот этого тут очень не любят.

Оливио посмотрел на развратника с нескрываемым отвращением, заглянул в корзину и плюнул:

– Раз так, то так ему и надо. Жаль, в корзине одно месиво, нечем в него кинуть, а то я бы добавил к уже имеющемуся.

Они подошли к дому алькальда и постучали. Дверь не открылась, зато открылось окно и в него высунулся мужчина лет тридцати, взлохмаченный и помятый:

– Кто такие, зачем стучите?

– Мы к алькальду, сеньор, – сказал Робертино.

Лохматый уставился на него, увидел паладинский мундир, моргнул:

– Ого. Паладины. Ну заходите, там открыто вообще-то. И подождите в сенях, сеньоры.

Ждать долго не пришлось: спустя минуту лохматый открыл внутреннюю дверь и предложил войти. Он был уже кое-как причесан, а на плечи вместо латаного халата был наброшен черный алькальдский кафтан.

– Прошу, сеньоры. Позвольте представиться – Антонио Пьяччи, алькальд села Боргетто. И по какому вы вопросу? Вроде бы мы сюда паладинов не вызывали… Я, во всяком случае, не вызывал… – алькальд прошел за ними в тесную комнату, где из мебели был только деревянный диван, обитый потрескавшейся кожей, стол, заваленный вперемешку бумагами и грязной посудой, книжный шкаф, акант со знаком Судии и портрет короля на стене.

– Изначально ни по какому, – сказал Робертино. – Мы вчера сюда в отпуск приехали, живем в усадьбе. Я – Роберто Диас, а это мои товарищи Оливио Альбино и Жоан Дельгадо.

Робертино справедливо рассудил, что не стоит называть свое полное имя, а то еще алькальд или лебезить начнет, или показушничать, или упрется и скажет – «у меня тут полный порядок, ничего ни о каких ворах не знаю», или же проявит ненужную бурную деятельность и окончательно спугнет воров.

– И сегодня ночью, когда мы были на рыбалке, у нас кто-то украл форменные сапоги, – старательно сохраняя каменное спокойствие на лице, продолжил Робертино. Алькальд, услыхав такое, встрепенулся:

– Что? И у вас? Да что ж это такое…

Он забегал по комнатке, размахивая руками. Паладины уселись рядком на диванчик, надеясь, что он на них не налетит. На подоконник открытого окна со двора запрыгнула крупная черная кошка, покрутилась, словно собираясь умываться, но не стала, просто села и пристально уставилась на паладинов и на алькальда Антонио. Однако тот, согнав ее во двор, закрыл окно, сел за стол, покопался в бумагах и показал паладинам исписанный лист:

– Вот, сеньоры. Я уж было начал составлять запрос в столичную канцелярию вашего Корпуса, да потом передумал и решил рапорт в Замостьевское управление стражи порядка сначала написать. Об этих самых чертовых кражах!

– А почему вы сразу не сообщили туда, а начали писать запрос в паладинскую канцелярию? – удивился Робертино.

– А потому, сеньоры паладины, что тут явно дело по вашей части, – Антонио бросил бумагу на стол.

– А почему тогда вы передумали? – теперь удивился Жоан.

– А потому что побоялся, что засмеют. Мне священников племянник сказал, что глупости это и такого не бывает.

– Какого – «такого»? – хором спросили все три паладина, даже про сапоги свои забыв. Антонио вздохнул, встал из-за стола и скрылся за дверью во внутренние помещения. Впрочем, вернулся быстро. В руках у него была заткнутая кукурузной кочерыжкой бутыль самогона и подносик с четырьмя стаканчиками и миской маринованных огурчиков.

– Давайте сначала выпьем, сеньоры, – ставя всё это на стол, прямо на бумаги, сказал алькальд. Но Робертино решительно выставил вперед обе ладони:

– Нет, спасибо. Мы крепкое не употребляем.

Алькальд Антонио недоверчиво на него посмотрел, подняв бровь, хмыкнул:

– Да? Ладно. Хорошо. М… может, оно и правильно.

Сам он все-таки выпил стаканчик, заел огурцом и после того сказал:

