Треваньян

Санкция Айгер

(The Eiger Sanction, 1972)

Монреаль, 16 мая

Ближе к вечеру над бульваром Сен-Лоран прошел дождь, и на стыках плит тротуара еще стояли треугольные лужи. Дождь прекратился, но принесенная им прохлада еще не ушла, и светло-бежевый плащ, в который был облачен Стрихнин, агент ЦИРа, не выглядел вовсе уж неуместным. Вообще-то Стрихнин предпочел бы носить шинель, но зная, что коллеги поднимут его на смех, все не осмеливался. Он нашел компромиссный вариант: ходил в плаще, подняв воротник и засунув руки глубоко в карманы. Одну из рук он сжал в кулак, а в кулаке находился пакетик жевательной резинки, полученный им двадцать минут назад от какого-то вонючего карлика в малосимпатичном садике у ворот больницы святой Жюстины. Карлик появился из кустов внезапно, чем ужасно перепугал агента. Свой естественный жест испуга тот попытался на ходу преобразовать в защитную стойку из области восточных единоборств и совсем было преуспел в этой демонстрации кошачьего проворства, если бы при этом не шлепнулся задом в розовый куст…

Стрихнин бодро шагал по пустеющей улице. Настроение у него было приподнятое. Он ощущал себя не то, чтобы великим, но вполне, так сказать, адекватным. Ведь на этот, раз он наконец-то выполнил задание так, как подобает. Он увидел, как по стеклу темной витрины волной прокатилось его собственное отражение, и отражение это не вызвало у него неприятных чувств: при уверенном взгляде и решительной походке как-то незаметней становились и покатые плечи, и лысеющая голова. Чтобы не так сутулиться, Стрихнин вывернул ладони вперед: кто-то когда-то сказал ему, что так проще всего выработать мужественную осанку. Ходить так было страшно неудобно, походка напоминала пингвинью, и все же он всегда ходил именно так — если только не забывал.

Недавнее столкновение с кустом болезненно напоминало о себе, но Стрихнин обнаружил, что, если двумя пальцами взять брюки сзади за шов и оттянуть от ягодиц, неприятное ощущение ослабевает. Так он время от времени и делал, гордо игнорируя недоуменные взгляды прохожих.

Он был доволен. «Главное, — сказал он сам себе, — не сомневаться в своих силах. Я знал, что все у меня получится — и получилось». Стрихнин очень ценил теорию, согласно которой ждать беду — беду накликать. И эта теория блистательно подтверждалась результатами нескольких его последних миссий. Надо сказать, что увлечение всякими теориями не приносило Стрихнину особой пользы. Так, к проблеме облысения он подходил с теорией «Чем короче носишь — тем дольше проносишь» и стригся коротко, по-солдатски, отчего выглядел еще менее презентабельно, чем следовало. Волосы при этом упорно продолжали выпадать. Некоторое время он утешался теорией, что раннее облысение — признак выдающихся мужских достоинств. Однако вскоре он на собственном опыте убедился в ошибочности этой теории.

«Уж на сей-то раз я нигде ничего не напортачил и теперь могу спокойно отправляться домой. Завтра, уже в шесть утра, буду в Штатах!»

Он еще плотнее сжал в кулаке пакетик жвачки. Еще один провал — это было бы слишком. И так уже ребята из Центра прозвали его «Ходячий Залив Свиней».

Он свернул в переулок Лессаж и заметил, как тихо и безлюдно стало вокруг. Когда он снова свернул на юг по Сен-Доминик, тишина стояла такая, что звук его собственных шагов набегал на него, отскакивая от фасадов неосвещенных, мрачных кирпичных зданий. Тишина его не встревожила. Он нарушил ее, беззаботно посвистывая.

«Правильно говорят, что все дело в положительном настрое, — с воодушевлением думал он. — Победители побеждают, и это факт». Тут на его круглое мальчишеское лицо набежала тень озабоченности: он вдруг подумал, а не следует ли из этого факта, что проигравшие проигрывают. Он попытался припомнить, что это за курс логики он прослушал в колледже. «Нет, — наконец решил он, — вовсе не следует. Проигравшие не всегда проигрывают. Но победители побеждают всегда!» От того, что ему удалось сформулировать эту мысль, настроение его еще улучшилось.

Оставался всего квартал до третьеразрядного отеля, в котором он остановился. На той же стороне улицы уже виднелась красная неоновая вывеска с брачком:

«О ЕЛЬ».

«Ну вот, почти дома».

Он вспомнил инструкцию Центра подготовки ЦИРа — к месту назначения всегда следует подходить с противоположной стороны улицы — и немедленно улицу перешел. Он никак не мог взять в толк, в чем смысл этой инструкции — разве только для пущей конспирации. Но он и помыслить не мог испросить объяснения, а уж тем паче ослушаться.

Кованые железные фонари на улице Сен-Доминик еще не были изуродованы сплошными, слепящими ртутными лампами, и поэтому Стрихнину представилась возможность развлечься следующим образом: он смотрел, как собственная его тень выскакивает у него из-под ног и, все увеличиваясь, движется впереди него, пока свет очередного фонаря не перебросит тень ему за спину. Зачарованный этим оптическим феноменом, он шел, глядя через плечо, и неожиданно со всего маху врезался в фонарный столб. Немного опомнившись, он окинул улицу сердитым взглядом, словно мысленно вызывал на поединок всякого, у кого хватит наглости сказать, будто он что-то видел.

Кое-кто видел, но Стрихнин об этом не знал. Смерив испепеляющим взглядом нахальный столб, он расправил плечи, вывернул ладони вперед и зашагал через улицу, направляясь в отель.

Вестибюль встретил его привычным, характерным для захудалых отелей букетом запахов с преобладанием плесени, лизола и мочи. Как впоследствии указывалось в отчетах, Стрихнин вошел в отель между 11.55 и 11.57. Каково бы ни было точное время, можно быть уверенным, что и сам Стрихнин засек его по своим часам, желая лишний раз полюбоваться их светящимся циферблатом. Он слышал, что фосфор, применяемый в таких часах, может вызвать рак кожи, но этот риск вполне, по мнению Стрихнина, уравновешивался тем, что он не курил. Он выработал привычку смотреть на часы всякий раз, когда оказывался в темном месте. А то какой смысл носить часы со светящимся циферблатом? Раздумьям на эту тему он, по всей вероятности, и посвятил время от 11.55 до 11.57.

Поднимаясь по тускло освещенной лестнице, покрытой сырым золотушным ковром, он еще раз напомнил себе, что побеждают победители. Однако стоило ему услышать кашель из соседнего номера, как настроение его резко ухудшилось. Такой это был захлебывающийся, изобилующий болезнью, выворачивающий наизнанку кашель — и приступы продолжались всю ночь напролет. Старика-соседа он никогда не видел, но к этому кашлю, не дававшему ему уснуть, проникся самой лютой ненавистью.

Остановившись возле двери своего номера, он извлек из кармана пакетик и посмотрел на него. «Должно быть, микрофильм. Скорей всего, между оберткой и этикеткой — там, где обычно вкладыши с картинками».

Он повернул ключ в разболтанном замке. Войдя и закрыв за собой дверь, он облегченно вздохнул. «Ничего тут не поделаешь, — признался он сам себе. — Побеждают…»

Но эта мысль так и осталась недодуманной. В номере он был не один.

Быстрота его реакции удостоилась бы овации в Центре подготовки. Резинку вместе с оберткой он успел кинуть в рот и проглотить в тот самый момент, когда сокрушительной силы удар проломил ему затылок. Боль была ужасной, но еще ужасней был звук. Если, крепко заткнув уши, грызть свежую капусту, получится слабое, безликое подобие того звука.

Он совершенно отчетливо услышал чавкающий мокрый хруст второго удара, не испытав от него, как ни странно, никакой боли.

Потом стало больно. Он ничего не видел, но понял, что ему перерезают горло. Потом принялись за живот. В животе волнами заходило что-то чужое, холодное. В соседней комнате кашлял и задыхался старик. Стрихнин лихорадочно пытался додумать столь грубо прерванную мысль.

«Побеждают победители», — подумал он и умер.

Нью-Йорк, 2 июня

— И за этот семестр вам следовало бы усвоить, по меньшей мере, одно — что между искусством и обществом нет сколько-нибудь значительной связи, вопреки всем тем «истинам в последней инстанции», которые так любят изрекать разного рода дешевые популяризаторы в сфере массовой культуры и массовой психологии. Они прибегают к подобного рода банальностям, достойным только презрения, всякий раз, когда сталкиваются со значительными явлениями, выходящими за рамки их узенького кругозора. Сами понятия «общество» и «искусство» чужды друг другу, даже антагонистичны. Правила и законы…

Завершая последнюю лекцию своего курса «Искусство и общество», доктор Джонатан Хэмлок, профессор искусствоведения, тянул время, как только мог. Курс этот был общим, рассчитанным на целый поток, и Хэмлок его от души ненавидел. Но что поделать — вся кафедра держалась исключительно на этом его курсе. Его манера читать лекции отличалась язвительной иронией, даже некоторой оскорбительностью — но студентам это нравилось чрезвычайно: каждый из слушателей мог не без удовольствия представить себе, какие душевные муки испытывает сосед от высокомерного презрения доктора Хэмлока. Его холодное ехидство считали проявлением достойного всякого уважения неприятия бесчувственного и тупого буржуазного мира, формой той «мировой скорби», которая так близка студенческой душе, склонной к мелодраматическому видению мира.

Популярность Хэмлока среди студентов имела несколько причин, не связанных между собой. Во-первых, в свои тридцать семь лет он был самым молодым среди профессоров факультета искусств. И поэтому студенты считали его либералом. Разумеется, никаким либералом он не был, равно как не был и консерватором, тори, изоляционистом, фабианцем или сторонником свободной продажи алкоголя. Его интересовало только искусство, а такие материи, как политика, права и свободы студентов, война с бедностью, страдания негров, война в Индокитае, экология, его абсолютно не волновали, разве что нагоняли тоску. Но от репутации «студенческого профессора» деваться было просто некуда. Так, например, проводя занятия сразу после перерыва, вызванного студенческими волнениями, он откровенно высмеял университетскую администрацию за некомпетентность и трусость — еще бы, не сумели пресечь даже такие пустяковые беспорядки. И что же? Студенты немедленно сочли это выступление критикой «системы» и стали после этого относиться к Хэмлоку с еще большим восхищением.

— …В конечном счете, есть либо искусство, либо неискусство. Никакого «поп-арта», «соц-арта», «масс-арта», никакого «искусства молодых» или «искусства черных» на самом деле не существует. Это лишь бессмысленные ярлыки, единственное назначение которых — путем определения возвести в ранг искусства бездарную пачкотню жлобов, которые…

Студенты мужеского пола, начитавшись о всемирно известных альпинистских подвигах Хэмлока, находились под обаянием образа ученого-атлета, хотя профессор уже несколько лет не ходил в горы. Барышень же привлекала его ледяная отстраненность, за которой им виделась натура загадочная и страстная. Но от физического идеала романтического героя Хэмлок был далек. Худой и невысокий, он проникал в сексуальные грезы студенток лишь благодаря своим четким, пружинистым движениям, да еще зеленовато-серым глазам с поволокой.

Как и следовало ожидать, на преподавательский состав факультета популярность Хэмлока не распространялась. Коллег отталкивали его научный авторитет, категорический отказ состоять в каких-либо комитетах, безразличное отношение к проектам и предложениям других и получившая широкую огласку популярность в студенческой среде. Насчет последнего коллеги высказывались таким тоном, словно это было нечто несовместимое с серьезной и честной научной и преподавательской деятельностью. Однако у Хэмлока имелась надежнейшая защита от их злобы и зависти — слух о том, что он неизмеримо богат и живет в особняке на Лонг-Айленде. Преподаватели, типичные университетские либералы, всегда относились к богатству с подсознательным трепетным почтением, и даже слухов о чьем-либо богатстве было вполне достаточно для охлаждения их пыла. Опровергнуть же эти слухи либо определенно подтвердить их никому из преподавателей не предоставлялось ни малейшей возможности: ни один из них ни разу не получал приглашения побывать у Хэмлока в доме, и было крайне сомнительно, что подобного рода приглашение последует в обозримом будущем.

— …Нельзя научить понимать искусство. Для этого требуется совершенно особый дар. Естественно, каждый из вас считает, что наделен этим даром — ибо всех вас воспитали в убеждении, что все вы созданы равными. Но вы не понимаете только одного — это означает на самом деле всего лишь то, что вы созданы равными друг другу…

Не переставая говорить, он пробежал взглядом по первому ряду амфитеатра. Как всегда, первый ряд был заполнен улыбающимися, кивающими, безмозглыми девицами. Юбки у всех были слишком коротки, а колени — слишком разведены в стороны. Ему показалось, что от идиотских улыбочек с приподнятыми уголками ртов и от круглых бессмысленных глаз весь первый ряд превратился в строчку немецких умляутов — U Ь Ь… Интимных дел со студентками он не имел никогда: студентки, девственницы и алкоголички были абсолютным табу. Возможностей было предостаточно, да и всякого рода моральными соображениями он себя не обременял, но он привык играть честно, и совращение этих лупоглазых имбецилок ничем, в его глазах, не отличалось от отстрела оленей в загоне или глушения рыбы динамитом под самой плотиной.

Как всегда, звонок совпал с последним словом лекции. Курс был закончен. На прощание Хэмлок пожелал студентам спокойного лета, не отягощенного творческими мыслями. Все зааплодировали, как и полагалось по окончании последней лекции, и он быстро вышел.

За первым же поворотом он столкнулся со студенточкой в мини-юбке, с черными длинными волосами и подмазанными, как у балерины на сцене, глазами. С эмоциональными придыханиями она поведала ему, в какой восторг ее привел его курс, и насколько ближе к искусству она стала ощущать себя.

— Рад слышать.

— У меня проблема, доктор Хэмлок. Если у меня по всем экзаменам средний балл будет ниже четверки, я останусь без стипендии.

Он пошарил в кармане и извлек ключи от своего кабинета.

— Боюсь, что как раз по вашему предмету я не могу рассчитывать на особые успехи… То есть… я начала так замечательно чувствовать искусство, но… чувства очень трудно изложить на бумаге. — Она взглянула на него, набралась, сколько могла, храбрости и, стараясь придать взору как можно больше многозначительности, залепетала: — В общем… если бы можно было получить отметочку получше… то есть, я хочу сказать — я готова на все… Честное слово!

Хэмлок сурово произнес:

— Вы сознаете всю ответственность подобного заявления?

Она кивнула и сделала глотательное движение. Глаза ее засияли от предвкушения. Он доверительно понизил голос:

— У вас сегодня есть какие-нибудь планы на вечер?

Она кашлянула и сказала: «Нет».

Хэмлок кивнул.

— Вы живете одна?

— Подруга уехала на целую неделю.

— Замечательно. Тогда у меня к вам такое предложение: садитесь-ка вы за книжки и зубрите, не отрывая задницы. Из всех известных мне способов заработать приличную оценку это самый надежный.

— Но…

— Да?

Она потупилась.

— Спасибо.

— Рад был помочь.

Она медленно побрела по коридору, а Хэмлок, напевая про себя, вошел в свой кабинет. Он был доволен тем, как провел этот разговор. Эйфория, впрочем, моментально прошла: он посмотрел на свои памятные записки на столе. Они напоминали о том, по каким счетам надо будет заплатить в ближайшее время, а какие уже просрочены. Университетские сплетни о его богатстве были совершенно необоснованны. Да, он действительно каждый год проживал раза в три больше своего общего годового дохода от преподавания, публикаций и комиссионных за оценку произведений искусства. Большую часть денег — примерно сорок тысяч в год — он получал за совместительство совсем иного рода. Джонатан Хэмлок подрабатывал в Отделе Спецрозыска и Санкций ЦИРа. Он состоял там наемным убийцей.

Зазвонил телефон. Хэмлок нажал на светящуюся кнопку и поднял трубку.

— Да?

— Хэмлок? Говорить можешь?

Говорил Клемент Поуп, первый помощник мистера Дракона. Этот сдавленный свистящий полушепот ни о чем нельзя было спутать. Поуп обожал играть в шпионов.

— Чем могу быть полезен, Поуп?

— Тебя хочет видеть мистер Дракон.

— Так я и предполагал.

— Через двадцать минут прибыть можешь?

— Нет.

На самом деле двадцати минут хватило бы с избытком, просто Джонатан на дух не переносил весь персонал Спецрозыска и Санкций.

— Может, я лучше завтра?

— Дело неотложное. Он хочет встретиться немедленно.

— Ну тогда через часик…

— Слушай, приятель, на твоем месте я оторвал бы задницу от стула и примчался при первой же…

Джонатан повесил трубку.

Следующие полчаса он бесцельно слонялся по кабинету. Когда же он убедился, что теперь сможет прибыть к Дракону несколько позже, чем через им же обещанный час, он вызвал такси и выехал из университета.

Древний и донельзя грязный лифт с черепашьей скоростью полз на самый верхний этаж неприметного административного здания на Третьей авеню. Джонатан неосознанно отмечал знакомые детали: обшарпанные серые стены, отметки о ежегодном техосмотре, беспорядочно наляпанные одна на другую, указания фирмы-изготовителя относительно предельной нагрузки — эти цифры дважды соскабливали и уменьшали из уважения к почтенному возрасту лифта. Он мог заранее предсказать все, что увидит в течение ближайшего часа. Но такое ясновидение его не радовало.

Лифт остановился и заходил ходуном, пока двери со скрипом открывались. Джонатан вышел на верхнем этаже, повернул налево и толкнул тяжелую пожарную дверь с надписью «ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Дверь выходила на лестничную клетку. Рабочий-негр внушительных размеров сидел на сырых цементных ступеньках, поставив рядом с собой ящик с инструментом. Джонатан кивнул и прошел мимо негра вверх по лестнице. Через один марш лестница кончилась, и Джонатан протиснулся через следующую пожарную дверь. За этой дверью когда-то был чердак, а теперь расположились служебные помещения ЦИРа. В коридоре стоял отчетливый больничный запах. Толстенная уборщица медленно водила тряпкой по одному и тому же месту. На скамье рядом с табличкой «ЮРАСИУС ДРАКОН, КОНСУЛЬТАНТ» сидел упитанный мужчина, переодетый бизнесменом, и держал на коленях портфель. Когда Джонатан подошел, мужчина поднялся. Предстоял неприятный момент — Джонатан терпеть не мог, когда до него дотрагиваются эти люди. Они все — и «рабочий»-негр, и «уборщица», и «бизнесмен» — служили цировскими охранниками. В ящике с инструментами, в ручке швабры, в портфеле — у них повсюду было спрятано оружие.

Джонатан встал, широко расставив ноги и упершись ладонями в стену. Он испытывал стыд и злился на себя за то, что этот стыд испытывает. Тем временем «бизнесмен» профессионально ощупал Джонатана и его одежду.

— Этой раньше не было, — сказал «бизнесмен», вынимая ручку из кармана Джонатана. — Обычно у вас французская, темно-зеленая с золотом.

— Потерял.

— Ясно. В этой есть чернила?

— Это же авторучка.

— Извините. Мне придется либо оставить ее у себя до вашего выхода, либо проверить. Если я проверю, останетесь без чернил.

— Тогда подержите ее у себя.

«Бизнесмен» шагнул в сторону, пропуская Джонатана в приемную.

— Вы опоздали на восемнадцать минут, мистер Хэмлок, — голосом прокурора сказала миссис Цербер, не успел он прикрыть за собой дверь.

— Приблизительно.

На Джонатана нахлынул нестерпимый больничный запах, которым была пропитана сверкающая чистотой приемная. Миссис Цербер, дама приземистая и мускулистая, была в накрахмаленном белом халате. Ее жесткие седые волосы были коротко подстрижены, из узких прорезей в мешочках жира смотрели холодные глазки. Похожая на наждак кожа миссис Цербер имела такой вид, будто ее ежедневно надраивали поваренной солью при помощи конской скребницы. Усики придавали ее тонкой верхней губе агрессивный вид.

— Миссис Цербер, вы сегодня просто очаровательны.

— Мистер Дракон не любит, когда его заставляют ждать, — угрожающе прорычала она.

— А кто любит?

— Вы здоровы? — спросила она без особой теплоты.

— В пределах разумного.

— Не простужены? Контактов с инфекционными больными не было?

— Нет. Только мой обычный набор: пеллагра, сифилис, слоновая болезнь.

Она злобно сверкнула на него глазками.

— Ладно. Проходите.

Она нажала кнопку, и дверь за ее спиной отворилась. Она занялась бумагами на столе, не обращая более на Джонатана ни малейшего внимания.

Он вошел в соединительный тамбур. Дверь за ним с лязгом захлопнулась. Джонатан стоял, освещенный слабым красным светом, который служил переходной фазой между сверкающей белизной приемной и полной тьмой, в которую был погружен кабинет мистера Дракона. Джонатан закрыл глаза, зная, что так он быстрее привыкнет к темноте. Одновременно он снял пиджак: и в тамбуре и в кабинете мистера Дракона постоянно поддерживалась температура, близкая к температуре тела. Малейший сквозняк, мимолетнейшее соприкосновение с простудой или вирусом гриппа — и мистер Дракон на несколько месяцев выбыл бы из строя: у него почти отсутствовал природный иммунитет.

Когда холодный воздух, привнесенный в тамбур Джонатаном, прогрелся до нужной температуры, дверь в кабинет мистера Дракона щелкнула и автоматически открылась.

— Входите, Хэмлок, — пригласил металлический голос мистера Дракона из тьмы.

Джонатан выставил руки вперед и ощупью добрался до большого кожаного кресла, которое, как он знал, стояло прямо напротив стола мистера Дракона.

— Чуть левее, Хэмлок.

Усевшись, Джонатан смог, хоть и не без труда, различить белый рукав собственной рубашки. Его глаза постепенно привыкали к темноте.

— Вот так. Ну-с, как поживаете?

— Риторически.

— Ха. Ха. Ха, — сухо и четко выговорил Дракон. — Да, это именно так. Мы ведь присматриваем за вами, опекаем… У меня есть сведения, что на черном рынке появилась картина, которая вам приглянулась.

— Да. Писсарро.

— Следовательно, вам нужны деньги. Десять тысяч долларов, если меня правильно проинформировали. Не многовато ли… за одну-то штучку?

— Эта картина бесценна.

— Нет ничего бесценного, Хэмлок. У этой картины есть цена — одна человеческая жизнь в Монреале. Я, кстати, никак не пойму вашего увлечения засохшей краской на мешковине. Просветили бы как-нибудь, а?

— Этому научить невозможно.

— Это либо взято, либо не взято? Так, кажется, говорят?

— Не совсем. «Либо дано, либо не дано».

Дракон вздохнул.

— Родной язык есть родной язык. — Дракон говорил без малейшего акцента. Иностранца в нем выдавала скорее излишняя четкость произношения. — И все-таки мне не следует иронизировать по поводу вашей страсти к собиранию живописи. Если бы не она, вы бы не так часто нуждались в деньгах, и мы лишились бы возможности пользоваться вашими услугами.

Зрачки Джонатана расширялись, и медленно-медленно, как на фотографии в ванночке с проявителем, сквозь тьму стали проступать черты мистера Дракона. Джонатан поморщился, предвосхищая то отвращение, которое ему вот-вот предстоит испытать.

— Мистер Дракон, стоит ли понапрасну тратить ваше драгоценное время?

— Иными словами, ближе к делу? — В голосе Дракона послышались нотки разочарования. Он по-своему симпатизировал Джонатану и, пожалуй, даже стосковался по общению с человеком, не полностью входящим в замкнутый мирок международных шпионов и убийц.

— Что ж, согласен. Одного из наших — оперативный псевдоним «Стрихнин» — убили в Монреале. Убийц было двое. Личность одного из них установлена Спецрозыском. Вы этого человека санкционируете.

Услыхав цировское жаргонное словечко, Хэмлок ухмыльнулся. На этом жаргоне «понизить в должности» означало убить изменившего или совершившего крупный просчет сотрудника; «биографическое урегулирование» означало шантаж, а «санкция» — убийство человека, нанесшего вред ЦИРу или его сотрудникам. Глаза Джонатана уже приспособились к темноте, и он мог видеть лицо Дракона. Волосы у Дракона были белые, как шелковые нити, и курчавые, как овечья шерсть. Лицо его, как бы парящее во тьме, казалось сделанным из сухого алебастра. Дракон являл собой редчайшее явление природы — чистого альбиноса. Этим и объяснялась его светобоязнь — в глазах и веках начисто отсутствовала защитная пигментация. К тому же он страдал врожденной лейкоцитной недостаточностью. Вследствие этого он вынужден был пребывать в изоляции от людей, которые могли оказаться переносчиками инфекции. В довершение всего раз в полгода ему делалось полное переливание крови. Свои полвека Дракон прожил во тьме, в изоляции и на чужой крови. Такой образ жизни не мог не отразиться на его личности.

Джонатан вглядывался, ожидая, когда в лице собеседника проступит самое отвратительное.

— Так вы говорите, что Спецрозыск установил только одного из «объектов»?

— Над установлением второго ведется работа. Надеюсь, что уже ко времени вашего прибытия в Монреаль он будет опознан.

— На двойную работу я не согласен. И вы это прекрасно знаете.

Джонатан уже давно установил сам для себя правило, что работать на ЦИР будет лишь тогда, когда возникнет острая финансовая необходимость. Ему приходилось принимать все меры предосторожности, чтобы не дать ЦИРу навязать ему санкцию, когда у него не было особой нужды в деньгах.

— Не исключено, что вам придется выполнить оба задания, Хэмлок.

— И не подумаю.

Пальцы Джонатана непроизвольно впились в ручки кресла. Он начинал видеть глаза Дракона, с розовой радужкой и кроваво-красным зрачком. Испытывая непреодолимое отвращение, Джонатан отвел взгляд.

Дракон обиделся.

— Ну хорошо, о второй санкции поговорим в другой раз.

— Я же сказал, что отказываюсь. К тому же у меня для вас неприятный сюрприз.

Дракон кисло улыбнулся.

— С приятными сюрпризами ко мне приходят редко.

— Эта санкция обойдется вам в двадцать тысяч.

— Вдвое больше вашей обычной ставки? Опомнитесь, Хэмлок!

— Мне нужно десять тысяч за Писсарро. И десять тысяч за дом.

— Меня не интересует ваш домашний бюджет. Вам нужно двадцать тысяч долларов. Обычно мы вам платим по десять тысяч за санкцию. В данном случае намечаются две санкции. Так что все сходится.

— Я уже сказал вам, что обе работы я не возьму. Мне нужно двадцать тысяч за одну.

— А я вам говорю, что эта работа двадцати тысяч не стоит.

— Тогда пошлите кого-нибудь другого! — На мгновение Джонатан сорвался, не сумел сохранить спокойно-безразличный тон.

Дракон тут же впал в некоторое замешательство. Работа «санкционера» и сопряженные с ней опасности очень часто приводили к нервным срывам, и Дракон с особой тщательностью следил за малейшими проявлениями того, что он сам называл «пережогом». Некоторые такие признаки он отметил у Джонатана еще в прошлом году.

— Будьте благоразумны, Хэмлок. В данный момент мы никем другим не располагаем. Отдел испытывает некоторые… кадровые трудности.

Джонатан улыбнулся.

— Понимаю. — Немного помолчав, он добавил: — Но раз вы никем другим не располагаете, у вас нет выбора. Двадцать тысяч.

— Хэмлок, у вас совершенно нет совести.

— А то вы не знали?

Джонатан имел в виду данные психологических тестов, которые он прошел, когда служил в армейской разведке во время войны в Корее. После повторного тестирования, подтвердившего совершенно уникальные особенности его личности, главный психолог сухопутных сил изложил свои соображения в памятной записке, которую даже с самой большой натяжкой нельзя признать образцом высокой научной прозы:

«…Принимая во внимание, что детство данного индивида характеризуется чрезвычайной бедностью и агрессивностью (до достижения совершеннолетия он имел три судимости за нанесение тяжких телесных повреждений, каждая из которых явилась следствием издевательств со стороны других подростков, негативно реагировавших на его выдающиеся умственные способности и похвалы учителей), а также учитывая унижения, испытанные индивидом со стороны недоброжелательных родственников после смерти матери (об отце никаких сведений не имеется), некоторые из его антиобщественных, негативных и возмутительно высокомерных проявлений вполне понятны и даже предсказуемы.

Одна особенность особенно выделяется — особенно жестких взглядов индивид придерживается на предмет дружбы. Наивысшая мораль для него — верность в дружбе, тягчайший грех — неверность в оной. Никакое наказание не может удержать индивида от мести тому, кто воспользовался его дружбой в неблаговидных целях. Специалист может смело предположить, что в данном случае имеет место своего рода компенсация за осознание индивидом фактора собственного сиротства.

В личности данного индивида имеется одно отклонение, никогда ранее не встречавшееся ни в моей практике, ни в практике моих коллег, каковое отклонение побуждает нас призвать к крайней осмотрительности всех, кто берет на себя ответственность за данного индивида. У этого человека полностью отсутствует естественное чувство вины, и налицо полнейшее отсутствие наличия совести. Нам не удалось выявить ни малейшего признака негативной реакции на грех, преступление, секс или насилие. Это ни в коей мере не означает, что индивид является неуравновешенным. Напротив, он вне всякого сомнения излишне уравновешен и обладает избыточным самоконтролем. Это патология.

Возможно, его сочтут идеально приспособленным для работы в армейской разведке, но я должен предупредить, что данный индивид является, на мой взгляд, личностью несколько неполноценной. И очень социально опасной».

— …Итак, вы отказываетесь от выполнения двух санкций, Хэмлок, и настаиваете на получении двадцати тысяч за проведение одной санкции?

— Совершенно верно.

Какое-то время красно-розовые глаза Дракона внимательно изучали Джонатана, а руки вертели карандаш. Потом Дракон четко и сухо просмеялся:

— Ха. Ха. Ха. Ладно, ваша взяла — до поры до времени.

Джонатан встал.

— Я полагаю, мне следует войти в контакт с монреальским Спецрозыском?

— Да. Отделение Спецрозыска «Кленовый лист» возглавляет мисс Фелисити Жопп — это фамилия такая, по-моему. У нее вы получите все инструкции.

Джонатан надел пиджак.

— Насчет второго убийцы, Хэмлок. Когда Спецрозыск установит его личность…

— В ближайшие полгода мне деньги не понадобятся.

— Но если вы нам понадобитесь?

Джонатан не ответил. Он открыл дверь в тамбур, и Дракон сморщился от слабого красного света.

Мигая от ослепительного сияния приемной, Джонатан спросил у миссис Цербер координаты отделения Спецрозыска «Кленовый лист».

Она ткнула ему в глаза небольшую белую карточку, предоставив ему ровно пять секунд на запоминание, после чего вложила карточку обратно в папку.

— Вы свяжетесь с мисс Фелисити Жопп.

— Значит, действительно, фамилия такая. Ну и дела…

Лонг-Айленд, 2 июня

С этого момента ЦИР оплачивал все расходы Джонатана. Поэтому он позволил себе проехаться на такси от самой фирмы Дракона до собственного дома на северном побережье Лонг-Айленда.

Ощущение благодатного покоя снизошло на него, стоило ему лишь притворить за собой тяжелую дубовую дверь в вестибюль, в котором он ничего не изменил, когда перестраивал церковь под жилой дом. По винтовой лестнице с готическими сводами он поднялся на хоры, которые ныне были разгорожены на огромную спальню, выходящую на основную часть дома, и ванную площадью в двадцать футов, в центре которой размещалась глубокая ванна-бассейн типа древнеримской. Пока из четырех кранов, окутывая помещение паром, с ревом изливалась горячая вода, Джонатан разделся, аккуратно вычистил и сложил одежду и собрал чемодан для поездки в Монреаль. Затем он осторожно погрузился в горячую воду.

Он блаженно отмокал, решительно отгоняя прочь все мысли о Монреале. Да, совести он не ведал, но не значило же это, что он не ведал страха. Все эти санкции давались Джонатану — как когда-то сложнейшие горные восхождения — на пределе нервов. Роскошная древнеримская ванна — поглотившая, кстати сказать, весь доход от одной санкции — была не только сибаритской реакцией на лишения, перенесенные в детстве. Она служила также и необходимым дополнением к необычному роду занятий Джонатана.

Облачившись в кимоно, он спустился с хоров и через тяжелые двойные двери ступил в основной корабль бывшей церкви. Она была выстроена в классической крестообразной форме, и неф Джонатан не стал ничем перегораживать, оставив открытым все его пространство. Один конец трансепта он преобразовал в оранжерею, где витражи заменили простым стеклом, а на месте купели среди тропической листвы бил фонтан. Другой конец трансепта был заставлен книжными полками и служил библиотекой.

Джонатан босиком прошлепал по каменному полу нефа, увенчанного высоким сводчатым потолком. Свет из верхнего ряда окон, освещающего хоры, чрезвычайно нравился Джонатану. При таком свете весь интерьер погружался в мягкий полумрак, а большие пространства оставались и вовсе неосвещенными. По вечерам можно было включить внешнее освещение, и тогда освещенные снаружи витражи образовывали на стенах цветовой коллаж. Этот эффект был особенно приятен, когда шел дождь и цветные блики плясали и зыбились на стенах.

Он открыл царские врата и поднялся на две ступеньки к бару. Там он смешал себе мартини и принялся с удовольствием его потягивать, локтями упершись в стойку позади себя и разглядывая свою обитель с гордостью и удовлетворением.

Спустя некоторое время ему очень захотелось побыть со своими картинами, и он спустился по винтовой каменной лестнице в подземелье, где разместил свою коллекцию. Полгода он работал по вечерам, выкладывая пол и обивая стены панелями из итальянского палаццо времен Возрождения. По пути из палаццо до дома Джонатана эти панели украшали залу особняка одного нефтяного барона на северном побережье.

Джонатан запер за собой двери и включил свет. Стены заиграли цветами Моне, Сезанна, Утрилло, Ван Гога, Мане, Сера, Дега, Ренуара, Кассат. Он медленно прошелся по подземелью, мысленно приветствуя каждого из столь любимых им импрессионистов и всякий раз вспоминал те трудности, — а подчас и опасности, — которые ему пришлось преодолеть, чтобы стать владельцем тои или иной картины.

Мебели в подземелье, сравнительно с его размерами, было довольно мало: удобный диван неопределенного периода, кожаный пуф с ременными ручками, предназначенными для того, чтобы перетаскивать пуф от одного полотна к другому, открытый железный камин, называемый «франклиновским», возле которого стоял итальянской работы сундук с запасом сухих кедровых поленьев, и фортепиано — творение Бартоломео Кристофоре. Этот инструмент Джонатан отдал в реставрацию, а потом нередко играл на нем — с большой виртуозностью, хоть и без особого жара. Пол был покрыт совершенно божественным кашанским ковром 1914 года — это был единственный «восточный» предмет в доме Джонатана. В углу, неподалеку от камина, располагался небольшой письменный стол, за которым Джонатан по большей части и работал. Над столом, совершенно не гармонируя с убранством комнаты, были беспорядочно налеплены фотографии — примерно с десяток. Эти бесхитростные фотографии запечатлели разные эпизоды в горах. На лицах альпинистов, застигнутых камерой врасплох, застыли нелепые или по-мальчишески шутовские выражения. Эти отважные люди не могли не смущаясь смотреть в объектив и свою неловкость маскировали всякими смешными выходками. На фотографиях по большей части был изображен сам Джонатан со своим постоянным партнером по связке, Беном Боуменом, по прозвищу Биг-Бен. Этот самый Биг-Бен, до того как увечье вывело его из строя, успел покорить все крупнейшие вершины мира с присущей только ему одному неэлегантностью. Бен попросту молотил гору, покоряя ее исключительно за счет своей колоссальной физической силы и непобедимой воли. Они составляли необычную, но чрезвычайно сильную связку — лукавый тактик Джонатан и Бен, сущий буйвол, способный «забодать» любую гору.

Только на одной фотографии был человек из долины. В память о единственном своем друге из мира международного шпионажа Джонатан сохранил снимок, на котором криво улыбался в объектив покойный Анри Бак. За смерть Анри Джонатан еще отомстит.

Он сел за стол и допил мартини. Потом он достал из ящика стола небольшой пакетик и набил его содержимым чашу узорного кальяна, который он поставил на ковер перед своей Кассат. Джонатан уселся на кожаный пуф. Он сгорбившись курил, лаская поверхность холста все более отрешенным взглядом. Затем, как иногда случалось, из ниоткуда пришла мысль, что всем укладом своей жизни — университет, искусство, дом — он обязан бедняжке мисс Офель.

Бедная мисс Офель. Увядшая, трепетная, хрупкая старая дева. Мисс Офель с чесоткой в промежности — про себя он ее иначе не называл, хотя у него хватало ума вести себя со скромностью и благодарностью, когда она навещала его в колонии для несовершеннолетних. Мисс Офель одиноко проживала на окраине Олбани в особняке, являвшем собой памятник безвкусице викторианской поры. Она была последней представительницей рода, богатство которого взросло на удобрении, перевозимом по каналу, соединяющему озеро Эри с Гудзоном. После нее никаких Офелей не было и не будет, и тот скромный инстинкт материнства, которым обладала мисс Офель, целиком растрачивался на кошечек, птичек, собачек с приторными именами. Однажды ей пришла в голову мысль, что благотворительно-воспитательный патронаж, возможно, развлечет ее и, несомненно, будет угоден Богу. Но у нее не хватило духу ходить по трущобам, где пахнет мочой, и гладить детишек по головкам, где очень даже могут водиться гниды. И поэтому она попросила своего адвоката подыскать ей какого-нибудь несчастненького поприличней. И адвокат подыскал ей Джонатана.

Джонатан в это время был в колонии, куда попал за попытку решить проблему перенаселения Норт-Перл-Стрит путем сокращения числа жителей этой улицы на двух задиристых мальчишек-ирландцев. У этих мальчишек хватило глупости на следующее умозаключение: раз все учителя школы № 5 в восторге от ума и сообразительности Джонатана, то этот самый Джонатан несомненно является «пидорасом». Джонатан был значительно меньше их, но нанес удар, пока соперники еще говорили «Да че ты?». К тому же он не оставил без внимания те преимущества, которые дает в ближнем бою восемнадцатидюймовая свинцовая труба — эту трубу он заранее присмотрел в тупичке. Прохожие вмешались и спасли жизнь юным ирландцам, чтобы те и дальше могли задираться — но уж красавцами им стать было не суждено.

Когда мисс Офель посетила Джонатана, она нашла, что он мягок и вежлив, эрудирован и наделен своеобразной привлекательностью: кроткие глаза и тонкое лицо свидетельствовали, наряду с прочим, что он бесспорно «приличен». Когда же она узнала, что Джонатан такой же беспризорник, как и ее щеночки и птички, все было решено. Как только Джонатану исполнилось четырнадцать лет, он поселился в особняке Офелей. После ряда тестов на умственное развитие и профессиональные склонности им занялась целая армия частных учителей, которые натаскивали его к экзаменам в университет.

Каждое лето в целях расширения образования мисс Офель брала его с собой в Европу, где у него выявился природный дар к языкам и — что для него самого оказалось куда более важно — пробудилась любовь к Альпам и альпинизму. В честь его шестнадцатилетия было устроено скромное — на двоих — торжество с шампанским и птифурами. Мисс Офель слегка захмелела, пустила слезу по поводу своей никчемной жизни и сделалась очень-очень ласкова к Джонатану. Она обняла его и поцеловала своими увядшими губами. Потом она обняла его покрепче.

К утру она придумала для этой процедуры нежное названьице, и после этого почти каждый вечер смущенно просила Джонатана сделать «это» — ради нее.

На следующий год, выдержав целый залп экзаменов, Джонатан, в возрасте семнадцати лет, поступил в Гарвард и закончил его в девятнадцать. Незадолго до получения Джонатаном диплома мисс Офель тихо скончалась во сне. На ее неожиданно маленькое наследство Джонатан продолжил образование и время от времени предпринимал поездки в Швейцарию, где у него уже стала складываться солидная репутация в альпинистских кругах.

По чистой случайности он устроился на лето в помощники к одному профессору-искусствоведу, который составлял каталог собрания произведений искусства, оставшихся после конфискации нацистских кладов по окончании войны и после того, как сливки с этих повторно украденных сокровищ снял один американский газетный магнат. Кое-что с барского стола перепало и университету — как подачка для умиротворения совести нации. Надо сказать, что эта самая совесть тогда только что оправилась от уничтожения Хиросимы — без какого-либо заметного ущерба для себя.

При составлении каталога Джонатан вписал туда одно небольшое полотно с пометкой «автор неизвестен», хотя в отправочной квитанции автором значился малоизвестный художник итальянского Возрождения. Профессор слегка пожурил его за ошибку, но Джонатан заявил, что никакой ошибки нет.

— Откуда такая уверенность? — спросил профессор, которого заявление Джонатана изрядно позабавило.

Джонатана же этот вопрос удивил. Он был еще молод и пребывал в заблуждении, что его наставники знают свой предмет.

— Да это же очевидно. Картину этого автора мы видели на прошлой неделе. А это полотно написано совсем другой рукой. Вы только взгляните.

Профессор почувствовал себя несколько неуютно.

— Ты-то откуда знаешь?

— Да вы взгляните! Возможно, конечно, с этикеткой ошиблись на той, другой картине. Этого я точно сказать не могу.

Было проведено исследование, и выяснилось, что Джонатан прав. Одна из картин была писана самим малоизвестным мастером, а вторая — его учеником. Этот факт был установлен давно и известен всем уже три сотни лет. Однако кафедра истории искусств его почему-то проглядела.