– Сначала я думал – народу по пьяни мерещится. Ну, у нас летом, еще до Солнцестояния, абрикосы же ранние поспевать начинают, а в этом году урожай на них хороший был. Вот чтоб не пропадало, народ и гонит абрикосовку – потому как ранние абрикосы только на нее да на сок и годны, варенье из них жилковатое получается, и на сушку тоже не того... Ну и… по традиции, с первого сбора надо обязательно брагой упиться. Ну не то чтобы упиться, но попробовать обязательно. Вот народ и пробует. Потом самогон уже поспевает, опять пробуют… Так вот барахло пропадать стало примерно в это время. Сначала по мелочи – там, белье с веревок, вилы, грабли со дворов, кухонная утварь вроде скалок и ступок с пестиками. А потом стали ценное переть. Я, конечно, первым делом взял за жабры всех троих местных воров – ну, тех, кто в этом деле раньше был замечен. Правда, раньше они по мелочи крали, до ценных вещей дело не доходило. Они клялись и божились, что не при чем. На всякий случай я всех троих засадил в погреб. Но в ту же ночь у Минелли очки сперли, а у лекаря – эту его трубку, которой он нутро слушает. Всё обыскали – нет как нет. А на следующую ночь у Минелли уже и лорнет пропал, а у старостихиной дочки – бусы жемчужные. Эта дурища на окно шкатулку выставила, перед подружками приданым хвасталась, да и убрать забыла. Девки, подружки ее то есть, украсть не могли – плохая это примета, по здешним представлениям если приданое чужое взять, то замуж потом не выйдешь… Тогда я и понял, что наши воры и правда не при чем, что это заезжий кто-то.

– Так ведь заезжих вычислить проще, – удивился Жоан.

– Если бы! Одно дело – такой заезжий, который на виду живет в гостинице там или у кого угол снимает. А если прячется где? У нас тут вокруг села полно мест, где можно спокойно спрятаться. Начиная с этих старых развалин и заканчивая заброшенной маслобойней возле усадьбы... Мы, конечно, поискали там, да только людей у меня мало, три альгвасила всего. А селян на это дело позвать не могу – самая пора, работы невпроворот и всем некогда по округе шарить… Разве что детишек подбить на это дело. Ну мы и подбили… Однако ничего и никого мы с детишками не нашли, и даже следов никаких – по крайней мере в развалинах, на старой маслобойне и заброшенном скотном сарае за околицей.

– А странное? – напомнил Робертино.

Алькальд вздохнул, выпил еще полстаканчика и заел еще одним огурцом. Хрустел он ими смачно, у паладинов аж слюнки чуть не потекли.

– А потом вещи пропадать стали всё время. Каждую ночь три-четыре кражи. И теперь уже вещи, как я говорил, хоть небольшие, зато недешевые. Сапоги, кстати, тоже крали, и туфли женские, но только если хорошие. У меня самого сапоги сперли, дождь был, я их промочил, да и потом выставил их на крыльцо сушиться… а утром нет как нет. Я решил по ночам покараулить. Вместе с лекарем мы засели в засаду, у него во дворе как бы забыли на столе кофейник фарфоровый, чашки, ложки серебряные и серебряную же сахарницу. Сами спрятались в кустах сирени. И вот ночью… видим – во двор коза заходит. Черная, молочная, соседки Марты. И в зубах у козы – мешок. Подходит коза к столику, становится на задние ноги, и кофейник передним копытом в мешок – раз! И смахнула. И не успели мы из кустов выбраться, как она отскочила, на все четыре ноги опустилась и как скаканет через забор! Мы сразу к Марте, перебудили там всех, сарай ее проверили – ни козы, ни барахла.

Мы с лекарем решили, что, может, нам привиделось. Или иллюзию какую на нас навели. А тут утром еще двое обворованных пришли, и один говорит – мол, не поверите, но это черная коза Марты пуховый платок кестальский сперла! Мы опять к Марте – стоит ее коза в стойле, траву жует, как ни в чем не бывало. Я альгвасилов призвал и мы у Марты всё перевернули – но ничего, никаких вещей не нашли. Еще и Марта на меня обиделась… Но это не всё. Потом мне еще люди говорили – то собака, то свинья, то кошка на задних лапах ходят и всё крадут. Саму Марту тоже обворовали, только она ничего не видела, очень уж хорошо абрикосовкой угостилась. Мы к священнику, он на всякий случай всё село обошел с иконами и молитвами. На какое-то время стало тихо. А потом кражи пошли по новой. Вот тогда я и решил писать в вашу канцелярию. Хотел, чтоб еще лекарь и другие, кто чудеса эти видел, подписали, да тут священников племянник, ученый студент из столицы, сказал, что над нами в Корпусе только посмеются – мол, перепились всем селом абрикосовки и видят всякое.

– А перепились? – прищурившись, спросил Оливио.

– Ну, я же говорю – с июля по октябрь тут чарку абрикосовки вечером только дети да беременные и кормящие не пьют, – смутился алькальд. – Может, и правда привиделось. Дети, конечно, говорили, будто бы что-то такое видали… Но дети – они ж на выдумки горазды. Пес их знает – правду говорят, или сами себе навыдумывали и в свои выдумки поверили… Вот мы с лекарем подумали и решили – сначала стражу вызовем. А если стражникам тоже чего привидится… тогда уж и паладинам отпишем. Но всё-таки… ну не может же это быть фейри. Или может? – алькальд уставился на паладинов.

Паладины переглянулись, и Жоан сказал:

– Конечно, это не фейри. На фейри не похоже… Ну то есть как. Лепрехуны, конечно, воровать любят, да и не только они. Но, во-первых, так помногу они всё равно не крадут. А во-вторых, вещи многие железные, не стал бы фейри железо красть.

– А бестий таких не бывает, – кивнул Оливио. – Странно. Может, это иллюзии кто-то наводит?

– Очень хорошие иллюзии, – алькальд посмотрел на бутыль самогона, но наливать не стал. – И все разные. На кой черт тогда барахло красть, если такие иллюзии наводить умеешь? Да с таким талантом в театре, даже бродячем балагане, заработать можно куда больше и честным путем, не боясь от поселян палок отхватить.

– Может, конечно, это маг-нелегал, – задумчиво протянул Робертино. – Но всё равно, кто-то же его учил. Без должного обучения такие иллюзии не наведешь. А раз учился, то лицензию получить можно…

Тут Жоан вдруг сказал:

– А знаете… вот сейчас я смутно припомнил, что дедуля мне что-то такое рассказывал… А скажите, сеньор Антонио, у вас список украденного есть?

Тот порылся на столе, нашел несколько листков, скрепленных большой скрепкой, и протянул паладину. Жоан их развернул и принялся читать, комментируя:

– Сапоги сафьяновые с подковками и кисточками… Ступка с пестиком каменные, с резьбой, из летней кухни украдены… Грабли новые с ясеневой ручкой… Хм, странно, нахрена красть грабли?.. Кувшин анконский расписной фаянсовый, с забора украден, на коем сушился… Туфли женские новые, сафьяновые красные с медными пуговицами, на крыльце стояли… Чепец праздничный с золотыми кружевами, с веревки украден… Шляпа фетровая с золоченой тесьмой, украдена вместе с горшком, на коем после чистки сушилась… Книжка с картинками раскрашенными про дона Алонсо Кехану, из садовой беседки пропала. Интересно, какое издание? Если новое, то там картинки дурацкие, в старом гравюры лучше были. Очки в роговой оправе с резьбой и перламутровыми накладками, у управляющего Минелли украдены… Утюг новый, чугунный, с огнекамешками, с подоконника усадьбы пропал… Кофейник медный с чеканкой, старинный, из беседки в усадьбе украден… Шляпа женская с фазаньими перьями и аграфом из красной яшмы, у старостихи украдена. Панталоны женские, с кружевами дельпонтийскими, с веревки украдены… Панталоны женские с кружевами еще раз… Панталоны женские с кружевами золотыми. Хм, наверное, в пару к тому чепцу… Сапоги сафьяновые с кисточками еще раз… Сапоги яловые, на непромокаемость зачарованные. Сапоги яловые, высокие, с отворотами, новые, украдены с сапожникова двора прямо с верстака. Сапоги сафьяновые на каблуке и с загнутыми носками по ингарийской моде, у альгвасила Спинелло украдены… Да что ж это такое, у вора прямо страсть какая-то к сапогам! Сюда и паладинские сапоги хромовые, прочные, на каучуковой подошве с подковками, три пары, на рыбалке похищенные, приплюсовать надо… Лорнет в бронзовой оправе на костяной ручке, у управляющего Минелли украденный. Бусы жемчужные, нитка длиною в три фута, украдены из шкатулки старостихиной дочки, шкатулка стояла на подоконнике… Бусы коралловые с большой подвеской из коралла же, длиною в четыре фута с половиною, сняты с Марты Кальцоне, когда она после абрикосовки в своем саду заснула… Кофейник фарфоровый ингарийский с зачарованием на прочность, у лекаря похищен. Стетоскоп никелированный гномьей работы, у лекаря же украден… Платок пуховый азурийский… Чепец шелковый с алыми лентами, снят с бельевой веревки… Панталоны женские с лентами же, сняты с бельевой веревки… Мда, у вора не только к сапогам, но и к женскому белью какое-то нездоровое пристрастие. Нож складной кестальский «наваха» с костяной ручкой и медными насечками… Туфли женские замшевые с золотой вышивкой… Книжка с картинками «Похождения дона Хуана, развратника кестальского». Хе, картинки-то, небось, похабные. Анхель в паладинскую гостиную такую недавно купил, мне Габриэль говорил… Туфли женские новые, сафьяновые черные с тиснением и на каблучке. Пояс шелковый с ткаными узорами и золотой нитью… Кофейник медный с чеканкой и костяной ручкой… Книжка детская «О чудесных приключениях зачарованного мальчика Тино, балаганного клоуна Пьетро и полуфейри Мальвы, и их борьбе с малефикаром Карло Барбоссой» с картинками… Вот зараза, представляю, как детишки расстроились, у которых эту книжку сперли! Я сам ее в детстве очень любил. А тут еще и с картинками!.. Палочница самшитовая с латунными накладками и агатовой камеей… Нож хлебный с перламутровой ручкой… Платок женский шелковый с ткаными узорами кьянталусской работы и кушак мужской такой же.