Авторство сравнительно малозначительного произведения заинтересовало профессора намного меньше, чем сама непостижимая способность Джонатана распознать его. Джонатан и сам не мог объяснить, почему, стоило ему лишь раз внимательно рассмотреть работу какого-либо художника, он в дальнейшем мог определить любую картину, написанную той же рукой. Он определял мгновенно и неосознанно, но совершенно безошибочно. У него всегда возникали трудности с Рубенсом и его «фабрикой живописи», и Ван Гога он вынужден был воспринимать как двух разных художников — до приступа безумия и пребывания в Сан-Реми и после. Но в целом суждения Джонатана были неопровержимы, и вскоре он стал незаменим для крупных музеев и серьезных коллекционеров.

После учебы он устроился на преподавательскую работу в Нью-Йорке и начал публиковаться. Одна за другой выходили статьи, одна за другой в его квартире на Двенадцатой улице появлялись и исчезали женщины, и месяцы текли в жизни приятной и бесцельной. Затем, ровно через неделю после выхода его первой книги, товарищи и соотечественники решили, что теперь-то он окончательно созрел для исполнения почетной миссии — поработать мишенью для корейских пуль.

Как впоследствии выяснилось, выполнять именно эту обязанность от него требовали не так уж часто. Те немногие пули, которые летели в его сторону, вылетали из стволов земляков-американцев. Дело в том, что, поскольку он был очень умный, он, естественно, попал в армейскую разведку, в батальон «Сфинкс». Четыре псу под хвост выброшенных года он защищал родину от агрессии коммунистического империализма тем, что пресекал попытки предприимчивых американских солдат пополнить свои доходы за счет продажи имущества Вооруженных сил на черных рынках Японии и Германии. Его работа требовала постоянных разъездов, и он весьма преуспел по части траты казенного времени и денег на горные восхождения и на сбор материала для статей — надо же было поддерживать ученую репутацию.

Когда же родина наконец должным образом проучила зарвавшихся северных корейцев, Джонатана списали на гражданку, и он начал примерно там же, где остановился четыре года назад. Жизнь вновь стала приятной и бесцельной. Преподавание, доведенное им до автоматизма, было необременительно, статьи писались сразу набело — они почти никогда не требовали переработки и никогда этой переработки не удостаивались. Свой досуг Джонатан коротал одним из двух способов: либо слонялся по своей квартире, либо совокуплялся с первыми подвернувшимися под руку женщинами — последнее лишь в том случае, если на совращение не требовалось больших усилий, а чаще всего так оно и было. Но Джонатан постепенно утрачивал вкус к этой приятной жизни: в нем неудержимо росла страсть к коллекционированию. Когда он еще работал на «Сфинкс» в Европе, ему в руки попало с полдюжины краденых полотен импрессионистов. Эти первые приобретения разожгли в нем неугасимый пламень собирательства. Просто смотреть и наслаждаться было уже недостаточно — надо было обладать. Благодаря приобретенным через «Сфинкс» связям Джонатану был открыт доступ к полотнам, появляющимся на черном рынке и рынке краденого, а его несравненный дар оберегал его от обманов и подделок. Но на эти потребности явно не хватало доходов.

Впервые в жизни деньги стали для него что-то значить. И одновременно потребность в них еще усугубилась: на Лонг-Айленде он обнаружил великолепную заброшенную церковь, в которой тут же усмотрел идеальное вместилище и для своих картин, и для себя самого.

Итак, острая потребность в деньгах, полученная им в «Сфинксе» подготовка, своеобразный психологический склад, принципиальное отсутствие чувства вины — все это неотвратимо подводило Джонатана к дверям конторы мистера Дракона…

Джонатан сидел и раздумывал, куда повесить Писсарро, когда он его купит на гонорар от монреальской санкции. Затем он лениво поднялся, прочистил и убрал кальян, сел за фортепьяно, сыграл небольшую вещицу Генделя и отправился спать.

Монреаль, 5 июня

Серия высотных жилых домов являла собой образчик демократизма, присущего буржуазной архитектуре. Всем жителям предоставлялась возможность увидеть кусочек парка Лафонтен, но хорошенько полюбоваться парком не мог никто — разве лишь те, кто ради этого готов был на головоломные акробатические трюки на узеньких консольных балкончиках. Входной дверью в дом мисс Жопп служила тяжелая стеклянная панель, навешенная на петли, пол от стены до стены был устлан ковром типа «ширпотреб», в вестибюле произрастали пластмассовые папоротники, самообслуживающийся лифт был обит чем-то мягким, а стены — украшены орнаментальными щитами, лишенными всякого смысла.

Стоя в безликом коридоре, Джонатан, только что позвонивший в дверь, ждал и неприязненно смотрел на «рельефную» репродукцию Сезанна, сделанную в Швейцарии и призванную придать коридору некоторую изысканность. Дверь отворилась, и он резко развернулся.

Природа наделила ее щедро, даже с некоторым избытком. Однако этим дарам явно не хватало подарочной упаковки — строгий твидовый костюм, сшитый на заказ, скорее вызывал ассоциацию с почтовой посылкой.

Густая светлая челка, широкие скулы, полные губы, грудь, с трудом втиснутая в строгий пиджак, плоский живот, узкая талия, широкие бедра, длинные ноги, стройные лодыжки. Она была в туфлях, но Джонатан не сомневался, что и пальцы на ногах у нее тоже вполне добротные.

— Мисс?.. — Он поднял брови, вынуждая ее назвать фамилию — полагаться на свое произношение ему как-то не хотелось.

— Фелисити Жопп, — сказала она, дружески протягивая руку. — Да заходите же! Давно мечтала познакомиться с вами, Хэмлок. Знаете, у вас завидная репутация среди коллег.

Она посторонилась, и он вошел. Квартира соответствовала дому — все та же дорогая безвкусица. Когда они пожимали друг другу руки, Джонатан заметил мягкий золотистый пушок на ее предплечье. Это был добрый знак.

— Херес? — предложила она.

— Что вы, в такой час…

— Виски?

— Пожалуй.

— Скотч или бурбон?

— «Лафрейг» у вас есть?

— Боюсь, что нет.

— Тогда все едино.

— Не присядете ли, пока я наливаю?

Она отошла к встроенному бару, покрытому белым лаком под старину. Увы, из-под лака предательски проглядывала сосна. Движения у нее были энергичны, но достаточно грациозны, особенно в талии. Он уселся на одном конце дивана и повернулся лицом к другому концу, так, чтобы с ее стороны было просто невежливо сесть куда-либо еще.

— Знаете, — заметил он, — эта квартира феерически уродлива. Но я полагаю, что вы будете просто прекрасны.

— Буду прекрасна? — переспросила она, щедрой рукой наливая виски.

— Да, когда мы с вами займемся любовью. Еще немного воды, пожалуйста.

— Столько?

— Примерно.

Она улыбнулась и, подойдя к нему со стаканом, покачала головой.

— Делом нам надо заняться, Хэмлок, а не любовью.

Но при этом она села на диван, туда, куда он указал ей мановением руки. Он пригубил, виски.

— У нас на все хватит времени. Но, разумеется, как вы скажете… Подумайте пока. А тем временем расскажите, что мне следует знать об этой санкции.

Мисс Жопп посмотрела на потолок и на секунду прикрыла глаза, собираясь с мыслями.

— Человек, которого они убили, — служебный псевдоним «Стрихнин», — по службе не блистал.

— Что он делал в Канаде?

— Представления не имею. Что-то для Центра. Нас ведь это совершенно не касается.

— По-моему, тоже. — Джонатан протянул к ней руку, и она взяла ее, просигналив легким пожатием пальцев.

— На Стрихнина напали в небольшом отеле на Касгрейн-авеню… м-м, приятно… Вы знаете эту часть города?

— Нет. — Он продолжал поглаживать ей запястье.

— К счастью, Центр обеспечил ему прикрытие. Наш человек был в соседней комнате и слышал, как происходит нападение. Как только двое убийц ушли, он прошел в номер Стрихнина и провел профессиональный осмотр тела. Потом он тут же связался со Спецрозыском и Санкциями. Мистер Дракон сразу подключил меня.

Джонатан нежно поцеловал ее.

— Вы хотите сказать, что агент, бывший в прикрытии, просто сидел в своем номере и спокойно дал убить этого… Стрихнина?

— Еще виски?

— Нет, спасибо. — Он встал и привлек ее к себе. — Где она? Там?

— Спальня? Да. — Она последовала за ним. — Вы же знаете стиль их работы, Хэмлок. Задача прикрытия — не вмешиваться, а наблюдать и сообщать. Притом они, похоже, проверяли новую систему.

— Так? Что за систему?.. Простите, дорогая. Вечно я в этих крючочках путаюсь.

— Давайте я сама… У них всегда были сложности с тем, как замаскировать движения и звуки, издаваемые агентом-наблюдателем, когда его помещают рядом. Теперь у них родилась идея, что самому агенту надо не стараться сидеть тихо, а наоборот, шуметь, как можно больше…

— О господи! Вы эти простыни в холодильнике держите?

— Это натуральный шелк, а не что-нибудь… Сейчас они экспериментируют с магнитофонной записью старческого кашля — крутят ее день и ночь, обозначают, что в номере кто-то есть. Но кто-то такой, в ком просто невозможно заподозрить агента… Ой! Тут у меня очень чувствительное место. Сейчас щекотно, но потом пройдет… Здорово придумано?

— Это вы про старика с кашлем? О да, весьма.

— Ну и как только мистер Дракон прислал мне форму Б-3611, я принялась за дело. Все было несложно… Особенно люблю, когда гладят снаружи.

— Я уже понял.

— Похоже, этот Стрихнин оказался не таким уж недотепой. Одного из двоих он сумел ранить. Наблюдатель видел, как они выходили из отеля, и даже из окна сумел разглядеть, что один из них хромает. Другой — который не был ранен — должно быть, запаниковал. Он побежал… ой, как хорошо!.. и налетел на столб на противоположной стороне улицы. Когда он остановился перевести дух, наблюдатель узнал его. Остальное было… а-ах! Ар-р-х!.. дальше было просто.

— Имя и фамилия объекта?

— Крюгер. Гарсиа Крюгер. Очень опасный тип.

— А вы меня не разыгрываете насчет имени? Так зовут только злодеев в плохих боевиках.

— Я никогда никого не разыгрываю — насчет имен… О-а-а-рр! Гр-р-а!

— Опасный тип — что именно вы имеете в виду?

— Как он обошелся со Стрихнином. Он… о, Боже мой!.. он… он…

— Упритесь в матрац всей ступней и посильней.

— Да. Стрихнин проглотил жвачку, которая была при нем. Крюгер доставал ее ножом. Горло и живот… Ой! Ада-р-р-а-а! Да… да… да…

— Джойса читали?

Она с трудом выталкивала слова сквозь стиснутые челюсти, воздух микроскопическими порциями со всхлипом шел сквозь сведенное судорогой горло.

— Нет… О-о-х!.. Почему вы спросили?

— Так, пустяки. А что второй?

— Который хромал? Пока не знаю. Дилетант — мы в этом уверены.

— Откуда вы знаете, что дилетант?

— Его вырвало, пока Крюгер работал над Стрихнином. Прямо на пол. А-р-рха-ах-хр-га-га-ах!!! — Она выгнула сильную спину и приподняла его над кроватью. Кончили они одновременно.

Потом имели место нежные ласки и легкие видоизменения взаимоположения тел.

— Знаете, Хэмлок, — произнесла она тихо, отдохновенно и несколько хрипло после пережитой натуги. — У вас прекрасные глаза. Такие трагикомические глаза.

Этого он ожидал. После всего они всегда говорили о его глазах.

— Я все думаю о вашем оружии, Хэмлок.

— А что такое?

— По сведениям, поступившим от мистера Дракона, вы предпочитаете крупный калибр.

— Правильно. Я вынужден. Стрелок я никудышный. Все?

— Угу.

Они оделись и выпили еще по виски в безликой гостиной. В своем подробном инструктаже мисс Жопп описала привычки и распорядок дня Гарсиа Крюгера и ответила на вопросы Джонатана. Закончила она такими словами:

— Все это содержится в составленной нами справке. Изучите ее, потом уничтожьте. А вот ваше оружие. — Она вручила ему увесистый коричневый мешок. — Мы еще увидимся?

— А это будет благоразумно?

— Пожалуй, нет. Можно я скажу вам кое-что? Когда я… в общем, в самый разгар… можете себе представить, о чем я подумала?

— Нет.

— Я вспомнила, что вы — убийца.

— И вам стало неприятно?

— Нет, что вы! Наоборот. Странно, да?

— Да нет, довольно обыкновенно. — Он взял справку и оружие, подошел к дверям. Она пошла следом за ним, ожидая прощального поцелуя и совершенно не чувствуя той отрешенной холодности, которая всегда овладевала Джонатаном после полового акта.

— Спасибо вам, — сказала она, — за этот совет упираться ступней. Действительно помогает.

— Я счастлив, когда люди становятся духовно богаче от общения со мной.

Она протянула руку, и он пожал ее.

— У вас действительно чудные глаза. Я очень рада, что вы пришли.

— Спасибо за прием.

На площадке, в ожидании лифта, он испытал глубокое удовлетворение от проведенного вечера. Все было просто, ничем не отягощено и принесло большое облегчение на некоторое время. Все равно, что вовремя сходить пописать. Вот такую «любовь» он и предпочитал всем прочим.

В целом его половая жизнь была ничуть не героичнее, чем, скажем, грезы среднестатистического холостяка. Эти романтические занятия активизировались, как правило, в то время, когда он выходил на свои задания-санкции. Во-первых, именно тогда появлялась масса дополнительных возможностей. Во-вторых, предвосхищение опасности только подхлестывало его сексуальный аппетит. Вероятно, здесь, на уровне микрокосма, действовал тот же прихотливый закон природы, вследствие которого уровень рождаемости так заметно повышается во время войны.

Оказавшись в постели, он действительно бывал очень хорош. Его незаурядная квалификация была не просто следствием анатомических достоинств — в этом отношении он мало чем выделялся из общей массы мужчин. Не являлась она и результатом планомерных ухаживаний и тщательной тактической подготовки. Нет, его достижения по этой части были, скорее, производной от его выдающихся стайерских способностей и богатого опыта.

О его опыте достаточно сказать, что зуд любопытства никогда не пересиливал в нем умения хранить полное самообладание. После Анкары, и Осаки, и Неаполя уже не оставалось таких поз или нюансов, которые были бы ему неведомы. И только с двумя породами женщин он не имел опыта половой связи: с австралийскими аборигенками и эскимосками. Он не рвался заполнить эти этнические пробелы — главным образом, по причине своего чувствительного обоняния.

Но в значительно большей мере его фантастической выносливости способствовали тактильные ощущения, точнее, некоторые дефекты этих ощущений. Занимаясь плотской любовью, Джонатан ничего не чувствовал. Точнее сказать, он никогда не испытывал того локального физиологического экстаза, который мы ассоциируем с оргазмом. Нет, разумеется, на его биологической фабрике регулярно воспроизводилось семя, переизбыток которого в организме нервировал Джонатана, мешал спать, отвлекал от работы. И в момент извержения он испытывал огромное облегчение. Но это облегчение означало лишь конец дискомфорта, а не достижение удовольствия. Так что его скорее следовало бы пожалеть за тот дефект, который лежал в основе его феноменального мастерства, нежели завидовать тем успехам, которых ему удалось достичь благодаря этому мастерству.

Монреаль, 9 июня

Он докурил травку и спустил содержимое пепельницы в унитаз. Одевшись на выход, он сел на кровать и сделал комплекс упражнений на расслабление, глубоко и ровно дыша, поочередно расслабляя каждый мускул тела и сосредоточив внимание на перекрещенных больших пальцах. В лучах света парили пылинки.

Утром он повторил про себя распорядок дня Гарсиа Крюгера еще раз, уничтожил справку Спецрозыска. Затем он посетил две художественные галереи, не спеша прогулялся, для замедления обмена веществ и обретения нужного настроя перед выполнением поставленной задачи.

Когда он окончательно настроился умственно и физически, он медленно поднялся с кровати и открыл верхний ящик тумбочки, откуда извлек коричневый бумажный мешок — точное подобие тех мешков, в которых носят завтрак на службу. В мешке, однако, лежал не завтрак, а пистолет с глушителем, переданный ему мисс Жопп. Засунув в карман пальто точно такой же мешок, только пустой и аккуратно сложенный, он вышел из номера.

Офис Крюгера находился на узкой грязной улочке, неподалеку от Сен-Жак и погрузочной станции «Бонавентура». «Гарсиа Крюгер — импорт и экспорт с Кубы». Чересчур пышное название для компании, которая ничего не экспортировала и не импортировала, и нелепое имя для человека, появившегося на свет благодаря случайной струйке спермы какого-то немецкого моряка, оставленной на хранение в чреве латиноамериканской дамы. Перед самым домом дети играли в прятки между колоннами. Убегая от водящего, оборванный мальчишка с голодным лицом и аэродинамическими ушами налетел на Джонатана, который подхватил его, не давая упасть.

— Вот ты и попался, малыш, — сказал Джонатан по-французски. — Сбивать с ног гражданина протестантского вероисповедания — это явный террористический акт Фронта Освобождения Квебека. Имя?

В псевдосуровом голосе Джонатана мальчишка уловил игру и подхватил ее.

— Жа-ук, — сказал он, растягивая звуки на квебекский манер.

Джонатан сделал вид, что на ладони у него записная книжка.

— Жак. Так и запишем. Если это еще раз повторится, придется сдать тебя в комиссию по борьбе с терроризмом.

После минутного колебания мальчишка широко ухмыльнулся Джонатану и убежал продолжать игру.

Помимо Крюгера, на третьем этаже расположились также зубной врач и учитель танцев. Нижние половинки их окон были заклеены рекламными объявлениями. Как только Джонатан вошел в дом, он увидел картонный ящик, который, согласно его указаниям, оставила там мисс Жопп. Он понес ящик вверх по старой деревянной лестнице. Под ногами скрипели оборвавшиеся концы металлической обивки внахлест. После улицы, полной света и какофонии звуков, в коридоре было прохладно и тихо. И зубной врач, и учитель танцев уже ушли домой, но из справки Джонатан знал, что Крюгера он застанет.

Его стук не остался без ответа.

— Кто там? — спросил из-за двери сердитый голос.

— Мне нужен доктор Фуше, — сказал Джонатан, весьма убедительно подражая жизнерадостно-глупому голосу типичного коммивояжера.

Дверь на несколько дюймов приоткрылась, и над дверной цепочкой показалось лицо Крюгера. Был он высок, тощ, лысоват. На щеках чернела однодневная щетина, а в уголках глаз стояли комочки белой слизи. На нем была мятая рубашка в бело-синюю полоску, под мышками — пятна пота в виде неправильных полумесяцев. Лоб украшала подсохшая ссадина, несомненно, результат недавнего соприкосновения с фонарным столбом.

Джонатан держал ящик обеими руками, а подбородком придерживал бумажный мешок, положенный поверх ящика. Выглядел он на редкость неуклюже и нелепо.

— Привет! Я Эд Бенсон. Арлингтонская служба доставки, — произнес он неуверенно, словно вопрошая.

Крюгер сказал ему, что дантист уже ушел, и принялся закрывать дверь. Джонатан поспешно объяснил, что он обещал доставить доктору Фуше образцы нового цемента для пломб, но его задержали…

— …и вовсе не дела, — добавил он и подмигнул.

Крюгер похотливо и понимающе ухмыльнулся. Судя по зубам, зубного врача он знал только мельком. Но тон его был невежлив.

— Я же сказал, он ушел.

Джонатан пожал плечами.

— Ушел так ушел. — Он начал поворачиваться, но вдруг застыл, словно его только что осенило.

— Эй! А я мог бы оставить образцы у вас, сэр. А вы утром могли бы передать их доктору Фуше. — Он улыбнулся самым обезоруживающим образом. — Тогда-то мне от начальства не влетит.

Крюгер ворчливо согласился. Джонатан начал просовывать ему ящик, но мешала цепочка. Крюгер сердито захлопнул дверь, отстегнул цепочку и снова открыл. Джонатан вошел, ни на секунду не закрывая рот — и жара на улице стоит несусветная, и влажность, которая допекает еще больше, чем жара. Крюгер что-то буркнул, отвернулся и уставился в окно, предоставив Джонатану самому найти в захламленной комнате место, куда поставить ящик.

Плюх!

Так сквозь бумажный мешок стреляет пистолет тридцать восьмого калибра с глушителем.

Крюгера развернуло и швырнуло в угол между окнами, на которых задом наперед виднелась надпись «Экспорт с Кубы». Он смотрел на Джонатана в полном изумлении.

Джонатан, прищурившись, смотрел на него, ожидая движения в свою сторону.

Крюгер поднял руки ладонями вверх, жестом вопрошая: «За что?»

Джонатан подумал, не выстрелить ли еще раз.

Две невыносимо долгие секунды Крюгер оставался на месте, словно его пригвоздили к стене. У Джонатана защипало в носу.

— Да падай же!

Крюгер медленно съехал по стене, и смерть затуманила его взор, и устремила его в бесконечность, но так и не скрыла из виду омерзительные комья слизи в уголках глаз. Джонатан, который до сего дня никогда не видел Крюгера и явно не имел мотива для убийства, мог не опасаться, что его опознают. Он сложил испорченный выстрелом мешок и опустил его вместе с пистолетом в новый мешок, принесенный с собой.

В коричневых бумажных мешках огнестрельного оружия никто не носит.

У колонн, в ослепительном сиянии дня, детвора продолжала свои игры. Малыш Жак увидел, как Джонатан выходит из дома Крюгера, и помахал ему через улицу рукой. Джонатан навел на мальчишку указательный палец и сделал «пиф-паф». Жак вскинул руки и упал на мостовую, изображая предсмертную агонию. Оба смеялись.

Монреаль — Нью-Йорк — Лонг-Айленд, 10 июня

Ожидая взлета, Джонатан поставил портфель на соседнее кресло, там же разложил бумаги и начал набрасывать статью под названием «Тулуз-Лотрек: социальная ответственность художника», которую давно уже обещал одному художественному журналу с либеральным уклоном. Он мог расположиться с комфортом, поскольку взял себе за правило, когда издержки берет на себя ЦИР, покупать два билета на соседние места, чтобы не вступать в нежелательные беседы. Эта роскошь в данном случае оказалась излишней — салон первого класса был почти пуст.

Голос командира экипажа, зазвучавший в динамиках с интонацией, передававшей и чувство собственного превосходства над пассажирами, и несомненно плебейское происхождение говорящего, заверил Джонатана, что уж он-то, командир, знает, куда летит самолет и на какой высоте будет проходить полет. Интерес Джонатана к статье о Лотреке был слишком хрупок и подобного вмешательства пережить не мог. Поэтому Джонатан принялся просматривать книгу, которую обещал отрецензировать — монографию под названием «Тильман-Риманшнайдер: человек и его время». Джонатан был знаком с автором и наперед знал, что в книге тот будет пытаться угодить и читателям-специалистам и широкой аудитории, чередовать напыщенное наукообразие с сентиментальной слащавостью. Тем не менее, он намеревался дать на книгу положительную рецензию, исходя из им самим разработанной теории, что самый надежный способ удержаться на вершине в своей профессии — поощрять и поддерживать людей, заведомо бездарных.

Терпкий и легкий аромат ее духов он ощутил как мимолетное прикосновенье. Этот аромат помнится ему и по сей день, наплывая внезапно и как раз в те моменты, когда ему этого меньше всего хочется.

— Оба места ваши?

Он кивнул, не отрывая глаз от книги. Лишь самым краешком глаза он скользнул по ее платью — и испытал большое разочарование. На ней была форма стюардессы, и он тут же выбросил ее из головы: стюардессы, равно как медсестры, — это то, чем мужчина вынужден довольствоваться в незнакомом городе, когда нет времени искать женщину.

— У кого-то из бичевателей пороков буржуазии, кажется у Веблена, есть на подобный случай неплохая фраза. — Голос ее был подобен струе теплого меда.

Удивленный ее эрудицией, столь необычной для стюардессы, он закрыл лежащую на коленях книгу и посмотрел прямо в ее спокойные, веселые глаза. Карие, с золотыми блестками, как на костюме Арлекина.

— Эту фразу с тем же успехом могла бы произнести служанка в последнем действии пьесы.

Она легонько засмеялась: крепкие белые зубы и чуть выпяченные губы. Затем она поставила галочку в блокноте напротив его фамилии в списке пассажиров и пошла в хвост самолета отметить других пассажиров. Он смотрел ей вслед с нескрываемым любопытством — на ее упругую попку характерной африканской формы, придающей нечто особенное осанке и походке женщин черной расы. Он вернулся к книге о Риманшнайдере, но глаза его скользили по страницам, не оставляя в мозгу ни слова. Потом он что-то писал; потом задремал.

— Говно? — спросила она, склонившись над его ухом.

Он проснулся и, повернув голову, посмотрел на нее.

— Простите?

Это движение приблизило к нему ее бюст на расстояние в три дюйма, но он продолжал смотреть ей в глаза.

Она засмеялась, в карих глазах снова проступили золотые арлекинские блестки. Она присела на ручку кресла.

— Вам угодно было начать беседу со слова «говно», не так ли?

— Заметьте, это было не утверждение, а вопрос.

— Это что же: чай, кофе; молоко или?..

— Ну нет, этим потчуют только у наших конкурентов. Просто я заглянула в ваши записки и увидела там слово «говно» с двумя восклицательными знаками. Вот я и спросила.

— А-а. Так это комментарий к содержанию книги, на которую я пишу рецензию.

— Трактат об экскрементах?

— Нет. Дрянная искусствоведческая работа, изобилующая явными или скрытыми алогизмами и грешащая псевдоазианийской витиеватостью изложения.

Она ухмыльнулась.

— Явные или скрытые алогизмы я еще кое-как выдерживаю, а вот от псевдоазианийской витиеватости изложения у меня голова болит до самой задницы.

Джонатан наслаждался созерцанием ее глаз, уголки которых были по-азиатски приподняты. В этих глазах таился еле заметный намек на насмешку.

— Я отказываюсь верить, что вы — стюардесса.

— Иными словами, «что такая девушка, как вы, делает в…»? По правде говоря, я вовсе не стюардесса. Я — переодетый угонщик.

— Это обнадеживает. Как вас зовут?

— Джемайма.

— Прекратите.

— Я вас не разыгрываю. Меня на самом деле так зовут. Джемайма Браун. Моя мама была помешана на этнических традициях.

— Ну, как угодно. Только если мы оба признаем, что для темнокожей девушки такое имя — это уже чересчур.

— Не знаю. С таким именем, как Джемайма, тебя лучше помнят. — Она уселась поудобнее, и юбка при этом слегка задралась.

Джонатан приложил все усилия, чтобы этого не заметить.

— Крайне сомнительно, чтобы кто-то мог вас легко забыть. Даже если бы вас звали Фред.

— Бог с вами, доктор Хэмлок? Неужели вы из тех, кто клеит стюардесс?

— Как правило, нет. Но сейчас я к этому очень близок. Откуда вы узнали мое имя?

Она заговорила серьезно и доверительно.

— У меня мистический дар на имена. Я внимательно смотрю на человека. Потом сосредоточиваюсь. Потом заглядываю в список пассажиров, где есть и имя, и фамилия, и номер места. И — вуаля! Я уже знаю, как человека зовут.

— Отлично. А как вас называют те, кто не помешан на этнических традициях?

— Джем. Не фруктовый, разумеется. — Тихий гонг заставил ее поднять глаза. — Снижаемся. Пристегните ремни, пожалуйста.

Она двинулась дальше, разбираться с менее интересными пассажирами.

Ему хотелось бы пригласить ее на обед или что-то в этом роде. Но момент был упущен, а светская жизнь не знает большего греха, чем несвоевременность. Поэтому он вздохнул и переключил внимание на покачивающийся за иллюминатором игрушечный Нью-Йорк.

В аэропорту Кеннеди он снова увидал Джемайму, но лишь на мгновение. Он как раз останавливал такси, когда она прошла мимо с двумя другими стюардессами. Шли они быстро и в ногу, и он вспомнил, что вообще-то эту породу недолюбливает. Сказать, что он совсем позабыл о ней, пока такси мчало его домой, на северный берег Лонг-Айленда, было бы не совсем верно. Но он сумел оттеснить ее в дальний уголок памяти. И все же было утешительно сознавать, что она существует где-то там… словно что-то маленькое и хорошее пригрелось у тебя за печкой.

Джонатан нежился в своей римской ванне, над которой стоял густой пар. Медленно рассасывалось напряжение последних дней — на шее, за глазами, в челюстях. Только в желудке не таял комок страха.

Мартини в алтаре, кальян в подземной галерее — и вот он уже сновал по кухне в поисках чего-нибудь съестного. Поиски увенчались успехом: немного датского печенья, баночка арахисового масла, жестянка китайского соуса-кичмии, бутылочка шампанского. Он отнес этот гастрономический катаклизм в то крыло трансепта, где у него была устроена оранжерея. Там он уселся возле бассейна, убаюкиваемый плеском струй и отблесками теплого солнца.

На спине выступила легкая испарина. Он начал задремывать. Его как волной накрыло умиротворение, испускаемое его жилищем.

И вдруг он выпрямился, подобно пружине — сна как не бывало, сон был изгнан образом удивленных глаз с белыми комками слизи в уголках. Подступила тошнота.

«Стар я стал для этих дел, — мрачно подумал он. — И как меня угораздило в них вляпаться?»

Через три недели после того, как Джонатан обнаружил заброшенную церковь и тем самым многократно увеличил собственные финансовые потребности, он оказался в Брюсселе, на какой-то конференции, где пускали на ветер деньги Фордовского фонда. Как-то ночью, в дождь и бурю, к нему в номер заглянул агент ЦИРа и после всяких околичностей попросил его оказать родине некую услугу. От души посмеявшись, Джонатан потребовал более конкретных объяснений. Для человека, прошедшего подготовку в «Сфинксе», задача была довольно проста: от него требовалось, чтобы он незаметно подложил некий конверт в портфель итальянского делегата на конференции. Трудно сказать, почему он на это согласился. Разумеется, он изнывал от скуки, да и намек на денежное вознаграждение пришелся очень кстати — он как раз присмотрел для себя своего первого Моне. К тому же имел место следующий факт: намедни у итальянского делегата хватило наглости высказаться в том смысле, что он знает об импрессионистах почти столько же, сколько и Джонатан.

Как бы то ни было, он это дело сделал. Он так и не узнал, что было в конверте, но впоследствии слышал, что итальянца задержали агенты итальянского же правительства и посадили в тюрьму как политического заговорщика.

По возвращении в Нью-Йорк его ждал конверт с двумя тысячами долларов. «На расходы» — говорилось в приложенной записке.

В последующие месяцы он проделал для ЦИРа три аналогичные операции, оплаченные с той же щедростью. Он смог купить одну картину и несколько этюдов, но церковь так и оставалась ему не по карману. Он боялся, что кто-то другой купит его дом — он уже привык считать его своим. На самом деле такая опасность была довольно отдаленной. Большинство религиозных общин Лонг-Айленда оставляли церкви, построенные в традиционном стиле, предпочитая им современные коробки из секвойи в виде буквы «А». Почему-то считалось, что они более подходят для плодотворного общения с Господом.

Кульминационный момент этих занятий — как Джонатан потом узнал, они считались «подготовительным периодом» — наступил в Париже. Джонатан поехал туда на рождественские каникулы в качестве консультанта по закупкам для одного техасского музея — главным образом, он пытался убедить техасцев, что маленькие картины могут быть не менее ценными, чем огромные. ЦИР дал ему задание, довольно несложное: вписать «компромат» в записные книжки одного французского правительственного чиновника. К несчастью, «объект» застал Джонатана за этим занятием. Последовала рукопашная схватка, которая поначалу складывалась неудачно. Пока соперники, схватив друг друга за грудки, кружили по всей комнате, Джонатану приходилось все время отвлекаться — на хрупком столике стояла редкой красоты пастушка из лиможского фарфора, которая постоянно раскачивалась, рискуя свалиться. Джонатан дважды ослаблял захват и успевал на лету подхватить падающую статуэтку, и дважды француз этим пользовался и охаживал Джонатана по плечам и спине тростью. Борьба длилась долго. Затем француз внезапно схватил пастушку и швырнул ею в Джонатана. Остолбенев от гнева за столь бессмысленное уничтожение прекрасного творения, Джонатан смотрел, как статуэтка ударилась о каминную полку и разлетелась вдребезги. С яростным ревом он изо всех сил ударил француза низом ладони в грудь, прямо под сердце. Смерть наступила мгновенно.

В ту же ночь Джонатан сидел у окна в кафе на Пляс Сен-Жорж и глядел, как снежные вихри мчатся вслед удирающим прохожим. К своему удивлению он понял, что по поводу всего происшедшего испытывает, не считая боли от синяков, только одно — беспредельную скорбь по погибшей лиможской пастушке. Но он решил окончательно, что на ЦИР никогда больше работать не станет.

Как-то ранним вечером в самом начале второго семестра работу Джонатана в своем кабинете прервало появление Клемента Поупа. Этого назойливого и наглого лизоблюда Джонатан невзлюбил с первого взгляда и навсегда.

Осторожно прикрыв дверь кабинета, заглянув в ассистентскую и поглядев из окна на укутанный снегом университетский городок, Поуп многозначительно произнес:

— Я из ЦИР. Отделение СС.

Джонатан лишь самую малость оторвал взгляд от бумаг.

— Извините, мистер Поуп. Работа на вас меня больше не интересует.

— СС означает «Спецрозыск и Санкции». Слыхали о нас?

— Нет.

Поупа это порадовало.

— У нас строжайшая секретность. Поэтому о нас не слыхал никто.

— Не сомневаюсь, что ваша репутация вполне заслуженна. Но сейчас я занят.

— Да ладно, дружище, если ты из-за этого лягушатника, то можешь не беспокоиться. Наши люди в Париже это дельце замяли. — Он уселся на край стола и начал листать первые попавшиеся под руку бумаги.

У Джонатана засосало под ложечкой.

— Убирайтесь вон.

Поуп рассмеялся.

— Ты что, приятель, и вправду решил, что я сейчас выйду в эту дверь?

Джонатан прикинул расстояние, разделяющее их.

— Либо в дверь, либо в окно. А мы на четвертом этаже. — На его лицо автоматически набежала мягкая, неотразимая улыбка.

— Послушай, приятель…

— И будьте любезны убрать жопу с моего стола.

— Эй, парень…

— Я вам не «парень» и не «приятель».

— Эх, если б не приказ… — Поуп распрямил плечи, обдумал создавшееся положение и все же слез со стола.

— С вами хочет поговорить мистер Дракон, — сказал он, а затем, чтобы окончательно не уронить своего достоинства, добавил: — И немедленно.

Джонатан подошел к углу кабинета и налил себе чашку кофе из электрического кофейника.

— Кто такой этот мистер Дракон?

— О, это такой человек! Я по сравнению с ним — мелкая сошка.

— Ну, это не слишком сужает круг, согласитесь.

— Он хочет поговорить с вами.

— Так-так. — Джонатан отставил чашку. — Ладно. Я назначу время и приму его.

— Здесь? Это просто смешно!

— Неужели?

— Да. — Поуп нахмурился и наконец решился. — Вот, приятель, прочти-ка это.

Он вынул из кармана пальто конверт и передал Джонатану.

«Дорогой доктор Хэмлок!

Если Вы читаете это письмо, значит, мой человек не сумел убедить Вас силой личного обаяния. Это меня не удивляет. Естественно, мне следовало бы лично посетить Вас, но я не очень транспортабелен и почти не располагаю временем.

У меня есть для Вас предложение, которое не займет у Вас много времени, но может увеличить Ваш годовой доход на тридцать тысяч долларов без всякой уплаты налогов. Я полагаю, что вспомоществование такого размера позволит Вам приобрести ту церковь на Лонг-Айленде, которая Вам так приглянулась, и, может быть, даже пополнить вашу коллекцию живописи, собранную незаконным путем.

Как Вы поняли, я стараюсь произвести на Вас впечатление своей осведомленностью о Вашей жизни и Ваших тайнах, и искренне надеюсь, что это мне удалось.

Если Вы заинтересованы, будьте любезны проследовать за мистером Поупом в мой офис, где Вас ожидает встреча с

Вашим покорным слугой,

Юрасиусом Драконом»

Джонатан прочитал письмо и задумчиво вложил его в конверт.

— Ну? — спросил Поуп. — Что скажешь, приятель?

Джонатан улыбнулся, встал и подошел к нему, Поуп улыбнулся в ответ и тут же пошатнулся от резкой пощечины.

— Я же просил вас не называть меня «приятель». «Доктор Хэмлок» — этого вполне достаточно.

Слезы злости и боли стояли в глазах Поупа, но он сдержал себя.

— Вы идете со мной?

Джонатан швырнул письмо на стол.

— Да, пожалуй.

Перед уходом Поуп взял письмо и положил в карман.

— Нигде в Соединенных Штатах имя мистера Дракона не упоминается на бумаге, — пояснил он. — Кстати, я не припомню, чтобы он раньше кому-нибудь писал письма.

— И что?

— Это должно бы произвести на вас сильное впечатление.

— Скорее, это я произвожу сильное впечатление на мистера Дракона.

* * *

Джонатан со стоном проснулся. Солнце скрылось, оранжерею заливал серый, враждебный свет. Он поднялся и потянулся, разминая онемевшую спину. К вечеру с океана наплыли свинцовые тучи. За стеклом, в недвижном воздухе, показывая изнанку цвета ликера «Шартрез», тускло отливала листва. Первое урчание грома предвещало дождь.

Джонатан прошлепал на кухню. Он всегда бывал рад дождю и всегда ждал его с нетерпением. И когда спустя несколько минут над церковью разразилась гроза, он царственно восседал в мягком кресле, с тяжелой книгой на коленях и котелком горячего шоколада на столике рядом. За пределами того конуса света, внутри которого он предавался чтению, на стенах переливались узоры из желтых, красных и зеленых тонов — это дождь колотил по витражам. Иногда вспышка молнии освещала комнату, и тогда казалось, что вся обстановка в ней исполняет непонятный танец. Ливень барабанил по свинцовой крыше, ветер завывал, огибая углы старой Церкви.

Тогда он впервые прошел через ритуал подъема на древнем лифте в доме на Третьей авеню, переодетых охранников вокруг кабинета Дракона, уродливой и гигиенической миссис Цербер, тусклого красного света и жары в соединительном тамбуре.

Его зрачки медленно расширялись, открывая взору смутные очертания. И он впервые узрел кроваво-красные глаза Дракона, ошеломившие его и вызвавшие тошноту.

— Вас нервирует моя внешность, Хэмлок? — спросил Дракон своим медным голосом. — Лично я с ней примирился. Эта очень редкая болезнь — своего рода знак отличия. Генетические недуги такого типа свидетельствуют о довольно специфических обстоятельствах, связанных с породой. Габсбурги, я полагаю, имели равные основания гордиться своей гемофилией. — От улыбки сухая кожа вокруг глаз Дракона подернулась морщинками, и он членораздельно произнес: — Ха. Ха. Ха.

Засушенный металлический голос, фантасмагорическая обстановка и пристальный взгляд этих алых глаз — все это пробуждало у Джонатана желание поскорей закончить собеседование.

— Вы не будете возражать, если мы перейдем к делу?

— Я не собираюсь без надобности растягивать нашу дружескую беседу, но мне так редко выпадает возможность поговорить с разумным человеком.

— Понимаю — уже имел счастье познакомиться с вашим мистером Поупом.

— Он очень преданный и исполнительный.

— А что ему еще остается?

Дракон немного помолчал.

— Итак, к делу. Мы подали заявку на покупку одной готической церкви Лонг-Айленд. Вам известно, о какой церкви идет речь. Мы намерены взорвать ее и переоборудовать территорию под центр подготовки нашего личного состава. Ваши чувства по этому поводу, Хэмлок?

— Продолжайте.

— Если вы нам поможете, Хэмлок, мы эту заявку отзовем, а вы получите значительный аванс и сможете сразу же расплатиться за здание наличными. Но прежде чем я продолжу свою мысль, ответьте мне на один вопрос — какова была ваша реакция на смерть того француза, который разбил статуэтку?

Честно говоря, Джонатан в последний раз думал об этом событии на другое утро после того, как оно произошло. Он так и сказал Дракону.

— Великолепно! Просто великолепно. Психологический портрет, составленный «Сфинксом», полностью подтверждается! Никакого чувства вины! Вам можно только позавидовать.

— Откуда вы узнали о статуэтке?

Мы вели съемку телекамерой с крыши соседнего здания.

— И ваш оператор оказался там совершенно случайно.

Дракон издал свое троекратное «Ха».

— Уж не думаете ли вы, что и француз вас застукал случайно?

— Но меня могли убить.

— Да, это так. И это было бы весьма прискорбно. Но нам необходимо было знать, как вы поведете себя в критической ситуации, прежде чем считать себя вправе сделать вам заманчивое предложение.

— Чего же именно вы от меня хотите?

— У нас это называют «санкциями».

— А как это называют не у вас?

— Убийством.

Дракон был явно разочарован, увидев, что это слово не произвело никаких перемен в выражении лица Джонатана.

— На самом деле, Джонатан, это не такое уж большое злодейство, как представляется непосвященным. Мы убиваем только тех, кто уничтожил наших агентов при исполнении ими служебных обязанностей. Наше возмездие — единственная гарантия, которую имеют эти бедняги. Позвольте коротко ознакомить вас с деятельностью нашей организации, а вы тем временем определитесь — будете с нами сотрудничать или нет. Спецрозыск и Санкции…

ЦИР появился после второй мировой войны как объединенная организация, вобравшая в себя многочисленные бюро, агентства, подразделения и команды, занимавшиеся во время войны разведывательной деятельностью. О том, каков был вклад всех этих формирований в исход войны, сведений нет, однако утверждалось, что они наломали куда меньше дров, нежели их немецкие коллеги, преимущественно по причине своей малой эффективности — их промахи были далеко не так заметны.

После войны правительство осознало крайнюю нежелательность единовременного выброса в гражданское общество всех тех моральных уродов и психологических мутантов, которых в годы войны вобрало в себя полувоенное болото шпионажа и контршпионажа. Но ведь что-то же надо было делать с организациями, расплодившимися за годы войны подобно грибку — число их уже перевалило за сотню. При этом учитывалось, что коммунистические режимы и после войны с энтузиазмом продолжили игру «Укради бумаги и хоть что-нибудь сфотографируй». А потому и наши народные избранники под честолюбивый клич «А чем мы хуже?» поспешили произвести на свет гигантское административное чудище — ЦИР.

Общеизвестно, что ЦИР — это Центральный Институт Разведки. Однако этот факт следует считать плодом творческого вымысла журналистов. Никакого такого института не было, как, строго говоря, не было и никакого ЦИРа. Обозначение «СП», которое непосвященные расшифровывали как Central Intelligence Institute, в действительности было не буквенной аббревиатурой, а числом «102», написанным римскими цифрами — именно столько малых организаций влилось в это ведомство, за которым и закрепилось бессмысленное название «ЦИР», при его создании.

В течение двух лет ЦИР вырос в политическую проблему угрожающих масштабов. Паутина этого ведомства опутала всю страну и распространилась далеко за ее пределы. Накопленная же ЦИРом информация касательно сексуальных чудачеств и финансовых махинаций ведущих политических деятелей страны сделала эту организацию совершенно неподконтрольной и автономной. У руководства ЦИРа даже вошло в привычку информировать президента о чем-либо лишь после того, как это «что-либо» уже произошло.

За четыре года ЦИРу удалось сделать разведку посмешищем для всей Европы, резко ухудшить мнение об американцах за рубежом, трижды поставить страну на грань войны и набрать такое количество общеизвестных или никому не нужных сведений, что в подземном штабе этого ведомства в Вашингтоне пришлось установить две мощные компьютерные системы: одну для поиска данных, а вторую — для приведения в действие первой.

Эта ничем не сдерживаемая злокачественная бюрократическая опухоль продолжала набирать силу и поглощать людские ресурсы. Затем экспансия неожиданно замедлилась и остановилась вовсе. ЦИРовские компьютеры информировали начальство о весьма примечательном факте: потери личного состава за рубежом как раз уравновешивали все кампании по найму, с размахом и помпой приводимые внутри страны. Для изучения столь обескураживающих потерь была собрана группа экспертов из службы информации. Эксперты установили, что тридцать шесть процентов потерь составляют перебежчики, а двадцать семь — результат ошибок при обработке компьютерных перфокарт. Эксперты рекомендовали ЦИРу смириться с последней цифрой — ведь несравненно легче просто списать со счета несколько тысяч человек, чем провести реорганизацию отдела кадров и бухгалтерии. Четыре процента потерь — результат просчетов при подготовке к работе со взрывчатыми веществами. Два же процента оказались попросту «утеряны» — скорей всего, пали жертвами нестыковок в расписаниях работы европейского железнодорожного транспорта.

Оставшийся тридцать один процент составляли убитые. Потери в результате убийств порождали совершенно особые проблемы. Поскольку «циркачи» работали в иностранных государствах без приглашения, а зачастую и во вред законным правительствам, прибегнуть к защите официальных властей они не могли. Руководство ЦИРа — бюрократы до мозга костей — постановило, что для решения этой проблемы необходимо создать еще один отдел. Поиск идеальной кандидатуры на должность начальника нового отдела был целиком предоставлен компьютерам фирмы. Многоступенчатый отбор прошла только одна карточка, на которой стояло имя Юрасиуса Дракона. Для переправки господина Дракона в Соединенные Штаты пришлось потрудиться над снятием с него обвинений, выдвинутых Трибуналом по военным преступлениям. Обвинения касались некоторых грешков геноцидного свойства.

Новый отдел назывался «Спецрозыск и Санкции», сокращенно «СС». Его сотрудников «циркачи» из других отделов называли по-дружески эсэсовцами. Отделению Спецрозыска вменялось в обязанность устанавливать и обнаруживать лиц, повинных в убийстве агента ЦИРа. Отделение Санкций карало преступников смертью.

Своеобразное эстетическое чувство мистера Дракона проявилось в том, что весь персонал отделения Санкций получил служебные псевдонимы по названиям ядов. Так, «Стрихнин» был курьером Санкции. Была еще красавица — евразийка, которая перед устранением объекта всегда вступала с ним в половую связь, вне зависимости от пола объекта. Ее псевдоним был «Белладонна». Хэмлоку Дракон так и не дал псевдонима. Он посчитал, что за него эту задачу идеально решило провидение: какой псевдоним мог бы лучше подойти профессору — внештатному сотруднику Санкций, чем его собственная фамилия. «Хэмлок» — это ведь «цикута», яд Сократа.

Такие вот факты, в сильно приукрашенном и романтизированном виде, изложил Дракон Джонатану.

— Так вы с нами, Хэмлок?

— А если я откажусь?

— Если бы я считал ваш отказ возможным, я вас не пригласил бы сюда. Если вы откажетесь, церковь, столь вам полюбившаяся, будет разрушена. Более того, под вопросом окажется само ваше пребывание на свободе.

— Как так?

— Нам известно о картинах, которые вами собраны. И гражданский долг обязывает нас сообщить об их местонахождении куда следует. Разумеется, лишь в том случае, если мы при этом не потеряем ценного и надежного сотрудника. — Из-под бровей, похожих на чесаную вату, блеснули карминовые глаза. — Итак, вы с нами?

* * *

Джонатан задремал было над книжкой, лежащей у него на коленях, но тут у него сильно закружилась голова. Он задержал дыхание и, моргая, уставился на страницу, но так и не мог вспомнить, что он там уже прочел. Шоколад остыл, на поверхности выступила бежевая пенка. Гроза кончилась, ветер стих, остался лишь мерный, усыпляющий стук дождя по окнам с витражами. Он поднялся, выключил лампу и уверенно, привычно прошел по темному нефу. День безделья не снял усталость окончательно, и Джонатан прилег на свою гигантскую кровать шестнадцатого века, глядя через перила хоров. Он то напрягал слух, то ослаблял — как бы включая и выключая стук дождя.

Напряжение, перенесенное в Монреале, все еще стояло комком в желудке. Первые прозрачные покровы сна стали тихо-тихо опускаться на него, но он сам резко сорвал их, встрепенувшись от страха. Он попытался вызвать в сознании любой образ, лишь бы не видеть мерзкие белые комочки слизи. И поймал себя на том, что старается вызвать перед внутренним взором арлекинские блестки в теплых карих глазах.

И тут он окончательно проснулся. Его тошнило. Он пассивно боролся с этим весь день, но больше бороться не было сил. Вывернувшись наизнанку, он затем больше часа пролежал совершенно голый на холодных плитах пола в ванной, снова собирая себя по кусочкам.

Потом он возвратился в кровать — к золотистым блесткам, так напоминавшим костюм Арлекина.

Лонг-Айленд, 11 июня

Пробуждение Джонатана не было ни бодрым, ни просветленным. Он словно продрался сквозь разбухшие пласты какой-то гадости. Остатки мерзкого сна мешались с непрошеной и нежеланной явью. Кто-то не то во сне, не то наяву пытался отнять у него банку компота, очень почему-то ему дорогую. Нет, не компота… Джема. Что-то защекотало в паху. Прищурив глаза, Джонатан увидел окружающее поотчетливей.

— О, нет! — прохрипел он. — Какого черта тебе здесь надо, Черри?

— С добрым утром, Джонатан! — весело отозвалась она. — Щекотно было?

Он со стоном перевернулся на живот. Черри, одетая в одни шорты, юркнула к нему под простыню и тронула губами его ухо.

— Ням-ням-ням, — сказала она и поступила в соответствии со своими словами.

— Уходи, — буркнул он в подушку. — Если не оставишь меня в покое, я… — Не в силах придумать надлежащей меры наказания, он еще раз застонал.

— То что ты сделаешь? — бодро спросила она. — Изнасилуешь меня? Знаешь, я последнее время много думала об изнасиловании. Оно плохо тем, что партнеры лишают себя возможности общения на межличностном уровне. Но у изнасилования перед мастурбацией есть одно преимущество — не чувствуешь себя такой одинокой. Ты меня понимаешь? В общем, если тебе так уж приспичило меня изнасиловать, я, по-моему, должна это претерпеть со смирением, надлежащим женщине.

Она перевернулась на спину и раскинула руки и ноги, как святой Андрей на кресте.

— Ох, ради Бога, Черри! Дать бы тебе ремнем по мягкому месту…

Она тут же приподнялась на локте и, приняв серьезный, озабоченный вид, произнесла:

— Мне и в голову не приходило, что ты садист, Джонатан. Но что поделать, долг влюбленной женщины — потакать всем интимным прихотям своего мужчины.

— Ты не влюбленная женщина. Ты сексуально озабоченная женщина. Ну ладно же! Твоя взяла! Я встаю. Почему бы тебе не спуститься на кухню и не сварить мне кофе?

— Кофе уже перед тобой, о мой пылкий возлюбленный! Я сварила его, прежде чем подняться к тебе.

На тумбочке стоял поднос с кофейником и двумя чашками. Он принял сидячее положение, а она поправила ему подушки. Потом она налила кофе и передала ему чашку, которую он чуть не выронил, когда она вновь забралась к нему в постель и села рядом. Они соприкасались плечами и бедрами, и она закинула ногу поверх его ноги. Джонатан почувствовал, что в секс-игре на первенство высшей лиги объявлен перерыв. И все же, она была голая по пояс, и ее белые груди резко выделялись на фоне медного загара прочих частей ее тела.

— Эй, Джонатан, — вполне серьезно сказала она, глядя на дно своей чашки, — можно тебя спросить? Правда, что раннее утро — самое подходящее время для моих визитов? Ведь мужчины часто просыпаются с эрекцией?

— Обычно это означает, что им пора пойти в уборную, — пробурчал он в чашку.

Она молча обдумала эту ценную информацию.

— Природа расточительна, — печально заметила она. Потом к ней вернулось хорошее настроение. — Ну да ничего! Рано или поздно я застигну тебя врасплох. И тогда — трах!

— Трах?

— По-моему, это не совсем точное звукоподражание.

— Будем надеяться.

Она на мгновение ушла в себя, потом повернулась к нему и спросила:

— Тут ведь дело не во мне, правда? То есть, если бы я не была девственна, ты бы меня взял, да?

Он сложил пальцы за головой в замок и потянулся вперед, к вытянутым носкам.

— Конечно. Тут же. Трах.

— Потому что, — настойчиво продолжала она, — на самом деле я довольно привлекательна, и богата до омерзения, и фигура у меня неплохая.

Она замолкла в ожидании комплиментов.

— Эй! Мы же говорим о моей фигуре!

После еще одной паузы она сказала:

— Ну, по крайней мере, грудь у меня красивая, правда?

Он, даже не взглянув, ответил:

— Конечно. Просто потрясающая.

— Прекрати сейчас же! Да посмотри же на нее! По нынешним меркам немного маловата, зато крепкая и красивая. Как ты считаешь?

Он взял одну из ее грудей в ладонь и рассмотрел с внимательностью профессионала.

— Очень красивые, — подтвердил он. — И числом две, что особенно радует.

— Так почему же ты, наконец, не сдашься и не переспишь со мной?

— Потому что ты кривляешься, преодолевая природную стеснительность. Более того, ты девственница. Кривляния я могу простить, потому что их ты перерастешь. Но девственность — никогда. Кстати, не хочешь надеть блузку?

— Не-ет. Вряд ли. Как знать? Может быть, когда-нибудь в тебе заговорит естественное желание — и ба-бам!

— Ба-бам?

— Лучше, чем «трах». Давай налью еще кофе.

Она наполнила его чашку, а со своей подошла к краю хоров и, облокотясь о перила, принялась задумчиво осматривать неф церкви.

Черри была ближайшей соседкой Джонатана, и жила она вместе с прислугой в большом и нелепом особняке в четверти мили по дороге. Они на пару оплачивали содержание искусственного песчаного пляжа, соединявшего их владения. Ее отец, Джеймс Мэттью Питт, юрисконсульт крупной компании, купил поместье незадолго до смерти, и Черри очень понравилась роль хозяйки. На время своих отлучек Джонатан вверял ей присмотр за домом и оплату счетов. У нее был свой ключ от дома Джонатана, она приходила и уходила, когда хотела, пользуясь то его библиотекой, то — заимообразно — его шампанским для своих вечеринок. На эти вечеринки он никогда не ходил, не имея ни малейшего желания сводить знакомство с раскрепощенными молодыми людьми ее круга. Само собой разумеется, Черри ничего о Джонатане не знала — кроме того, что он преподаватель и критик-искусствовед и, насколько она знала, довольно обеспеченный человек. В подземную галерею ее никогда не приглашали.

Их флирт мало-помалу перерос во все более мощный натиск со стороны Черри и все более стоические отказы со стороны Джонатана. Все строилось на негласной договоренности, что задача Джонатана и сводится к тому, чтобы постоянно ее отшивать. Если бы когда-нибудь он в этом не преуспел, она была бы совершенно ошеломлена. Их битва никогда не утрачивала некоторой толики шарма — обе стороны вели ее изобретательно и с юмором. Их отношениям лишь добавляло остроты то, что некая отдаленная возможность все же маячила на горизонте.

После затянувшейся паузы Черри, не оборачиваясь, сказала:

— Понимаешь ли ты, что я единственная двадцатичетырехлетняя девственница на всем Лонг-Айленде — не считая паралитичек и, возможно, кое-кого из монахинь. И виновен в этом ты. У тебя есть долг перед человечеством — распечатать меня.

Джонатан раскачался и встал.

— Для меня избегать девственниц — вопрос не только этики, но и механики. Нам, пожилым мужчинам, с девственницами бывает нелегко.

— О’кей. Терзай свою плоть. Отказывай себе в плотских удовольствиях. Будто меня это интересует.

Она пошла следом за ним в ванную. Ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум воды, низвергающейся в его римскую ванну.

— Конечно, на самом-то деле мне не все равно! В конце концов, кто-то же должен меня распечатать!

Он подал голос из уборной.

— Кто-то должен и мусор вывозить. Но только не я. — И он поставил эффектную точку, с шумом спустив воду.

— Очаровательное сравнение!

Он вернулся в ванную и опустился в горячую воду.

— Может быть, оденешься и приготовишь нам легкий завтрак?

— Я не в жены тебе набиваюсь, а в любовницы!

Тем не менее она неохотно возвратилась в спальню.

— И надень блузку, прежде чем спустишься! — крикнул он ей вслед. — Там может быть мистер Монк. — Мистер Монк был его садовник.

— Интересно, может быть, он захочет избавить меня от этой постыдной непорочности.

— Если только за дополнительную плату, — пробормотал Джонатан про себя.

— Тебе, наверное, яйца всмятку? — крикнула она, уходя.

После завтрака она бесцельно бродила по оранжерее, а он тем временем принес утреннюю почту в библиотеку, где намеревался немного поработать. Он удивился и забеспокоился, не найдя обычного синего конверта из ЦИРа с наличными. По традиции, этот конверт всегда опускали в его почтовый ящик в первую ночь после его возвращения с задания. Джонатан был уверен, что произошел не просто недосмотр — Дракон что-то задумал. Но ему оставалось только ждать, поэтому он занялся счетами и выяснил, что, когда он расплатится за своего Писсарро и выплатит садовнику летнее жалование авансом, у него мало что останется. Летом роскошной жизни не предвидится, но кое-как он протянет. Его больше заботило то, что он обещал подпольному торговцу картинами в Бруклине заплатить сегодня. Он решил позвонить и уговорить торговца придержать картину еще на день.

— …и когда же вы сможете забрать ее, Джонатан? — спросил торговец, по-ближневосточному похрустывая голосом на согласных.

— Завтра, скорее всего. Или послезавтра.

— Лучше послезавтра. Завтра я вывожу все семейство на Джонс-Бич. А вы привезете с собой двенадцать тысяч, на которых мы порешили?

— У меня будет десять тысяч, как мы и договаривались.

— А было только десять? — голосом, исполненным печали, спросил торговец.

— Было только десять.

— Что я делаю, Джонатан? Я позволяю дружеским чувствам, которые я к вам испытываю, ставить под угрозу будущее моих детей. Но — сделка есть сделка. Я философ. Я умею проигрывать с достоинством. Только обязательно привозите деньги до полудня. Мне не безопасно держать товар здесь. К тому же у меня появился и другой потенциальный покупатель.

— Вы лжете, разумеется.

— Я никогда не лгу. Я ворую. Другой покупатель есть. За двенадцать тысяч. Он связался со мной сегодня. Итак, если не хотите потерять картину, поспешите. Вы меня понимаете?

— Я вас понимаю.

— Прекрасно. Значит, так тому и быть! Как семья?

— Я не женат. Мы эту сцену каждый раз разыгрываем — вы постоянно меня спрашиваете, как семья, а я вам постоянно напоминаю, что никакой семьи у меня нет.

— Да, я забывчив. Помните, я же забыл, что мыс вами договаривались на десять тысяч. Но, если серьезно, вам нужно завести семью. Без детей, на которых нужно работать, что такое жизнь? Ответьте-ка мне на это.

— Увидимся послезавтра.

— Жду с нетерпением. Будьте пунктуальны, Джонатан. Другой покупатель есть.

— Вы уже говорили.

Повесив трубку, Джонатан несколько минут мрачно сидел за письменным столом. Настроение было испорчено — он боялся потерять Писсарро. Он задумался: что же на уме у этого змея-Дракона.

— Может, хоть мячиками трахнемся? — через весь корабль прокричала Черри.

Делать кислую рожу было совершенно бесполезно, и он согласился. Гроза отмыла небо от облаков, и день был ослепительно солнечный. Они с часок поиграли в теннис, потом выпили по бутылочке шампанского. Она подражала его святотатственной манере пить вино из горлышка, как пиво. Потом они охладились купанием в бассейне. Черри плавала в своих теннисных шортиках, и, когда вылезла, они были совсем прозрачные.

— Чувствую себя итальянской кинозвездочкой, — заметила она, поглядывая на темный треугольный щиток, просвечивающий сквозь шорты.

— Я тоже, — сказал он и рухнул на горячий песок.

Они вели светскую беседу, а она тем временем горстями сыпала песок ему на спину. Она вскользь заметила, что собирается на выходные с друзьями съездить на мыс, и пригласила его. Он отказался — ее слишком молодые и слишком раскованные друзья смертельно утомляли его своими бродяжьими наклонностями и дебильностью.

По пляжу пронесся порыв холодного ветра, предвещая, что к вечеру снова будет дождь, и Черри, предложив, без особой надежды на успех, чтобы Джонатан взял ее с собою в теплую постель, отправилась домой.

Возвращаясь в церковь, Джонатан увидел мистера Монка. Он даже подумал, а не свернуть ли назад — до того хотелось избежать встречи. Но затем, устыдившись, что боится собственного садовника, смело пошел вперед. Мистер Монк был лучшим садовником Лонг-Айленда, но за его услугами особо длинной очереди не возникало. Этот законченный параноик вывел для себя теорию, что все цветы, трава и кусты — его заклятые личные враги, которые стремятся разделаться с ним средствами столь же дьявольскими, сколь и изощренными. Обычно он выпалывал сорняки, стриг кусты и косил траву с радостью садиста и энергией кровного мстителя, постоянно обрушивая на вражескую флору поток ругательств, связанных исключительно с физиологическими отправлениями. И, словно в отместку ему, сады и лужайки под его рукой благоденствовали. Он же считал это преднамеренным личным оскорблением и еще больше неистовствовал.

Он ворчал себе под нос, посредством лопаты подвергая суровому наказанию газон цветочной клумбы, когда к нему с почтительным видом подошел Джонатан.

— Как идут дела, мистер Монк? — осторожно спросил он.

— Чего? А, это вы, доктор Хэмлок. Отвратительно — вот как дела идут! Этим говенным цветам знай только воду подавай! Воду, воду, воду! Прямо алкаши какие-то, и какашками закусывают! Эй, а что за такой купальник был на соседской дамочке? Все титьки насквозь видно. Они у нее немножко сикось-накось, это уж точно… Не, вы на лопату эту полюбуйтесь! Аж пополам согнулась! Те еще лопаты делают нынче! Вот, помню, были времена, когда лопаты…

Джонатан виновато промямлил: «Ну, ничего, ничего…» — и быстренько сбежал домой.

Оказавшись под прохладной и надежной сводчатой крышей, Джонатан почувствовал голод. Он состряпал подобие обеда из орехов макадамии, краковской колбасы, яблока и полбутылочки шампанского. Потом он закурил кальян и расслабился, намеренно не прислушиваясь к телефону. С Драконом он пообщается, когда будет готов.

Чтобы немного развеяться, он спустился в галерею и провел некоторое время наедине со своими картинами. Получив от них все то, что он на тот момент способен был получить, он сел за стол и, не слишком сосредоточиваясь, посидел над просроченной статьей о Лотреке. Но все было бесполезно. В мыслях он постоянно возвращался к намерениям Дракона и к Писсарро, который мог от него уплыть. Последнее время он уже четко знал, хотя и избегал оформить для себя эту мысль словами, что больше на ЦИР работать не сможет. Совесть тут, разумеется, никакой роли не играла. Единственные угрызения, которые он испытывал от того, что влез в этот презренный шпионский мирок, порождались неприятными ощущениями от необходимости вступать с этим мирком в соприкосновение. Тут, вероятно, была и усталость. Возможно, перенапряжение. Если бы он только мог вести такой образ жизни, не связываясь со всякими Драконами, Поупами, Меллафами…

Майлз Меллаф. Вспомнив это имя, Джонатан сжал зубы. Почти два года он ждал, чтобы судьба предоставила ему случай поквитаться с Майлзом, ждал терпеливо. Не уплатив по этому счету, он не имел права выйти из-под крыла ЦИРа.

Очень немногим удавалось растопить броню ледяной отрешенности Джонатана. Тем, кому это удавалось, он был предан как собака, но и от друзей требовал того же. За всю жизнь только четыре человека получили право называться друзьями — рискуя тем самым сделаться и его смертельными врагами. Был Биг-Бен — Бен Боумен, которого он не видел уже три года, но с которым когда-то ходил в горы и пил пиво. И был Анри Бак, французский шпион-профессионал, у которого был дар находить во всем смешное и которому два года назад распороли живот. И был Майлз Меллаф, виновный в смерти Бака, хотя и был ближайшим другом и Джонатана, и Анри.

Четвертым был грек по прозвищу Грек. Он предал Джонатана во время одной из санкций. Только удача и отчаянный заплыв на четыре мили в ночном море спасли тогда Джонатана от верной гибели. По идее, у Джонатана должно было хватить жизненного опыта, чтобы понять, что человек, доверяющий греку-киприоту, достоин участи троянцев. Но это не помешало ему спокойно выждать, пока случай не свел его с Греком в Анкаре. Грек не знал, что Джонатану известно, кто продал его — возможно, будучи греком, он попросту забыл про этот случай, — и поэтому без колебаний принял в дар бутылку столь любимого им аррака. Однако содержимое бутылки было предварительно обработано. Старый турок, проделавший эту операцию, прибег к старинному методу — сжег семена ядовитого дурмана, собрал дым в глиняный кувшин и затем налил аррак в этот кувшин.

Ныне Грек пребывает, и до конца дней своих будет пребывать, в сумасшедшем доме. Там он скрючившись сидит в уголке, раскачивается взад-вперед и бесконечно тянет одну и ту же ноту.

Разобравшись с Греком, Джонатану осталось теперь решить вопрос с Майлзом Меллафом. Джонатан был уверен, что в один прекрасный день он несказанно удивит Майлза своим внезапным появлением.

Оглушительный звонок телефона прервал поток черных дум.

— Хэмлок? Поступил рапорт из Монреаля. Славная работа, приятель. — Клемент Поуп, наглый, как страховой агент. Вполне достаточно, чтобы Джонатан взбесился.

— Сегодня, Поуп, в почтовом ящике не было моих денег.

— Да ну? И что?

Джонатан сделал глубокий вдох, чтобы не сорваться окончательно.

— Соедините меня с Драконом.

— А почему не со мной? Я все могу устроить.

— Тратить время на разговоры с лакеями я не намерен. Дракона на провод!

— Может, я подъеду и мы спокойно обо всем поговорим?

Поуп издевался. Он знал, что Джонатан не может позволить себе показаться в его обществе. Поскольку Дракон был обречен на затворничество, лицо Клемента Поупа стало для всех символом Отдела СС. Показаться в его компании было все равно, что прилепить наклейку «Поступайте в ЦИР» на бампер собственного автомобиля.

— Хочешь получить свои деньги, приятель, — с нами не ссорься. По телефону Дракон говорить не станет, но он тебя примет.

— Когда?

— Сейчас. Он желает, чтобы ты немедленно сел на поезд.

— Ладно. Только напомни ему, что эти деньги нужны мне чрезвычайно.

— Так я уверен, что он уже об этом знает, друг ситный.

Поуп повесил трубку.

«Однажды, — пообещал Джонатан сам себе, — я окажусь с этим подонком наедине, в одной комнате, минут на десять…»

Тщательно все обдумав, он согласился и на пять.

Нью-Йорк, 11 июня

— Сегодня вы особенно привлекательны, миссис Цербер.

Она даже не соизволила поднять голову.

— Тщательно вымойте руки вон в той раковине. Мыло возьмите зеленое.

— Это что-то новенькое.

Джонатан проследовал к раковине больничного вида, над которой вместо обычного поворотного крана висел локтевой рычаг, как у хирургической мойки.

— Лифт грязный, — произнесла она голосом столь же ржавым, как и цвет ее лица. — А мистер Дракон в ослабленном состоянии. Он приближается к концу фазы.

Это означало, что Дракону вскоре предстоит полугодичное полное переливание крови.

— Вы собираетесь стать донором? — спросил Джонатан, растирая руки под струей горячего воздуха.

— У нас разные группы крови.

— Мне послышалась нотка сожаления?

— У мистера Дракона очень редкая группа крови, — заявила она с заметной гордостью.

— Во всяком случае, среди людей. Теперь можно войти?

Она смерила его диагностическим взглядом.

— Простуда? Грипп? Несварение?

— Немного задница побаливает, да и то недавно.

Миссис Цербер нажала кнопку на своем столе и махнула ему рукой — проходите! — без всяких комментариев.

В темном тамбуре не было привычного тускло-красного света, но жара была, как всегда, удушливая. Дверь в кабинет Дракона открылась со щелчком.

— Заходите, Хэмлок. — В металлическом голосе Дракона слышалось слабое дребезжание. — Извините за отсутствие красного света. Я слабее, чем обычно, и даже маленький свет причиняет мне боль.

Джонатан нащупал спинку кожаного кресла.

— Где мои деньги?

— Узнаю Хэмлока. Сразу к делу. Не тратя времени на пустой обмен любезностями. Неизгладимый след трущоб.

— Мне нужны деньги.

— Разумеется. Без денег вам не оплатить содержание дома, не говоря уж о покупке столь вам желанного Писсарро. Кстати, я слышал, что у картины появился и другой покупатель. Жаль будет, если вы ее упустите.

— Вы хотите их зажать?

— Позвольте отвлеченный вопрос, Хэмлок. Что бы вы сделали, если бы мне пришлось задержать выплату?

— Зажег бы вот это.

Джонатан просунул пальцы в карман рубашки.

— Что у вас там?

В голосе Дракона не слышалось тревоги — он знал, как тщательно его подручные обыскивают всякого входящего.

— Бумажные спички. Вы имеете хоть малейшее представление, как вам будет больно, когда я начну зажигать их одну за другой?

Тонкие пальцы Дракона инстинктивно взмыли к бровям, он знал, что его бесцветная кожа никак его не защитит. С напускной бравадой он сказал:

— Превосходно, Хэмлок. Вы подтвердили мою уверенность в вас. В будущем моим людям придется искать и спички тоже.

— Мои деньги?

— Вот они. На столе. Поверьте, я с самого начала собирался передать их вам. Я придерживал их только затем, чтобы гарантировать ваш приход сюда. Выслушайте мое предложение. Ха. Ха. Ха. Со спичками это вы неплохо придумали!

Смех перешел в слабый судорожный кашель, и на некоторое время Дракон лишился дара речи.

— Извините, я и в самом деле неважно себя чувствую.

— Для вашего успокоения, — сказал Джонатан, засовывая пухлый конверт в карман пиджака, — должен сообщить вам, что спичек у меня нет. Я никогда не курю на людях.

— Конечно же! Я и забыл. — В его голосе слышалось неподдельное одобрение. — Очень здорово! Извините, если я показался вам чрезмерно агрессивным. Я сейчас болен и потому непомерно вередлив.

Джонатан улыбнулся редкому слову. Да, английский был для Дракона неродным, и это ощущалось как раз в таких моментах — непривычный подбор слов, излишне четкое произношение, неправильное использование идиом.

— К чему вы клоните, Дракон?

— У меня есть работа, которую вы обязаны взять.

— У меня такое впечатление, что об этом мы уже говорили. Вам известно, что я никогда не беру работу у вас, если не испытываю нужды в деньгах. Почему вы не используете ваших штатных санкционеров?

— Я так бы и сделал, если бы была возможность. От вашего своенравия я, поверьте, не в восторге. Но для этого задания требуется опытный альпинист, а наш Отдел, как вы можете догадываться, не изобилует людьми с подобными талантами.

— Но я больше трех лет в горы не ходил.

— Мы это учли. Есть время привести вас в форму.

— Зачем вам альпинист?

— Детали я готов обсуждать лишь в том случае, если вы согласны участвовать в нашей операции.

— В таком случае больше ни слова.

— У меня для вас есть и дополнительный стимул, Хэмлок.

— Да?

— К этой операции причастен один из наших бывших работников и, по-моему, ваш бывший друг. — Дракон для пущего эффекта выдержал паузу. — Майлз Меллаф.

Через секунду Джонатан ответил:

— Майлз вас не касается. Я о нем сам позабочусь.

— Упрямый вы человек, Хэмлок. Остается надеяться, что вы не сломаетесь, когда вас принудят гнуться.

— Принудят — как?

— Ну что-нибудь придумаю. — Голос Дракона сильно дрожал, он прижал руку к груди, чтобы ослабить боль.

* * *

Джонатан прижался к узкому подъезду дома, где размещалось учреждение Дракона, стараясь спрятаться от дождя. Дождь падал крупными каплями, которые разбивались о мостовую в водяную пыль. Рев ливня заглушал городской шум. По улице медленно проехало пустое такси, и Джонатан выскочил к самой мостовой и занял место в очереди претендентов, которые махали руками и кричали. Такси же величественно проплывало мимо, а шофер с довольным видом что-то про себя насвистывал, погруженный, должно быть, в какую-то особо завлекательную проблему из области греческой грамматики. Джонатан вернулся под покров своего узенького навеса и начал мрачно озираться. Зажглись уличные фонари — автоматизированные выключатели были одурачены непогодой и поверили, что уже настал вечер. Подъехало другое такси, и Джонатан, хоть и был уже умудрен недавним опытом, тем не менее подошел к обочине на тот случай, весьма маловероятный, что этот водитель не столь безобразно богат и проявит хоть незначительный интерес к заработку. Потом он увидел, что такси уже занято. Он отвернулся, и тут водитель погудел. Джонатан замер, удивленный и все более мокнущий. Водитель махнул ему рукой. Джонатан ткнул себя в грудь, сделав при этом глуповатое лицо типа «Кто? Я?». Открылась задняя дверца, и Джемайма крикнула:

— Садиться собираетесь, или там вам больше нравится?

Джонатан вскочил в машину, и такси встроилось в поток машин, презрительно проигнорировав возмущенный сигнал соседней машины, вытесненной на встречную полосу.

— Вы потрясающе выглядите, — сказал Джонатан, — и вовсе не потому, что спасли меня от потопа.

— Откуда вы взялись? Я уже говорил, что вы потрясающе выглядите?

Встрече с ней он обрадовался как мальчишка. Теперь ему казалось, что он очень часто вспоминал о ней. Впрочем, может быть, и не очень. И то — с какой стати?

— Я увидела, как вы подошли, — пояснила она. — И у вас был такой смешной вид, что мне вас стало жалко.

— Угу. Вы клюнули на мой старый, испытанный прием. Я всегда стараюсь выглядеть как можно смешнее, когда утопаю под дождем. На случай, если какая-нибудь проезжая стюардесса сжалится.

Водитель повернулся и посмотрел на заднее сиденье, не обращая, как водится, ни малейшего внимания на всякий прочий транспорт.

— Такса будет двойная, браток.

Джонатан ответил, что это его вполне устраивает.

— Потому что мы не обязаны в такой дождь брать двух отдельных пассажиров.

Джонатан сказал, что примет это к сведению.

— Какого черта, если мы не будем брать двойную плату, каждый встречный-поперечный начнет нам по такой погоде полгорода подсаживать. Сами же понимаете.

Джонатан подался вперед и вежливо улыбнулся шоферу в зеркало заднего вида.

— Давайте разделим обязанности. Вы будете везти, а мы — разговаривать.

Потом он обратился к Джемайме:

— Как вам удается выглядеть столь невозмутимой и прекрасной, когда вы просто умираете с голоду.

— Я? Умираю с голоду? — Золотые блестки Арлекина весело заплясали в теплых карих глазах.

— Конечно. Удивительно, что вы сами этого не заметили.

— Насколько я понимаю, вы приглашаете меня на ужин.

— Я — да. Приглашаю.

Она насмешливо на него посмотрела.

— Вы понимаете, что, если я вас подобрала под дождем, это еще не значит, что я вас подобрала во всех прочих смыслах этого слова?

— Ну что вы, как можно — мы же едва знакомы! Так что вы решили? Поужинаем?

Она на мгновение задумалась. Предложение было заманчивым.

— Не-ет. Пожалуй, нет.

— Если бы в первую очередь вы не сказали «нет», что бы сказали во вторую?

— Бифштекс, красное вино и какой-нибудь салатик поострее.

Джонатан снова подался вперед и сказал водителю, чтобы повернул на юг, к определенному дому на Четырнадцатой улице.

— Хорошо подумал, браток?

— Езжай.

Когда такси остановилось у ресторана, Джемайма тронула Джонатана за рукав.

— Я спасла вас от утопления. Вы меня спасаете от голодной смерти. И все, да? После ужина все идут по домам — по своим. О’кей?

Он взял ее за руку и искренне посмотрел ей в глаза.

— Джем, о как же хрупка ваша вера в людей.

Он сжал ей руку.

— Кто он, скажите, — тот, который вас так больно ранил?

Она засмеялась, а водитель спросил, намерены они вытряхиваться или нет. Джемайма устремилась в ресторан, а Джонатан расплатился с таксистом и на прощанье назвал его «первостатейным водилой». Шум дождя и проезжающих машин начисто заглушил первый слог последнего слова, и водитель некоторое время в тупом изумлении смотрел на Джонатана, но потом решил, что разумнее будет уехать, и только обиженно скрипнул шинами напоследок.

Ресторан был скромный и дорогой, предназначенный для еды, а не для разглядывания интерьеров. Отчасти из-за праздничного настроения, отчасти желая произвести впечатление на Джемайму, Джонатан заказал бутылку лафита.

— Могу я порекомендовать лафит урожая пятьдесят девятого года? — спросил кельнер, нимало не сомневаясь, что рекомендациям его никто не посмеет перечить.

— Мы не французы, — сказал Джонатан, не сводя глаз с Джемаймы.

— Сэр? — Приподнятая бровь отражала то сочетание обиды и мученичества, которое столь характерно для лиц прислуги высшего эшелона.

— Мы не французы. Незрелые вина нас не привлекают. Принесите пятьдесят третий год, а если такого нет — пятьдесят пятый.

Когда кельнер отошел, Джемайма спросила:

— Этот лафит — это что-то особенное?

— А вы не знаете?

— Нет.

Джонатан жестом призвал кельнера обратно.

— Лафита не надо. Принесите от-брийон.

Предполагая, что замена вызвана финансовыми соображениями, кельнер весьма картинно вычеркнул в своем блокноте лафит и вписал туда от-брийон.

— Зачем вы это сделали? — спросила Джемайма.

— Из экономии, мисс Браун. Лафит слишком дорог, чтобы его переводить впустую.

— Откуда вы знаете — может быть, он бы мне понравился.

— О да, бесспорно понравился бы. Но оценить его вы не смогли бы.

Джемайма пристально на него посмотрела.

— А знаете что? У меня такое ощущение, что вы не очень приятный человек.

— Приятность — свойство, которое все склонны переоценивать. Приятностью человек прокладывает себе путь тогда, когда у него не хватает духу повелевать или не хватает класса, чтобы блистать.

— Можно я при случае буду вас цитировать?

— Вы и так будете — я в этом нисколько не сомневаюсь.

— Как сказал Джонсон Босуэллу.

— Вы почти угадали. Как сказал Джеймс Эббот Мак-Нил Уистлер Оскару Уайльду.

— А вот джентльмен сделал бы вид, что я совсем угадала. Я все-таки была права — вы неприятный человек.

— Попытаюсь это компенсировать, став взамен чем-нибудь другим. Остроумным, скажем, или даже поэтичным. А то и безумно увлеченным вами, каковым я, кстати говоря, и являюсь.

Его глаза весело блеснули.

— Вы меня обманываете.

— Признаюсь, это так. Это не более чем фасад. Своей учтивостью я лишь прикрываю собственную ранимость и обостренную чувствительность.

— А теперь — обман внутри обмана.

— И каково вам на улице Обманщиков?

— Спасите!

Джонатан засмеялся и не стал развивать тему. Джемайма вздохнула и покачала головой.

— Вы в общении — прямо крокодил какой-то. Я сама люблю людей дурачить: опускаю в разговорах логические звенья, пока у собеседника голова не пойдет кругом. Но это даже не в вашей лиге.

— Не уверен, что здесь можно говорить о лиге. В данном случае есть одна команда и один игрок.

— Ну вот, опять за свое. Возьмем тайм-аут и поужинаем.

Салат был свеж и хрустящ, бифштексы — огромны и прекрасны, и запивали они все это хозяйство от-брийоном. За едой они непринужденно болтали. Беседа их свободно вращалась вокруг какого-нибудь слова или неожиданной мысли. С политики они перешли на искусство, поговорили о самых сильных потрясениях, пережитых в детстве, о социальных вопросах. Тему они меняли только тогда, когда она переставала быть забавной. Все смешное и нелепое они чувствовали одинаково тонко и особенно всерьез не принимали ни каких-либо великих имен в политике и искусстве, ни самих себя. Зачастую даже не возникало надобности заканчивать фразу — собеседник наперед понимал ее смысл и в ответ согласно кивал или смеялся. Иногда они оба делали короткие передышки, и никто из них не чувствовал потребности возобновить разговор ради разговора. Они сидели у окна. Дождь то припускал, то ослабевал. Они обменивались самыми нелепыми предположениями относительно того, кем работают и куда направляются прохожие. Сам того не замечая, Джонатан общался с Джем так, словно она была старым другом-мужчиной. Он честно плыл по течению разговора, начисто забыв то «предпостельное» подтрунивание, которое неизменно составляло основу его светских бесед с женщинами.

— Преподаватель? — изумленно спросила Джем. — Не говорите так, Джонатан, вы подрываете все мои устойчивые представления.

— А вы стюардесса? Как вас угораздило?

— Ой, я и не знаю. Закончила колледж, где каждый год меняла специализацию, захотелось устроиться кем-нибудь вроде «титанов Возрождения», но в службах по трудоустройству даже графы такой не было. А путешествовать туда-сюда показалось вполне приемлемым. Еще было забавно, что я на этой линии — первая черная стюардесса, так сказать, «негресса для рекламы». — Последние слова она выговорила особенно четко, словно потешаясь над теми, кто их употребляет без кавычек. — А вы? Как вас-то угораздило стать преподавателем?

— Ну, закончил колледж, хотел устроиться «титаном Возрождения»…

— Достаточно. Давайте о чем-нибудь другом.

По ходу разговора он узнал, что она будет в Нью-Йорке на трехдневном «приколе», и очень обрадовался. Они вновь погрузились в спокойное и довольное молчание.

— Что смешного? — спросила она в ответ на его еле заметную улыбку.

— Ничего, — сказал он. — Я.

— Это синонимы?

— Я… — Он ласково улыбнулся ей. — До меня только что дошло, что с вами я не стараюсь быть умным. Обычно, я уделяю особое внимание тому, чтобы быть умным.

— А как же улица Обманщиков?

— Трепотня. Для пущего блеска. Но мне кажется, у меня нет особого желания ослепить своим блеском вас.

Она кивнула и выглянула в окно, всматриваясь в беспорядочные искорки света, вспыхивающие там, где дождь танцевал по лужам. Чуть погодя она сказала:

— Очень славно.

Он ее понял.

— Да, славно, только немножко обескураживает.

Она вновь кивнула. И они оба поняли, что и ее это несколько сбивает с толку.

Беседа шла довольно бессвязными скачками, и ее прихотливое течение привело их к теме жилищ. И Джонатан, оживившись, заговорил о своей обители. Полчаса он описывал ей все детали, очень стараясь, чтобы она могла все себе наглядно представить. Она внимательно слушала, показывая ему легкими движениями головы и глаз, что она понимает и разделяет его чувства. Когда он внезапно остановился, поняв, что говорил непрерывно и проявил невоспитанность, не давшей ни слова вставить, она сказала:

— Это, наверное, замечательно — испытывать такие чувства к своему дому. И как спокойно!

— Спокойно?

— Дом не в состоянии испытывать ответные чувства, обременять вас ответной любовью. Вы меня понимаете?

Он ее понял прекрасно и от того, что она оказалась настолько душевно проницательной, испытал резкую боль в своей душе. Он вдруг поймал себя на мысли, что ему безумно хочется, чтобы они оба сейчас оказались у него в доме — просто сидели бы весь день и болтали. Так он ей и сказал.

— Звучит заманчиво. Только прямо сейчас никак нельзя. Это было бы нехорошо. Я подсадила вас в такси, мы вместе поужинали, а теперь вот мы потихоньку отправляемся к вам домой. Технически выражаясь, это очень сильно напоминает «бабосъем». Нам с вами так не пристало.