– Недешевые вещи, – сказал Робертино. – Небольшие, не особо тяжелые, кроме граблей, пожалуй, и утюга, и довольно дорогие. И… что-то в них еще общее есть…

– Они все лежали вне дома, всё было сперто или со двора, или с крыльца, или с подоконников, или из беседок садовых, – сказал алькальд. – В дома никто не залезал. У Марты, когда они вместе с мужем, дочкой и зятем абрикосовкой крепко укушались и в саду спали, дом-то открыт стоял, двери нараспашку. Но ничего в доме не взяли.

– Хм… Наши сапоги тоже сперли не из помещения, – сказал Жоан. – Мы рыбу ловили, сом большой попался, пришлось разуться и в воду лезть. Ну, потом мы надевать не стали, так спать и легли. А утром – сапог нет как нет. Всё остальное на месте.

Робертино взял у него список украденных вещей и перечитал. И медленно поднял голову:

– Я, кажется, понял. Сеньор Антонио… сдается мне, дело как раз по нашей части. Только нам будет нужна помощь.

Алькальд встрепенулся:

– Что? Неужто все-таки фейри?

– Нет, конечно. Фейри бы не стал красть железные вещи, – напомнил ему Робертино. – И не маг-иллюзионист. Вот смотрите: все вещи украдены с улицы. В дома, как вы и сказали, никто не залезал. Это первое. А второе – ни одной вещи из серебра или с серебряными частями. Ни одной со священными символами. А после того как священник село с иконами обошел – какое-то время было тихо. Хотя, как по мне, надо было молитвенное шествие по всем правилам устроить. Ну да ладно. Думаю, мы справимся.

– Так что это, черт подери, такое? – алькальд взлохматил и без того лохматую шевелюру.

Робертино вздохнул:

– Бесформенный демон, видимо. Которого кто-то подчинил и заставляет красть. Демон не может зайти в дом без приглашения. Не может прикоснуться к серебру. Не может прикоснуться к священным символам или освященным предметам. А животные на задних ногах – так это он просто вселяется в них. Бесформенный демон не способен вселяться в людей, разве что пьяных до умопомрачения, но всё равно ему это непросто. А животные и покойники ему вполне подходят.

– Черт, то-то та черная корова на нас так смотрела странно, – вспомнил Оливио. – И собака управляющего. И кошка, которая тут на подоконнике сидела.

– Точно! – Жоан даже к окну подошел, открыл его и выглянул во двор. Черная кошка, сидевшая на заборе напротив окна, тут же спрыгнула с него и удрала.

– Может, переловим тогда всех черных котов, коз и собак со свиньями? – предложил алькальд.

– Не поможет, демон с легкостью меняет тела. Да и не обязательно черные, это он просто, видимо, по привычке или предпочтению, ведь собака Минелли – не черная, – сказал Оливио.

– А как тогда ловить будем? – алькальд оживился. Теперь, когда появилось внятное и понятное объяснение загадочных событий, появился и шанс поймать вора. Не демона, а того, кому он служит.

– На приманку, – сказал Оливио. – Устроим ужин с выпивкой во дворе, чтоб на столе было побольше дорогой посуды, сами как бы упьемся и завалимся спать в доме. Но на самом деле спать не будем, конечно. И… даже не так, пожалуй. Думаю, второй раз нас обокрасть демон не рискнет. Все-таки мы паладины. Надо, чтобы это были посторонние люди, а мы туда тихонько придем и спрячемся.

– Да как тихонько, вас же в ваших красных мундирах издалека видать, – развел руками алькальд.

– На этот счет не волнуйтесь, глаза нас отводить уже научили, да мы и вечером будем идти на дело, – сказал Робертино. – И переодеться нам ничто не мешает, вообще-то. Самое трудное – не незамеченным остаться, а демона потом допросить… Если поймаем. Мы-то ведь совсем недавно младшими паладинами сделались, мы еще мало что умеем.

Алькальд с недоверием посмотрел на них:

– А может, я лучше запрос в вашу канцелярию отправлю?

– Нет, сами справимся, – решительно сказал Жоан. Перспектива выслушивать нотации насчет сапог сначала от Кавалли, потом от дедули его не устраивала совершенно.

– А я вот подумал… – Оливио почесал кончик носа. – А может, не будем демона ловить, а последим за ним? Он и приведет нас к вору. Куда-то же он краденое носит!

Жоан покачал головой:

– Боюсь, не получится. Дедуля мне похожую историю рассказывал как-то. Только там фейри был, лепрехун. И он просто краденое прятал в разных местах, а воры потом его забирали. Так что сначала надо все-таки попробовать демона поймать. Если не получится поймать, то хотя бы в Демонис изгоним. Но это вопрос с кражами не решит, ведь если демона кто-то призвал раз, то может призвать и второй.

– Понятно, – вздохнул алькальд. – Тогда вечером к соседнему дому, там лекарь живет, приходите. Там на задах роскошные заросли сирени, и вид отличный как раз на беседку при летней кухне. А мы в беседке попойку устроим.

Перед тем, как вернуться в усадьбу, паладины прошлись по селу, как бы просто из любопытства. Заглянули в сельскую лавку и купили там кулек местных пряников и жареных тыквенных семечек, потом зашли в церковь, после чего пошли в усадьбу мимо лекарского дома, но с другой стороны.

– Действительно, роскошная сирень, – сказал Жоан, разглядывая буйные зеленые заросли. – Есть где спрятаться. Как завечереет, мы и явимся…

В усадьбе их как раз поджидал обед: суп из соминой головы, жареная сомятина с овощами, пирожки с сомятиной же и абрикосовый компот. Из летней кухни доносились ароматы коптящейся рыбы.

После обеда ничего не хотелось делать, так что паладины, прихватив подушки, улеглись спать в саду под яблонями на деревянных топчанах. Выспаться нужно было хорошо и основательно, раз ночью предстояло такое важное дело. Было бы неплохо и помолиться, но это оставили на вечер вместо ужина.

А после молитвы начали собираться на дело. Робертино полез в свою сумку и достал цивильный камзол по столичной моде, надел и в карманы распихал всё, что могло понадобиться. Жоан тоже прихватил цивильную одежду. А вот Оливио, как выяснилось, не озаботился. На вопрос, как же он так, развел руками:

– А у меня нет. Костюм, в котором я приехал в Корпус вступать, я давно выкинул – да и мал он на меня стал. А покупать было как-то незачем… Да ладно, сниму мундирный камзол, пойду в рубашке и штанах.

– Не годится, в глаза бросаться будет, – покачал головой Робертино и вытряхнул свою сумку на свободную кровать, поворошил вещи и достал черный камзол без рукавов:

– Держи. Всё лучше, чем ничего.

Жоан же вытащил из своей сумки цивильный плащ:

– И плащ вот накинешь. По-моему, сойдет для сельской местности. К тому же еще в отведении глаз попрактикуемся. Мечи-то на дело взять надо, а вот чтоб их кто заметил – совсем не нужно…

На выходе их перехватили кухарка и Ассунта, и позвали на ужин. Еле от них удалось отбиться, и только когда Робертино признался, что они идут ловить воров и у Ассунты есть шанс вернуть утюг с огнекамешками и старинный кофейник, их отпустили, насовав полные карманы пирожков.

Пока пробирались по селу, старались держаться в тени и всем встречным отводить глаза. Даже устали немного, пока наконец добрались до дома лекаря. Забрались в сиреневые кусты и устроились так, чтобы видеть летнюю беседку. В беседке как раз шла пирушка: алькальд, лекарь и еще двое мужчин и пожилая тетка были уже навеселе. Бутыль абрикосовки, стоявшая посреди стола, стремительно пустела, голоса становились громче и бессвязнее.

– Хоть бы они и вправду не ужрались в хлам, – обеспокоенно сказал Жоан.

Наблюдательный Робертино усмехнулся:

– Притворяются. Вон, гляди, тетка стакан на землю выплеснула… а лекарь в вазон с базиликом вылил.

Между тем совсем стемнело. В беседке засветили два фонаря со светошариками, но света они давали немного, освещена была только сама беседка. Так что паладинам пришлось прибегнуть к мистическому зрению. Это давалось им не так-то просто, сказывался недостаток опыта.

В беседке, видимо, решили, что представление пора заканчивать. Пошатываясь, двое мужчин поднялись и побрели, горланя непристойные песни, к калитке. Тетка сползла на скамейку и развалилась на ней, раскатисто захрапела. Лекарь попытался встать из-за стола, но не смог, опустил голову на сложенные руки и тоже захрапел. Алькальд махнул рукой и растянулся на полу, подложив под голову руку.

– Хорошо притворяются, – сказал Жоан. – Очень достоверно. Ты уверен, Робертино, что только притворяются?

– Теперь не уверен, – пробормотал Робертино. – Но наше дело – смотреть в оба и чуть демон явится… если явится – сразу на него сеть силы набросить. Сможем, как думаешь?