С этим он согласился.

— Мы могли бы заключить своего рода соглашение. Мне кажется, денек-другой мы способны воздержаться от того, чтобы лезть друг к другу в постель.

— Так ведь обманете же.

— Вполне возможно.

— А если не вы, так я.

— Очень рад это слышать.

Ресторан закрывался, и официант, обслуживающий их столик, уже неоднократно и очень вежливо подходил, предлагая всякие совершенно ненужные услуги. Джонатан дал слишком, пожалуй, щедрые чаевые, заплатив, скорее, за прекрасно проведенное время, нежели за отличное обслуживание, которого он вообще не заметил.

Они решили пешком прогуляться до ее отеля, благо, недалеко, и улицы после дождя были прохладны и безлюдны. Они шли не спеша, обмениваясь коротенькими разговорами и длинными паузами. Ее рука лежала у него на локте, и она привлекала его внимание к разным замеченным ею мелочам, легонько сжимая пальцы. Он отвечал ей, слегка напрягая мышцы.

Они оказались у ее отеля до неприятного быстро. В вестибюле они пожали друг другу руки, а потом она сказала:

— Ничего, если я приеду на электричке завтра утром? Вы можете встретить меня на станции, и мы посмотрим на эту вашу церковь.

— По-моему, это было бы просто… неплохо.

— Спокойной ночи, Джонатан.

— Спокойной ночи.

Он пошел на вокзал, примечая по пути, что город выглядит не таким уродливым, как обычно. Из-за дождя, наверное.

Лонг-Айленд, 12 июня

Он прошагал через всю свою громадную спальню на хорах, сосредоточив все внимание на чашке кофе, которую нес в руках. Тем не менее часть кофе он все же пролил на блюдце. Чашка была большая, с двумя ручками, специально предназначенная для кофе с молоком. Несколько минут он стоял, облокотись о перила, пил кофе большими глотками, которые прямо-таки воскрешали его, и глядел вниз, на просторный церковный корабль, с гордостью и удовольствием. Там низкое утреннее солнце пробивало полумрак копьями разноцветного света. Умиротворение приходило к нему лишь тогда, когда дом, подобно броне, облекал его. В его мыслях смешалось приятное ожидание встречи с Джемаймой и смутное неприятное ощущение, оставленное тонами, в которых была выдержана его последняя встреча с Драконом.

Потом, спустившись в галерею, он собрался с силами и постарался-таки засесть за статью о Лотреке. Он набросал карандашом несколько пометок, потом грифель сломался. Значит, судьба. Так тому и быть. Он, конечно, мог бы корпеть и дальше, возделывая рыхлую, бездарную прозу — но только не в том случае, когда для этого требовалось очинить карандаши. Не его вина, что карандаш сломался.

На крышке стола лежал голубой конверт от Дракона, пухлый от двух сотен сто долларовых бумажек. Он взял конверт и осмотрелся в поисках надежного места, куда бы его положить. Для человека, который ради денег шел на такие крайние средства, у Джонатана начисто отсутствовали качества скупца. Деньги сами по себе его не привлекали. Вещи, удобства, ценности — иное дело. При мысли, что уже завтра к полудню он станет владельцем картины Писсарро, написанной в пуантилистской манере, его распирало от восторга. Он окинул взором стены, прикидывая, куда повесить Писсарро, и тут взгляд его упал на Сезанна, которого выкрал для него в Будапеште Анри Бак — в подарок ко дню рожденья. На него нахлынули воспоминания об Анри — его удивительно своеобразный баскский юмор… Как они смеялись, когда описывали друг другу самые опасные случаи в их практике, когда чудом удавалось унести ноги… Едва стоящий на ногах пьяница в Арле, когда они устроили корриду, размахивая пиджаками и используя разъяренные проезжающие автомобили взамен быков. Вспомнил он и день смерти Анри, когда тот руками пытался удержать вываливающиеся кишки и при этом выдать какую-нибудь убойную шуточку под занавес… и не смог, не успел ничего придумать.

Джонатан тряхнул головой, отгоняя эти картины, но тщетно. Он сел за фортепиано и принялся бесцельно брать аккорды. Они были одной командой — он, Анри и Майлз Меллаф. Майлз работал на Спецрозыск, Джонатан — на Санкции, а Анри — на французское учреждение, аналогичное ЦИРу. Работали они квалифицированно и быстро и всегда находили время посидеть в баре и поболтать об искусстве, о сексе… о чем угодно.

А потом Майлз подстроил смерть Анри.

Джонатан незаметно для самого себя начал наигрывать Генделя. Дракон обмолвился, что в той санкции, которую он хочет навязать Джонатану, каким-то боком задействован Майлз. Почти два года Джонатан ждал того дня, когда он снова увидится с Майлзом.

«Не думай об этом — Джемайма приезжает».

Он вышел из галереи, запер за собой дверь и стал прогуливаться по дорожкам, чтобы как-то скоротать время, безумно медленное время до ее приезда. Дул свежий ветерок, листья платанов, высаженных в струночку вдоль аллеи, трепетали и переливались на солнце. Над головой небо было безоблачно-синим, но на северном горизонте над водой тугим узлом висела туча, сулившая нынче ночью новую грозу. Джонатан любил грозы.

Он прошел по строгому английскому саду с недавно подстриженной прямоугольной живой изгородью, в которой был устроен запутанный лабиринт. Из глубины лабиринта раздавался злобный лязг ножниц мистера Монка.

— А-а! Вот ты где! — Чик! — Впредь умнее будешь, кустик идиотский! — Чик! Чик! — Ну погоди же, ветка хитрожопая! Давай-давай, высовывайся, я тебя отчикаю! Вот так! — Чик!

Джонатан попробовал точно определить, из какого места в лабиринте исходит звук — может, и удастся избежать встречи с мистером Монком. Он крадучись двинулся по аллее, перекатываясь с пятки на носок, чтобы ступать потише.

— С другими ветками не поладила? — Голос мистера Монка источал мед. — О-о, тебе не подходит их общество. Да, я понимаю. Ты такая одинокая душа, держишься подальше от этой гоп-компании. — Потом он вдруг взревел: — Гордыня! Вот твоя беда! У меня найдется лекарство от гордыни! — Чик! — Вот так!

Джонатан присел на корточки возле плотной живой изгороди, не осмеливаясь пошевелиться и будучи не в состоянии определить, откуда исходит голос мистера Монка. Но мистер Монк молчал. Затем Джонатан представил себе, как бы со стороны, как он сам трясется при одной мысли о встрече с собственным садовником. Он улыбнулся, тряхнул головой и поднялся.

— Что вы делаете, доктор Хэмлок? — раздался голос мистера Монка непосредственно сзади от Джонатана.

— Ой! Да! Здравствуйте. — Джонатан нахмурился и ковырнул носком туфли землю. — Эта… э-э-э… эта трава вон там, мистер Монк. Я ее рассматривал. Что-то в ней не то. А вам не кажется?

Мистер Монк ничего подобного не заметил, но он всегда был готов поверить в самое худшее, если дело касалось всего, что растет из земли.

— В каком смысле не то, доктор Хэмлок?

— Ну, она… э-э-э… зеленей обычного. Зеленей, чем надо. Вы понимаете?

Мистер Монк внимательно посмотрел на траву возле кустарника, а потом сопоставил ее с прочей травой, росшей поблизости.

— Это точно так?

Глаза его округлились от ярости, когда он уставился на клочок травы, столь дерзко нарушающий общий порядок.

Джонатан пошел по аллее с нарочитой небрежностью и свернул за первый же угол. Приближаясь к дому, он ускорил шаг. Вдогонку ему несся голос мистера Монка из лабиринта:

— У-у, сорняки хреновы! Вечно все напортят! То совсем черные и грязные, то, видите ли, слишком зеленые! Вот я вас вразумлю!

Хрясь!

* * *

Джонатан ехал на станцию по дороге, обсаженной деревьями. Скорее всего, по доброй лонг-айлендской традиции поезд запоздает, но на всякий случай на станции надо было появиться вовремя — не заставлять же Джемайму ждать! Автомобиль Джонатана — «аванти» класса люкс, сделанный по особому заказу — вполне соответствовал гедонистическому образу жизни хозяина. Машина была в скверном состоянии — Джонатан гонял ее нещадно и совсем не уделял внимания ремонту. Однако элегантные формы «аванти» нравились ему чрезвычайно. Джонатан намеревался, когда авто окончательно выйдет из строя, поставить его на лужайке перед домом и, по возможности, использовать в качестве сеялки.

Он остановился впритык к платформе, коснувшись бампером ее серой, видавшей виды обшивки. Солнце нагрело землю, и из леса несло креозотом. Было воскресенье, поэтому и на платформе, и на автостоянке было пусто. Джонатан откинул сиденье и начал ждать, подремывая. Он и не подумал бы ждать поезда, стоя на платформе, потому что…

…Анри Бака прирезали прямо на цементной платформе вокзала Сен-Лазар. Джонатану потом часто вспоминался пар и лязг этого огромного вокзала, увенчанного стальным куполом. И еще чудовищный ухмыляющийся клоун.

Анри был застигнут врасплох. Задание было только что выполнено, он впервые в жизни собирался в отпуск без жены и детей. Джонатан обещал проводить его, но застрял в автомобильной пробке на Пляс-дель-Юроп.

Он увидел Анри, они помахали друг другу над головами толпы. Должно быть, именно в этот момент убийца и воткнул нож в живот Анри. В шипении пара и грохоте багажных вагонов монотонно и неразборчиво гудел голос диспетчера. Когда Джонатан, протолкавшись сквозь людской поток, приблизился к Анри, тот стоял, навалившись на огромный плакат Зимнего Цирка.

— Что с тобой? — спросил Джонатан.

Опущенные баскские глаза Анри были беспредельно печальны. Одной рукой он сжимал пиджак на животе, упершись в него кулаком. Он глупо улыбнулся и покачал головой, на лице его было выражение крайнего удивления. Потом улыбка сменилась гримасой боли, Анри сполз вниз по плакату и сел, вытянув перед собой прямые ноги, как ребенок.

Когда Джонатан, после безуспешной попытки прощупать пульс на шее Анри, выпрямился, на него в упор безумно скалился с плаката громадный клоун.

Мари Бак не плакала. Она поблагодарила Джонатана за то, что пришел и рассказал ей все. Она собрала детей в соседней комнате для разговора. Они вышли с красными и припухшими глазами, но никто из них уже не плакал. Старший сын — тоже Анри — взял на себя роль хозяина и предложил Джонатану аперитив. Тот не отказался, а потом повел всю семью в кафе через улицу поужинать. Самый младший, который совсем не понимал, что произошло, поел с отменным аппетитом, чего нельзя было сказать об остальных. Один раз старшая дочь, потеряв самообладание, всхлипнула и тотчас умчалась в дамский туалет.

Джонатан просидел всю ночь с Мари за кофе. Они обсуждали практические и финансовые вопросы, стол был покрыт клеенкой, от которой во многих местах оставалась только тряпичная основа — дети, забывшись в мечтаниях, имели обыкновение отколупывать кусочки с ее пластиковой поверхности. Потом говорить стало не о чем, и они довольно долго сидели молча. Незадолго до рассвета Мари поднялась с глубоким вздохом, чуть похожим на всхлип.

— Надо продолжать жить, Джонатан. Ради маленьких. Пойдем. Пойдем со мной в постель.

Нет ничего столь жизнеутверждающего, как акт любви — недаром те, кто замыслил самоубийство, почти никогда не бывают способны к плотской любви. Две недели Джонатан жил у Баков, и каждую ночь Мари принимала его, как принимают лекарство. Однажды вечером она спокойно сказала:

— Теперь уходи, Джонатан. Мне кажется, теперь я справлюсь без тебя. А если мы будем продолжать после того, как самая острая необходимость отпала, это уже будет совсем другое.

Он кивнул.

Когда самый младший сын услышал, что Джонатан уходит, он очень расстроился — он собирался попросить Джонатана сводить его в Зимний Цирк.

Через несколько недель Джонатан узнал, что убийство организовал Майлз Меллаф. Поскольку одновременно с этим Майлз ушел со службы в ЦИРе, Джонатан так и не смог определить, какая сторона приказала убрать Анри.

* * *

— Хорошо же вы встречаете поезд! — сказала Джемайма, заглядывая в окошечко у переднего пассажирского сиденья.

Он вздрогнул.

— Извините. Я не заметил, как пришел поезд.

Не успев сказать, он понял, насколько неестественно звучит этот довод — на платформе было тихо и безлюдно, и не заметить поезд было невозможно.

По пути к его дому она выставила ладонь из окна, по-детски ловя ветер. Он подумал, насколько элегантно и молодо она выглядит в белом льняном платье с высоким, в китайском стиле, воротником. Она сидела, глубоко вжавшись в кресло — то ли отдыхала, то ли демонстрировала свою полнейшую индифферентность.

— Вы никаких нарядов, кроме того, что на вас, не привезли? — спросил он, повернувшись к ней, но глазами продолжая следить за дорогой.

— Нет, конечно. Держу пари, что вы ожидали увидеть у меня в руках коричневый бумажный мешок с парадным ночным бельишком.

— Мешок мог бы быть любого цвета. Это для меня несущественно.

Он притормозил и свернул на боковую дорогу, потом снова вырулил на магистраль, но уже в обратном направлении.

— Забыли что-нибудь?

— Нет. Мы возвращаемся в поселок. Купить вам одежду.

— А эта вам не по вкусу?

— Более чем. Но для работы она не годится.

— Работы?

— Конечно. Вы что же, решили, что приехали отдыхать?

— Какая работа? — настороженно спросила она.

— Я подумал, может быть, вы были бы не прочь помочь мне покрасить лодку.

— Поэксплуатировать меня решили?

Джонатан задумчиво кивнул.

Они остановились возле единственного в поселке магазина, который работал по воскресеньям. Это был домик в стиле «ложный Кейп-Код», украшенный рыбачьими сетями и стеклянными шариками, рассчитанными на то, чтобы привести в восторг воскресных туристов из города. Владелец магазина явно не принадлежал к породе сдержанных новоанглийских рыбаков. Это был весьма эксцентричный полноватый мужчина за сорок, одетый в явно узкий для него костюм а-ля принц Эдуард, дополненный широченным голубовато-серым галстуком. При разговоре он выбрасывал вперед нижнюю челюсть и с явным удовольствием произносил все гласные в нос.

Пока Джемайма выбирала себе шорты, рубашку и пару парусиновых туфель, Джонатан прикупил еще кое-что, пользуясь рекомендациями магазинщика при определении размера. Советы давались не очень дружелюбно, в интонациях ощущалось какое-то сварливое недовольство.

— Примерно десятый, по-моему, — сказал хозяин, а потом сжал губы и отвел глаза. — Конечно, все поменяется, когда она нарожает парочку детей. С этими бабами всегда так.

Его брови пребывали в постоянном движении, причем независимо друг от друга.

Джонатан и Джем отъехали на некоторое расстояние, и тогда она сказала:

— К расовым предрассудкам мне не привыкать, но с таким я сталкиваюсь впервые.

— Я знал многих женщин и был от них в восторге, — произнес Джонатан, точно копируя голос магазинщика. — Некоторые из лучших моих друзей — женщины.

— Но вы же не хотите, чтобы ваш брат женился на одной из них? — подхватила игру Джемайма.

— И к тому же вы прекрасно знаете, как падают цены на землю, если по соседству поселится женщина.

Тени деревьев, высаженных вдоль дороги, ритмично проносились над капотом машины, и солнечный свет то вспыхивал, то угасал в уголках глаз Джемаймы и Джонатана.

Она пощупала один из свертков.

— Эй, это что такое?

— Увы, там не нашлось коричневого бумажного мешка.

Она секунду помолчала.

— Понятно.

Машина свернула в подъездную аллею и объехала строй платанов, закрывающих вид на церковь. Он раскрыл дверь и пропустил ее в дом первой. Она остановилась посреди корабля и осмотрелась, стараясь ничего не упустить.

— Это не дом, Джонатан. Это голливудская декорация.

* * *

Он обошел лодку, желая посмотреть, как у нее движется работа. Почти придав носом к дощатой поверхности, с сосредоточенно высунутым и зажатым между зубами языком, она старательно возила кистью по площади примерно в один квадратный фут, что и составляло все ее достижения.

— Этот фрагмент вам очень удался, — сказал он, — но о лодке в целом этого не скажешь.

— Молчите. Переходите на свою сторону и красьте себе.

— Уже сделано.

Она хмыкнула.

— Кое-как, шаляй-валяй, представляю себе.

— Есть шанс, что вы к зиме справитесь?

— За меня, человече, не беспокойтесь. Для меня важен результат. Не брошу, пока не закончу. Ничто не заставит меня сойти с достойного и честного трудового пути.

— А я-то собирался предложить отобедать.

— Продано.

Она бросила кисть в банку с растворителем и вытерла руки тряпкой.

Приняв ванну и переодевшись, она присоединилась к нему у стоечки выпить мартини перед обедом.

— Ванна у вас потрясающая.

— Весьма польщен.

Они проехали через весь остров и пообедали в «Местечке Получше», где подавали дары моря и шампанское. В заведении было почти пусто, тенисто и прохладно. Они беседовали о детстве, о том, где джаз лучше — в Чикаго или в Сан-Франциско, о «подпольном» кино, о том, что на десерт они оба очень любят мороженые канталупки.

Они лежали бок о бок на теплом песке под небом, которое уже не было безоблачно-синим, а слегка подернулось высокой дымкой, за которой с севера неумолимо надвигалась стена тяжелых серых облаков. Вернувшись, они переоделись было в рабочую одежду, но к работе так и не приступили.

— Мне уже хватило и солнца, и песка в избытке, сэр, — сказала наконец Джемайма и, оттолкнувшись от песка, села. — А попасть под грозу я не очень жажду. Я, пожалуй, встану и поброжу по дому, ладно?

Он сонно согласился.

— Ничего, если я позвоню? Надо же известить авиакомпанию, где я нахожусь.

Он не открыл глаза, боясь нарушить блаженную полудрему.

— Больше трех минут не говорить, — сказал он, еле раскрывая рот.

Она поцеловала его в сонные губы.

— Ладно, — сказал он. — Не больше четырех.

Домой он вернулся под вечер, когда тучи заволокли все небо, от горизонта до горизонта. Джемайму он застал в библиотеке, в глубоком кресле, за папкой с эстампами Хокусаи. Некоторое время он смотрел ей через плечо, потом продефилировал к бару.

— Холодает. Хересу не угодно ли? — Голос его эхом разносился по всему нефу.

— Угодно. Хотя мне ине нравится ваш бар.

— Да?

Она прошлась с ним до перил алтаря.

— Он какой-то очень уж выпендронистый, если хотите.

— То есть инфантильный?

— Да. Вот именно. — Она приняла из его рук потирс вином и уселась на перила, прихлебывая. Он смотрел на нее с довольством собственника.

— Да, кстати. — Она резко отставила потир. — Вам известно, что в ваших владениях разгуливает сумасшедший?

— Да ну?

— Да. Я его встретила, когда шла сюда. Он рычал, как пес, и рыл яму, до ужаса похожую на могилу.

Джонатан нахмурился.

— Не представляю себе, кто бы это мог быть.

— Он еще бормотал себе под нос.

— Да?

— Нечто очень вульгарное.

Джонатан покачал головой.

— Надо бы этим заняться.

Пока он жарил бифштексы, она приготовила салат. Вернувшись домой, он первым делом положил фрукты в морозильник, и теперь, соприкоснувшись с влажным воздухом сада, пурпурные виноградины подернулись дымкой инея. Ужин был сервирован в саду, за столом из кованого железа, невзирая на вероятность дождя. Джонатан откупорил бутылку вина под названием «пишон-лонгвиль-барон», и они сели за трапезу. Наступающая ночь плавно перевела источник света с вершин деревьев на мерцающие фонарики-«молнии», расставленные на столе. Постепенно огоньки ламп перестали дрожать, воздух сделался плотным и неподвижным, лишь время от времени на севере вспыхивали всполохи зарниц, обозначавшие край грозы. Небо, по которому стремительно неслись тучи, темнело, а небольшие порывы ветра — вестового грозы — заставляли огоньки в лампах дрожать и ерошили серебристо-черную листву вокруг. Потом Джонатан еще долго помнил подобный метеору след от тлеющей сигареты Джемаймы, когда та поднесла ее ко рту.

После длительного молчания он заговорил:

— Пойдемте со мной. Я хочу вам кое-что показать.

Она последовала за ним в дом.

— Знаете, во всем этом есть что-то от фантасмагории, — сказала она, когда он извлек ключ из самой глубины ящика кухонного стола и повел ее вниз по полувинтовым каменным ступеням. — В катакомбы? Может быть, в яму с негашеной известью в подвале? Что я о вас на самом деле знаю? Возможно, мне следовало бы запастись кусочком хлеба и бросать крошки, чтобы потом выйти назад.

Джонатан включил свет и пропустил ее вперед. Она прошла мимо него, притягиваемая источаемой стенами волшебной силой картин.

— Ого! Господи! О, Джонатан!

Он сидел в рабочем кресле и глядел на нее. Она двигалась от полотна к полотну в неровном, пульсирующем ритме: очередная картина притягивала ее, а предыдущая не отпускала от себя. От удовольствия и восторга она даже жужжала — такие звуки издает проголодавшийся ребенок, когда уминает завтрак в одиночку.

Исполненная зрительными впечатлениями, она села на резной фортепианный табурет и некоторое время смотрела вниз, на кашанский ковер.

— Вы неподражаемый человек, Хэмлок.

Он кивнул.

— И все это — вам одному… Этот дом, страдающий манией величия, эти… — Она широко повела рукой, повторяя этот же жест глазами. — И все это вы держите при себе.

— Я исключительный эгоист. Хотите шампанского?

— Нет.

Она вновь опустила глаза и печально покачала головой.

— И это все для вас так важно… Даже важнее, чем убеждал меня мистер Дракон.

— Да, важно, но…

…И оба замолчали на несколько минут. Она не поднимала глаз, а он, после первого ошеломленного взгляда на нее, пытался ослабить свой гнев и замешательство, заставляя себя смотреть только на картины.

Наконец он вздохнул и, оттолкнувшись, встал с кресла.

— Так, мадам, пожалуй, отвезу-ка я вас на станцию. Последний поезд, знаете ли… — Громко начав, он закончил еле слышным шепотом.

Она послушно пошла вслед за ним по каменным ступеням. Пока они были в галерее, наверху разразилась жуткая гроза, которую они даже не слышали. Теперь они поднимались как бы сквозь слои нарастающего, но еще приглушенного шума — дождь металлом стучал о стекло, ветер выл, что-то хлопало, как флаг на ветру, вдалеке басовито ворчал гром.

На кухне она спросила:

— У нас хватит времени на бокал шампанского, который вы мне недавно предлагали?

Он прикрыл свою боль сухим холодом вежливости.

— О, разумеется. В библиотеке?

Он понимал, что и она расстроена, и постарался добить ее, используя в качестве дубинки подчеркнуто искусственную нарочитую светскость. Он весело болтал о нехватке транспортных средств в этой части Лонг-Айленда, об особых трудностях, вызванных грозой. Они сидели в тяжелых кожаных креслах, лицом друг к другу — а дождь под прямым углом лупил по витражам, стены и пол рябили красным, зеленым, голубым. Джемайма вмешалась в поток его речей, направленных лишь на то, чтобы исключить всякую возможность настоящего общения.

— Мне, наверное, не следовало вас так сразу ошарашивать, Джонатан.

— О? А как же вам следовало меня ошарашить, Джемайма?

— Я не могла продолжать… не могла, чтобы мы продолжали… оставляя вас в неведении. А более мягкого способа я найти не могла…

— Могли бы огреть меня кирпичом, Джемайма, — предложил он и рассмеялся. — На меня, наверное, затмение нашло. Что-что, а голову вскружить вы умеете. Мне давно бы следовало понять, что никакого совпадения тут быть не могло. Вы на самолете в Монреале. Вы в такси около конторы Дракона… Как все планировалось, Джемайма? Вы должны были распалить во мне желание, распалить до белого каления, а потом отказывать мне, пока я не соглашусь провести для Дракона эту санкцию? Или вы собирались нашептывать мне в ухо коварные речи, пока я лежал бы расслабленный и блаженный после совокупления?

— Нет, все гораздо примитивнее. Мне было велено украсть деньги, полученные вами за последнюю санкцию.

— М-да, прямо скажем, лобовой подход.

— Я видела — деньги лежат у вас внизу, на столе. Мистер Дракон сказал, что эти деньги вам очень нужны.

— Он прав. Но почему именно вы? Почему не кто-то другой из его холуев?

— Он решил, что я смогу быстро войти к вам в доверие.

— Ясно. И как давно вы работаете на Дракона?

— Фактически я на него не работаю. Я состою в ЦИРе, но не в Спецрозыске и Санкциях. Они выбрали кого-то из другого отдела, чтобы исключить возможность узнавания.

— Разумно. Чем же вы занимаетесь?

— Я курьер. Работа стюардессы — очень подходящее прикрытие для этого.

— И часто вам приходилось выполнять подобные задания? Забираться к кому-то в постель в служебных целях?

Она подумала и все же решила воздержаться от заведомой лжи.

— Пару раз.

Он немного помолчал, потом рассмеялся.

— До чего же мы друг другу под стать! Убийца-эгоцентрик и патриотическая шлюха. Нам бы спариться, да и посмотреть, кого мы породим. Эгоцентричная шлюха — еще куда ни шло, ничего против не имею, но убийца-патриот… Гаже ничего быть не может.

— Джонатан, — она склонилась к нему, неожиданно рассерженная. — Вы хоть представляете себе, насколько важно это задание и почему мистер Дракон так настойчиво добивается вашего согласия?

Он посмотрел на нее молча и без всякого выражения — в его намерения не входило помогать ей вести этот тяжелый и неприятный разговор.

— Я знаю, что он не посвятил вас в детали. Он и не мог этого сделать, пока у него не будет гарантий, что вы согласны. Но если бы вы только знали, что поставлено на карту, вы согласились бы.

— Вот в этом я сомневаюсь.

— Мне бы так хотелось рассказать вам. Но мои инструкции…

— Понимаю.

После паузы она сказала:

— Я старалась от этого отвертеться.

— О? Неужели?

— Днем, когда мы лежали на пляже, я поняла, что было бы гадко так поступить теперь, когда мы с вами…

— Когда мы с вами что? — Он приподнял брови, любопытствуя.

Она поморщилась — одними глазами.

— Словом, я тогда оставила вас, пришла сюда, позвонила Дракону и попросила освободить меня от этого задания.

— Он отказал, я полагаю?

— Он не мог говорить со мной. Ему делали переливание или что-то вроде. Но его помощник отказал… Как его?

— Поуп. — Он допил вино и поставил бокал на стол. — Мне, знаете ли, в это как-то трудно поверить. Ведь вы с самого Монреаля в этом участвовали. И притом вы, похоже, убеждены, что мне надо согласиться на эту работу…

— Вы должны, Джонатан!

— … и несмотря на все это вы хотите, чтобы я поверил, будто один приятный денек в моем обществе заставил вас резко изменить позицию. И я просто не могу не чувствовать, что вы совершаете ошибку, стараясь одну ложь замазать другой.

— Ничего я не изменяла! Все дело только в том, что мне очень не захотелось делать это самой… И вы прекрасно знаете, что это не только приятный денек, а нечто большее.

Он посмотрел ей в глаза, сначала в один, потом в другой, и кивнул.

— Да, нечто большее.

— И для меня все началось не сегодня. Я целыми днями сидела за вашим досье, кстати, полным до неприличия. Я знаю, каким было ваше детство. Я знаю, как ЦИР изначально втянул вас в работу. Я знаю об убийстве вашего друга во Франции. И даже еще до того, как я получила это задание, я видела вас по телевизору, в учебной программе. — Она еле заметно улыбнулась. — Вы читали лекцию об искусстве с таким нахальным высокомерием. Да я уже на девяносто процентов втрескалась в вас еще до встречи. А потом, внизу, в вашей галерее… мне было так приятно, что вы меня туда пригласили… и я просто не могла не рассказать вам все. Я же знала из досье, что вы туда никого не приглашаете… В общем, там, внизу… и вы сидите, такой счастливый, и все эти прекрасные картины, и этот голубой конверт с деньгами лежит на столе, такой беззащитный… Я должна была сказать вам, вот и все.

— Еще что-нибудь добавить можете?

— Нет.

— «О башмаках, о сургуче, капусте, королях» поговорить не желаете?

— Нет.

— В таком случае, — он подошел к ней и поднял за руки из кресла, — побежали наверх — кто быстрее?

— Побежали.

* * *

Мерцающий в дожде столб света падал на ее глаза, высвечивая в самые неожиданные моменты золотые арлекинские блестки. Он прислонился лбом к ее лбу и замурлыкал скрипучим от счастья голосом. Потом он отодвинулся, чтобы лучше ее видеть.

— Я тебе сейчас что-то скажу, только ты не смейся.

— Скажи.

— У тебя самые прекрасные глаза на свете.

Она взглянула на него с извечным женским спокойствием.

— Очень мило. А чему тут смеяться?

— Когда-нибудь я тебе расскажу. — Он нежно поцеловал ее. — Впрочем, пожалуй, не расскажу. Но все равно не смейся.

— Почему?

— Потому что если рассмеешься — потеряешь меня.

Она рассмеялась — и он действительно выпал из нее.

— Я тебя предупреждал. Хотя на самом деле это уже не имеет значения — после всего хорошего, что я уже для тебя сделал.

— Не говори об этом.

Он в свою очередь рассмеялся.

— Знаешь что? Ты, конечно, ужасно-ужасно удивишься, но я всегда славился умением долго не кончать. Я не вру. Как правило, именно это и рекомендует меня с наилучшей стороны — выносливость. Ну, как шуточка?

— Изрядно. За сигаретами не потянулся — и на том спасибо.

Он перевернулся на спину и тихо сказал вверх, во тьму, принадлежавшую им обоим.

— Если подумать, природа — капризнейшая тварь. Те женщины, с которыми я бывал, никогда меня особенно не интересовали — и ничего такого особенного я не чувствовал. Именно поэтому с ними я был воплощением самообладания и мужской силы, и им это было очень приятно. Но с тобой — когда мне отнюдь не все равно, и именно потому, что мне не все равно — я вдруг начинаю ставить рекорды скорострельности. Нет, как я уже сказал, природа — сволочь.

Джем, повернулась к нему.

— Эй, ты это о чем? Так говоришь, будто все уже кончилось. А я-то все лежу тут и надеюсь, что это антракт, а не финал.

Он одним рывком выскочил из постели.

— Ты права! Это антракт. Сейчас, погоди, я принесу животворную бутылочку шампанского…

— Нет, постой. — Она села, и тело ее на фоне серебристой подсветки было особенно прекрасно. — Иди сюда, дай поговорить с тобой.

Он лег поперек кровати у ее ног и прислонился щекой к ее ступне.

— У тебя такой серьезный, зловещий тон, и…

— Да, такой. Это насчет работы для мистера Дракона…

— Джем, прошу тебя…

— Нет. Нет, успокойся на секундочку. Все связано с одним биологическим прибором, который разрабатывают там, на той стороне. Очень скверная штука. Если они его сделают раньше нас… Это может быть просто ужасно, Джонатан.

Он прижался к ее ногам.

— Джем, не играет никакой роли, кто в этой гонке впереди. Представь себе двух насмерть перепуганных сопляков, которые устроили дуэль на ручных гранатах, стоя друг от друга в трех футах. Тут совершенно не имеет значения, кто первым выдернет кольцо.

— Зато имеет значение, что мы выдернем это кольцо с куда меньшей вероятностью.

— Если ты этим утверждаешь, что средний бакалейщик в Сиэтле — приличный человек, ты совершенно права. Но средний бакалейщик в Петропавловске ничуть не хуже. Вся беда в том, что кольцо гранаты — в руках людей, подобных твоему Дракону, или, что еще хуже, может выдернуться от короткого замыкания в каком-нибудь подземном компьютере.

— Но, Джонатан…

— Я эту работу брать не собираюсь, Джем. Я никогда не провожу санкцию, пока у меня хватает денег на житье. И больше я не желаю об этом говорить. Ладно?

Она молчала. Потом приняла решение.

— Ладно.

Джонатан расцеловал ее ноги и поднялся.

— Ну, так насчет шампанского…

Ее голос остановил его у самой лестницы с хоров.

— Джонатан?

— Да, мадам?

— Я у тебя первая черная?

Он обернулся.

— Это имеет значение?

— Конечно, имеет. Я знаю, что ты собираешь картины, и я подумала…

Он сел на краешек кровати.

— Тебя бы по попе хорошенько отшлепать.

— Извини.

— Все еще хочешь шампанского?

Она раскинула руки и поманила его пальцами.

— После.

Лонг-Айленд, 13 июня

Джонатан просто-напросто открыл глаза и тут же окончательно проснулся. Спокойный и счастливый. Впервые за много лет не было мутного, вязкого промежутка между сном и пробуждением. Он с наслаждением потянулся, прогибая спину и распрямляя все конечности, пока каждая мышца не затрепетала от приятного напряжения. Ему хотелось кричать, шуметь. Нога его коснулась влажного пятна на простыне, и он улыбнулся. Джемаймы в постели не было, но место, где она лежала, хранило ее тепло, а от подушки исходил легкий запах ее духов и ее самой.

Он выскочил из постели голый и наклонился над перилами хоров. Крутой угол, который цветные солнечные лучи отбрасывали внутрь церкви, свидетельствовал, что утро уже на исходе. Он позвал Джемайму, и голос его торжествующим эхом пронесся под сводами.

Она появилась в дверях ризницы, переоборудованной под кухню.

— Орали, сэр?

— С добрым утром!

— С добрым утром.

На ней был тот ладный льняной костюм, в котором она приехала, и оттого казалось, что в полумраке от нее исходит белое сияние.

— Пока вы изволите принимать ванну, я приготовлю кофе.

И она исчезла в дверях ризницы.

Он плескался в римской ванне и пел громко, но не очень красиво. Чем же они сегодня займутся? Поедут в город? Или тут побездельничают? А не все ли равно? Он вытерся и надел халат. Сколько же лет он не просыпался так поздно? Должно быть, уже около…

О, Господи! Писсарро! Он же обещал торговцу забрать картину до полудня!

Он сел на край постели, с нетерпением ожидая, пока на том конце снимут трубку.

— Алло! Я слушаю. — Голос торговца был весь пропитан лживыми нотками поддельного интереса.

— Джонатан Хэмлок.

— Ах, да. Откуда вы? Почему звоните?

— Из дома.

— Не понимаю, Джонатан. Уже двенадцатый час. Как же вы сможете успеть к полудню?

— Никак не смогу. Я хочу, чтобы вы придержали для меня картину на пару часов. Я уже выезжаю.

— Нет нужды торопиться. Картину я придержать не могу. Я уже говорил вам, что у меня появился другой покупатель. Он сейчас у меня. Трагично, конечно, но я же предупреждал вас, чтобы не опаздывали. Сделка есть сделка.

— Дайте мне хоть час.

— У меня связаны руки.

— Вы сказали, что другой покупатель дает двенадцать тысяч. Я согласен.

— Если бы я только мог, мой милый друг! Но сделка есть…

— Назовите цену.

— Мне очень жаль, Джонатан. Другой покупатель говорит, что перекроет любую вашу цену. Но раз уж вы предложили пятнадцать тысяч, я справлюсь у него. — На том конце послышалось невнятное бормотание. — Джонатан, он говорит — шестнадцать. Что я могу поделать?

— Кто другой покупатель?

— Джонатан! — Голос торговца был исполнен благородного негодования.

— За эти сведения я заплачу лишнюю тысячу.

— Как же я могу сказать вам, Джонатан? А мои этические принципы? И к тому же он тут, в одной комнате со мной.

— Ясно. Хорошо, я вам его опишу. Скажите только «да», если описание подойдет. Тысяча долларов за один слог.

— По такой таксе сколько же будет стоить подробное объяснение?

— Это блондин с короткой стрижкой, плотный, глаза маленькие, близко посаженные, лицо тяжелое, плоское, одет, скорее всего, в спортивный пиджак, галстук и носки непременно в самом дурном вкусе, и наверняка сидит у вас в доме, не сняв шляпу.

— В самую точку, Джонатан! Точно, как тысяча долларов.

Значит, это был Клемент Поуп.

— Я знаю этого человека. У него должна быть предельная цена. Безграничного пользования фондами хозяин ему никогда не доверит. Я предлагаю восемнадцать тысяч.

Голос торговца преисполнился уважения.

— У вас есть столько наличности, Джонатан?

— Есть.

На том конце последовало продолжительное и сердитое бормотание.

— Джонатан! У меня для вас чудесные новости. Он говорит, что может перекрыть вашу цену, только у него при себе нет таких денег. Он сможет их добыть только через несколько часов. Поэтому, дорогой мой друг, если вы будете здесь к часу и привезете девятнадцать тысяч долларов, картина ваша, и мое благословение в придачу.

— Девятнадцать тысяч?

— А плата за информацию?

За картину Джонатан выложит почти все, что имеет, и придется ему изыскать какой-то способ разобраться с долгами и с жалованьем мистеру Монку. Но зато у него будет Писсарро.

— Отлично. К часу буду.

— Великолепно, Джонатан. Моя жена приготовит вам чашечку чаю. Теперь скажите мне, как вы себя чувствуете? Как дети?

Джонатан повторил условия договоренности, чтобы не было никакой ошибки, и повесил трубку.

Еще несколько минут он сидел на краю постели, устремив взор в пространство. Его ненависть к Дракону и Поупу собралась в один комок, крепкий, как алмаз. Затем он ощутил запах кофе и вспомнил о Джемайме.

Она ушла. И с нею исчез голубой конверт, пухлый от стодолларовых банкнот.

В последовавшей серии поспешных телефонных звонков в надежде спасти, по крайней мере, картину, Джонатан узнал, что Дракон, недомогающий после очередного переливания крови, не станет говорить с ним и что торговец, хоть и выразивший глубокое сочувствие ему лично и заботу о здоровье членов его семьи, тверд в своем намерении продать Писсарро Поупу, как только будут предъявлены деньги.

Джонатан одиноко сидел в галерее и неотрывно глядел в то место, которое уже зарезервировал за Писсарро. Рядом с ним на столе стояла нетронутая чашка кофе с молоком. А рядом с чашкой лежала записка от Джемаймы:

«Джонатан!

Пришлось действовать наугад. Надеюсь, что ты пьешь кофе с сахаром.

Люблю тебя (честно).

Джемайма».

Она ничего не взяла, кроме денег. Одежду, которую он купил ей, он нашел на кухонном столе, аккуратно сложенную. Даже посуда после вчерашнего ужина была помыта и убрана.

Он сидел. Текли часы. Над ним никем не видимые в опустевшем корабле церкви проплывали столбы цветного света, перемежающиеся тенью, и наступил вечер.

Лютей всего он ненавидел самого себя. Ему было безмерно стыдно за свое легковерие. Дал себя ослепить ее теплу, сиянию, исходившему от нее, сам себя обманул…

И в свой давно уже мысленно составленный список — список тех, кто использовал свою с ним дружбу ему же во вред — он включил имя Джемаймы. Прямо под именем Майлза Меллафа.

«Записывая, движется рука —

А написавши, движется тем паче»,

— думал он про себя.

Он закрыл дверь галереи и запер ее. Этим летом он больше сюда не придет.

Нью-Йорк, 14 июня

— … тяготы грешной плоти, а, Хэмлок?

Дракон как бы пребывал в невесомости под черными шелковыми простынями, его хрупкая голова лишь чуть приминала подушку цвета черного дерева, по которой разметались его влажные, похожие на овечье руно волосы. Джонатан смотрел, как длинные белые руки слабо дрожат, сжимая кромку черного пододеяльника. Небольшой свет, необходимый тем, кто лечил его и ухаживал за ним, причинял Дракону боль, и на глазах у него была толстая черная маска.

Над ним склонилась миссис Цербер. От озабоченного выражения на ее чешуйчатом лице проступили морщины. Она извлекла из бедра Дракона большую иглу. Дракон сморщился, но тут же преобразил это выражение в кислую улыбку.

Джонатан впервые оказался в спальне за кабинетом Дракона. Это маленькое помещение было целиком задрапировано черным, а больничная вонь здесь была просто нестерпимой. Джонатан неподвижно сидел на деревянном стуле возле кровати.

— Уже несколько дней после переливания меня кормят внутривенно. Раствор сахара и соли. Согласитесь, меню не для гурмана. — Дракон повернул голову на подушке, черная маска уставилась на Джонатана черными комками, скрывающими глаза. — По вашему арктическому молчанию я понимаю, что мой стоицизм и похвальное терпение на вас особо сильного впечатления не производят.

Джонатан не отвечал.

Взмахом руки, столь слабым, что земное притяжение тут же потянуло руку вниз, Дракон отослал миссис Цербер. Она прошла мимо Джонатана, скрипнув накрахмаленным халатом.

— Как правило, мне очень нравится беседовать с вами, Хэмлок. Ваше недружелюбие весьма тонизирует… — Он говорил прерывисто, с придыханиями, при необходимости останавливался на полуслове. При натужной оживленности Дракону уже не хватало сил правильно строить, фразы. — Я в состоянии этом вам не соперник. Извините, поэтому я прямо перейду к делу. Где мисс Браун?

— О? Так это действительно ее фамилия?

— Как ни странно, да. Где она?

— Это вы у меня спрашиваете?

— Она вчера передала деньги мистеру Поупу. После этого исчезла бесследно. Вы меня простите, но я подозреваю вас.

— Я не знаю, где она. Но мне это интересно. Если найдете, будьте любезны уведомить меня.

— Понятно. Помните, Хэмлок, она — одна из наших. А кому как не вам знать, что происходит с теми, кто тронет наших людей.

— Поговорим о задании.

— Мисс Браун должна остаться невредимой, Хэмлок.