– Она у нас пока слабенькая, – вздохнул Жоан. – Как бы не удрал…

– Три сети должны его удержать, – Оливио тронул Жоана за рукав. – Смотри, кажется, это он. Чувствуешь?

И верно, через забор метнулась черная тень, и сразу потянуло легким запахом серы – верный признак демонического присутствия. Раньше паладины не замечали только из-за неопытности, но теперь они знали, что искать и куда смотреть, так что почуяли.

Тень встала на задние ноги и прокралась к беседке. Это была черная коза со слегка загнутыми рогами и розовым дряблым выменем. В зубах она держала объемистый мешок.

Паладинам было жутко интересно, что именно демон попытается украсть на этот раз, но ждать было некогда – вдруг не успеют. Да и люди в беседке могли помешать правильному наложению сетей. Так что все трое разом махнули руками, призывая божественную силу. Демон взвизгнул совсем не по-козьему, когда на него упали три мерцающие сети, и отпрыгнул, выронив мешок. Точно в цель попала только Жоанова сеть. Сеть Оливио накрыла заднюю часть козы, а Робертино вообще промахнулся, зацепил только козьи рога. Лекарь, тетка и алькальд тут же вскочили, а паладины выломились из сиреневых кустов.

– Порази меня гром, это же моя Нерита!!! – воскликнула тетка.

Демон на это только презрительно мемекнул, взбрыкнул задними ногами, сбрасывая сеть Оливио, и замотал башкой, пытаясь стряхнуть остальное. Одна сеть для него была слабовата, она только чуток убавила у него прыти.

– Черт, промахнулся! – Робертино поднял руку, сплетая еще одну сеть, и бросил ее на демона. Но коза отпрыгнула, сеть пролетела мимо и упала на лекаря. Тот с маху сел наземь и разразился непристойной бранью. А коза, яростно тряся башкой и пытаясь сбросить сеть с рогов, заскакала по всему двору. Оливио швырнул в нее Длань Девы, коза увернулась и Длань только мазнула ее по задранному хвосту. Коза возмущенно мемекнула и отпрыгнула на какие-то грядки, где принялась бодать пугало, видимо, надеясь, что так ей удастся снять сеть силы.

– Кабачки!!! – заорал лекарь.

– Надо ее поймать, пока не сбежала!!! – крикнул Робертино. – Давайте, жмите ее к дому, к стене!!!

Оливио снова потянул ману и сбросил силовым ударом козе под ноги. Она подпрыгнула, своротив рогами пугало и избавившись наконец от остатков сети, скакнула было к забору, но туда уже бежал, размахивая метлой, алькальд. Коза метнулась к воротам, но Марта успела туда раньше, и что было сил врезала козе промеж рогов хворостиной. Хворостина треснула пополам, ее кусок отскочил Марте прямо в лоб, и тетка села на задницу с коротким вскриком. Коза рванула в другую сторону, через цветочную клумбу. Робертино тремя прыжками ее обогнал и сбросил на нее силовой удар. От удара коза увернулась, перекувыркнувшись и вспахав клумбу копытами.

– Портулак!!! – взвыл лекарь, безуспешно пытаясь выпутаться из невидимой для него сети. – Редкий сорт!!! Четыре цвета!!!

Совсем сбитая с толку коза прыгнула к сирени, видимо, решив, что получится проломиться через кусты, но там ее встретил Оливио. Его силовой удар на этот раз попал точно в цель, отбросил козу назад, и она повалилась на клумбу, безжалостно сминая всё, что там росло.

– Календула!!! – всхлипнул лекарь. – Мята… Ромашка…

Демон оказался упорным, валяться на цветочках не стал, вскочил и решил идти напролом – помчался к боковой калитке. Жоан, нещадно ругаясь по-сальмийски, сумел таки козу обогнать на полшага, схватил ее за рога и повалил наземь, навалился сверху.

– Быстрее, печать усмирения!!! – уворачиваясь от копыт, крикнул он.

Подбежал Робертино и, взмахнув рукой, врезал козе по лбу ладонью. В отличие от сети, печать попала точно в цель и сработала как надо. Коза мемекнула жалобно, дернулась пару раз и затихла. Жоан выпустил ее рога и встал, отряхиваясь от шерсти и пыли. Подбежал и Оливио.

– Я же говорил – прием хороший, – сказал Жоан. – За рога – и наземь.

– Коза не считается, – усмехнулся Оливио. – Не корова же…

– Я и с коровой так же смогу, – обиделся Жоан. – Обязательно покажу!

– Потом, – Робертино огляделся, увидел лекаря, всё еще сидящего под сетью.

– Извините, почтенный, – смутился паладин. – Не шевелитесь, сейчас сниму… О, вот.