— Поговорим о задании.

— Очень хорошо. — Дракон вздохнул, содрогнувшись от усилий, затраченных на вздох. — Но мне жаль, что вам изменило чувство спортивной борьбы. Как это у американцев говорится — умей выигрывать, умей и…

— У вас в детстве не было привычки выщипывать мухам крылышки, Дракон?

— Разумеется, нет. Каким еще мухам?

Джонатан решил эту тему не развивать.

— Я полагаю, что санкция связана со вторым человеком из Монреаля. С тем, который получил рану в борьбе с этим… как его?

— Агентом Стрихнин. Да. Когда мы послали вас в Монреаль, Спецрозыск об этом втором почти ничего не знал. Они до сих пор по кусочкам собирают крупицы сведений — слухи, обрывки из записных книжек, сообщения информаторов, куски телефонных разговоров, которые удалось записать, — словом, все те крупицы, из которых складывается доказательство виновности. Честно говоря, на сей раз мы вынуждены начинать действовать, располагая куда меньшей информацией, чем обычно. Но этого человека абсолютно, жизненно необходимо санкционировать. И быстро.

— Но почему? Ведь не в первый же раз ваши люди остаются с носом. Почему этот человек так важен?

Фосфоресцирующее чело Дракона сморщилось — какое-то мгновение он взвешивал все за и против, потом сказал:

— Очень хорошо, я поясню. Может быть, тогда вы поймете, почему мы с вами так резко обошлись. И, может быть, тогда вы разделите наше беспокойство по поводу этого человека. — Он замолчал, прикидывая, с чего начать. — Скажите, Хэмлок, исходя из опыта службы в армейской разведке, как бы вы охарактеризовали идеальное биологическое оружие?

— Это светская беседа?

— Исключительно деловая.

Джонатан заговорил с интонацией школьника, читающего стихи наизусть. Голос его приобрел ритм метронома:

— Болезнь должна убивать, но убивать не сразу. Инфицированным должна требоваться госпитализация, чтобы в каждом случае заболевания вместе с больным из строя выбывало еще несколько лиц обслуживающего персонала. Заболевание должно распространяться путем контакта — чтобы выйти за пределы непосредственной зоны атаки и посеять панику. При этом болезнь должна быть такой, чтобы можно было надежно защитить от нее собственные войска.

— Совершенно точно. Короче, Хэмлок, идеальной была бы некая вирулентная форма бубонной чумы. Так вот, в течение многих лет противник разрабатывает оружие на основе бубонной чумы. Они достигли больших успехов. Им удалось разработать средство доставки, изолировать штамм вируса с идеальными характеристиками и получить инъекцию, иммунизирующую собственные войска.

— В общем, как я понимаю, с ними лучше не залупаться.

Дракон поморщился — неуместное слово вызвало у него боль.

— А, трущобы? Слой лака на поверхности у вас ведь очень тонок, а под ним — трущобы? К счастью, наши тоже не ленились. Мы сделали значительный скачок в том же направлении.

— В оборонительных целях, разумеется?

— Оружие возмездия — исключительно для ответного удара.

— Естественно. Мы же в белых шляпах.

— Боюсь, что не понял вас.

— Американизм.

— Понятно. В настоящий момент обе стороны зашли в тупик. Наши люди не могут найти прививку от вируса. Та сторона не может найти подходящую среду, способную сохранить жизнеспособность вируса в экстремальных температурных и механических условиях, с которыми сопряжена доставка вируса на межконтинентальной баллистической ракете. Мы работаем над раскрытием их процесса иммунизации, а им очень бы хотелось узнать состав нашей питательной среды.

— У вас не было мысли о бартере?

— Хэмлок, прошу вас, не считайте себя обязанным развлекать больного шутками.

— И какое же отношение это миленькое дельце имеет ко мне?

— ЦИР получил задание воспрепятствовать успехам той стороны.

— И такая задача поручена ЦИРу? ЦИРу, столь блистательно провалившему вторжение на Кубу, устроившему инцидент в Газе, оскандалившемуся со спутниками-шпионами? Похоже, нашему правительству очень нравится играть в русскую рулетку с автоматом вместо револьвера.

Дракон заговорил решительно:

— Фактически, доктор Хэмлок, мы очень существенно продвинулись к тому, чтобы эффективно свести на нет всю их программу биологической войны в целом.

— И как же вы добились таких чудес?

— Позволив им перехватить нашу формулу питательной среды. — В голосе Дракона слышалось нечто, похожее на гордость.

— Но не настоящую, — предположил Джонатан.

— Но не настоящую.

— И они такие идиоты, что этого не поймут.

— Дело не в идиотизме. Переданная им среда проходит все лабораторные испытания. Когда наши люди случайно на нее набрели…

— Вот это на наших людей похоже!

— …когда наши люди открыли эту среду, им показалось, что они нашли способ сохранения вируса в любых условиях. Мы провели исчерпывающие испытания. И если бы нам не представился случай проверить ее в боевых условиях, мы никогда бы не выявили ее дефект.

— В боевых условиях?

— Это вас не касается.

Дракон был зол на самого себя, что проговорился.

— Кстати, о белых шляпах, — заметил Джонатан. Казалось, Дракон внезапно рухнул от усталости, хотя никакого движения он не сделал. Он как бы обвалился изнутри, опал в груди, осунулся лицом и несколько раз мелко вздохнул.

— Так вот, Хэмлок, — продолжил он, придя в себя. — Теперь вы понимаете, насколько это важно и спешно.

— Честно говоря, не понимаю. Если мы в этой гадской гонке так здорово вырвались вперед…

Он пожал плечами.

— Недавно, — сказал Дракон, — мы понесли тяжелую утрату. Трое самых ведущих наших ученых умерло в течение месяца.

— Убийства?

— Не-ет. — Дракон определенно испытывал некоторую неловкость. — Я же говорил вам, что мы еще не разработали эффективной иммунизации и… Хэмлок, смех здесь просто неуместен!

— Простите.

Джонатан вытер слезы и постарался взять себя в руки.

— Простите, но высшая справедливость…

И он снова расхохотался.

— Что-то вы не в меру смешливы, — ледяным голосом произнес Дракон. — Мне можно продолжать?

Джонатан махнул рукой — дескать, валяйте — и еще раз хихикнул про себя.

— Метод, который мы использовали, чтобы дать нашей питательной среде попасть в руки противника, был не лишен блистательности. Мы передали формулу одному из наших агентов, этому Стрихнину, в Монреале.

— И сделали все, чтобы об этом узнал противник?

— Потоньше, Хэмлок, потоньше. Мы, напротив, сделали все, что в наших силах, чтобы они не перехватили сведения. Все, кроме одного. Мы для этого дела использовали совершенно неумелого агента.

— То есть, толкнули этого олуха на мостовую под проезжающий автомобиль?

— Способности Стрихнина были крайне малы, малы в опасной степени. Рано или поздно… — Он сделал жест, долженствующий показать неизбежность. — И вот тут вступаете в действие вы. Чтобы наша маленькая хитрость была успешной, убийство Стрихнина должно быть отмщено так, чтобы все поверили, будто его потеря ив самом деле нас чрезвычайно огорчила. Более того, учитывая важность информации, та сторона естественно будет ожидать, что эти санкции мы начнем проводить значительно энергичней, чем обычно. И мы не должны их разочаровать. ЦИР считает жизненно необходимым для обороны страны, чтобы наш Отдел выследил и ликвидировал обоих убийц. И — в силу определенных причин — вы являетесь единственным, кто может осуществить вторую санкцию.

Дракон замолчал, просчитывая своим математическим умом, не упустил ли он чего-нибудь важного в предшествующем разговоре. Наконец он решил, что не упустил.

— Теперь вы понимаете, почему мы оказали на вас столь чрезвычайное давление?

— Почему я — единственный, кто может провести эту санкцию?

— Стоп. Сначала — вы принимаете это задание?

— Принимаю.

Ватные брови приподнялись на долю дюйма.

— Что, вот так просто? Где же ваша обычная агрессивность?

— Вы за это заплатите.

— И предполагаю заплатить. Но, разумеется, в пределах разумного.

— Посмотрим. Расскажите об объекте.

Дракон помолчал, собираясь с силами.

— Разрешите начать с подробностей убийства Стрихнина. В нем участвовали двое. Активную роль играл Гарсиа Крюгер, которого более нет с нами. Вероятно, именно он нанес первый удар. Почти определенно, именно он разрезал Стрихнину горло и живот перочинным ножом, чтобы достать проглоченную агентом резинку. Второй был явно не готов к кровопролитию на таком уровне. От всей этой операции его вырвало, прямо на пол. Я все это говорю вам, чтобы вы могли себе представить, с человеком какого склада вам придется иметь дело. Судя по его действиям в номере Стрихнина и после того, Спецрозыск пришел к выводу, что это — не профессионал с той стороны. Есть вероятность, что он был вовлечен в это дело из-за денег. Этот мотив вам, я полагаю, близок и понятен.

— Имя объекта?

— Мы не знаем.

— Где он сейчас?

— Мы не знаем.

С растущим сомнением Джонатан спросил:

— Но описание-то у вас есть?

— Увы, лишь самое приблизительное. Нам известно, что объект — мужчина, не гражданин Канады и, очевидно, высококлассный альпинист. Все это мы смогли вычислить из одной невразумительной записки, доставленной в отель через несколько дней после его отъезда.

— Очень мило. Вы, значит, хотите, чтобы я перебил всех альпинистов, которые не имеют счастья быть канадцами.

— Не совсем. Объект будет этим летом участвовать в одном восхождении в Альпах.

— Круг сужается. Остается всего-то три-четыре тысячи человек.

— Не совсем, Хэмлок. Мы знаем, на какую гору он пойдет.

— Ну и?..

— На Айгер.

Дракон ждал, какой эффект произведут его слова.

После паузы, наполненной картинами самых страшных моментов своего альпинистского прошлого, Джонатан с уверенностью фаталиста спросил:

— Северный склон, разумеется?

— Совершенно верно.

Услышав явную обеспокоенность в голосе Джонатана, Дракон торжествовал. Он знал о двух отчаянных попытках восхождения по этой предательской стене, предпринятых Джонатаном. В каждой из этих попыток ему почти чудом удалось избежать смерти.

— Если этот человек нацелился на Айгерванд, то, скорее всего, мое дело будет сделано и без моего участия, — сказал Джонатан, не скрывая своего восхищения объектом, кем бы он ни был.

— Я не пантеист, Хэмлок. Если Бог, по всеобщему признанию, на нашей стороне, то в Природе у нас уверенности куда меньше. В конце концов, вы сами дважды штурмовали склон, а все еще живы, — напомнил ему Дракон с явным удовольствием и с еще большим добавил: — Конечно, обе ваших попытки успехом не увенчались.

— Я оба раза спускался с этого склона живым. Для Айгерванда это своего рода успех.

Джонатан перешел к делу:

— Скажите мне, сколько групп готовится сейчас к восхождению по северной стене?

— Две. Одна итальянская…

— Эту скинем со счетов. После той катастрофы в пятьдесят седьмом с итальянцами в гору полезет только полоумный.

— К тому же выводу пришла моя исследовательская группа. Другая попытка намечается ровно через полтора месяца от сего дня. Международная Ассоциация Альпинистов выступает спонсором международного же «восхождения доброй воли», которое будут совершать представители Германии, Австрии, Франции и Соединенных Штатов.

— Я читал об этом.

— Америку должен был представлять мистер Лоуренс Скотт.

Джонатан расхохотался.

— Я прекрасно знаю Скотти. Мы не раз ходили вместе в гору. Если вы воображаете, что он каким-то боком причастен к этой монреальской истории, то вы с ума сошли.

— Я не сошел с ума. Мой недуг не по части психиатров. Я полностью разделяю вашу веру в невиновность мистера Скотта. Вспомните, я же сказал, что он должен был представлять Америку. К несчастью, он вчера попал в автомобильную катастрофу, и теперь если и сможет ходить в горы, то лишь спустя много-много лет.

Джонатан вспомнил непринужденный, размашистый стиль Скотти — сочетание балета и высшей математики.

— Какое же вы все-таки говно.

— Пусть так. Американская Ассоциация Альпинистов скоро свяжется с вами на предмет замены мистера Скотта. У международной ассоциации возражений не будет — у вас слава альпиниста мирового класса.

— ААА не станет со мной связываться — я столько лет не ходил в горы, и им это известно. Они понимают, что к Айгеру я не готов.

— И тем не менее такое предложение от них поступит. Госдепартамент оказал на них определенное давление. Итак, Хэмлок, — сказал Дракон, как бы подводя итог всей беседе, — ваш объект — француз, немец или австриец. У нас есть способ определить, кто именно из них, еще до начала восхождения. Однако, чтобы добавить вашей легенде правдоподобия, вы начнете тренировки — как если бы действительно собирались участвовать в восхождении. К тому же не следует исключать возможности, что санкцию придется провести непосредственно во время штурма. Кстати, в Швейцарии с вами будет ваш старый друг, мистер Бенджамен Боумен.

— Биг-Бен?! — Несмотря на обстоятельства, мысль о том, что он снова сможет выпить пива и перекинуться шуточками с Биг-Беном, обрадовала Джонатана. — Биг-Бен не сможет пойти на Айгер. Он для Айгера староват. Как и я, кстати.

— Ассоциация Альпинистов и выбрала его не в качестве непосредственного участника восхождения. Он будет подбирать оборудование, следить за перевозками, в общем, руководить. Это еще как-то называется.

— «Руководитель базы» или просто «базовый».

— Значит, базовый. Мы питали некоторую надежду, что мистер Боумен знает о нашей с вами совместной работе. Это так?

— Разумеется, нет.

— Жаль. Вам было бы полезно иметь при себе преданного помощника, если получится, что мы не сможем точно указать вам объект до начала восхождения. Может быть, вам следовало бы ему кое в чем довериться?

Джонатан незамедлительно отверг это предложение.

— Бен, с его простой и здоровой нравственностью, никогда не понял бы и не принял убийства ради денег. Иное дело — рисковать жизнью ради спорта. Это-то было Бену очень даже понятно.

Упоминание Дракона о том, что Джонатан встретит старого знакомого, мгновенной вспышкой вызвало в мозгу Джонатана образ Майлза Меллафа. Джонатан вспомнил, что и при прошлой встрече Дракон вскользь упомянул о нем.

— Какую роль во всем этом играет Меллаф?

— Я так и знал, что спросите. Откровенно говоря, мы не вполне знаем. Он прибыл в Монреаль за два дня до убийства Стрихнина и уехал через день после убийства. Мы оба слишком хорошо знаем мистера Меллафа, чтобы допустить здесь простое совпадение. Я лично предполагаю, что он действовал в качестве курьера при передаче формулы питательной среды. Естественно, мы ему не мешали — пока он не передал информацию дальше. Теперь же, когда это сделано, я не имею никаких возражений против того, чтобы он пал жертвой ваших героических представлений о верности и чести — как было с тем греком. Более того, мы предлагаем вам мистера Меллафа в качестве дополнительного стимула.

— Полтора месяца, — задумчиво произнес Джонатан — Мне придется очень здорово поработать, чтобы набрать форму.

— Это ваша проблема.

— У Биг-Бена в Аризоне есть школа подготовки. Я хочу съездить туда на месяц.

— Как угодно.

— За ваш счет.

Голос Дракона исполнился сарказма, который он приберегал для тех случаев, когда его агенты с особым бесстыдством демонстрировали свои меркантильные наклонности.

— Разумеется, Хэмлок.

Он протянул руку вверх, к звонку, с тем, чтобы вызвать миссис Цербер. С его стороны разговор был закончен. Джонатан следил за его тщетными усилиями, но помощи не предложил.

— Теперь, когда вам известна суть дела, Хэмлок, вы понимаете, почему нам нужны вы и только вы для проведения этой санкции. Вы и альпинист хороший, и столько ваших знакомых тем или иным образом замешаны в это дело. Похоже, в этот клубок судьба вас впутала крепко.

Вошла миссис Цербер, назойливо шурша накрахмаленным одеянием. Она прошагала мимо Джонатана, задев его стул мощным бедром. Ему стало любопытно, не состоит ли эта жуткая парочка в половой связи. Кого же еще мог бы заполучить себе Дракон? Он посмотрел на них и решил, что, если бы они произвели кого-нибудь на свет, из их отпрыска получился бы идеальный натурщик для Иеронима Босха.

На прощанье Дракон сказал:

— Я буду информировать вас в той степени, в какой сочту нужным.

— Вас не удивляет, что мы как-то обошли вопрос оплаты?

— А, конечно же! Мы намереваемся проявить особую щедрость, учитывая исключительно тяжелые условия задания и те… эмоциональные трудности, которые сопутствовали нашей небольшой психологической дуэли. По проведении санкции вы получите тридцать тысяч долларов. Разумеется, похищенные у вас двадцать тысяч в настоящий момент уже на пути к вашему дому. Что же касается Писсарро, то мисс Браун позавчера в телефонном разговоре ясно дала понять, что выполнит свое задание только в обмен на обещание передать эту картину вам безвозмездно, в качестве подарка. И мы на это идем. Уверен, что вы рассчитывали на меньшее.

— Откровенно говоря, да. Но это значительно меньше, чем я получу от вас.

— Да-а?

Миссис Цербер, беспокоясь за кровяное давление Дракона, успокаивающе погладила его по руке.

— Да, — не смущаясь продолжил Джонатан. — Писсарро я получаю немедленно, а сто тысяч долларов — после выполнения работы. Плюс, естественно, все расходы.

— Но вы сами понимаете, что это просто возмутительно.

— Понимаю. Но все это я рассматриваю как выходное пособие. Ведь это последняя работа, которую я у вас беру.

— Тут, конечно, мы не вправе за вас решать. В отличие от той стороны, мы не имеем желания удерживать вас после того, как вы перестали нам симпатизировать. Но содержать вас всю жизнь мы тоже не намерены.

— Ста тысяч мне хватит только на четыре года.

— А потом?

— К тому времени что-нибудь придумаю.

— Нисколько не сомневаюсь. Но о ста тысячах долларов не может быть и речи.

— Э нет, еще как может. Я вот вас терпеливо слушал, как вы мне расписывали важность этой санкции и почему для ее проведения вам нужен я и только я. У вас же нет выбора — вам лишь остается заплатить столько, сколько я запрошу.

Дракон задумался.

— Это вы нас наказываете за мисс Браун, так ведь?

Джонатан ужасно разозлился.

— Платите — и все тут!

— Я, признаться, давно уже ожидал, что вы нас покинете, Хэмлок. Не далее как сегодня утром мыс мистером Поупом обсуждали такую возможность.

— И вот что — если не хотите, чтоб ваш Поуп сильно пострадал, держите его от меня подальше.

— Э-э, да вы в своем гневе готовы разить направо и налево. — Дракон на мгновение призадумался. — У вас еще что-то на уме: прекрасно ведь знаете, что я сейчас пообещаю вам деньги, а потом или не заплачу, или каким-нибудь образом верну их себе.

— Это больше не повторится, — с холодком сказал Джонатан. — Деньги вы переводите в мой банк немедленно с указанием выплатить мне их лично, не ранее чем через семь недель, или по вашему последующему распоряжению. Если я не смогу провести санкцию, то, скорее всего, буду к тому времени мертв, и чек не будет предъявлен к оплате. Если же я ее проведу, я забираю деньги и ухожу в отставку. В противном случае вы распорядитесь, чтобы банк выплатил деньги вам по предъявлении доказательств моей смерти.

Дракон прижал черные тампоны к глазам и принялся искать во тьме хоть какие-нибудь изъяны в плане Джонатана. Потом он уронил руки на черный пододеяльник.

— Ха. Ха. Ха. А знаете, Хэмлок? По-моему, вы нас обставили. — В его голосе удивление мешалось с восхищением. — Чек будет послан в ваш банк в соответствии с вашими указаниями; картина же будет ждать вас дома.

— Хорошо.

— Я полагаю, что имею удовольствие общаться с вами в последний раз. Мне будет недоставать вас, Хэмлок.

— У вас всегда есть миссис Цербер.

— Да. — В этом ответе слышалась усталость и печаль.

Джонатан поднялся, чтобы уйти, но его задержал последний вопрос Дракона:

— Вы абсолютно уверены, что никоим образом непричастны к исчезновению мисс Браун?

— Абсолютно уверен. Но подозреваю, что рано или поздно она даст о себе знать.

Лонг-Айленд, вечер того же дня

Закатное розовато-лиловое небо отсвечивало оловом, на свинцовой шкуре океана проступали небольшие бороздки, оживая лишь на тонкой приграничной линии с берегом, где прибой лениво нес пену к самым ногам Джонатана.

Он уже несколько часов сидел на твердом песке, с того самого времени, как вернулся из города. Ощущая тяжесть и безмерную усталость, он поднялся, что-то пробурчал и стряхнул песок с брюк. В дом он еще не заходил. Потоптавшись немного у дверей, он предпочел сначала прогуляться по своим владениям и только затем решил войти в дом.

В вестибюле его ждал большой прямоугольник, упакованный в коричневую бумагу и перевязанный веревкой. Он предположил, что это Писсарро, но не удосужился проверить; он даже не дотронулся до картины. Джонатан из принципа настоял на том, чтобы отобрать ее у Дракона, но теперь он потерял к ней всякий интерес.

Неф был прохладен и полон тени. Джонатан прошел его насквозь и по ступенькам поднялся к бару. Плеснув полстакана «Лафрейга» в винный стакан, он залпом выпил, потом еще раз наполнил стакан и, облокотившись о стойку, повернулся лицом к нефу.

Краешком глаза он увидел слабый огонек — светлячковый след сигареты.

— Джем?

Джонатан побежал в оранжерею — туда, где в полумраке неясно проступали очертания женской фигуры.

— Что ты там делаешь?

— Как всегда, обозначаю свою доступность, — ответила Черри. — Это мне?

Она показала на стакан с виски.

— Нет. Иди домой.

Джонатан сел напротив нее в плетеное кресло. Он был не столько раздосадован ее появлением, сколько болезненно реагировал на тошнотворно быстрое падение адреналина, вызванное столь колоссальным разочарованием.

— Эх, доктор Хэмлок, ума не приложу, что с тобой делать. — Черри встала и взяла стакан, в котором ей только что было отказано. — Всегда стараешься так грубо ко мне подольститься. «Нет! Иди домой!» — знаю я, чего ты добиваешься этими сладкими речами. Просто хочешь затащить меня в постель. Может быть, единственный способ от тебя избавиться — сдаться, в конце концов.

Она помолчала, предоставляя ему возможность ответить. Он не ответил.

— Да, да, да, — продолжала она, заливая бальзамом слов душевную рану. — Это, конечно, единственный способ добиться, чтобы ты меня в покое оставил. Эй! Что такое каламбур по Фрейду?

Ее очередная пауза тоже не вызвала никакой реакции. К тому времени она уже взяла стакан и с недовольной миной опустилась в кресло.

— Ладно же. А как ты относишься к фильмам Марселя Карне? Считаешь ли ты, что все преимущества готовки на тефлоновой сковородке, к которой ничего не пристает, оправдывают расходы на космическую программу? Или же каковы твои взгляды на тактические проблемы массового отступления в случае итало-арабской войны? — Она помолчала. — И кто такая Джем?

— Иди домой.

— Из чего я делаю вывод, что это женщина. И должно быть, не просто женщина, судя по тому, с какой скоростью ты летел сюда от самого бара.

Джонатан заговорил с отеческими интонациями.

— Послушай, милая. Не стоит. Я сегодня не в настроении.

— Не стоит — не стоит. Прямо вечер каламбуров. Принести тебе еще выпить?

— Будь добра.

— Конечно, на самом деле тебе вовсе не хочется, чтобы я пошла домой, — сказала она, вновь направляясь к бару. — Ты плохо себя чувствуешь и хочешь об этом поговорить.

— Ты совершенно не права.

— Что тебе плохо?

— Что я хочу об этом поговорить.

— Эта самая Джем и вправду тебя присушила. Знать ее не знаю, но уже терпеть не могу. Держи. — Она протянула ему стакан. — Вот напою тебя в усмерть и воспользуюсь твоей слабостью. — Она очень правдоподобно воспроизвела скрипучий ведьминский смех.

Джонатан был зол и, следовательно, сконфужен.

— О, Господи, и вовсе мне не плохо.

— Врешь, врешь — сейчас штаны прожжешь. Кстати, у тебя в штанах ничего не жжется?

— Иди домой.

— А в постели она хороша?

Голос Джонатана немедленно стал ледяным.

— Вот теперь на самом деле иди домой.

Черри испугалась.

— Прости, Джонатан. Я, конечно, глупость сказала. Но пойми же, дружок-пирожок, думаешь, девушке очень приятно, когда она целую вечность из кожи вон лезет, чтобы мужчина ее приголубил, а тут другая женщина, да еще с таким диким именем, берет его — вот так, сразу. — Она несколько раз попыталась щелкнуть пальцами, но никакого звука у нее не получилось. — Никогда бы так не смогла.

Джонатан невольно улыбнулся.

— Слушай, дорогая, я завтра утром уезжаю.

— Надолго?

— Почти на все лето.

— Из-за этой девицы?

— Нет! Я собираюсь по горам полазать.

— И вот так случайно ты вдруг решил, после того, как встретил эту особу?

— Она здесь совершенно ни при чем.

— В этом позволю себе усомниться. Ладно. Когда едешь?

— Примерно на рассвете.

— Вот и славно! У нас же вся ночь впереди. Что скажете, мистер? А? А? Так что скажешь? Ты намерен мной заняться перед отъездом? Помни, что для нас, девственниц, это лето будет особенно тоскливым.

— Присмотри, пожалуйста, за домом, пока меня не будет.

— С радостью. Теперь давай поговорим об ответной услуге.

— Допивай и иди домой. Мне надо поспать.

Черри обреченно кивнула.

— О’кей. Эта баба уж точно здорово тебя присушила. Как я ее ненавижу!

— Я тоже, — спокойно сказал Джонатан.

— Говна собачьего!

— Расширяем лексикон?

— Я, пожалуй, лучше домой пойду.

Он проводил ее до дверей и поцеловал в лоб.

— Увидимся, когда вернусь.

— Эй, а что говорят альпинисту? Актеру желают, чтобы он ногу сломал, но для альпиниста это как-то больно зловеще.

— Да просто скажи: «Желаю успеха».

— Желаю успеха.

— Спасибо. Спокойной ночи.

— Чудно. Спасибо большое за «спокойной ночи». Всю ночь буду помнить.

Аризона, 15 июня

Стоя меж чемоданов на поросшей травой кромке небольшого летного поля, Джонатан наблюдал, как цировский реактивный самолет, из которого он только что выгрузился, развернулся и, не без величия употребив всю свою мощь на загрязнение окружающей среды, вырулил на подветренную сторону взлетной полосы. Горячая волна воздуха, бегущая вслед за двигателем, пробежала по траве. Глухой шум мотора болью отдавался в ушах.

С другой стороны полосы новый, но уже побитый «лендровер» выскочил между двух ангаров из гофрированного металла, заюзил на правом повороте, обдав пылью недовольных механиков, взлетел в воздух всеми четырьмя колесами, наскочив на кучу гравия, едва не врезался в самолет, как раз разогревавший мотор, что вызвало оживленную перебранку между водителем и летчиком, а затем, максимально ускоряясь, понесся прямо на Джонатана — и лишь в самый последний момент были приведены в действие тормоза на все колеса. «Лендровер» со скрежетом и жутким боковым скольжением остановился. Между его бампером и коленом Джонатана оставалось каких-то несколько дюймов.

«Лендровер» еще раскачивался, а из него уже выскочил Биг-Бен Боумен.

— Джон, лопни мои глаза, ну как ты?!

Он выхватил один чемодан из рук Джонатана и швырнул его на заднее сиденье, не проявив особой бережности к содержимому.

— Я тебе, старик, одно скажу: мы с тобой цистерну пива усидим, прежде чем ты уедешь. Эй!

Его широкие волосатые лапы сомкнулись на предплечье Джонатана, и после неуклюжих, но вполне костоломных объятий Джонатана отстранили на расстояние вытянутой руки для более внимательного осмотра.

— Выглядишь прекрасно, старик. Может, чуть рыхловат. Ну и рад же я тебя видеть, черт побери! Погоди-ка, посмотришь, как я живу. Это что-то…

Рев цировского самолета, идущего на взлет, заглушил все прочие звуки, но Биг-Бен, невзирая ни на что, продолжал говорить, погружая в «лендровер» чемодан и запихивая его владельца туда же. Бен обошел машину кругом и плюхнулся на водительское место, рывком переключил скорости, и они понеслись, перевалившись через дренажную канаву возле поля и одновременно проделав поворот, при котором машину занесло неимоверно. Джонатан вцепился в сиденье и заорал, видя, что прямо на них мчит разгоняющийся самолет, Биг-Бен расхохотался и резко свернул вправо, так что какое-то мгновение они мчались в тени правого крыла самолета на параллельных курсах.

— Не выйдет! — проревел Бен, перекрывая всю совокупность шумов вокруг них. Он ушел влево, проехав так близко за самолетом, что Джонатана обдало горячей и шершавой струей выхлопа.

— Ради Христа, Бен!

— Ну не могу я! Не могу обогнать самолет! — Потом Бен оглушительно расхохотался и со всей силы надавил на педаль газа. Они пролетели мимо разбросанных помещений аэропорта, напрочь игнорируя предписанные для езды дорожки, перескочили бордюр автострады, и на крутейшем вираже наискось прорезались сквозь все ряды движения, что вызвало скрип многих тормозов и яростные сигналы. Бен ответил возмущенным водителям классическим жестом.

Примерно через милю они тем же манером свернули на грунтовую дорогу.

— Теперь немного по этой дорожке, старик! — прокричал Бен. — Помнишь?

— Вроде бы. Миль двадцать?

— Ага, около того. Займет минут восемнадцать, если без особой спешки.

Джонатан сжал поручень и сказал, насколько мог, небрежно:

— Не вижу никакой причины для спешки, Бен.

— Да ты мое логово просто не узнаешь!

— Если доживу.

— Что?

— Ничего!

И они помчались дальше, подскакивая на всех ухабах. Бен рассказывал о некоторых введенных им новшествах. Очевидно, «школа скалолазов» преобразилась в нечто вроде курортного ранчо. Рассказывая, он смотрел на Джонатана и изредка бросал взгляд на дорогу для корректировки курса, и то лишь, когда чувствовал, что их сносит на обочину. Джонатан уже забыл «шоковый» стиль езды Бена. На отвесной стене, где не за что зацепиться, кроме гнилой породы, он предпочел бы иметь рядом Бена, а не кого-либо другого, но вот за рулем…

— О-о-о! Держись!

Они внезапно выскочили на крутой поворот на слишком высокой скорости и вписаться в него просто не могли. Машина перепрыгнула через обочину, и колеса со стороны Джонатана увязли в мягком песке. Нескончаемое мгновение они балансировали на этих колесах, потом Бен круто взял вправо, снова вжав колеса в песок, и пошел юзом, ведя руль в ту же сторону, куда заносило машину. Их завертело волчком и выбросило обратно на дорогу.

— Чертей мне в задницу, вечно я про этот поворот забываю!

— Бен, я, пожалуй, пешком прогуляюсь.

— Да ладно тебе.

Бен опять расхохотался, но некоторое время ехал помедленнее. Однако скорость неизбежно нарастала, и вскоре костяшки пальцев Джонатана побелели — так крепко он вцепился в поручень. Он решил, что ничего не выиграет, изнуряя себя попытками управлять автомобилем с помощью внушения, поэтому он покорно расслабился и выкинул из головы все мысли.

Биг-Бен усмехнулся.

— Что такое? — спросил Джонатан.

— Вспомнил Аконкагуа. Помнишь, как я с этой старой сукой разобрался?

— Помню.

Они познакомились в Альпах. Из-за громадной разницы в темпераменте казалось, что хорошей связки из них никогда не выйдет. Ни один из них не испытал особой радости, когда судьба свела их вместе — оказалось, что старые партнеры каждого из них по разным причинам больше не могли участвовать в восхождениях, о которых им обоим так мечталось. Решение идти в одной связке они приняли с большими опасениями и на первых порах общались друг с другом с той вежливостью, которая служит заменителем дружбы. Постепенно и неохотно они обнаружили, что их полярно противоположные альпинистские таланты в совокупности своей сделали из них очень классную связку. Джонатан относился к каждой горе, как к математической задаче, и, выбирая маршруты, тщательно прикидывал, как соотносятся снаряжение и запасы с наличными резервами времени и сил. Биг-Бен же попросту топтал гору и силой покорял ее, полагаясь только на свою необычайную физическую мощь и железную волю. Падкие на шуточки собратья-альпинисты прозвали их Рапирой с Дубинкой. Прозвища эти приглянулись журналистам, поставлявшим статьи об их достижениях в журналы для любителей горного спорта. Джонатан был особенно хорош в работе на голых скалах, где точнейший расчет рычагов и точек опоры вполне отвечал его интеллектуальному стилю. Очередь Биг-Бена наступала тогда, когда они выходили на снег и лед, где он, сопя, как бык, грудью прокладывал путь к вершине сквозь снежники.

И на стоянках их полное несходство прекрасно сглаживало то естественное межличностное напряжение, которое возникало в этих узких и подчас опасных местах. Бен был старше на десять лет, словоохотливый, шумно реагирующий на шутки. Их психологические типы и системы ценностей расходились настолько, что между ними никогда не возникало конкуренции. Даже после победы, в высокогорных пансионатах, они отмечали торжество по-разному, в разных компаниях, а ночью вознаграждали себя девочками совершенно разного типа.

В течение шести лет они проводили альпинистские сезоны вместе, штурмуя вершины — пик Уокера, Дрю, канадские Скалистые Горы. И их международной репутации нисколько не вредило, что Джонатан изредка пописывал в разные альпинистские издания, с нарочитым хладнокровием и сдержанностью описывая их собственные подвиги. Позднее для журналов такого рода это стало стилистической нормой.

Потому было вполне естественно, что, когда группа молодых немцев решила штурмовать Аконкагуа, самую высокую точку западного полушария, они пригласили Джонатана и Бена принять участие. Особенно обрадовался приглашению Бен: это было как раз восхождение его типа — изнурительный, мучительный подъем, почти не требовавший тактического расчета, зато в избытке — выносливости и безукоризненного подбора снаряжения и припасов.

Джонатан отреагировал несколько прохладней. По справедливости, принимая во внимание, что именно немцы задумали и разработали этот план, они и должны были идти в первой связке, а Джонатану и Бену отводилась роль «второго номера» и штурмовать вершину им пришлось бы лишь в том случае, если с немцами произойдет что-то непредвиденное. Все было честно, но совсем не в духе Джонатана. В отличие от Бена, который был влюблен в каждый шаг восхождения, Джонатан шел исключительно ради победы. Значительные расходы, сопряженные с маршрутом, тоже не слишком вдохновляли Джонатана, как и то, что именно его таланты при восхождении такого рода будут иметь лишь второстепенное значение.

Но Биг-Бену не так-то легко было отказать. Финансовые проблемы он решил, продав маленькое ранчо, бывшее для него единственным источником доходов, а в длинном разговоре по телефону он убедил-таки Джонатана, признавшись, что в силу возраста это будет, скорее всего, последнее восхождение в его жизни. Как выяснилось впоследствии, в этом он оказался прав.

Если смотреть с моря, кажется, что Аконкагуа поднимается сразу же за Вальпараисо правильным и, с такого расстояния, совершенно мирным конусом. Но добраться туда — все равно, что побывать в аду. Подошва этой горы запрятана среди сумбурного нагромождения более мелких гор, и группа провела в пути неделю, поочередно подвергая себя двум противоположным друг другу видам пытки — джунглями, полными миазмов, и сухими пыльными ущельями — направляясь к подножью Аконкагуа по старому фитцджеральдовскому маршруту.

Во всем мире не найдется более мучительной вершины для штурма, чем эта огромная глыба из льда и рыхлой, выветрившейся породы. Она уничтожает человека, но не благородным ударом, как Айгерванд или Нанга-Прабат, а исподтишка, мало-помалу высасывая силу духа и тела человека, пока тот не превращается в скулящего безумца, еле способного стоять на ногах. Ни один участок подъема не представляет ни особой трудности, ни даже интереса в альпинистском смысле. Не будет преувеличением сказать, что любой достаточно физически подготовленный дилетант, при соответствующем снаряжении и навыке дышать разреженным воздухом, осилил бы любую отдельно взятую тысячу футов этого подъема. Но Аконкагуа поднимается на тысячи и тысячи футов, и человек час за часом карабкается по сланцеватой глине и рваному камню, по моренам и ледникам, иссеченным множеством трещин, не ощущая никакого продвижения к цели, не чувствуя, что вершина становится ближе. А змеящиеся вокруг пиков грозы с молниями то и дело останавливают альпиниста, заставляя прижаться к скале и замереть неизвестно на сколько. Возможно, навсегда. А эта куча мусора, не убранного со дней Творения, упорно тянется все выше и выше.

До вершины оставалось менее трех тысяч футов, когда один из немцев скис окончательно, деморализованный горной болезнью и холодом, пробиравшим до костей. «Зачем?» — спрашивал он. — «Не все ли равно?» Все поняли, что он имеет в виду. С технической точки зрения Аконкагуа настолько неинтересна, что служит не столько вехой в карьере альпиниста, сколько явным признанием того скрытого желания смерти, которое гонит в горы многих из скалолазов.

Но чтобы какая-то горка, даже самая расстервозная, остановила Биг-Бена! А Джонатан и подумать не мог отпустить Бена к вершине одного. И было решено, что немцы останутся там, где были, и постараются обустроить лагерь получше к тому моменту, когда новая штурмовая группа спустится вниз, теряя последние силы.

Следующие полторы тысячи футов стоили Бену и Джонатану целого дня, при этом они потеряли половину провизии, да и сами чуть не сорвались.

На другой день их остановила гроза. Огни святого Эльма искрились на кончиках ледорубов. Одеревеневшими пальцами они вцепились в края брезентового тента — единственной их защиты от завывающего ветра. Ткань раздувалась и хлопала на ветру, издавая звуки, похожие на пистолетные выстрелы. Она извивалась и рвалась из онемевших рук, как разъяренное раненое животное, полное жажды мщенья.

С наступлением ночи гроза прекратилась, и им пришлось ногами выбивать брезент из рук, начисто утративших способность разжиматься. Терпению Джонатана пришел конец. Он объявил Бену, что утром они идут вниз.

Бен сжал зубы. Бессильные слезы текли из уголков глаз и замерзали на щетинистых скулах. «Чер-рт! — всхлипывал он. — Черт бы побрал эту долбаную горку!» Потом он совсем психанул, бросился на гору с ледорубом и начал терзать ее и крушить, пока от усталости и разреженного воздуха не рухнул, задыхаясь, в снег. Джонатан поднял его и помог доковылять до их жалкого укрытия. К наступлению ночи они окопались, насколько хватило сил. Ветер стонал, но гроза притаилась в засаде, и они смогли немного отдохнуть.

— Знаешь, старик, в чем дело? — в кромешной тьме спросил Биг-Бен. Он успокоился, только зубами лязгал от холода, и от этого в его голосе слышались угрожающе-психопатические нотки. — Старею я, Джон. Это уж точно моя последняя горка. И будь я проклят, если эта старая сука меня одолеет. Ты понимаешь?

В темноте Джонатан нашел и крепко пожал руку Бена.

Через четверть часа Бен спокойно и уверенно сказал:

— Попробуем завтра, да?

— Хорошо, — ответил Джонатан. Но он не верил, что все будет хорошо.

Рассвет принес с собой отвратительную погоду, и Джонатан оставил последнюю слабую надежду на покорение вершины. Теперь он думал исключительно о том, как бы спуститься вниз живыми.

Около полудня распогодилось, и они выкопались из своей норы. Не успел Джонатан изложить свои доводы в пользу того, что им следует вернуться, как Бен решительно устремился наверх. Ничего не оставалось, как только последовать за ним.

Спустя шесть часов они были на вершине. Последний этап. Джонатан помнит крайне смутно. Шаг за шагом они продирались сквозь заветренную корку льда, по пояс проваливаясь в лавиноопасном снегу, слепо и тупо карабкаясь вверх, спотыкаясь, скользя, сосредоточив все силы разума на том, чтобы сделать очередной шаг.

И вот они на вершине. Но в кружении густых перистых облаков даже на расстоянии нескольких шагов ничего не было видно.

— О черт, и пейзажа-то никакого! — сердито проворчал Бен. Потом он начал возиться с завязками своих наружных полиэтиленовых штанов, потом скинул штаны. После недолгой борьбы с шерстяными лыжными брюками он освободился и от них, выпрямился — и выразил свое презрение к Аконкагуа древним и весьма красноречивым способом.

Когда они спускались, чередуя стремительное глиссирование с нудной долбежкой ступеней, стараясь успеть засветло, но при этом не вызвать лавину, Джонатан заметил, что Бен ступает как-то неуклюже и неуверенно.

— Что с тобой?

— Ног под собой не чую, старик.

— А когда в последний раз чуял?

— Да вроде часа два уж.

Джонатан отрыл в снегу мелкий окопчик и осторожно стащил с Бена ботинки. У того пальцы на ногах были белые и твердые, как слоновая кость. Четверть часа Джонатан держал окоченелые ноги Бена, прижав их к своей голой груди и прикрыв курткой. Когда в одну ступню стала возвращаться чувствительность, сменяя онемение приливами боли, Бен выл и грязно ругался. Но вторая ступня оставалась твердой и белой, и Джонатан понял, что своими мерами первой помощи ничего не добьется. Однако существовала большая опасность того, что новая гроза застигнет их на открытом месте. И они двинулись дальше.

Немцы были просто великолепны. Когда покорители вершины, пошатываясь, приплелись в лагерь, они приняли Бена у Джонатана и чуть ли не на руках спустили его вниз. А Джонатан мог лишь ковылять сзади, как лошадь, страдающая запалом и к тому же полуослепшая от снега.

Сидя в больнице Вальпараисо, подпираемый кучей подушек, Бен выглядел на редкость нелепо и как-то неуместно. В порядке светской беседы Джонатан обвинил его в симуляции — Бен, дескать, ни одной ночи не пропускает, чтобы не переспать с медсестрой.

— Да мне, старик, на них и смотреть-то противно. Всякая, способная оттяпать человеку пальцы, пока он не смотрит, вполне может и кое-что другое оттяпать. Это было последнее упоминание об ампутированных пальцах на ноге. Оба знали, что больших восхождений у Бена уже не будет.

Они не испытали ни подъема, ни гордости свершения, глядя на то, как за кормой корабля все дальше и дальше уплывает вершина Аконкагуа. Они не гордились победой, да и немцы не стыдились неудачи. Такая уж эта куча окаменевшего дерьма.

Вернувшись в Штаты, Бен решил организовать небольшую школу скалолазания в том уголке Аризоны, где самой природой были в изобилии предоставлены все мыслимые трудности, с которыми может столкнуться альпинист на маршруте. Однако столь немного находилось людей, стремившихся пройти тот курс высшего спортивного мастерства, который предлагал Бен, что Джонатан диву давался, как ему только удается сводить концы с концами. Да, конечно, сам Джонатан и еще примерно двадцать опытных альпинистов взяли себе за правило регулярно наведываться в школу Бена, но это и было тем, чем казалось — благотворительностью. Неоднократные стычки с Беном, упорно отказывавшимся принимать плату за жилье и обучение, ставили Джонатана в неловкое положение, и он вообще перестал приезжать, тем более что новый дом и собрание картин целиком поглотили его.

— Ага! — прокричал Бен, когда они плюхнулись на сиденья после особо зловредной колдобины. — Все же я отплатил этой старой суке!

— А ты когда-нибудь задумывался, что было бы, если бы ты при этом заработал местное обморожение?

Бен засмеялся.

— И не говори! В резервации поднялся бы вой и стон, и толпы юных индианок все глаза бы выплакали. Вот так-то, старик!

Они перевалили через небольшой холмик и стали спускаться по серпантину в долину, где расположилось хозяйство Бена, оставляя за собой пыльный шлейф. Посмотрев сверху на заведение Бена, Джонатан сильно удивился. Да, оно изменилось, это точно. Исчезла стайка скромных летних домиков, кучковавшихся вокруг кухни. Появился огромный бассейн с изумрудной водой, с трех сторон окруженный центральной частью и флигелями «охотничьего домика», выстроенного в псевдоиндейском стиле. Нечто, напоминающее внутренний дворик, — патио — было испещрено белыми пятнами. То были люди в купальных костюмах, даже отдаленно не похожие на альпинистов. Между всем этим и той спартанской «школой скалолазов», которая запомнилась Джонатану, никакого сравнения и быть не могло.

— И давно все тут вот так? — спросил он, когда они катили вниз по крутой дороге.

— Два года примерно. Нравится?

— Впечатляет.

Они промчались по усыпанной гравием автостоянке и стукнулись о бревно, обозначавшее собой границу стоянки, после чего «лендровер», покачиваясь, остановился. Джонатан медленно выбрался и потянулся, чтобы все кости встали на место. Неподвижная земля под ногами доставляла ему истинное удовольствие.

И только когда они уже сидели в тенистой прохладе бара, сосредоточив все внимание на вожделенных кружках пива, Джонатан улучил момент и повнимательней пригляделся к Бену. Каждая черточка в лице Бена дышала крепкой мужественностью — от густых, коротко подстриженных волос цвета чистого серебра до лица в целом, широкого, покрытого морщинами, словно высеченного скульптором из цельного гранита. Две глубокие борозды прорезали загорелые щеки, а сеть морщинок в уголках глаз напоминала фотографии дельты Нила, сделанные с воздуха.

Когда они осушили первые кружки, Бен жестом показал бармену-индейцу, чтобы принес еще пару. Джонатан вспомнил легендарную любовь Бена к пиву, которая была предметом многочисленных комментариев и общего восторга альпинистской братии.

— Очень шикарно, — оглядевшись, отвесил комплимент Джонатан.

— Ага, становится похоже на то, что я как-нибудь перезимую.

Низкой стеной из камня местной породы бар отделялся от площадки для отдыха, через которую, извиваясь, протекал искусственный ручей, обтекая столики, каждый из которых стоял на маленьком островке, соединенном с пешеходной дорожкой крутым каменным мостиком. Несколько пар в спортивных костюмах тихо разговаривали, склонившись над коктейлями со льдом и обрамлением из листьев, наслаждаясь кондиционированным воздухом и не обращая ни малейшего внимания на пресную музыку, льющуюся из вездесущих, но невидимых динамиков. На одном конце площадки стояла стеклянная стена, сквозь которую можно было видеть бассейн и купальщиков. Повсюду имели место вкрапления мужчин преуспевающего вида, с загаром, явно полученным от лежания на пляже. Иные из них сидели активно пьющими группками вокруг белых железных столиков, иные же, примостившись на краешках ярких плетеных шезлонгов и свесив животы между ног, изучали биржевые ведомости. Прочие бесцельно фланировали вдоль краев бассейна.

Исполненные надежд юные дамы, развалясь, посиживали в шезлонгах. Большая часть сидела, поджав одну ножку и выставив вверх коленку, тем самым открывая на всеобщее обозрение кусочек ляжки. Солнечные очки были наведены на книги и журналы, но спрятанные за ними глаза вели интенсивную разведку.

Бен посмотрел на Джонатана, прищурив свои голубые глаза, причем от их уголков побежали морщинки, и кивнул.

— Да, действительно здорово, что ты приехал, старик. А то все эти пижоны мне до чертиков надоели. Как поживаешь-то? Все сам по себе?

— Живой пока.

— Как твоя шизанутая церковь?

— Голову от дождя спасает.

— И то ладно. — Он на секунду задумался. — Что же это за дела, Джон? Я получил эту самую телеграмму, а в ней сказано, чтобы я тебя принял и подготовил к восхождению. Оплатят, мол, все расходы. Что все это значит, старик? «Все расходы» — тут ведь можно черт-те сколько накрутить. Эти люди — друзья? Может, мне с ними полегче?

— Ни в коем случае. Никакие они не друзья. Сдери с них все, что можно. Посели меня в самый дорогой номер, а всю собственную еду и выпивку смело включай в мой счет.

— Ну и ну! Вот здорово! Черт меня побери, я же целый бал устрою за их счет. Эй! Кстати, о горах. Меня пригласили в базовые для какой-то группы, которая хочет лезть на Айгер. Как тебе это?

— Замечательно. — Джонатан знал, что следующее его высказывание вызовет недоумение, и постарался подпустить его как бы невзначай. — Кстати, именно к этому восхождению я и приехал сюда готовиться.

Он выждал, какая будет реакция. Улыбка Бена откровенно увяла, и он с удивлением уставился на Джонатана.

— Разыгрываешь?

— Нет.

— А со Скотти что стряслось?

— Попал в аварию.

— Вот бедолага! Впрочем, при такой езде он сам на это напрашивался. — Бен на мгновение переключился на общение с пивом. — Как же они тебя-то выбрали?

— Не знаю. Может, классу добирают — команда-то малоизвестная.

— Иди ты! Кончай заливать, старик.

— Если честно — даже не знаю, почему выбрали меня.

— Но ты пойдешь?

— Угадал.

Девица в предельно сокращенном бикини скрипнула еще не просохшими трусиками по табуретке, через одну от Джонатана, который никак не отреагировал на ее автоматическую приветственную улыбку.

— Давай-ка отсюда, зайчик, — сказал Бен, шлепнув ее по попке. Она хихикнула и пошла обратно к бассейну.

— И что, часто тут в горки ходят?

— Да сам иногда выбираюсь по мелочам, так, от нечего делать. Кстати, эта часть моего бизнеса давно захирела. Сам можешь убедиться — мои клиенты не в горки лазают, а совсем в другое кое-что. — Он потянулся через стойку, достал еще бутылку пива. — Давай, Джон. Пойдем потолкуем.

Они осторожно прошли по дорожкам площадки, через мостик, на самый уединенный островок.

Отмахнувшись от официанта, Бен принялся медленно посасывать пиво, явно собираясь с мыслями. Потом он тщательно протер столик ладонью.

— Тебе сейчас… э-э-э… сколько? Тридцать пять?

— Тридцать семь.

— Да-а. — Бен устремил взор через площадку в сторону бассейна, посчитал, что его аргумент принят к сведению.

— Я знаю, что ты думаешь, Бен. Но пойти я должен.

— Ты же бывал на Айгере. Дважды, если мне память не изменяет.

— Да.

— Тогда тебе все ясно.

— Да.

Бен обреченно вздохнул, потом, как и подобает другу, сменил тон:

— Ладно, это твое дело. Восхождение будет через полтора месяца. Тебе надо будет съездить в Швейцарию и попрактиковаться на месте, а перед тем еще немного отдохнуть, после того как я тут с тобой закончу. Здесь ты себе сколько времени кладешь на втяжку?

— Недели три-четыре.

Бен кивнул.

— Ну, хоть по крайней мере, жиру не нагулял. Но придется тебе, старик, попотеть. Как ноги?

— От ширинки до пола достают. Это все, что можно сказать в их пользу.

— Угу. Ладно. Наслаждайся пивом, Джон. Для тебя его больше не будет. Неделю, как минимум.

Джонатан медленно допил пиво.

Аризона, 16–27 июня

Настойчивый скрежет дверного замка нахально вторгся в сюжет джонатановых сновидений, потом разбил его крепкий сон вдребезги, и сквозь трещины потоком хлынула явь в ее местном варианте. Он прошаркал к двери, царапнул по ней, и дверь открылась. Одновременно оба глаза Джонатан раскрыть не сумел. Навалившись на косяк, он стоял, повесив голову, а тем временем индеец-коридорный бодро пожелал ему доброго утра и сообщил, что мистер Боумен распорядился удостовериться, что доктор Хэмлок уже проснулся.

— Ктырщащас? — спросил Джонатан.

— Простите, сэр?

— Который… час?

— Три тридцать, сэр.

Джонатан вернулся в комнату и рухнул поперек кровати, бормоча про себя:

— Этого не может быть.

Но не успел он погрузиться в сон, как раздался телефонный звонок.

— Уйди, — пробормотал он, не снимая трубки, но безжалостный телефон продолжал звонить. Джонатан затащил аппарат в постель и начал ощупывать его, не раскрывая глаз, пока не нащупал трубку.

— Восстань и воссияй, старик!

— Бен… х-р-р… — Он откашлялся. — За что ты меня так?

— Завтрак через десять минут.

— Нет.

— Мне прислать кого-нибудь с ведром ледяной воды?

— Если только хочешь от этого «кого-нибудь» избавиться навсегда.

Бен расхохотался и повесил трубку. Джонатан выполз из постели и принялся ощупью пробираться куда-нибудь, пока счастливый случай не привел его в ванную, где он влез под холодный душ, под которым приходил в чувство, пока наконец не понял, что угроза получить увечье в результате падения несколько отдалилась.

* * *

Бен швырнул еще одну яичницу из двух яиц Джонатану на тарелку.

— Наворачивай, старик. И бифштекс доешь.

Они были одни в кухне охотничьего домика, в окружении сияющей и бесстрастной нержавейки. Голоса их отскакивали от стен, как в тюремном коридоре.

Джонатан смотрел на яичницу, и к горлу подступала тошнота.

— Бен, я ведь тебе никогда не врал, правда? Ей-богу, я убежден, что сейчас умру. А мне всегда хотелось умереть в собственной постели.

— Давай-ка садись и жри дальше!

Одно дело — затолкать пищу в рот, но проглотить — совсем другое.

Бен продолжал болтать, совершенно не воспринимая исполненный ненависти взгляд Джонатана.

— Я полночи не спал, детально разрабатывал план восхождения на Айгер. Все тяжелое снаряжение для команды я закупаю и везу с собой. Я и тебе закажу экипировку вместе с остальными. Но первые несколько дней вполне обойдешься джинсами и кроссовками. Мы начнем с простого. Это еще что? Ну-ка, допивай молоко!

Бен прикончил банку пива и открыл новую. Пиво на завтрак — смотреть на это Джонатан уже просто не мог.

— Горные ботинки по-прежнему в Испании заказываешь?

Джонатан сонно кивнул и обнаружил, что последняя фаза этого движения очень привлекательна — он так и не поднял голову и попробовал заснуть.

— Ясно. Оставь мне название фирмы и номер твоего счета. Сегодня же отобью им телеграмму. Ну давай! Время идет! Ешь!

Двухминутный заезд на одну милю по открытой местности, поросшей травой, в кромешной тьме пробудил Джонатана полностью и окончательно.

Три часа без передышки они карабкались вверх по крутой извилистой тропке на одном из склонов, окружающих плоскую низину, где расположился пансионат Бена. Пока они ковыляли наверх, настало утро, но румяная заря не вызвала у Джонатана прилива радости. Поначалу тропка была достаточно широкой, и Бен шел рядом, болтая без умолку. Легкая хромота из-за отсутствия пальцев была почти незаметна, разве что одной ногой Бен отталкивался от земли чуточку сильнее. Джонатан говорил мало — сопя, он продвигался вперед, все мысли и чувства его сосредоточились на боли в бедрах и икрах. На нем был специальный тренировочный рюкзак, весом в тридцать пять фунтов. Бену не хотелось, чтобы Джонатан привык подниматься налегке — на Айгере ничего подобного не предвиделось.

Около восьми Бен посмотрел наверх вдоль тропки и махнул рукой. Кто-то сидел в глубокой тени скалы, явно их дожидаясь.

— Я, пожалуй, пойду назад, старик.

— Ну слава Богу!

— К тебе это не относится. Тебе работать надо. Дальше тебя поведет Джордж Хотфорт.

— Человек, сидевший у скалы, спускался к ним навстречу.

— Это же девушка! — изумился Джонатан.

— Ага, это и до тебя многие замечали. Ну вот, Джордж, — сказал Бен молодой индианке, подошедшей к ним. — Это вот Джонатан Хэмлок, мой старый приятель-скалолаз. Джон, познакомься с Джордж Хотфорт. Теперь слушай, Джордж, походи-ка с ним еще эдак пару часиков, а потом спусти его вниз к обеду.

Девушка кивнула и смерила Джонатана высокомерным и презрительным взглядом.

— Ну пока, старик.

Бен повернулся и пошагал по тропке вниз.

Джонатан смотрел, как он уходит, и в душе его разгоралась лютая ненависть. Затем он обернулся к девушке.

— Знаете, не стоит исполнять все, что он вам велит. Используйте свой шанс свести счеты с бледнолицым.

Девушка посмотрела на него. На ее широком лице не было и тени выражения.

— Джорджетт? — отважился он спросить.

Она резко повела головой и направилась в гору. Ее сильные длинные ноги безо всяких усилий подминали под себя тропку.

— Может, Джорджианна? — Он обиженно поплелся вслед за ней.

Всякий раз, уйдя вперед, она останавливалась и, прислонившись к камню, спокойно наблюдала за его стараниями. Но как только он приближался на расстояние, достаточное для того, чтобы полюбоваться приятными выпуклостями, прикрытыми хлопковой рубашкой, она отталкивалась от камня и шла дальше широким четким шагом, ритмично покачивая бедрами. Даже на таком крутом подъеме ее голеностопу хватало подвижности, чтобы ступать на всю ступню, как ходят проводники в Альпах. У Джонатана же икры были скованы и напряжены; он, в основном, шел на носках, и каждый шаг был для него крайне чувствителен.

Тропка стала еще круче, и под ним начали подкашиваться ноги, из-за чего он время от времени терял равновесие. И всякий раз, когда это случалось, он смотрел вверх и встречал ее взгляд, полный безучастного презрения.

Пот, стекая с волос, застил ему глаза. Он слышал, как в барабанные перепонки колотится пульс. Лямки рюкзака натерли ему плечи. Теперь он дышал исключительно ртом, и губы у него распухли и запеклись.

Он утер пот с глаз и посмотрел ей вслед. Прямо перед ним выросла отвесная стена футов в тридцать. В засохшей глине, из которой она состояла, имелись лишь крошечные трещинки и выбоины, за которые можно было зацепиться руками или ногами. Она стояла наверху и смотрела на него. Он решительно замотал головой и уселся на тропу.

— Ну не-ет. Нет! Нет и нет!

Но после пары минут молчания, прерываемого лишь далеким щебетом жаворонка, он обернулся и увидел, что она даже не пошевельнулась и все так же безучастно смотрит на него. Лицо у нее было гладкое, как бы припудренное, на нем не было и следа испарины. И за это он ее ненавидел.

— Ладно же, Джордж! Твоя взяла.

Испытывая боль везде, где только можно, он когтями проложил себе путь наверх по отвесному склону. Когда он вскарабкался на поверхность, он улыбнулся ей, ожидая хоть какой-то похвалы. Вместо этого она ловко обошла вокруг него, не приблизившись к нему и на три фута, и направилась в обратный путь, к пансионату. Он смотрел, как она легко проскользила вниз по склону и пошла вниз по тропке.

— Джордж Хотфорт, ты — дикарка. Я просто счастлив, что мы отобрали у вас вашу землю!

Уже внизу, в саду камней, он проглотил неимоверный обед с сосредоточенностью, которой позавидовал бы дзеновский неофит. Еще раньше он умылся и переоделся, и теперь снова начал чувствовать себя человеком, хотя ноги и плечи выражали свой протест неутихающей ноющей болью. Бен сидел напротив него, поглощая пищу с присущей ему энергией, а чтобы еда лучше проходила, огромными глотками прихлебывал пиво. Пиво вызывало зависть Джонатана. Джордж покинула его в нескольких сотнях ярдов от пансионата и возвратилась на тропу, не сказав ни слова.

— Как тебе Джордж? — спросил Бен, тыкая себе в физиономию салфеткой.

— Золотой человек. Такая дружелюбная, человечная. И потрясающая мастерица вести разговор.

— Да, жаль только, что ходок из нее никудышный, — подхватил Бен с отеческой гордостью.

Джонатан признал, что, к сожалению, это так.

— Она мне помогает — «втягивает» тех немногих альпинистов, которые по старой памяти еще приезжают учиться и тренироваться.

— Теперь мне ясно, почему это дело у тебя заглохло. Кстати, как ее зовут на самом деле?

— Ее на самом деле зовут Джордж.

— И как это случилось?

— Назвали в честь матери.

— Понятно.

Бен внимательно посмотрел в лицо Джонатану, пытаясь подобрать такие слова, которые бы убедили того отказаться наконец от затеи лезть на Айгер.

— Ломает немного?

— Немного. Я этот марш-бросок на всю жизнь запомню. Но я готов уже завтра снова приступить к работе.

— Завтра? Черта с два! Все это было только для разгона. Обратно пойдешь через час.

Джонатан стал возражать.

— Заткнись и послушай старика. — Широкое лицо Бена пошло складками вокруг глаз, и он заговорил серьезно:

— Джон, ты уже не мальчик. А Айгер — распросучья горка. Если бы я только мог, я заставил бы тебя отказаться от этой дури.

— Не сможешь.

— Почему?

— Уж поверь на слово.

— Ладно. По-моему, ты свихнулся, но раз уж ты так решительно настроен туда забраться, то я, лопни мои кишки, должен удостовериться, что ты в самой наилучшей форме. Потому что если ты до нее не дотянешь, то на тех скалах от тебя, скорее всего, останется мокрое место. И это не только ради тебя одного. Я же руководитель этого восхождения. Я отвечаю за всех. И мне вовсе не улыбается, чтобы упрямый глупый старик — ты, то есть, — совершенно неготовый к восхождению, испортил все дело. — Затяжным глотком пива Бен поставил точку в этой тираде. — А теперь поплавай немного в бассейне, полежи-позагорай, на баб поглазей. Я распоряжусь, чтобы тебя вызвали, когда надо будет.

Джонатан сделал так, как ему велели. От нечего делать он принялся прикидывать на глазок и сопоставлять сексуальные достоинства многочисленных юных дам вокруг бассейна, и уже вошел во вкус этой игры, но тут подошел официант и сказал ему, что время отдыха истекло.

Бен снова прошел с ним полпути по тропке, потом поручил его заботам Джордж, которая погнала его и дальше, и быстрей, чем утром. Джонатан несколько раз заговаривал с ней, но так и не сумел пробиться сквозь броню ее полнейшей безучастности, не говоря уж о том, чтобы услышать от нее хоть слово. Уже в сумерках она, как и днем, покинула его, и он, прихрамывая, добрел до своего «люкса». Приняв душ, он свалился в постель, страстно желая поскорее заснуть. Но тут пришел Биг-Бен и не дал ему воспользоваться этой лазейкой.

— Ну нет, старина, тебе надо еще основательно поужинать.

Постоянно рискуя упасть в тарелку носом, Джонатан, тем не менее, умял большой бифштекс и салат. В эту ночь он заснул, не прибегая к своему привычному снотворному — статье о Лотреке.

На другое утро (если половина четвертого заслуживает подобного наименования) все его суставы были словно залиты цементом и болели немилосердно. Но к половине пятого они с Беном уже были на тропе. Это была другая тропа, заметно круче, и снова примерно на полпути Бен препоручил его Джордж Хотфорт. И вновь он повлекся за ее покачивающимися бедрами, бормоча проклятия в адрес своей боли, жары, дрожи в ногах и всех индейцев на свете. И вновь при каждой остановке насмешливые и презрительные глаза Джордж безмолвно наблюдали за его мучениями.

Обед, купание и ближе к вечеру — снова в гору.

И так на другой день, и на следующий, и на следующий.

Навыки скалолаза возвращались к нему быстрей, чем он смел надеяться и чем хотел бы признать Бен. К шестому дню он уже наслаждался тренировкой и постоянно держался рядом с Джордж, не отставая. Каждый день они забирались выше и круче, преодолевая за одно и то же время все большее расстояние, и теперь Джонатан нередко шел впереди, а Джордж — следом. На седьмой день он, взобравшись на глиняный нанос, оглянулся и увидел (о радостное зрелище!) бусинки пота на лбу Джордж. Добравшись до него, она села на землю, тяжело дыша.

— Ну давай-ка, Джордж! — взмолился Джонатан. — Мы же не можем здесь всю жизнь сидеть. Вперед, вперед! Пошевеливай задницей!

Поскольку она ни разу не произнесла ни слова, у Джонатана вошло в привычку обращаться с ней так, будто она ничего не понимает. Джордж оценивающе посмотрела на поросший лишайником утес, нависший прямо над ними, и покачала головой. Ее хлопковая рубашка потемнела от пота под мышками и возле карманов, где ее грудь плотно соприкасалась с тканью. Впервые за все время она улыбнулась ему и стала спускаться по тропе.

Никогда раньше она не сопровождала его до самого пансионата, но на сей раз, пока Джонатан принимал душ, она долго разговаривала о чем-то с Беном. А за обедом на столе появилось ведерко для шампанского с полудюжиной бутылок пива во льду, и Бен сказал Джонатану, что первая фаза «втяжки» завершена. «Кроссовочная» работа кончилась. Комплект горного снаряжения для него уже готов, и завтра утром они отправляются поработать на скальных стенах.

Вторые полдюжины были выпиты в комнатах Бена, где тот изложил Джонатану план на ближайшие несколько дней. Они начнут на простых стенах, не выше десяти-пятнадцати футов над осыпью, чтобы Джонатан снова почувствовал скалу. Как только Бен будет удовлетворен его успехами, они поднимутся повыше и почувствуют под собой хоть пустяшную, но бездну.

Согласовывая планы, мужчины разговаривали и пили пиво целый час. Глядя на радость друга, дорвавшегося до холодного пойла, в котором ему было отказано в течение всей первой фазы подготовки, Бен ощущал эту радость как свою. Сам он говорил, что не может доверять никому, кто способен долго жить без пива.

Уже несколько дней Джонатан сознавал, что его окрепшее тело полнилось желанием физической любви — не эмоциональной потребностью, а физиологической необходимостью. Именно по этой причине он спросил Бена нарочито небрежно:

— У тебя с Джордж что-то есть?

— Что? О, нет! — Бен даже покраснел. — Побойся Бога, я ж ее на двадцать пять лет старше. А с чего ты вдруг заинтересовался?

— Да ни с чего. Просто истекаю здоровьем и спермой. А тут она подвернулась, и способности по этой части у нее, похоже, немалые.

— Ну что ж, она взрослая девушка. Думаю, она вольна пойти с кем захочет.

— Это может оказаться не так-то легко. Не могу сказать, что она меня сильно обременяет своим вниманием.

— Брось, ты ей очень симпатичен. Ты бы слышал, как она о тебе говорит.

— Она вообще с кем-нибудь, кроме тебя, говорит?

— Нет, насколько мне известно. — Бен прикончил бутылку одним мощным глотком и откупорил другую. — Смешно как-то, — заметил он.

— Что смешно?

— Что тебе хочется Джордж. Учитывая то, как она тебя гоняла, скорее, можно было бы ожидать, что ты ее возненавидишь.

— Пути подсознания неисповедимы. Может быть, в душе я, сам не сознавая, лелею картину того, как я ее пронзаю — втыкаю кинжал или что-то вроде.

Бен посмотрел на Джонатана даже с каким-то подобием испуга.

— Знаешь что, старик? Мне кажется, что в глубине души у тебя есть все задатки настоящего негодяя. Я, пожалуй, не хотел бы оказаться с тобой наедине на необитаемом острове, когда запас еды ограничен.

— Не беспокойся. Ты же друг.

— Неужели у тебя есть враги?

— Немного.

— И неужели кто-то из них еще жив-здоров?

— Один. — Джонатан немного подумал. — Нет, двое.

* * *

Пива было выпито изрядно, и Джонатан заснул быстро. Сон о Джемайме начался, как и каждую ночь, обманчиво нежно: вновь повторялась вся последовательность их отношений, начиная со знакомства в самолете. Внезапные появления мерзкого лица Дракона, как мгновенные врезки в фильме, никогда не длились настолько долго, чтобы Джонатан успел проснуться в ужасе. Мерцающие фонари-«молнии» растворились, преобразившись в арлекинские блестки. Арка, описанная огоньком ее сигареты, тлела во тьме. Он потянулся к ней, и она была такой настоящей, что он ощутил трепет прикосновения, проведя ладонью по мягкой коже ее упругого живота. Он ощутил ответное давление живота на ладонь — и тут жепроснулся! Он даже не успел приподняться, а Джордж крепко-накрепко притянула его к себе, обнимая сильными руками, обвиваясь сильными ногами вокруг его ног. У ее глаз тоже был азиатский разрез, и подстановка оказалась вполне возможной.

Он проснулся после пяти. Из-за недавно выработанной привычки столь позднее пробуждение вызвало у него чувство вины. Но потом он вспомнил, что сегодня они будут работать на скалах, а там до свету делать нечего. Джордж уже ушла. Ушла так же тихо, как и пришла. Онемелость в нижней части спины, блаженная пустота в чреслах и простыня, чуть отдающая щелочью, напомнили ему о ночи. Когда она уходила, он не спал, но притворился спящим, опасаясь, что его призовут повторить еще раз.

Моясь под душем, он поклялся себе, что будет пользоваться этой девицей в щадящем режиме. Если он даст ей волю, то через две недели определенно попадет в дурдом. Оргазм у нее случался быстро и часто, но полного удовлетворения она не получала никогда. Секс для нее не был ласковым и последовательным чередованием задач и решений, это была бесконечная гонка от одного взрыва наслаждения к следующему — плато ощущений, на котором надо удерживаться, а не ряд вершин, на которые надо восходить. Если партнер проявлял малейший намек на усталость, она просто вводила вариации, рассчитанные на то, чтобы обновить его интерес и подхлестнуть его энергию.

Как навыки плавания, так и навыки скалолазания никогда не забываются, если раньше были хорошо усвоены. Но Джонатан понимал, что ему еще предстоит выяснить, какие новые пределы поставили его сноровке и силе духа те несколько лет, когда он старел и бездействовал.

Опытный альпинист может подниматься по стене, к которой нельзя прижаться. Размеренный, заранее просчитанный набор движений от одной точки неравновесия до другой, служащей динамическим противовесом первой, удержит его на стене, если только он не остановится. Это немного напоминает езду на велосипеде, когда не возникает никаких проблем с равновесием, пока ездок продолжает двигаться. Необходимо правильно определить протяженность и направление каждого броска, наметить и отрепетировать каждую его фазу, мысленно готовя каждый мускул к той работе, которая ему предстоит, а затем плавно и уверенно проделать все эти движения от одной опоры до другой и закончить на заранее предусмотренной и надежной опоре. В прошлом именно эти способности составляли сильнейшее достоинство Джонатана-альпиниста, но в течение первого дня свободного подъема он несколько раз ошибался в расчетах и с высоты десяти-пятнадцати футов скользил вниз, до самой осыпи. Он содрал немного кожи на локтях и ладонях — но самоуважению своему нанес куда более значительные травмы. Прошло некоторое время, прежде чем он сумел поставить точный диагноз. Годы, прошедшие с его последнего восхождения, никак не отразились на его аналитических способностях, но несколько притупили его физическую ловкость. Эту «эрозию» было уже не исправить, и поэтому стало жизненно необходимо научиться приводить свою мысль в соответствие с возможностями своего нового тела, уступающего прежнему.

Поначалу из соображений безопасности Бен настоял на том, чтобы они использовали побольше крючьев, отчего вся стена приобрела такой вид, словно по ней поднимались дамы или немцы. Но уже совсем скоро они стали делать короткие и крутые подъемчики с более присущей англосаксам экономией «слесарни». Одна проблема, однако, так и продолжала обуревать Джонатана, заставляя его злиться на себя. Посреди искусной и четкой серии движений он ловил себя на том, что начинает бороться со скалой, поддаваясь естественному, но роковому стремлению прижаться к ней всем телом. Это не только лишало его рычага для тех точек, которые давали опору только в динамике, но и не давало посмотреть вверх на предмет подходящих трещин в стене. Как только альпинист прижимается к скале, он попадает в страшный цикл: незаметное накопление страха заставляет его начать обнимать скалу, объятия ослабляют опору для ног и не позволяют увидеть точки для захвата, которые могут оказаться в пределах досягаемости. И эта опасность, уже настоящая, дополнительно усиливает изначальный страх.

В одном случае, уже после того как Джонатан решил, что преодолел это дилетантское поползновение, он вдруг обнаружил, что снова попал в этот порочный крут. Его триконям стало не за что зацепиться, и он внезапно сорвался.

Он летел только три из тех сорока футов, которые отделяли его от скал внизу. Веревка дернулась и намертво остановила его. Он, вращаясь, повис на ней. Крюк попался надежный.

— Эй! — крикнул сверху Бен. — Какого хрена ты там делаешь?

— Вишу на крюке, жопа! А ты что делаешь?

— Удерживаю твой вес своей сильной и опытной рукой, а заодно любуюсь, как ты там висишь на крюке. Очень элегантно смотришься. Чуть глупо, но оч-чень элегантно.

Джонатан со злостью оттолкнулся от скалы, качнулся взад-вперед, но ухватиться ни за что не сумел.

— Да ты что, старик! Подожди минуточку. Ничего там не делай. Просто отдохни немножко.

Джонатан болтался на веревке, чувствуя себя полным идиотом.

— Теперь сосредоточься и подумай. — Бен дал ему на это минуту. — Знаешь, в чем твоя ошибка?

— Знаю! — Джонатан злился и на себя самого, и на Бена, вздумавшего его поучать.

— Тогда скажи мне.

Бойко, как назубок заученный текст, Джонатан продекламировал:

— Я жму на скалу.

— Правильно. Теперь давай обратно на стенку и будем спускаться.

Джонатан глубоко вздохнул для прочистки мозгов, оттолкнулся, качнулся назад и оказался на стене. В течение всего спуска он двигался размеренно и точно, выбросив из памяти вертикальное притяжение земли и естественным образом реагируя на притяжение диагональное, образуемое веревкой и весом его собственного тела. Это притяжение не позволяло ему вновь прижаться к скале.

Спустившись в долину, они присели на груду осыпавшихся камней. Джонатан сворачивал веревку, а Бен тем временем пил пиво, припрятанное им в тени валуна. На фоне девяти «жандармов», возвышавшихся над ними, они сами себе казались лилипутами. На одном таком столбе из полосчатого красного камня они сегодня работали. «Жандарм» этот поднимался из земли, как ствол гигантского окаменелого дерева с обрубленной кроной.

— Не хочешь завтра забраться на Биг-Бен? — спросил Бен, нарушив долгое молчание. Он говорил о самом высоком из «жандармов», около четырехсот футов в высоту — за бесчисленные годы этот столб выветрился так, что стал шире у вершины, чем у основания. Именно близость этих своеобразных игрушек природы и побудила Бена выбрать эту местность для своей школы скалолазания, и самое величественное из этих образований он незамедлительно назвал собственным именем.

Джонатан покосился на столб и, даже не дойдя до его середины, отметил взглядом с полдюжины коварных участков.

— По-твоему, я готов?

— Более чем, старик. Кстати, мне кажется, в этом-то и есть твоя проблема. Ты перетренирован, чересчур быстро вошел в форму. Ты становишься слишком легконогим. — И еще Бен сказал, что Джонатан, как он заметил, слишком сильно отталкивается, на динамичной опоре передвигается четко и быстро, но при этом не всегда точно уверен, есть ли впереди надежный зацеп, на котором можно остановиться. К тому же он позволяет себе отвлекаться от подъема, если тот представляется ему слишком легким. Именно в такие моменты невнимания Джонатан и оказывался неожиданно для себя обнимающим скалу. Наилучшим лекарством от всего этого был бы маршрут на выносливость — что-то способное внушить смирение излишне проворным ногам и обуздать опасно самоуверенного зверя, вселившегося в Джонатана.

Пробегая глазами вверх от одной неровности, пригодной для остановки, до другой, Джонатан минут за двадцать мысленно совершил восхождение.

— На вид не так-то просто. Особенно верхний гребень.

— Это тебе не на кровать залезать. — Бен поднялся. — Лопни мои глаза, если я не хочу пойти туда с тобой!

Джонатан, не успев подумать, бросил взгляд на ногу Бена.

— Действительно пойдешь?

— Спокойно. Я уж раз туда забирался. Что скажешь?

— Скажу, что завтра мы на нее прогуляемся.

— Замечательно. А как ты смотришь на то, чтобы взять отгул до утра?

Когда они возвращались в пансион, Джонатан испытывал легкость духа и такое желание приблизить завтрашний день, которое напомнило ему о прежней, бескорыстной любви к альпинизму. Он целиком сосредоточился на вопросах скальной породы, раскладки сил, тактики — и весь внешний мир с его Драконами и Джемаймами не имел шансов пробиться в его сознание.

Облокотившись на стойку администратора в пансионате, он читал искрометную открытку от Черри, полную подчеркнутых слов: и, и!!! и …, и (скобочек), и «ха! ха! ха!». Никто, как явствовало, не сжег его дом, мистер Монк был, как всегда, сердит и жутко ругается. И еще Черри любопытствовала, не может ли он порекомендовать ей какую-нибудь литературу по части изготовления приворотного зелья для одной ее подруги (он ее не знает), чтобы воздействовать на одного мужчину (его он тоже не знает и, скорее всего, от этого ничего не потерял), поскольку этот непоименованный тип — такая бессердечная какашка!!! — позволяет, чтобы страждущие девушки маялись целомудренными.

Джонатан почувствовал, как что-то дотронулось до его ноги. Он посмотрел вниз и увидел маленького и очень нервного шпица с ошейником из горного хрусталя, который к нему принюхивался. Джонатан не обратил на собачку внимания и вернулся к открытке, но в ту же секунду шпиц напал на его ногу с явно сексуальными целями. Джонатан пинком отшвырнул собачонку, но та приняла этот жест за проявление девичьей скромности и возобновила атаку.

— Педик, оставь доктора Хэмлока в покое. Извини, Джонатан, Педик так и не научился отличать гетеросексуалов, а подождать приглашения у него терпения не хватает.

Джонатан и не взглянув узнал густой и сладкий, как шоколад, баритон Майлза Меллафа.

Аризона, 27 июня

Джонатан смотрел, как холеные руки с идеально наманикюренными пальцами, обрамленные кружевными манжетами, опустились и подняли шпица. Следуя взглядом за собачонкой, Джонатан посмотрел еще выше, на лицо Майлза, загорелое и красивое, как всегда. Большие голубые глаза с поволокой лениво смотрели из-под длинных черных ресниц, а широкий лоб без единой складки венчала аккуратно уложенная копна мягких волнистых волос, откинутых на обе стороны с той внешней небрежностью, которая составляла предмет гордости парикмахера Майлза. Собачонка приложилась к щеке хозяина, и тот принял этот знак внимания, не сводя глаз с Джонатана.

— Как же ты жил все это время, Джонатан? — В глазах стояла легкая ироничная усмешка, но в них же видна была готовность в любой момент распознать готовящийся удар и стремительно его парировать.

— Майлз.

Это было не приветствие. Это было утверждение. Джонатан положил открытку Черри в карман и подождал, что Майлз предпримет дальше.

— Давненько же мы не виделись! — Майлз потупил взор и покачал головой. — Давненько. Подумать только, в последний раз мы виделись в Арле. Мы тогда только что закончили это дельце в Испании — ты, я и Анри.

При упоминании Анри Бака глаза Джонатана вспыхнули.

— Нет, Джонатан. — Майлз положил руку на рукав Джонатана. — Не подумай, что я обмолвился. Я хочу поговорить именно об Анри. У тебя есть минутка?

Почувствовав, что у Джонатана напряглись мускулы, Майлз потрепал его по руке и отдернул ладонь.

— Тут возможно только одно объяснение, Майлз. Ты неизлечимо болен, а покончить с собой у тебя пороху не хватает.

Майлз улыбнулся.

— Прекрасно сказано, Джонатан. Только совсем неверно. Выпьем?

— Давай.

Взоры всех юных дам устремились за Майлзом, шедшим впереди Джонатана по дорожкам через горбатый мостик к уединенному столику. Его невероятно красивая внешность, сила и грация его балетной походки и с безукоризненным вкусом подобранный костюм прямо-таки обрекали его на успех среди женщин, но он медленно проплывал меж ними, одаряя их своей лучезарной улыбкой, и искренне сожалея, что для них он принципиально бесполезен.

Едва они уселись, Майлз спустил с рукшпица, который весь вибрировал от напряжения, пока когти его не заскребли по камню, а тогда он завертелся как безумный и пулей устремился к бассейну, где его, скулящего, отловили три барышни в бикини, которые не скрывали своего восторга, заполучив такое «антре» к мужчине, красивее которого им в жизни не доводилось видеть. Одна из них подошла к столику, держа на руках трясущуюся и царапающуюся собачонку.

Майлз устремил свой томный взор на ее грудь, и она нервно хихикнула.

— Как его зовут? — спросила она.

— Педик, милочка.

— Какая прелесть! А почему Педик?

— А потому что он такой ранимый!

Она не поняла и поэтому повторила:

— Какая прелесть!

Майлз поманил девицу к себе и, положив руку ей на ягодицу, сказал:

— Милочка, не окажете ли вы мне огромную любезность?

Она хихикнула от неожиданного прикосновения, но не отдернулась.

— Конечно. Буду рада.

— Возьмите Педика и пойдите поиграйте с ним ненадолго.

— Да, — сказала она. Потом прибавила: — Спасибо большое.

— Вот и умничка. — Он потрепал ее по попке, показывая тем самым, что разговор окончен. Девушка ушла с площадки. Вслед за ней ушли и подруги, сгорая от нетерпения — что же там было?

— Прелестные штучки, а, Джонатан? И не вовсе уж бесполезные. Мед привлекает пчелок.

— И трутней тоже, — добавил Джонатан. У стола встал молодой официант-индеец.

— Двойной «Лафрейг» моему другу, а мне — бренди «Александр», — заказал Майлз, со значением глядя в глаза официанту.

Майлз продолжал смотреть вслед официанту, пока тот шел по дорожке над искусственными ручейками журчащей воды.

— Симпатичный мальчик.

Потом Майлз переключил внимание на Джонатана, соединив ладони, прижав указательные пальцы к губам, а большие — под подбородок. Его недвижные глаза мягко и холодно улыбались над кончиками пальцев, и Джонатан напомнил себе, как опасен может быть этот безжалостный человек, невзирая на внешний облик. С минуту оба молчали. Затем Майлз нарушил тишину звучным смехом.

— Эх, Джонатан! Тебя в молчанку никто не переиграет. Не надо мне было и пробовать, если подумать. Насчет «Лафрейга» я правильно вспомнил?

— Да.

— Ого, целый слог! Как любезно.

Джонатан полагал, что Майлз, когда понадобится, перейдет к делу, и не имел намерения помогать ему в этом. Пока не подали напитки, Майлз разглядывал мужчин и женщин около бассейна. Он сидел развалясь, в костюме из черного бархата, с высоким стоячим льняным воротником и широким ниспадающим бархатным галстуком, обутый в изящные и дорогие итальянские полуботинки. Очевидно, дела его шли прекрасно. Ходили слухи, что, уйдя из ЦИРа, Майлз пристроился в Сан-Франциско, где занимался всевозможной торговлей, по преимуществу, наркотиками.

Сколько-нибудь существенно Майлз не изменился. Высокий, в прекрасной физической форме, он столь безупречно подавал свой бескомпромиссный гомосексуализм, что простые люди никаких отклонений не замечали, а люди светские ничего не имели против. Как всегда, женщин влекло к нему целыми стаями, и с ними он вел себя столь же добродушно-снисходительно, как блистательная тетушка из Парижа, приехавшая погостить к родственникам в Небраску. Джонатан видел Майлза в самых напряженных ситуациях, когда они оба работали на ЦИР, но ни разу не замечал, чтобы у того из прически выбился хоть один волосок или примялась манжета. Анри нередко говорил, что по части хладнокровия и физической смелости он не знает равного Майлзу.