– Спасибо, сеньор, – лекарь встал, оглядел двор и вздохнул:

– Пропали кабачки… и портулак, видно, тоже. Но мы хоть то поймали, за чем охотились?

Паладины посмотрели на козу, и Оливио пожал плечами:

– Да вроде бы…

Подковыляла Марта, держась за лоб, и подошел алькальд, всё еще с метлой. Марта посмотрела на козу и плюнула:

– Вот же ж скотиняка. Антонио, а я еще тебе верить не хотела, что моя коза ворует… Дай метлу, я ей сейчас врежу!

– Стойте, стойте! – крикнул Робертино. – Воровала не коза, а демон. Сеньор Антонио разве не сказал?

Тетка Марта смутилась:

– Да сказал, только… на меня ведь из-за этой дряни народ было подумал, будто я ворую!

Лекарь с интересом разглядывал плененного демона в теле козы:

– Ну хвала богам, а то я уж было думал, что и у меня, и у половины села от пьянства уже видения начались…

Оливио поднял руку и сложил пальцы в знак призыва, вкладывая в него святую силу. Недавно этому их научил старший паладин Теодоро, и у Оливио получалось лучше всех.

Белая вспышка сорвалась с пальцев и впечаталась козе между рогов. Коза опять взвизгнула, дернулась, и села на задницу почти как человек. И сказала дребезжащим голосом:

–М-м-ме-е-е! Че-его н-нада?

– Кто повелевает тобой? – спросил Робертино, в дополнение к призыву налагая на козу еще и печать подчинения. Этому еще их не учили, но он читал об этом и попробовал применить. Вроде бы получилось. Нужды в этом после печати усмирения не было, но очень уж хотелось после неудачи с сетью силы поправить уязвленное самолюбие.

– Челове-ек, му-ужчина, – ответила коза.

Алькальд плюнул:

– А кто он такой? Имя?

– М-м-ме-не-е-е почем-ме знать? – мемекнула коза. – Не-е сказал! Призвал, ве-елел служить, ве-ещи н-носить в старую ме-мельницу и в маслобойню за околицей. И к старому-у ореху н-на лугу, в дупло у корне-ей.

– Как призвал? – поинтересовался Жоан.

– Аму-улетом на крови, ме-е-е, теперь я не ме-могу уйти, пока у н-него аму-улет…

Паладины переглянулись. Что дальше делать, было непонятно. Найти настоящего вора через демона они не смогут – нет должных знаний и умений, чтобы заставить демона вывести их на его хозяина. Изгнать демона можно, но он всё равно явится на зов амулета…

– Сеньоры, – сказал Робертино, вдруг сообразив кое-что. – А у кого еще ничего не украли?

Алькальд и лекарь уставились на паладина. Потом посмотрели друг на друга. А потом алькальд медленно сказал:

– Как мне раньше в голову не пришло! Ничего не украли у священника и его племянника… Всех остальных хоть по разу, да обокрали. Выходит… выходит, демона сам священник и призвал? Или племяш его? То-то они нас отговаривали в паладинскую канцелярию писать…

Этакая догадка паладинам очень не понравилась. Ведь если так, то они просто обязаны арестовать священника, не ждать, пока сюда приедет кто-то из Корпуса и Инквизиции. Подчинение демонов – не шутки…

Но тут подала голос Марта:

– Как это, а жопа лавочник? У него тоже ничего не сперли!

– Да ты что, Марта, он же заявлял, что у него наваху с резной рукояткой украли, – возразил алькальд. – Ту самую, которой он так хвастался, с медными насечками, что ему сын из Кестальи привез.

– Брехал он, как пес паршивый, – плюнула Марта. – Я только сегодня днем видела, как он у себя в саду яблоки жрал и этой самой навахой их чистил! Вряд ли ему сын две одинаковых привез. Еще подумала – надо же, у всех крадут, а этот как ни в чем не бывало, хоть бы что свистнули. Ладно у священника – у священника красть грех, мало кто на такое решится. Но у лавочника-то!

Услыхав такое, паладины выдохнули с облегчением. Все-таки арест священника – дело стремное, потом в Инквизицию на допросы ходить, объясняя, что да почему, да и не хотелось думать, что служитель божий может быть замешан в призыве демонов.

Потому Робертино поднял руку с зажатыми в ней четками, и внятно и быстро произнес экзорцизм. Хлопнуло, козу окатило синее пламя, раздался визг, а когда пламя погасло и визг затих, то все увидели стоящую на четырех широко расставленных ногах обалдевшую козу, жалобно глядящую на хозяйку. Паладины сняли печати, и коза, возмущенно мемекая, подбежала к Марте и ткнулась мордой ей в ладонь. Та принялась гладить ее и ощупывать:

– Бедная моя Нериточка!!! Я-то думала, чего это у тебя молоко пропало, а это демон треклятый и жопа лавочник!!! Антонио, а ну-ка, идем этому говнюку покажем, что почем!!! Я только Нериточку в сарайчик отведу да скалку прихвачу.