Ни Джонатан, ни Анри ничего против сексуальных особенностей своего товарища не имели — более того, они при случае и сами «употребляли» кое-кого из того роя женщин, которых Майлз притягивал, но порадовать ничем не мог. Для ЦИРа отклонение Майлза было одним из самых больших его профессиональных плюсов: оно открывало ему доступ к таким людям и таким источникам, которые были просто недоступны агенту с гетеросексуальными наклонностями, и к тому же раскрывало перед ними широкие возможности для шантажа некоторых высокопоставленных американских политиков.

Когда официант поставил напитки на стол, Майлз обратился к нему:

— Вы очень привлекательный молодой человек. И это дар Божий, за который Вы должны быть ему благодарны. Я надеюсь, что вы благодарны. А теперь бегите и займитесь вашими прямыми обязанностями.

Официант улыбнулся и отошел. Как только он оказался вне пределов слышимости, Майлз со вздохом сказал:

— Ну этот, по-моему, готов. А по-твоему?

— Если успеешь.

Майлз засмеялся и поднял бокал.

— Будь здоров! — Он задумчиво пригубил пенную смесь. — Знаешь, Джонатан, у нас с тобой одинаковый подход к любви или, если тебе так больше нравится, к гребле. Мы оба определили, что небрежно-высокомерный и деловой подход действует куда лучше, чем всякие романтические грезы и бредни, на каковую наживку ловят свою мелкую рыбешку те, кто поплоше нас с тобой. В конце концов, все хотят, чтобы с ними трахнулись. Им лишь нужно, чтобы их оберегали от чувства вины, что и дается, когда им кажется, что их взяли врасплох. И им очень приятно, когда путь к греху устлан хорошими манерами. Ты не согласен?

— Тебя, надо полагать, оберегают?

— Естественно.

— Где он?

— Позади тебя. У стойки.

Джонатан повернулся и пробежал вдоль стойки глазами. И лишь на дальнем конце он увидел блондинистую гориллу весом, должно быть, фунтов в двести двадцать. Джонатан решил, что этому типу лет сорок пять, несмотря на красноватый загар, явно полученный под лампой, и длинные выгоревшие волосы, падающие на воротник. Это был типичный бывший борец или спасатель из тех, которых Майлз таскал с собой, отчасти как телохранителей, отчасти как любовников, если не подворачивалось ничего получше.

— И это вся твоя охрана? — спросил Джонатан, возвращаясь к виски.

— Девейн очень силен, Джонатан. Он был чемпионом мира.

— Все они были чемпионами мира.

— Если Девейн действует тебе на нервы, я его отошлю.

— Он на меня не производит особо угрожающего впечатления.

— На это не надейся. Ему очень хорошо платят, и он мне полностью предан. — Майлз показал свои великолепные зубы в кинематографической улыбке и при этом водил остатками льда по кругу, по стенкам бокала, соломинкой. Потом он неуверенно, словно приноравливаясь, начал: — Тебя, наверное, удивляет, что я искал тебя и нашел, а не стал дожидаться, пока в один прекрасный день ты ко мне не подойдешь поближе и не избавишь от бремени существования.

— Твой подбор слов дает ответ на все вопросы, которые могли бы у меня возникнуть.

— Да, я устал чувствовать холод под ложечкой всякий раз, как завижу кого-нибудь, похожего на тебя. — Он улыбнулся. — Ты не представляешь себе, как губительно это сказывается на моей хваленой выдержке.

— Скоро все кончится.

— Так или иначе. И я думаю, что у меня хорошие шансы на сделку.

— И не подумаю.

— Даже не любопытно?

— Только в одном смысле. Как ты узнал, что я здесь?

— Помнишь, мы еще говаривали: цировские тайны отличаются от общеизвестного лишь тем, что общеизвестное…

— …узнать трудней. Да, помню.

Майлз остановил на Джонатане взгляд своих больших ласковых глаз.

— Знаешь, я ведь на самом деле не убивал Анри.

— Но ты подстроил ему ловушку. Ты был его другом, и ты его продал.

— Но я непосредственно его не убивал.

— Возможно, и я тебя не убью — непосредственно.

— Лучше быть мертвым, чем таким, как Грек, которого ты опоил дурманом.

Джонатан улыбнулся с тем вкрадчиво-беззлобным видом, который всегда принимал перед схваткой.

— Я ведь непосредственно и дурмана не готовил. Заплатил за эту работу другому.

Майлз вздохнул и опустил глаза, прикрыв их длинными ресницами.

Потом он поднял взгляд и попробовал новый подход:

— А ты знаешь, что Анри был двойным агентом?

На самом деле, Джонатан узнал об этом спустя несколько месяцев после гибели Анри. Но это не имело никакого значения.

— Он был твоим другом. И моим.

— Опомнись, Джонатан. Это же был только вопрос времени: обе стороны хотели, чтобы его не стало.

— Ты был его другом.

Майлз заговорил раздраженно:

— Надеюсь, ты поймешь, если я сочту эти твои вечные рассуждения на темы морали чересчур безапелляционными для наемного убийцы?

— Он умер у меня на руках.

Майлз мгновенно смягчился.

— Я знаю. И мне искренне жаль.

— Ты помнишь, как он всегда шутил, что умрет с хорошей хохмой под занавес? В последнюю минуту он так и не придумал ничего стоящего и умер, чувствуя себя идиотом. — Джонатан явно начинал терять самообладание.

— Извини, Джонатан.

— Чудесно! Тебе очень жаль? Ты просишь извинения? Ну в таком случае, разумеется, все в полном порядке!

— Я сделал все, что мог. Я устроил Мари и детям небольшую ренту. А ты — что сделал ты? В первую же ночь вставил ей свой болт!

Рука Джонатана мелькнула над столом, и Майлза вместе с креслом развернуло в сторону от сильнейшей пощечины, нанесенной тыльной стороной ладони. И тут же блондинистый борец немедленно соскочил с табуретки бара и устремился к их столику. Майлз с ненавистью посмотрел на Джонатана глазами, полными слез, а потом, с трудом овладев собой, поднял руку, и борец замер на месте. Майлз печально улыбнулся Джонатану и кончиками пальцев отослал телохранителя назад. Экс-чемпион мира, обозленный, что его лишили добычи, с секунду гневно попыхтел, но вернулся к стойке.

В этот момент Джонатан понял, что в первую очередь ему придется поубавить прыти у телохранителя.

— Я, должно быть, сам виноват, Джонатан. Мне не следовало тебя провоцировать. Насколько я понимаю, щека у меня красная и не очень привлекательная на вид?

Джонатан сердился сам на себя, что позволил Майлзу подначить себя на преждевременные действия. Он допил «Лафрейг» и махнул официанту.

Пока официант не отошел от стола, ни Джонатан, ни Майлз не проронили ни слова. И не взглянули друг на друга, пока адреналин не снизился до нормального уровня. Майлз даже отвернулся, не желая, чтобы индеец-официант видел его пунцовую щеку.

Затем он кроткой улыбкой показал Джонатану, что прощает его. Он не вытер слезы с глаз, полагая, что они усилят его аргументацию.

— В знак примирения я дам тебе кой-какие сведения.

Джонатан не отреагировал.

— Человек, который вел со мной денежные расчеты по поводу смерти Анри — это Клемент Поуп, драконовский мальчик на побегушках.

— Сведения, конечно, полезные.

— Джонатан, скажи… А если бы Анри меня продал?

— Он никогда не поступил бы так с другом.

— Но если бы? Ты бы и его преследовал, как меня?

— Да.

Майлз кивнул.

— Так я и думал. — Он устало улыбнулся. — И это сильно портит мне дело. И все же я не собираюсь дать себя убить, принести себя в жертву твоему извращенному поклонению великим традициям дружбы. Ни рай, ни переселение душ меня не привлекают. Первое скучно, второе нежелательно. Поэтому я чувствую себя обязанным защитить свою быстротечную жизнь всеми имеющимися у меня средствами. Даже если для этого придется убить тебя, мой милый Джонатан.

— А что еще тебе остается?

— Вряд ли я пришел бы на торжище, не имея никакого товара.

На площадке появился Биг-Бен. Со своей обычной широкой улыбкой он направился было к Джонатану, но тут увидел Майлза и, переменив решение, уселся за стойку бара, уставившись на борца с заметным отвращением.

— Ты мог бы, по крайней мере, уделить мне внимание, Джонатан.

— Пришел мой друг.

— А он сознает, какую цену ему, возможно, придется заплатить за привилегию быть твоим другом?

— Мы попусту теряем время, Майлз.

На устах Джонатана вновь появилась ласковая боевая улыбка.

— Когда я ушел из ЦИРа, Джонатан, я занялся бизнесом в Сан-Франциско. Я занимаюсь перевозками. Перевожу товар с одного места на другое и там его распределяю. Самый разный товар. Чрезвычайно прибыльное дело. Но жизнь у меня не такая уж сладкая — всюду мерещится твоя тень.

— Ужасно.

— И вот в начале этого месяца я получил заказ перевезти кой-какую информацию из Монреаля в… в другое место. Для получения этой информации пришлось убить одного агента. Я в этом убийстве участия не принимал, поскольку, в отличие от тебя, кровожадностью не отличаюсь. — Он посмотрел на Джонатана, ожидая реакции. Никакой реакции не последовало. — Но я знаю, кто участвовал в убийстве. Одного из них вы вскорости шлепнули. А теперь охотитесь за вторым. Дракон сказал тебе, что ко времени санкции его люди точно установят его личность. Может быть. Может быть, и нет. Я знаю, кто это был, Джонатан. А пока этих сведений нет у тебя, ты в большой опасности.

— Как так?

— Если я этому человеку скажу, кто ты и что, дичь превратится в охотника.

— Но ты готов выдать этого человека мне?

— В ответ на твое обещание перестать преследовать меня. Это очень выгодная сделка — не упускай же ее.

Джонатан посмотрел из окна на девушек, собравшихся в кружок возле бассейна. Они смеялись и визжали, весело терзая бедного и такого ранимого шпица, который отчаянно кружился на одном месте, стуча когтями по кафелю. Джонатан повернулся и посмотрел на телохранителя, который все еще сидел за стойкой, приглядывая за Майлзом.

— Я подумаю о твоем предложении, Майлз.

Майлз ответил усталой страдальческой улыбкой.

— Пожалуйста, оставь свои игры для дурачков. Я не могу оставаться пассивным и незащищенным, пока ты будешь «думать». По-моему, ты сам учил меня не стараться обжулить жулика.

— Мое решение ты узнаешь через пять минут. Годится? — Голос Джонатана внезапно потеплел. — Как бы то ни было, Майлз, мы были когда-то друзьями, и потому…

Он протянул руку. Майлз был удивлен, но обрадован. Они обменялись крепким рукопожатием, а потом Джонатан подошел к бару, где сидели только Бен и блондинистый телохранитель. Последний сидел, откинувшись на двух задних ножках табуретки, спиной к стойке, на которой покоились его локти. Он глазел на Джонатана с язвительно-высокомерной гримасой. Джонатан подошел к нему, всем видом выражая смирение и робость.

— Ну, вот видите, мы с Майлзом поладили, — сказал Джонатан с робкой, неуверенной улыбкой. — Позвольте мне купить вам что-нибудь выпить?

Борец почесал ухо в презрительном молчании и еще дальше запрокинулся на своей табуретке, словно желая быть как можно дальше от этого раболепного ничтожества, осмелившегося поднять руку на мистера Меллафа.

Джонатан будто и не заметил этого жеста отказа.

— Ой, я так рад, что все так удачно вышло. Никому с моими габаритами не хотелось бы сцепиться с гигантом вроде вас.

Борец понимающе кивнул и оттянул плечи вниз, выпячивая грудные мышцы.

— В общем, такие дела, — сказал Джонатан и отошел. Однако первый же шаг назад он завершил стремительным движением ноги, выбившим табуретку из-под борца. Плюхаясь оземь, тот еще в полете приложился головой сначала к стойке, потом к бронзовой перекладине для ног. Обезумев от боли, с упавшими на лицо волосами, борец и пошевельнуться не успел, как Джонатан наступил ему каблуком на лицо и на том же каблуке прокрутился. Нос под каблуком хрустнул и сплющился. Этот звук подогнал желчь к самой глотке Джонатана, у которого от рвотного позыва даже щеки опали. Но он знал, что в подобных ситуациях необходимо — чтобы боль не скоро забылась.

Джонатан встал на колени возле борца и поднял его лицо за волосы, приблизив его на расстояние нескольких дюймов к собственному лицу.

— Послушай меня. Я не желаю, чтобы ты торчал поблизости от меня. Я этого боюсь. Я не люблю бояться. Так слушай. Хоть раз подойдешь ко мне — и ты покойник. Эй! Слушай! Не отрубайся, пока я с тобой говорю!

Глаза борца были затуманены от боли и растерянности, и он не реагировал.

Джонатан тряс его за волосы, пока несколько прядей не осталось у него между пальцами.

— Понял, что я сказал?

— Да. — Ответ был еле слышен.

— Молодец.

Джонатан бережно положил голову обратно на пол. Он встал и посмотрел на Бена, который наблюдал за всей сценой, не шелохнувшись.

— Будь добр, Бен, позаботься о нем.

— Ладно, старик. Но черт меня побери, если я понимаю, что здесь происходит.

— Попозже об этом поговорим.

Двое индейцев-помощников официанта кряхтели, выполняя задачу по доставке поверженного великана к нему в номер, а Джонатан вернулся ко входу на площадку. Он остановился там, издали поглядел на Майлза, который единственный из постояльцев знал, что произошло столкновение. Их глаза — так схожие по цвету и холодному выражению — на мгновение встретились. Затем Майлз медленно кивнул и отвернулся, грациозно смахнув пылинку с рукава своего бархатного пиджака. Он получил ответ.

Аризона, вечер того же дня

Джонатан сидел на кровати, упершись спиной в вертикально поставленную подушку и вытянув ноги перед собой. Он скрутил вторую самокрутку, облизнул ее — и забыл закурить, устремив отсутствующий взор в нарастающую тьму.

Он начерно прикидывал, как ему убрать Майлза. Не было никакой возможности убрать его прежде, чем тот успеет предупредить объект, кто такой Джонатан на самом деле. В Швейцарии все будет зависеть от того, сумеет ли Спецрозыск точно и своевременно установить личность объекта.

Внезапно внимание Джонатана переключилось на происходящее: он услышал еле слышный металлический скрип за дверью своего номера. Он медленно приподнялся с кровати, слегка прижимая матрац ладонями, чтобы не звенели пружины. В дверь очень тихо постучали — явно с тем расчетом, чтобы не разбудить его, если он спит. Он не ожидал, что Майлз так быстро сделает свой ход, и пожалел, что у него нет при себе оружия. Стук повторился, и он еще раз услышал металлический скрип. Он прокрался к стене и замер у той стороны двери, где были навешены петли. В замке повернулся ключ, дверь чуть-чуть приоткрылась, и комнату прорезал луч света. Он в напряжении замер. Дверь тут же распахнулась настежь, и кто-то, не заходя в комнату, что-то шепнул. На ковре появились две тени: одна мужская, другая — какого-то чудища с огромным диском на голове. Когда тени чуть приблизились, Джонатан ногой захлопнул дверь и навалился на нее всем телом. Послышался удар, оглушительный скрежет, лязг металла, звон разбитого стекла, и он моментально понял, что это такое было.

Чувствуя себя окончательным кретином, он открыл дверь и выглянул. Биг-Бен привалился к противоположной стене коридора, а официант-индеец с ошалелым видом сидел на полу среди столового серебра и осколков посуды. На его пиджаке было наглядно представлено все меню.

— Ты не поверишь, старик, есть такие люди, которые, если ужинать не хотят, говорят об этом словами.

— Я не знал, что это ты.

— Надеюсь!

— Заходите.

— А теперь что ты задумал? Забить меня до смерти сервантом?

Бен распорядился убрать весь хлам и подать ужин еще раз. Потом он вошел в комнату Джонатана и при этом, явно играя на публику, одним прыжком перемахнул через порог и включил свет, пока с ним еще чего-нибудь не произошло.

Джонатан сразу принял деловой тон, частично оттого, что хотел еще поработать над планом, который созрел у него, пока он сидел в темноте, частично от нежелания заострять внимание на своем недавнем промахе.

— Бен, что тебе известно о тех троих, с которыми мне идти на Айгер?

— Не много. Мы обменялись несколькими письмами, все по поводу восхождения.

— Можно их перечитать?

— Конечно.

— Спасибо. Теперь вот еще что. У тебя есть подробная карта этого района?

— Конечно.

— Можно взять?

— Конечно.

— Что находится к западу от нас?

— Ничего.

— Именно так мне и показалось с самолета. Какого типа это ничего?

— Самого мерзопакостного. Камни, песок — и все. Тянется до бесконечности. Долина Смерти по сравнению с этой дырой — просто оазис. Тебе, старик, соваться туда без надобности. Человек там за два дня может концы отдать. В такое время года температура там до ста пятнадцати в тени, да только эту самую тень там не больно-то найдешь.

Бен позвонил по телефону и велел принести из своего кабинета карту и пачку писем, а заодно и полдюжины пива. Потом он позвал Джонатана, который пошел в туалет вытряхнуть пепельницу.

— Лопни мои глаза, ни черта не понимаю, что вокруг происходит! Конечно, если не хочешь, можешь мне не говорить.

Джонатан поймал его на слове.

— Нет так нет. Ты же не обязан мне говорить. А зачем?! Раздаешь людям пощечины в моем дворике. Головы им проламываешь в моем баре. Бьешь мою посуду. Меня это совершенно не касается.

Джонатан вернулся в комнату.

— У тебя, часом, нет парочки пистолетов, Бен?

— О-о-о!

— Ну хоть дробовичок найдется?

— Погоди-ка, старик…

Джонатан сел в кресло напротив Бена.

— Я в затруднительном положении. Мне нужна помощь. — Тон его предполагал, что у друга он рассчитывает получить эту помощь.

— Джон, ты же знаешь, я готов помочь тебе всем, чем могу. Но если тут начнут людей убивать, мне прежде следует знать, что тут такое происходит, верно?

В дверь постучали. Бен открыл, и на пороге появился официант с пивом, папкой и картой. Он вошел только после того, как внимательнейшим образом осмотрелся, и вышел так поспешно, как только позволяли приличия.

— Хочешь пива? — спросил Бен, сдирая с банки крышку.

— Нет, спасибо.

— Тем лучше. Всего-то шесть банок.

— Бен, что ты знаешь о Майлзе Меллафе?

— Это тот, с которым ты говорил? Да ничего особенного. Похоже, он жук тот еще. Вот примерно и все, что я о нем знаю. Приехал сегодня утром. Хочешь, чтобы я его выставил?

— Да нет. Как раз хочу, чтобы он здесь и оставался.

Бен усмехнулся.

— Да уж, он явно множество девок распаляет. Так вокруг него и крутятся, будто он на свой член патент получил. Я видел, что даже Джордж на него глазеет.

— Ее ожидало бы большое разочарование.

— Да, примерно так я и подумал.

— А что насчет второго? Большого, белобрысого?

— Они приехали вместе. Номера сняли смежные. Я из города доктора вызвал, он ему носик немножко поправил, да только не очень похоже, что этот тип когда-нибудь станет тебе действительно хорошим другом. — Бен смял пустую банку и задумчиво откупорил вторую. — Знаешь, Джон. Что-то не понравилась мне эта драка. Уж больно лихо ты его отделал — для пожилого университетского профессора.

— Ты же сам меня в отличную кондицию привел.

— Угу. Да только совсем не в этом суть. Ты его вырубил так, будто это для тебя привычное дело. Он и пикнуть не успел. Помнишь, я говорил тебе, что не хотел бы оказаться с тобой на необитаемом острове без еды? Я тогда и имел в виду что-то вроде этого. Ну вроде того, как ты ему на нос наступил. Ведь ты, похоже, и до того уже во всем его убедил. Можно подумать, что в тебе действительно сидит нешуточный негодяй.

Стало ясно, что Бену придется что-то объяснить, хотя бы частично.

— Бен, эти люди убили моего друга.

— Ого! — Бен призадумался. — А полиция об этом знает?

— Полиция тут ничего сделать не может.

— Как так?

Джонатан покачал головой. Давать дальнейшие разъяснения он не собирался.

— Эй, погоди-ка минуточку! Мне тут в голову пришла довольно жутковатая мысль. У меня вдруг такое ощущение появилось, что все это как-то связано с нашей айгерской экспедицией. Иначе, откуда бы им знать, что ты здесь?

— Бен, не влезай ты в это дело.

— Нет, ты послушай. Эта гора тебе доставит кучу неприятностей, а их у тебя и так немало. Я никогда тебе не говорил, но сейчас скажу: ты здорово натренирован, ты остался, как и был, альпинистом милостью Божьей. Но я внимательно слежу за тобой, Джон. И, если честно, шансов у тебя на Айгере, в лучшем случае, пятьдесят на пятьдесят. И то если не брать в расчет все твои штучки — то ты кого-то хочешь убить, то тебя хотят убить. Только не подумай, что я хочу подорвать твою уверенность, старик, но тебе это знать следует.

— Спасибо, Бен.

Официант постучал в дверь и внес поднос с «усиленным питанием» на двоих, каковое они и поглотили в полумраке, пока Джонатан внимательно изучал карту местности, а Бен допивал банки с пивом.

Когда на столе осталась лишь стопка грязных тарелок, Джонатан сложил карту и спрятал ее в карман. Он начал расспрашивать Бена о будущих партнерах по восхождению.

— Вы активно переписывались?

— Не особенно. Обычные дела — отель, продукты, веревки, слесарня на группу, как управляться с репортерами — все в таком роде. Больше всего писал немец. Это вроде как его идея, и он, похоже, себя за главного держит. Кстати, мне это напомнила — мы вместе летим?

— Вряд ли. Я тебя встречу на месте. Слушай, Бен, а у кого-нибудь из них… они все в хорошей форме?

— Да уж не хуже тебя.

— Ни у кого за последнее время травм не было? Или ран?

— Ран? Ничего такого не знаю. Один из них — немец — написал мне, что в начале июня сорвался, упал. Но ничего серьезного.

— Как упал?

— Не знаю. Ногу слегка повредил.

— Сильно? Хромает?

— Ну знаешь, по почерку это не так-то просто определить. А с чего ты меня про всю эту фигню спрашиваешь?

— Да так, пустяки. Не оставишь мне папку с письмами? Хочу почитать, получше понять, что это за люди.

— Да сколько угодно. Меня не убудет. — Бен потянулся и заурчал, как сытый медведь. — Не раздумал поутру на тот столбик лезть?

— С какой стати «раздумал»?

— Да так — может, с дробовичком-то на плече не очень удобно лезть в гору?

Джонатан расхохотался.

— Об этом не беспокойся.

— Ладно. В таком случае, нам бы надо поспать. Знаешь, этот столбик — не совсем шест для палатки.

— Хочешь сказать — не спинка от кроватки.

— Ни то ни другое.

Вскоре после ухода Бена Джонатан засел в кровати, изучая письма альпинистов. Первое письмо от каждого было достаточно официальным и вежливым. Очевидно, ответы Бена официальностью и чрезмерной вежливостью не отличались, и поэтому все последующие письма затрагивали исключительно технические сложности восхождения: прогнозы погоды, наблюдения за состоянием склона, описания последних тренировочных восхождений, предложения насчет снаряжения. Именно в одном из этих писем немец упомянул о небольшом падении, приведшем к незначительной травме ноги, которая, как он заверял Бена, будет к началу восхождения в полном порядке.

Джонатан глубоко погрузился в эту переписку, пытаясь между сухих строк разглядеть людей, но тут он услышал, как в дверь заскреблись — это Джордж Хотфорт выражала желание войти.

Недавняя встреча с Меллафом заставила его проявить осторожность. Он выключил ночник, и только потом прошел через комнату и отворил дверь. Джордж неуверенно вошла во тьму, и Джонатан запер за ней дверь и подвел ее к постели. Он готов был принять ее как своего рода сексуальное успокоительное для снятия дневного напряжения — хотя он твердо знал, что никакого удовольствия не почувствует.

В течение самого события Джордж не мигая смотрела на него своими дальневосточными глазами, лишенными всякого выражения, существующими совершенно обособленно от ее агрессивного, требовательного тела.

Несколько позже, когда он заснул, она бесшумно вышла.

Аризона, 28 июня

Он почувствовал, что будет сегодня великолепен.

Только проснувшись, он уже был готов к восхождению на Биг-Бен. Это предвкушение победы он испытал всего дважды за все годы занятий альпинизмом, безошибочно, всем нутром. Впервые оно возникло у него перед тем, как он установил рекорд скорости восхождения на Большой Тетон, а второй раз — когда он проложил новый маршрут на Дрю, который потом попал в учебники по альпинизму. В руках была такая сила, что, казалось, если понадобится, он пробьет скалу насквозь. Ноги же несли его не просто с легкостью и силой, а так, будто на него воздействовало не земное, а лунное тяготение. Он был так великолепно настроен на сегодняшнее восхождение, что даже ладони, когда он потер их одну о другую, показались ему перчатками из шершавой замши, способными намертво прилипнуть к самой гладкой, скользкой скале.

После душа он не стал ни бриться, ни причесываться. Встретить скалу он хотел щетинистым и взъерошенным.

Когда Бен постучал в дверь, Джонатан уже зашнуровывал ботинки, восхищаясь ими; хоть и разношены в предыдущих восхождениях, зато новенькие трикони в отличном состоянии.

— Ты, как я погляжу, уже совсем готов. — Бен только что поднялся с постели и был еще в пижаме и халате, с седой щетиной и уже при первой банке пива.

— Я чувствую себя просто замечательно, Бен. Твой светлый лик меня так вдохновляет.

— Не удивлюсь, если столбик с тебя немного прыти пособьет, пока мы его будем одолевать. В нем почти четыреста футов, и в основном шестая категория.

— Предупреди поваров, что к обеду вернемся.

— Вряд ли. Особенно если учесть, что тебе придется волочь на себе старого человека, уставшего от жизни. Пойдем ко мне, я оденусь.

Он пошел по коридору вслед за Беном в его комнату, где отказался от пива и присел в кресло, любуясь рассветом, пока Бен не спеша разыскивал и напяливал разные фрагменты своего горного обмундирования. Находить их было нелегко, и Бен ворчал и ругался, вытряхивая одежду из ящиков на пол и опорожняя коробки с разными причиндалами прямо на свою незаправленную постель.

— Говоришь, я тебя буду волочь на себе? Я-то думал, что ты пойдешь первым, Бен. Все-таки ты знаешь маршрут. Ты там уже был.

— Ага, только не в моих правилах грести все хорошее под себя… Лопни мои глаза, где второй носок? Терпеть не могу ходить в разных носках. Из равновесия меня выводит. Эй, а может, если все толком рассчитать, для полного равновесия на хромую ногу мне носок полегче надевать? Конечно, есть риск — можно перестараться, и получится хромота в обратную сторону. Окажусь этой ногой на дюйм-два выше земли, а как тогда ходить?.. Эй, подними-ка задницу да поройся в этом барахле — может, найдешь мой горный свитер. Знаешь, такой зеленый, старый.

— Он же на тебе.

— Ах да! И точно на мне. А где ж под ним рубашка?

— Я тут ни при чем.

— Помощничек из тебя тот еще!

— Просто боюсь — закопаюсь тут, и меня больше не найдут никогда.

— Джордж тебя откопает, когда будет весь этот бардак прибирать.

— Джордж убирает у тебя в комнате?

— Я ей жалованье плачу. И не только за то, что ты в нее свои палки вколачиваешь.

— Ты, Бен, очень изящно выражаешься.

— Не врешь? Ладно, сдаюсь… Лопни мои глаза, не могу найти ботинки. Одолжи мне свои.

— А самому идти босиком?

— Ты же у нас тут таким атлетом стал, что и разницы-то не почувствуешь.

Джонатан откинулся в кресле и застыл, глядя на восход.

— Я действительно прекрасно себя чувствую, Бен. Давно уже не чувствовал себя так.

Свойственная Бену грубоватость на мгновение исчезла.

— Это хорошо. Я рад. Я помню, как это бывало со мной.

— Здорово тоскуешь по горам, Бен? Недостает их тебе?

Бен присел на краешек кровати.

— А ты не тосковал бы, если бы кто-то удрал с твоим членом? Конечно, недостает. Я же с восемнадцати лет в горы ходил. Поначалу так я вообще не знал, куда себя деть. Но потом… — Он хлопнул себя по коленкам и встал. — Потом я разжился вот этим. И теперь живу — забот не знаю. И все-таки… — Бен подошел к шкафу. — Вот же они, мои ботинки! Черт меня побери!

— Где же они были?

— Да на полке для обуви. Джордж, наверное, их туда положила, черт бы ее побрал!

* * *

Сидя за завтраком в сияющей и пустой кухне ресторана, Джонатан спросил, не предпринял ли после вчерашней стычки чего-нибудь достойного внимания Майлз Меллаф.

— Он тебя беспокоит, Джон?

— В данный момент меня беспокоит только восхождение. Но после возвращения мне придется с ним разобраться.

— Если прежде он с тобой не разберется.

— А ну-ка, выкладывай.

— В общем, один из обслуги услышал, как этот Меллаф и его дружок у себя в номерах шумно спорили.

— И много времени твоя обслуга проводит у замочных скважин?

— Обычно нет. Но мне так показалось, что ты был бы не против, чтобы я за этими типчиками присмотрел. Во всяком случае, тот, который попижонистей, злился на второго как черт, что тот дал себя так отметелить. А тот, здоровый, сказал, что в следующий раз все будет по-другому. А потом они из города заказали машину напрокат. Она теперь у главного входа стоит.

— Может, они хотят природой полюбоваться?

— А наши машины для гостей чем плохи? Нет, по-моему, они хотят куда-то быстренько смыться. Может, после того, как сделают что-нибудь нехорошее. Убьют, например, кого-нибудь.

— С чего ты взял, что они собираются кого-то убивать?

Бен для большего эффекта выждал паузу.

— Официант сказал мне, что тот, который покрупнее, вооружен.

Джонатан сосредоточил внимание на кофе и не удостоил Бена ожидаемым проявлением эмоций. Бен сдернул крышечку с банки пива.

— Тебя, похоже, не очень беспокоит, что этот тип вооружен.

— Я это уже знал. Видел у него под пиджаком. Я потому и наступил ему на нос. Чтобы он не мог четко видеть. Мне нужно было время, чтобы уйти.

— А я-то все считал, что в тебе сидит настоящий злодей, а ты, оказывается, делал только самое необходимое.

— Постыдился бы!

— Да я готов отрезать язык, сказавший о тебе плохое, старина!

— Я всего лишь стараюсь остаться в живых.

— И для этого тебе нужен дробовик?

— Нет, не для обороны. Он мне нужен для нападения. Пошли! А то твоя горка совсем выветрится. Пока ты будешь собираться, от нее мало что останется.

Ботинки Джонатана хрустели по каменной осыпи у подошвы столба, возвышающегося над ними. Западный его склон был в этот ранний утренний час еще черен. Дрель, молоток и пятнадцать фунтов скальных крючьев, карабинов и шлямбурных болтов, бренча, свисали с плетеного ремня, обвязанного вокруг талии Джонатана.

— Примерно здесь, — вынес он решение, показывая на длинную вертикальную трещину, примеченную им накануне. Трещина, в среднем четыре дюйма шириной, шла вверх футов на сто и была как столбовая дорога на первую четверть пути. Только после того, как трещина сходила на нет, грибообразная верхняя часть начинала отклоняться наружу. Там восхождение будет действительно интересным.

— Ты тут начинал, Бен?

— Подойдет, пожалуй, — уклончиво ответил Бен. Оба обвязались веревками.

— Очень сильно помогать не будешь? — спросил Джонатан, передавая свободную веревку партнеру.

— Вот еще! Мне практика не нужна. Я тут за пассажира.

Джонатан пристегнул лямки легкого рюкзака, который он взял по настоянию Бена. Перед самым подъемом они пописали на сухую землю, выжимая из себя все до капли. Бесчисленные новички, стремясь поскорей отправиться в путь, пренебрегали этой данью земным богам и потом горько сожалели о недосмотре, столкнувшись с этой естественной проблемой непосредственно на скале, когда обе руки заняты более насущной проблемой — выживания. Единственное решение, приемлемое в этой ситуации, не гарантирует альпинисту большой успех в обществе, когда придет пора принимать поздравления.

— Ну, пошли.

Продвижение вдоль трещины шло быстро и без приключений — интерес представляли лишь те места, где трещина была слишком широка для надежного заступа. На этом участке подъема Джонатан почти не вбивал крючьев; лишь по одному приблизительно через тридцать футов, чтобы сократить возможное падение.

Эта скала ему очень нравилась на ощупь. У нее был характер. На ней были хорошие зазубрины, и они хорошо держали. Но для крюков хороших трещин было мало — большинство из них были слишком широки. В них надо было вбивать один-два крюка дополнительно, в качестве клиньев, и все равно крючья как-то вихлялись, не «пели», как должен «петь» крепко вбитый крюк. Когда они пройдут триста футов по нависающей скале, надежность крючьев будет иметь определенное значение. Джонатан понимал, что дрель и шлямбурные болты с «ласточкиным хвостом» ему придется использовать чаще, чем хотелось бы. Он всегда проводил тонкое, но принципиальное различие между крюком и шлямбурным болтом. Покорение склона с помощью крюка содержало некоторые элементы совращения, использование же дрели и болта отдавало изнасилованием.

Они продвигались ритмично и очень слаженно. Бен выбирал веревку и страховал снизу, в то время как Джонатан медленно поднимался вверх на всю веревку, пока не находил подходящую опору, с которой можно было подстраховать Бена сверху, когда тот поднимался к Джонатану. Бен поднимался быстрее: у него было психологическое преимущество нижнего в связке — он использовал те опоры и захваты, которые находил Джонатан.

Даже после того, как трещина кончилась и их продвижение замедлилось, испытываемое Джонатаном чувство непобедимости осталось. Каждый квадратный метр скалы был тактической игровой площадкой, полем битвы с тяготением, не знающим пощады и глухим к доводам рассудка. Скала в этой битве играла роль турецкого союзника, всегда готового переметнуться на другую сторону, если дела пойдут плохо.

Они медленно продвигались вверх. Опытная и мудрая рука Бена превращала веревку в третьего участника, в разумное живое существо. Когда Джонатан двигался, она всегда ослабевала, но неизменно крепко держала его, когда она единственная могла удержать его на склоне. Во многих местах вообще не было никаких захватов, где можно было бы держаться за скалу без веревки или крюка.

Джонатан начал уставать. Тяжесть рюкзака и тугое давление на бедра и икры служили постоянным напоминанием о небеспредельности человеческих сил. Но в руках сила еще сохранилась, и чувствовал он себя прекрасно. Особую радость вызывало соприкосновение со скалой, теплое там, где на нее падало солнце, прохладное и освежающее в тени. Воздух был настолько чист, что казался зеленым. Хорош был даже соленый вкус собственного пота. Тем не менее он не стал возражать, когда, после трех часов пути, оставив под собой две трети скалы, Бен попросил отдохнуть.

Прошло еще четверть часа, прежде чем они нашли узкий выступ в скале, на который можно было поставить пятки. Джонатан вбил несколько дополнительных крючьев, и они оба повисли бок о бок на веревках, спиной к скале, поджав ноги, чтобы те могли отдохнуть. Их тела отклонялись градусов на двадцать от скалы, которая и сама нависла на десять градусов. Бен, повозившись в своем рюкзачке, извлек краюху хлеба с хрустящей корочкой и толстый круг сыра, который он по альпийской традиции взял с собой. Они ели медленно, с чувством, удерживаемые веревками в наклонном положении, и глядели вниз на небольшой кружок любителей острых ощущений, собравшихся у основания «жандарма», как только кто-то в пансионате увидел людей на поверхности этого столба, недоступность которого была общепризнанной.

— Как самочувствие, старик?

— Просто… очень здорово, Бен.

— Хорошо идешь. Не припомню, чтоб ты так хорошо ходил.

— Да, я знаю. — Восхищение Джонатана было неподдельным, будто он смотрел на себя со стороны. — Может быть, это просто счастливая случайность, совмещение настроя и подготовки, но если бы я сейчас был на Айгерванде… — Голос его замер, он в своем воображении преодолевал одну за другой все печально знаменитые ловушки Айгера. Бен вернулся к старой теме.

— Зачем вообще идти, Джон? Что ты хочешь доказать? Это-то тебе чем не великое восхождение? Начнем и успокойся.

Джонатан засмеялся.

— Да, Айгер тебе чем-то здорово не угодил, это точно.

— Просто предчувствие такое. Не твоя эта горка, старик. Она тебя уже дважды сбрасывала… Черт знает что! Во всей этой истории есть что-то ненормальное. Этот гомик хочет тебя подстрелить. Или ты его хочешь подстрелить. Не знаю, что верней. А вся эта проверочка людей, с которыми ты собрался идти? Не знаю я, что происходит, и не уверен, что хочу знать. Но чувствую я, что, если ты полезешь на Айгер, а голова у тебя будет забита всеми прочими делами, эта горка сбросит тебя за милую душу, прямо на камешки. А ты знаешь, что это ой как больно!

Джонатан наклонился вперед еще больше, не желая говорить на эту тему.

— Бен, посмотри лучше на этих, внизу. Какие маленькие людишки! Превратились в карликов, как на японской миниатюре. Будто из них постепенно высасывали отвагу и индивидуальность, пока у них и силенок-то осталось только на то, чтобы заседать в разных комитетах и подписывать протесты по поводу загрязнения окружающей среды.

— Да, не Бог весть что, пигмейчики. Свой кайф наверняка словят, если кто-нибудь из нас сорвется. У них тогда до самого вечера будет о чем поговорить. — Бен помахал рукой. — Привет, какашки!

Стоявшие внизу ничего расслышать не могли и в ответ энергично замахали и заулыбались.

— Пивка не хочешь, старик?

— Очень даже. Крикни там, пусть прямо сюда подадут. Разумеется, коридорному будут причитаться хорошие чаевые.

— У нас есть пиво.

— Шутишь, надеюсь?

— Никогда. Я могу шутить о жизни, о любви, о перенаселении, атомной бомбе и прочем подобном говне — но только не о пиве.

Джонатан недоуменно посмотрел на него.

— И ты полдюжины пива тащил на эту скалу? Да ты, знаешь ли, сумасшедший!

— Может и сумасшедший, но только не дурак. Я пива не тащил. Его тащил ты. Я его тебе в рюкзак положил.

Джонатан изогнулся и вытащил из рюкзака упаковку из шести банок.

— Черт побери! Да я тебя сейчас прямо на этих зевак сброшу!

— Подожди, дай сперва пиво допью.

Джонатан откупорил баночку и пососал пену.

— Теплое.

— Увы. Но я решил, что ты совсем взбеленишься, если тебя еще и льдом нагрузить.

Они молча ели и пили. Время от времени, когда Джонатан смотрел в бездну под собой, ему казалось, что в желудке у него машет крылышками целый выводок бабочек. За все годы занятия альпинизмом он никак не мог полностью избавиться от трепетания под ложечкой и щекотания в паху, которые нападали на него, когда он не бывал полностью поглощен самим восхождением. Это чувство не было особенно неприятным, и он считал его составной частью естественного порядка вещей в горах.

— Мы высоко забрались, как по-твоему?

— По расстоянию — на две трети. По времени — наполовину.

Джонатан согласно кивнул. Еще накануне они отметили, что последняя четверть пути, где похожая на гриб вершина начинает расширяться снизу, будет самой трудной. Джонатан рвался поскорей добраться до нее.

— Ну пошли.

— Я ж еще пиво не допил! — сказал Бен с неподдельной обидой.

— Ты две банки выдул.

— А я про третью говорю. — Он сорвал крышечку и перевернул банку, осушая ее мощными глотками. Немного пива стекло с уголков рта.

В следующие три часа одна за другой возникла масса тактических проблем. Предыдущая забывалась, как только появлялась следующая. Для Джонатана все в мироздании перестало существовать, кроме него самого и скалы: очередной шаг, надежно вбитый крюк, пот в волосах. Полная свобода, оплаченная риском падения. Единственный способ летать, если уродился бескрылым животным.

Последние пять футов были весьма своеобразными.

Стихии вволю поработали по части эрозии на хрупком гребне вокруг плоской вершины столба. Скала нависала на тридцать градусов, а порода была рыхлая и крошилась. Джонатан продвинулся в сторону, насколько мог, но порода не стала лучше, и подходящего места для крюка он найти не сумел. Он пошел поперек в обратную сторону и оказался прямо над Беном.

— Что происходит? — крикнул Бен снизу.

— Не могу найти путь наверх. Ты как забирался?

— Ну, использовал волю, умение, решимость, талант. Такие вот вещи.

— Пошел бы ты!..

— Эй, старик, слушай! Второпях ничего не предпринимай. Этот крюк — он больше для отвода глаз.

— Если я навернусь, навернется и пиво.

— Эхма!

Не было никакого надежного способа забраться на гребень. Прижавшись к скале и обдумывая ситуацию, Джонатан про себя выругался. У него стало вырисовываться совершенно немыслимое решение.

— Дай слабины! — крикнул он вниз.

— Не делай глупостей, Джон. Мы и так уже очень здорово поднялись.

— Пройти девяносто девять процентов пути — это и есть неудача. Слабины, черт тебя возьми!

Скрючившись под нависшей скалой, выпиравшей во все стороны, Джонатан прижал ладони к скальному выступу прямо над собой. Постоянно перекачивая вес между ногами и ладонями, он мог поочередно расслаблять руки и продвигать их вперед. По мере того как угол наклона его тела увеличивался, сила, необходимая для продвижения, все возрастала, пока не настал такой момент, когда он уже был не в состоянии оторвать ладонь от скалы над собой — иначе он бы камнем полетел вниз. Ему приходилось дюйм за дюймом пропихивать ладони дальше, сдирая кожу и обагряя скалу кровью. Наконец, когда ноги его уже дрожали от непомерной усталости, его пальцы нащупали край гребня и зацепились за него. Надежность захвата он оценить не мог и знал, что, когда подтянет колени, его тело так далеко откачнется от скалы, что удержаться он никак не сможет. На самом деле ему уже ничего не надо было решать: ни вернуться назад, ни дольше удерживаться в таком положении он не мог. Силы почти покинули его.