Алькальд немного растерялся:

– А… Э-э… надо бы альгвасилов позвать…

– Да зачем? – лекарь показал на паладинов. – Паладины же есть. Пусть и не в мундирах, но паладины же. Идем сейчас, пока этот гад еще не понял, что демона изгнали. Надеюсь, мы его с поличным прихватим! И я верну свой кофейник. Мне его матушка подарила, как я диплом получил, он мне как память дорог! И ради его возвращения я даже готов смириться с порчей кабачков, портулака и прочего!

Дальше всё пошло как по маслу: лавочник явно не ожидал, что на его демона устроена облава. И как раз возвращался домой с объемистым мешком – алькальд с лекарем и Мартой столкнулись с ним у калитки его двора. Паладины держались в отдалении, и их лавочник не заметил. Алькальд, показав на мешок, поинтересовался:

– Что несешь, Джованни?

Лавочник вздрогнул, но постарался ответить бодро и непринужденно:

– Да вот, ходил на реку, верши проверил… только Минелли не говори, а то он сеньоре Ванессе нажалуется.

– Знатный улов, должно быть, – сказал лекарь и потыкал мешок пальцем. – А почему мешок сухой?

– Э-э… я травы туда напихал, чтоб рыбка посвежее была, я ведь угрей наловил, – попытался выкрутиться лавочник.

– Угрей? – заинтересовалась Марта. – А покажь. Если годные, так я у тебя куплю пару, закопчу, мои муженек с зятьком к пиву очень их уважают. Как вернутся с ярмарки, так я их и порадую!

– Да там смотреть не на что, хиленькие они и мелкие, – лавочник спрятал мешок за спину.

– Хватит юлить, – жестко сказал алькальд. – Именем короля требую показать мешок.

Лавочник быстро огляделся по сторонам, полез за воротник и выдернул амулет, сжал его… но ждать, что и как должен сделать этот амулет, никто не стал: на лавочника упала белая вспышка Длани Девы и тут же – силовой удар. Он выпустил амулет и повалился на землю. Алькальд подхватил мешок и раскрыл его. И первым делом извлек из него паладинский сапог:

– Ну вот и вор.

– Я не вор, я просто их нашел! – вякнул лавочник, но тут Марта взяла его за шиворот и подняла на ноги, врезала скалкой по бокам:

– Брешешь, собака! Вот тебе за мою козочку!!! И еще раз получи!!!

–Тихо, Марта, еще пришибешь, – удержал ее за руку лекарь. – Давайте-ка в дом зайдем да и посмотрим, может, и остальное уворованное там найдется.

И нашлось. Видимо, лавочник не успел еще организовать перепродажу награбленного, но готовился, потому что все краденые вещи были старательно разложены по сортам, завернуты в мешковину и даже листок со списком и примерной стоимостью нашелся.

Так что утром следующего дня оказался лавочник у позорного столба. Алькальд было хотел посадить его в погреб до приезда инквизиции и стражи порядка, но селяне настояли на позорном столбе. Лавочника посадили на цепь, повесили на него табличку «Вор и еретик-демонолог», а потом альгвасилы вынесли на площадь всё украденное им и принялись по списку раздавать обратно. Каждый пострадавший от вора, забирая свои вещи, подходил к лавочнику и плевал на него, а кое-кто еще и пинка отвешивал. Алькальд не препятствовал – таков был здешний обычай.

Паладины забрали свои сапоги, очки и лорнет почтенного Минелли, кофейник тетушки Ванессы и утюг доброй Ассунты, и отправились в усадьбу. Навстречу им попался рябой конюх, ведущий на веревке корову Чернуху, спокойную и благодушную.

– Жива и здорова, и хвала богам, – сказал Робертино, бегло оглядев телку. – Жалко было бы, если б с ней что случилось.

– Это точно, – Оливио проводил Чернуху взглядом. – Красивая. И молока, наверное, должна много давать.

Жоан усмехнулся:

– А все-таки я вам обязательно прием этот покажу – как корову или быка за рога повалить. Только не на примере Чернухи. Надо бычка найти порезвее.

– Да ну тебя, хватит с нас приключений, – махнул рукой Робертино. – Я лично сегодня собираюсь поспать вволю, а потом опять на рыбалку. А завтра – на охоту сходим. И развалины еще посмотреть надо. Я там ни разу не был.

– План хороший, – одобрил Жоан. – Только, пожалуй, на рыбалке пивом ограничимся.

Паладины рассмеялись.

Впереди была еще целая неделя отличного отпуска в селе.

Content

Липатова Галина Паладинские байки, книга вторая