Он вжимался в скалу до тех пор, пока кости его пальцев не почувствовали скалу непосредственно, минуя подушечки. Затем он резко разжал руки, одновременно оттолкнулся ногами, сгруппировался и закинул ноги вверх.

На какое-то мгновение только ноги Джонатана были по бедра перекинуты через гребень. Верхняя часть тела вместе с рюкзаком начали тянуть его вниз головой в бездну. Он карабкался, сопротивлялся, скользя на животе, неуклюже и вовсе неэстетично, в отчаянной животной борьбе с тяготением.

Он лежал лицом вниз, задыхаясь. Из открытого рта слюна стекала на плоский горячий камень вершины. Сердце болезненно стучало в самые уши, ладони саднило от мелкозернистых камней, впившихся прямо в мясо. Легкий ветерок холодил ему волосы, свалявшиеся и торчащие колтуном от пота. Собрав все силы, он сел и осмотрелся. Он был на плоском каменном пятачке, для достижения которого и предпринимались все эти усилия. Чувствовал он себя просто потрясающе. Преисполненный восторга победы, он ухмыльнулся сам себе.

— Эй! Джон! — раздался из-под гребня голос Бена. — Как наскучит восхищаться собой, может, меня поднимешь?

Джонатан обмотал веревку вокруг небольшого выступа и начал сидячую страховку, пока Бен карабкался через гребень.

Они молчали минут десять, измотанные восхождением и преисполненные благоговения перед открывшимся вокруг пейзажем. Они являли собой самую высокую точку во всей округе. До самого горизонта тянулась мерцающая в мареве пустыня, плоская как тарелка. По одну сторону от их пятачка они могли видеть пансионат Бена, уменьшенный расстоянием так, что бассейн казался осколком зеркала, сверкающим на солнце. Время от времени порывы ветра сносили со скалы удушливую жару и охлаждали их мокрые от пота рубашки.

Они откупорили две оставшиеся банки.

— Поздравляю, старик. С очередной целочкой!

— О чем это ты? — Джонатан с благодарностью отхлебнул теплой пены.

— Я и подумать не мог, что кто-нибудь заберется на этот столб.

— Но ты же сам забирался!

— Кто тебе такое сказал?

— Ты.

— Ну знаешь, немногого же ты в этой жизни добьешься, если будешь верить таким завзятым лжецам.

Джонатан помолчал.

— Так. Изволь-ка объясниться, Бен.

— Ну, просто мой маленький розыгрыш обернулся против меня же самого. К этому столбику пристреливались очень неплохие скалолазы. Но он так и остался нетронутым. Все пасовали перед самым последним отрезком. Признайся, что он немножко с придурью. Я даже сказал бы, что ни один человек в здравом уме на него бы не сунулся. Особенно, если к другому концу веревки привязан друг.

— Прости, Бен, я об этом не подумал.

— Да, ты не из тех, кто вообще об этом думает. Я-то рассчитывал, что, если у тебя не получится с восхождением, которое, по-твоему, сделал даже я со своей хромой ногой, ты еще призадумаешься, прежде чем лезть на Айгер.

— Ты так настроен против моего участия?

— Да уж настроен, иначе не скажешь. Я, старик, этого восхождения просто боюсь. — Бен вздохнул и смял банку. — Но, как я уже сказал, мой план против меня же обернулся. Теперь, когда ты сюда забрался, уже ничто в мире тебя от Айгера не удержит.

— У меня нет выбора, Бен. От этого восхождения у меня зависит все. Мой дом. Мои картины.

— Слыхал я, что покойникам от домов и картин радости немного.

— Слушай. Может быть, хоть это заставит тебя посмотреть на дело по-другому. Если все пойдет хорошо, мне, возможно, и вовсе не придется лезть на Айгер. Есть шанс, что я смогу закончить свое дело до начала восхождения.

Бен замотал головой, будто чувствовал, что там, внутри, не все на месте.

— Я что-то ни хрена не понимаю. Уж слишком хитро все.

Джонатан с силой сжал ладони, проверяя, очень ли больно. Ладони были липкие от прозрачной сукровицы, но болели несильно.

— Давай возвращаться.

Оставив крючья для будущих скалолазов, они на длинных дюльферах достигли основания за сорок минут. Это было даже как-то нечестно после шести часов изнурительного подъема.

Немедленно их окружила толпа поздравителей, которые наперебой хлопали их по спине, предлагали поставить выпивку и делились своими соображениями о том, каким бы образом стали подниматься они сами, если бы были скалолазами. Бен, обняв каждой рукой по премиленькой юной особе, пошел во главе всей толпы обратно в пансионат. Джонатан же, внезапно опустошенный и потяжелевший, — теперь нервная энергия его больше не подпитывала, — поплелся за праздничной процессией. Он удивился, увидев несколько в стороне от торжествующей группы Майлза Меллафа, холодного и высокомерного, в небесно-голубом шелковом костюме, с тщательно расчесанным, скулящим и бьющимся, словно в судорогах, шпицем в руках. Майлз пошел рядом с Джонатаном.

— Впечатляющий аттракцион. Знаешь, Джонатан, за все время нашей дружбы я еще ни разу не видел, как ты поднимаешься по скале. Это по-своему довольно элегантно.

Джонатан шел дальше, ни слова не говоря.

— Особенно эффектной была последняя часть. У меня даже немного мурашки по спине пробежали. Но ты все же справился. Так в чем же дело? Ты весь какой-то убитый.

— На это можешь не надеяться.

— Ой, да я далек от того, чтобы тебя недооценивать. — Он переложил нервно дрожащего пса с одной руки на другую, и Джонатан заметил, что у собачки на шее повязана лента того же небесно-голубого шелка, как и Майлзов костюм. — Это уже скорее ты меня упорно недооцениваешь.

— Где твой мальчик?

— У себя в номере. Хандрит, я полагаю. И о нетерпением ждет новой встречи с тобой.

— Ему же будет лучше, если такая встреча не состоится. Если я только увижу его на той же стороне улицы, он тут же станет кормом для собак.

Майлз зарылся носом в шерсть Педика и промурлыкал:

— Не надо обижаться, мальчик мой. Доктор Хэмлок вовсе не имел в виду тебя. Он просто употребил одно из вульгарных словечек, присущих его профессии.

Собачонка всхлипнула и принялась оживленно нализывать Майлзу ноздри.

— Я надеюсь, что ты передумал, Джонатан. — Категоричный деловой тон Майлза резко контрастировал с тем ласковым мурлыканьем, с которым он только что общался с собакой. Джонатану стало любопытно: а скольким же людям женственные повадки Майлза внушили роковое для них ощущение безопасности.

Он остановился и развернулся лицом к Майлзу.

— По-моему, нам не о чем говорить.

Майлз несколько видоизменил позу, перенеся вес тела на одну ногу и выставив носки другой в непринужденной вариации на тему четвертой балетной позиции, как будто желал повыгоднее подчеркнуть линии своего костюма.

— Ты, Джонатан, как прирожденный альпинист, хорошо умеешь, так сказать, балансировать на грани. Сейчас ты утверждаешь, что тебе предпочтительней, чтобы объект санкции оставался тебе неизвестен, чем помириться со мной. Допустим. Позволь же мне немного повысить ставки. Предположим, я свяжусь с объектом и дам ему знать, кто ты такой. Тогда он останется в тени, ты же будешь полностью засвечен. Как тебе это понравится? Любопытный будет поворот привычной схемы, да?

Джонатан уже обдумал эту неприятную возможность.

— Предложение твое не такое выгодное, как ты воображаешь, Майлз. Спецрозыск уже давно работает над установлением личности объекта.

Меллаф от души расхохотался. От этого звука Педик вздрогнул.

— Очаровательно, Джонатан! Ставишь свою жизнь в зависимость от расторопности ЦИРа? А ты доверишь своему брадобрею сделать тебе хирургическую операцию?

— Откуда я знаю, что ты уже не связался с объектом?

— И разыграл свой последний козырь? Фи, Джонатан!

Он вновь прильнул носом к меху Педика и игриво куснул собачонку за спину.

Джонатан двинулся в направлении к пансионату. Майлз крикнул ему вслед:

— Ты не оставляешь мне выбора, Джонатан! — Он губами пожевал Педику ухо. — У папочки ведь нет выбора, малыш. Придется папочке наябедничать на доктора Хэмлока. — Он посмотрел на удаляющуюся фигуру. — Или убить его.

* * *

За ужином Бен, хоть и был сердит и необщителен, мужественно изничтожал огромные количества еды и пива. Джонатан не стремился вести разговор, он часто отвлекался от пищи и устремлял свой взор в какую-то неопределенную точку в пространстве. Наконец с тем же отсутствующим видом он проговорил:

— Что-нибудь от телефонистки есть?

Бен покачал головой.

— Ни один из них не пытался звонить за пределы пансионата, если ты это имеешь в виду. Телеграмм не было. Ничего.

Джонатан кивнул.

— Прекрасно. Бен, ни в коем случае не давай им связаться с внешним миром.

— Слушай, да я отдам свой билет в первый ряд, который для меня в аду забронирован, лишь бы только узнать, что такое вокруг происходит.

Джонатан долго смотрел на него, потом спросил:

— Можно на завтра одолжить твой «лендровер»?

— Конечно. Далеко собрался?

Джонатан оставил этот вопрос без внимания.

— Будь любезен, окажи мне услугу. Пусть кто-нибудь из твоих людей зальет в него полный бак и поставит в багажник еще две канистры с бензином и одну с водой.

— Это имеет отношение к тому типу — Меллафу?

— Да.

Некоторое время Бен мрачно молчал.

— Ладно, Джон, для тебя — все что угодно.

— Спасибо.

— Благодарить меня вовсе не обязательно. Я всего лишь помогаю тебе на собственную жопу приключений искать.

— Тот дробовик, о котором мы вчера говорили. Пожалуйста, заряди его пулями и положи в «лендровер».

* * *

Джонатан, не в состоянии спать, глубокой ночью сидел в своей кровати и с натугой работал над все той же статьей о Лотреке, которая на протяжении почти месяца вбирала в себя все то время, которое ему нечем другим было занять. В дверь заскреблась Джордж, и это послужило ему оправданием отказа от бесплодных трудов. Как обычно, на ней были джинсы и хлопковая рубашка, воротник которой скрывался под ее распущенными черными волосами, а три верхние пуговицы — расстегнуты. Ее ничем не стесненная грудь туго натягивала рубашку над джинсами.

— Ну как ты сегодня, Джордж?

Она села на краешек кровати и игриво посмотрела на него большими черными глазами.

— Видела, как мы с Беном сегодня на гору забрались? Это было нечто, правда?

Она сбросила туфли, поднялась, расстегнула джинсы проворными движениями человека, которому некогда заниматься пустяками — предстоит серьезное дело.

— Похоже на то, что завтра-послезавтра я уеду. В некотором смысле, Джордж, я буду по тебе скучать.

Вильнув задом, она спустила джинсы на бедра.

— Никто не мог бы сказать, что ты засоряешь наши чистые отношения липкими сантиментами и ненужной болтовней. Я это ценю.

Она на секунду замерла, полы ее рубашки касались оливковых бедер. Потом она принялась расстегивать рубашку, а ее безмятежные глаза неотрывно смотрели в глаза Джонатана.

— У меня есть идея, Джордж. А не прекратить ли нам этот пустой треп и не заняться ли любовью?

Он едва успел убрать с кровати свои записи и выключить свет, как она уже заплела ему все конечности.

Он лежал на животе, раскинув ватные руки поперек кровати. Каждый мускул его тела был расслаблен настолько, что пребывал как бы в жидком состоянии. А Джордж водила пальцами ему по спине от копчика до затылка, словно тоненькой струйкой воды. Он изо всех сил барахтался на самом порожке сна, стараясь не упустить те водоворотики наслаждения, которые она творила ноготками, скользящими, едва-едва касаясь, по талии, по бокам и разбегаясь в разные стороны по плечам. Чтобы выразить свою благодарность, он пару раз мурлыкнул от удовольствия, хотя ему и не очень хотелось расходовать на это силы.

Она перестала гладить его, и тогда он начал сползать за порожек.

— Ой!

Он ощутил нечто вроде осиного укуса в плечо. Джордж выпрыгнула из постели и съежилась в самом темном углу комнаты. Он нащупал выключатель, нажал и, жмурясь от внезапного света, осмотрелся. Джордж, совсем голая, зажалась в угол, так и не выпуская из рук шприц. Большие пальцы обеих рук лежали на поршне, а игла была направлена на него, словно это был пистолет, которым она могла от него защититься.

— Вот сучка! — сказал столь же голый Джонатан, надвигаясь на нее.

В ее глазах вспыхивали и гасли страх и ненависть. Она замахнулась на него шприцем. Одним ударом тыльной стороны ладони наотмашь он отшвырнул ее вдоль стены в противоположный угол, где она подобралась, как загнанная на дерево пума, а кровь тонкими струйками текла из уголка рта и одной ноздри. Она оттянула губы назад в застывшем злобном оскале, обнажившем ее нижние зубы. Он приближался, намереваясь придать наказанию дальнейшее развитие, но тут звон в ушах переместился в желудок, отчего он и зашатался. Он повернулся к двери, которая теперь стала волнообразно движущейся трапецией, но понял, что дойти не удастся. Он сделал нетвердый шаг к телефону. Колени под ним подогнулись, и он рухнул, повалив прикроватный столик. Комната погрузилась во тьму — стоявшая на столике лампа лопнула с громким взрывом. Пульсирующий звон нарастал и убыстрялся в такт танцующим вспышкам света где-то за глазными яблоками.

— Дежурный, — отозвался тонкий и сердитый голос где-то рядом с ним, на полу, среди кучи битого стекла. «Дежурный». Он почувствовал несколько кратких болевых ощущений пониже спины и понял, что эта сучка пинает его в беспощадном ритме ярости и страха. «Дежурный». Голос был очень раздраженный. Джонатан не мог парировать удары. Он сумел лишь клубком свернуться вокруг телефона и взять трубку. Удары становились все слабее, переходя в толчки. «Дежурный». Язык Джонатана сделался неповоротливым и чужим. Он прижался к микрофону непослушными губами, и ему с трудом удалось выдавить из себя слово.

— Бен! — прохрипел он с дрожащим всхлипом, и слово это булькнулось вслед за ним в теплую черную воду.

Аризона, 29 июня

По черной воде пробежала искорка света, и Джонатан, лишенный плоти, устремился к ней через многомильное пространство. Он догнал искорку, и та стала расти, пока не выросла в окно, на котором сквозь жалюзи пробивались полоски дневного света. Он был в своем номере. Над ним висел огромный абажур телесного цвета.

— Как делишки, старик?

Он попытался сесть, но волна боли отбросила его на подушку.

— Отдыхай. Доктор сказал, что ты будешь в полном порядке. Только писать пару дней больно будет. Джордж тебя основательно по почкам отходила.

— Дай попить чего-нибудь.

— Пива?

— Чего угодно.

Джонатан медленнейшим образом принял сидячее положение, и с каждым дюймом подъема нарастала головная боль.

Бен весьма неуклюже попытался напоить его пивом, но Джонатан избавил его от этой тяжкой заботы, выхватив у него банку, после того как треть ее содержимого пролилась ему на грудь.

— Где она? — спросил он, как только утолил жажду.

— Я ее запер под присмотром парочки моих людей. Хочешь, чтобы я позвонил в город шерифу?

— Нет, пока не надо. Скажи мне, Бен…

— Нет, еще не уехал. Я догадался, что тебя интересует, уехал ли этот тип, Меллаф. Если он попробует это сделать, дежурный меня вызовет.

— Так это все же был Майлз.

— Джордж так говорит.

— Ладно. Вышло у него неплохо. Давай-ка меня под душ.

— Но доктор сказал…

Предложение Джонатана относительно того, что может доктор сделать со своими советами, выходило за пределы не только обычных методов физиотерапии, но и анатомических возможностей человека.

Бен буквально внес его под душ, и Джонатан включил холодную воду, дав ей вдоволь иссечь себя и смыть из мозгов всю паутину.

— А что, Бен, не так уж я и плох.

— Древнейшая причина в мире, старик, — не слыша его, прокричал Бен, перекрывая шум воды.

— Любовь?

— Деньги.

Вода делала свое дело, но с возвращением чувствительности вернулась и пульсирующая головная боль, и резь в почках.

— Кинь-ка мне бутылочку аспирина. Чем она меня накачала?

— Вот. — Через занавеску душа просунулась огромная лапища Бена с пузырьком. — Доктор говорит, что каким-то родственником морфина. Он говорил название. Но доза была не смертельная.

— И я того же мнения.

Под струйками воды аспирин в руке растворялся и стекал вниз, поэтому Джонатан попросту высыпал содержимое пузырька в рот, а потом запил, наглотавшись воды из-под головки душа. Некоторые таблетки застревали в горле, и он давился.

— Морфин — это вполне логично. Майлз занимается наркотиками.

— Точно? Но как же это вышло, что он зашел так далеко и при этом не укокошил тебя насовсем? Джордж сказала, будто он обещал ей, что ничего серьезного с тобой не произойдет. Просто хотел тебя припугнуть.

— Я тронут ее заботой.

— Может, ей просто не хотелось идти на смерть за убийство?

— Это больше похоже на правду.

Джонатан выключил воду и начал вытираться, но не слишком энергично, поскольку каждое резкое движение отзывалось болью в голове.

— Я так предполагаю, что Майлз намеревался войти после того, как Джордж меня вырубит, и накачать меня наркотиками до упора. Тогда смерть объяснялась бы передозировкой. Очень по-меллафовски — чистенько и окольным путем.

— Гад что надо! Что ты с ним намерен сделать?

— Нечто монументальное.

Когда Джонатан оделся, они прошли по коридору в ту комнату, где содержалась Джордж. Когда он увидел ее распухший глаз и рассеченную губу, которыми он ее наградил, в нем шевельнулась жалость. Но чувство это быстро привяло, когда синяки вдоль хребта напомнили ему, сколь активно она старалась посодействовать морфину его укокошить.

У нее был более индейский вид, чем когда-либо. Она сидела, плотно укутав плечи в одеяло. Под одеялом она была не более одетой, чем в тот момент, когда Бен ввалился в номер, чтобы спасти его.

— И сколько же он тебе заплатил, Джордж?

Ответ был почти как плевок:

— Лопни твои глаза, говнище!

Это были единственные слова, которые он от нее услышал за все время знакомства.

Возвратившись в комнату Джонатана, Бен не мог удержаться от смеха:

— Похоже, уж больно много она возле меня ошивалась, вот и нахваталась моих словечек.

— Не в этом дело, Бен. Просто они все потом говорят о моих глазах. Слушай, я собираюсь пару часиков соснуть. Скажи, пожалуйста, своим администраторам, чтобы счет мне подготовили.

— Прямо сейчас едешь?

— Скоро. «Лендровер» готов?

— Ага.

— А ружьишко?

— На полу найдешь. Я так понимаю, ты не хочешь, чтобы Меллаф знал о твоем отъезде?

— Напротив. Только ничего не предпринимай специально. Он и сам все узнает. Майлз — специалист по части информации.

* * *

Три часа спустя он проснулся отдохнувшим. Действие морфина кончилось, голова прошла, только немного пошаливали почки. Он с особой тщательностью облачился в один из костюмов получше, упаковал чемоданы и позвонил администратору, чтобы подавали «лендровер».

Выйдя на дворик, он увидел за стойкой блондинистого борца с широкой лентой пластыря на распухшем носу.

— Добрый день, Девейн.

И не обратив ни малейшего внимания на злобный взгляд телохранителя, он прошел через весь дворик, по дорожкам, через мостик, к тому столу, за которым сидел Майлз, осанистый и безукоризненный, в костюме, сверкающем золотом.

— Присоединишься ко мне, Джонатан?

— Я выпивку тебе задолжал.

— Так. Всем известно, насколько ты щепетилен в отношении старых долгов. Очень мило выглядишь. Портной у тебя старательный, хоть и не гений, конечно.

— Я не слишком хорошо себя чувствую. Ночь плохо провел.

— Да? Крайне неприятно об этом слышать.

Молодой официант-индеец, тот самый, который обслуживал их и в первый день, подошел к их столику, с нежностью поглядывая на Майлза. Джонатан сделал заказ, и оба стали молча смотреть на купальщиков возле бассейна, пока официант не принес напитки и не отошел.

— Будем здоровы, Джонатан?

Джонатан выпил «Лафрейг» и поставил стакан на стол.

— Я покамест решил забыть про тебя, Майлз.

— Да ну? Так вот взять и забыть?

— Я намерен потренироваться здесь еще пару недель, но не смогу на этом полностью сосредоточиться, если еще буду думать и о тебе. А мне предстоит серьезное восхождение.

Джонатан не сомневался — Майлзу уже известно, что он свой номер в пансионате сдал. Заведомая ложь и была рассчитана на то, чтобы Майлз подумал, будто сумел обратить Джонатана в бегство. А Майлз был не из тех, кто упускает такие благоприятные возможности.

— Сочувствую твоим трудностям, Джонатан. Честное слово. Но если только это означает, что ты навсегда вычеркиваешь меня из своего списка… — Майлз пожал плечами, выражая сожаление, что в таком случае ничего не сможет поделать.

— Возможно, именно так я и поступлю. Давай сегодня поужинаем вместе и поговорим об этом.

— Замечательная мысль.

Джонатан не мог не восхититься самообладанием Майлза.

Джонатан поднялся.

— До вечера.

— Жду с нетерпением. — Майлз приветственно поднял стакан.

«Лендровер» стоял у самого подъезда пансионата. Когда Джонатан влез в него, на полу, рядом с ружьем, он увидел подарок предусмотрительного Бена — полдюжины холодного пива. Он откупорил банку и, прихлебывая, окинул взглядом карту местности, которую разложил на коленях. Он еще раньше приметил на ней длинную грунтовую дорогу, обозначенную на карте тонкими штрихами и уходящую далеко в пустыню. Бен сказал ему, что это заброшенный проселок, по которому ездит только патруль государственного заповедника, да и то крайне редко. Дорога тянулась к самому сердцу западной пустыни и там резко обрывалась.

Ведя по карте пальцем, он нашел место, где эта дорога начиналась, ответвляясь на запад от насыпного подъездного пути с севера на юг. Этот путь выходил на автостраду примерно за милю к западу от поворота к пансионату Бена. Учитывая разницу в скорости между «лендровером» и машиной, которую взял напрокат Майлз, миля на автостраде обещала быть самым опасным участком пути.

Четко запомнив карту, Джонатан сложил и спрятал ее и поехал, медленно поднимаясь из низины по серпантину. На одном из поворотов он посмотрел вниз и увидел, что автомобиль Майлза уже направился вдогонку. Он нажал на газ.

* * *

Сидя рядом с Девейном и держа в руках Педика, Майлз заметил, как Джонатан резко прибавил скорость.

— Он знает, что мы идем за ним. Догони его, Девейн. Не упускай возможность вернуть мое доброе расположение.

Он нежно почесал Педика за ухом, а машина подняла тучу пыли с обочины на крутом вираже.

Отличное сцепление и подвески «лендровера» покрывали проигрыш в скорости, так что расстояние между машинами почти не изменилось на этом этапе гонки, за исключением последних ста ярдов гладкой прямой дороги перед выездом на автостраду. Там Майлз значительно приблизился к «роверу». Девейн вытащил из кобуры, подшитой под пиджаком, пистолет.

— Не надо, — приказал Майлз. — На шоссе мы с ним сравняемся, а там уж будем действовать наверняка.

Майлз знал, что на пяти милях хорошей гладкой дороги до города у «лендровера» нет никаких шансов оторваться от него.

Джонатан на полной скорости подъехал к автостраде и быстро повернул на запад, в противоположную от города сторону.

На какое-то мгновение этот неожиданный ход озадачил Майлза. Потом он решил, что Джонатан понял всю безнадежность гладкой гонки и ищет какой-нибудь проселок, на котором качества «лендровера» могли бы оставить ему хоть минимальный шанс.

— Я думаю, Девейн, здесь-то мы его и возьмем.

Выпрыгнув на автостраду, легковушка низко села на рессоры и, завизжав на повороте, устремилась вдогонку.

Джонатан дожал педаль газа до самого пола, но больше семидесяти миль в час из «ровера» выжать было нельзя, и легковой автомобиль упорно приближался. От насыпного участка пути оставалось всего полмили, но преследующая машина была так близко, что Джонатан мог разглядеть Майлза в зеркале заднего вида. Еще мгновение — и они выйдут в правый ряд и поравняются с ним. Он увидел, как Майлз опустил стекло на своей стороне и отклонился назад, расширяя поле обстрела для Девейна.

Когда они почти сели ему на бампер, Джонатан опустил руку и включил фары.

Увидев вспышку задних габаритных огней и подумав, что Джонатан нажал на тормоза, Девейн тоже ударил по тормозам, колеса взвизгнули и задымились, а «ровер» тем временем умчался вперед на полной скорости.

Пока Девейн снова нащупал педаль газа, Джонатан набрал достаточный отрыв и сумел выскочить на насыпную дорогу с опережением в пятьдесят ярдов. Майлз про себя выругался — ведь еще Анри рассказывал им про этот фокус с фарами.

На гравийной дороге Джонатан несколько раз, когда расстояние между машинами становилось угрожающе близким, водил рулем из стороны в сторону, заставляя «ровер» делать небольшие зигзаги и поднимать облака слепящей пыли, из-за которой легковушке приходилось сбрасывать скорость. Таким образом, он сохранил свое преимущество до въезда на заповедный тракт, уходящий в пустыню. Как только он оказался на этой извилистой тропке, полной выбоин, неожиданных крутых поворотов, не окаймленных насыпью, и таких глубоких рытвин, что автомобиль преследователей периодически скреб по земле днищем, он мог держаться впереди без проблем. Он даже умудрился открыть еще одну банку пива, хотя все пиво выплеснулось на него же, когда «ровер» неожиданно наскочил на ямку.

— Не упускай его из виду, Девейн, и он наш. — У поворота на тропу Майлз увидел обшарпанный знак, предупреждающий водителей, что дорога эта тупиковая. Рано или поздно Джонатану придется повернуть назад. Дорога, местами виляющая между огромными обнажениями песчаника, не была настолько широка, чтобы могли разъехаться две машины. Джонатан попал в мышеловку.

Почти час обе машины мчались по плоской, желтовато-серой местности, где на зернистой поверхности выжженной земли не росло ничего. Девейн вложил пистолет обратно в кобуру. Рубашка в том месте, где она соприкасалась с кобурой, была совершенно мокрой от пота. Педик скулил и скреб острыми когтями на коленях у Майлза. Соскальзывая то в одну, то в другую сторону на каждом крутом повороте, Майлз приводил себя в равновесие, сильно напрягая ноги и спину. Его губы сжались от досады на то, что он не в состоянии сидеть элегантно и непринужденно. Даже истерические и слюнявые ласки Педика действовали ему на нервы.

Машины, сотрясаясь, неслись по пустыне, оставляя за собой два высоких шлейфа мельчайшей пыли.

Несмотря на то, что через открытый борт «ровера» врывался поток воздуха, взмокшая спина Джонатана прилипла к пластиковому покрытию спинки сиденья. Когда он подпрыгнул на очередной колдобине, звякнули канистры, ударившись друг о друга. И это ему напомнило, что если у преследователей кончится бензин, то это будет совсем не то, что ему надо. Он начал искать место, отвечающее его запросам.

Девейн сгорбился над баранкой, прищурившись, вглядывался в пыль, поднимавшуюся перед ним. Челюсти его сжались в предвкушении мести.

Двумя милями дальше Джонатан увидел большой скальный выход — выветренный холм из песчаника, вокруг которого дорога описывала восьмерку. Это было идеально. Он постепенно сбросил газ, позволив преследователям сблизиться с ним до ста ярдов. Сразу же после первого поворота он ударил по тормозам, со скрежетом остановился, подняв густое облако удушливой пыли. Он схватил дробовик с сиденья, выскочил из «ровера» и помчался к скале, зная, что в его распоряжении всего несколько секунд, чтобы обежать вокруг скалы и оказаться позади преследователей.

Когда Девейн вписался в первый поворот, он был ослеплен вихрем пыли. Перед ним проступили туманные очертания «лендровера», и он резко нажал на тормоза. Машина еще не остановилась, а Майлз открыл дверцу и выкатился на землю. Девейн завертел ручку для открывания окна, отчаянно хватаясь за пистолет. Хэмлок! Стволы дробовика больно ткнулись ему в левый бок. Выстрела он так и не услышал.

Джонатан отвел курки двустволки, пока обегал скалу. Он услышал визг тормозов и на всем ходу вбежал в пыльное облако. Из клубов белой пыли проступило лицо Девейна. Тот пытался открыть окно. Джонатан протиснул ствол дробовика в полуоткрытое окно и рывком нажал оба курка.

Шум был оглушителен.

Девейн всхрапнул, как забитый олень, когда сила выстрела отбросила его через все сиденье и вынесла через противоположную дверь. Он бился и корчился, пока его нервы не получили сигнала о том, что они уже мертвы.

Джонатан обошел машину спереди и вытащил из свесившейся руки Девейна пистолет. Липкие от крови пальцы он вытер об обрывок девейновского пиджака, найденный им в нескольких футах от машины.

Майлз стоял в оседающей пыли, поправляя манжеты и отряхивая свой золотой костюм. Шпиц бился у его ног, как эпилептик в припадке.

— Фу, Джонатан! Этот костюм обошелся мне в триста долларов и, что более важно, в пять примерок.

— Полезай ко мне в машину!

Майлз поднял скулящую собачонку и пошел впереди Джонатана к «роверу». Только что происшедшие события никак не отразились на его небрежной балетной походочке.

* * *

Они ехали на запад, в глубь пустыни. Губы у них начали трескаться от соли, которая не дает расти даже самой неприхотливой растительности в этих краях. Джонатан держал пистолет в правой руке, чтобы Майлз не мог овладеть оружием.

Полтора часа они мчались сквозь раскаленный жар пустыни. Джонатан понял, что Майлз готов попытаться завладеть пистолетом. Руки Майлза, лежащие на коленях, чуть сжались, а плечи немного напряглись — и этого было достаточно, чтобы предугадать его движение. Едва он кинулся за пистолетом, Джонатан ударил по тормозам, и Майлз лицом ударился о переднюю панель. Джонатан, мгновенно поставив машину на ручной тормоз, выскочил сам и вытащил Майлза за воротник. Швырнув его на потрескавшуюся землю, он вскочил обратно в «ровер». Пока Майлз, пошатываясь, вставал на ноги — из носа сочилась кровь вперемешку с грязью, — Джонатан описал крутую дугу и развернул «ровер». Майлз встал на дороге, телом преграждая путь.

— Ты не оставишь меня здесь! — Он понял, что приготовил для него Джонатан, и это наполнило его таким ужасом, какого не смогла бы вызвать угроза получить пулю в голову.

Джонатан попытался объехать его, но не успел набрать скорость, а Майлз бросился на капот и разметался там, прижавшись лицом к стеклу.

— Ради всего святого, Джонатан! — заорал он. — Пристрели меня!

Джонатан промчался вперед и резко притормозил, сбросив Майлза с капота. «Ровер», рыча, задним ходом отъехал от поверженного тела, потом набрал скорость и рванул вперед, описав широкую дугу вокруг Майлза.

Когда Джонатан поймал в зеркале подрагивающее отражение Майлза, к тому уже вернулось всегдашнее самообладание. Он стоял, взяв на руки собачонку, и глядел вслед отъезжающему «лендроверу».

Джонатан навсегда запомнил, каким он видел Майлза в последний раз. Сверкая на солнце золотым костюмом, Майлз спустил собаку на землю и вынул из кармана расческу. Он прошелся ею по шевелюре и подправил волосы на висках.

Кляйне Шайдегг, 5 июля

Джонатан сидел за круглым железным столиком на террасе отеля, потягивая водуазское вино, слегка отдающее травой, и наслаждаясь легким пощипыванием, вызванным скрытой шипучестью вина. Он посмотрел мимо круто загибающегося вверх луга на мрачный северный склон Айгера. Зыбкое тепло горного солнца время от времени сносилось прочь порывами свежего горного ветра.

Лишь раз в день, и то очень ненадолго, солнечные лучи касались темного вогнутого склона, зловеще нависшего над Джонатаном. Склон выглядел так, будто какой-то бог-олимпиец лопатой вырубил его в теле горы. Его острый черно-серый край в форме полумесяца прорезал сверкающую синеву неба.

Задул ветерок, и Джонатан невольно вздрогнул. Он вспомнил две свои предыдущие попытки штурма этого склона. Обе они оказались неудачными из-за тех сильнейших бурь, которые накатываются с севера, накапливаются и многократно усиливаются в естественном амфитеатре Айгерванда. Эта звериная ярость ветра и снега столь обычна здесь, что мрачные проводники из бернской части Оберланда называют ее «айгерской погодкой». После опаснейшего девятичасового спуска с высотного ледника под названием «Белый Паук», полностью воплотившего в себе предательский нрав этой горы, Джонатан пообещал себе, что больше никогда сюда не полезет.

И все-таки… Покорить эту гору было бы очень заманчиво.

Он поправил солнечные очки и, невольно испытывая восхищение, стал созерцать ужасающее величие Айгера. Столь отчетливая видимость была необычна: как правило, вершину окутывал тяжелый саван тумана, скрывая от глаз бури, свирепствующие наверху, и приглушая рев и треск лавин, составляющих самое эффективное оружие горы для обороны от пришельцев. Взгляд Джонатана цеплялся за каждое приметное место на склоне — любое из них было связано с поражением или гибелью альпиниста.

Он боялся этой горы — у него от страха в паху щипало. И в то же время руки жаждали прикоснуться к ее холодному камню, и он воодушевлялся при одной мысли о том, что он еще раз померяется силами с этим великим и грозным дикарем. Каждый альпинист хоть раз проходил через этот странный диалог между осторожным умом и неистовым телом. Очень жаль, что объект его санкции будет установлен до восхождения. Может быть, потом, когда все это…

Длинноногая блондинка с горным загаром протиснулась между тесно поставленными столиками и, хотя на террасе никого, кроме Джонатана, не было, задела его бедром, отчего немного вина выплеснулось у него из стакана.

— Очень извиняюсь, — сказала она, явно стремясь использовать эту маленькую неприятность как повод завязать разговор.

Джонатан сухим кивком показал, что принимает ее извинения, и она прошла дальше, к телескопу, который приводился в действие монеткой и стоял как раз на одной линии между Джонатаном и Айгером, хотя в ее распоряжении было еще шесть точно таких же телескопов. Она склонилась над инструментом, наведя свою достойную всяческого восхищения попку прямо на Джонатана, и он просто не мог не заметить, что загар свой она приобрела, скорее всего, в тех самых шортах, которые были на ней. У нее был британский акцент, и в целом она производила впечатление «лошадницы», отрастившей длинные и сильные ноги за счет того, что частенько держала между ними коня. Он отметил, что туфли на ней, при всем при том, не английские. С появлением мини-юбок британские женщины отошли от столь примечательных тяжеленных ботинок, по которым с первого раза можно было безошибочно определить англичанку. Когда-то бытовало мнение, что британские женские туфли создаются великими мастерами, которым подробно описали, как должна выглядеть женская туфелька, но которые сами ни разу в жизни не видели ни одной пары. Однако же английские туфли были удобными и носкими. И таковы же были основные достоинства женщин, носивших эту обувь.

Он посмотрел в том направлении, куда указывал ее телескоп, и вновь остановил взгляд на Айгере.

Айгер. Подходящее название. Когда первые христиане пришли в эти горные долины, они дали двум самым высоким горам этого массива святые имена: Юнгфрау — «Пресвятая Богородица» и Монх — «Монах».

Но самую коварную гору они назвали именем злого языческого духа — Айгер, то есть «Огр», великан, пожирающий людей.

К началу нынешнего века были покорены все склоны Айгера, кроме северного, Айгерванда — «Стены Огра». Опытные альпинисты включили этот склон в список «невозможных», в нем он и оставался в те годы «чистого» скалолазания, пока спортсмены не вооружились крючьями и карабинами.

Позднее под звон молотков «невозможные» склоны стали один за другим покоряться и попадать в книги рекордов, но северный склон Айгера оставался непокоренным. Затем, в середине тридцатых годов, нацистская Германия, создавшая культ гор и облаков, стала бросать на оборонительные порядки Айгера отряд за отрядом из немецких юношей, жаждущих покрыть себя бессмертной славой во имя обесчещенного «фатерлянда». Гитлер посулил золотую медаль тому, кто первым взойдет на Айгер. И романтики с волосами цвета соломы шли на гибель в четком строевом порядке. Однако гора сохранила свою неприкосновенность.

В середине августа 1935 года сюда явились Макс Зейдльмайер и Карл Мерингер, двое молодых людей с большим опытом самых трудных восхождений, обуреваемые жгучим желанием вписать Айгер на скрижали побед Великой Германии. С этой самой террасы туристы следили за их восхождением в телескопы. Эти соглядатаи смерти были предшественниками современных «Айгерских Пташек» — этих стервятников из числа богатеев, развлекающихся круглогодичными перелетами с курорта на курорт. Эти пташки стаями слетались в отель «Кляйне Шайдегг» и платили умопомрачительные деньги, чтобы пощекотать нервы зрелищем смертельной опасности, которой подвергают себя альпинисты, а затем с новыми силами и вдохновением обратиться к поискам иных удовольствий.

Зейдльмайер и Мерингер прошли первые восемьсот метров, которые сами по себе не очень сложны, но открыты для камнепадов на всем протяжении. Наблюдавшим снизу казалось, что восхождение идет успешно. Они безошибочно страховали друг друга и четко проходили веревку за веревкой. На исходе первого дня они разбили лагерь на высоте девяти с половиной тысяч футов, намного выше вентиляционных окошек айгервандского тоннеля железнодорожной ветки на Юнгфрау. Этот тоннель служил примечательным образцом инженерного искусства — он прорезал весь горный массив и привозил в бернские горы поезда полные туристов. Окошки изначально проектировались для вентиляции тоннеля и сброса мусора, но в дальнейшем они также сыграли значительную роль в работах по спасению альпинистов.

На протяжении всего следующего дня Зейдльмайеру и Мерингу невероятно везло с погодой, и они достигли верхней кромки Первого Ледника, хотя и продвигались очень медленно. Стервятники у телескопов могли видеть, что альпинистам приходится держать рюкзаки над головой, чтобы хоть как-то защититься от града камней и льда, которыми их встретил Огр. Снова и снова они бывали вынуждены остановиться и искать убежище от все более прицельных залпов сверху под каким-нибудь утлым выступом. Как только они добрались до края Второго Ледника, пал густой туман, и в течение полутора дней смельчаки были скрыты от глаз недовольных туристов. Ночью вокруг Айгера бушевала буря, обрушивая сверху такие огромные валуны, что некоторые из гостей обратились с жалобой на то, что им мешали спать. Возможно, Зейдльмайер и Мерингер тоже спали неважно. Температура в долине упала до минус восьми, и можно было только догадываться, какой холод стоял там, наверху. Чудесная погода, которой Белый Паук заманил юношей в свою паутину, кончилась. Установилась «айгерская погодка».

Когда в воскресенье облачность поднялась, альпинистов заметили — они продолжали двигаться вверх. Постояльцы отеля провозгласили здравицы и содвинули бокалы. Заключались даже пари — в какой именно час молодые немцы выйдут на вершину. Но опытные альпинисты и проводники обменивались озабоченными взглядами и старались держаться подальше от толпы. Они знали, что парни обречены и карабкаются наверх лишь потому, что лавины отрезали им путь к отступлению. А любое действие было предпочтительней, чем просто висеть на крючьях и дожидаться смерти.

Они медленно продвигались к Утюгу (наивысшей точке, которой удалось достичь группе Джонатана при его первой попытке покорить Айгер). Вновь спустились облака, и туристы почувствовали себя так, будто их обокрали — их лишили удовольствия видеть, как альпинисты умирают.

В ту ночь по склону пронесся ураган.

Была предпринята нерешительная попытка организовать спасательный отряд — но скорее из желания хоть что-нибудь предпринять, нежели из реальной надежды спасти альпинистов. Проявляя типично швейцарское сострадание, проводники из местных жителей до тех пор торговались об оплате, пока возня со спасением не стала вообще бессмысленной. Неустрашимый немецкий летчик бросил вызов предательским воздушным потокам и подлетел вплотную к склону для проведения розысков. Он заметил юношей. Они висели на стременах, замерзшие насмерть.

Так Айгер начал отсчет человеческих жизней. И по сей день место на Утюге под Третьим Ледником называют Привалом Смерти. Началась игра между Огром и Человеком.

Счет 2:0 в пользу Огра.

В начале 1936 года двое немцев пришли забрать тела соотечественников с того места, где они целый год стояли примерзшие к скале и служили прекрасной мишенью для телескопов. По возможности немцы также намеревались штурмовать вершину. Сначала они решили сделать тренировочное восхождение. Одного из них накрыло лавиной, и он сломал шею о камни.

3:0 в пользу Огра.

В июле того же года Союз Немецкой Молодежи вновь бросил вызов Огру. На сей раз в команду входило четверо: Райнер, Ангерер, Курц и Хинтерштоссер. Снова туристы смотрели и заключали пари. Молодые люди, исполненные «духа времени» раннегитлеровской поры, делали прессе мелодраматические заявления типа: «Или мы одолеем Стену, или она одолеет нас!»

Она их одолела.

Самый опытный из группы, Хинтерштоссер, обнаружил хитрый траверс через стену, который оказался ключом ко всем последующим восхождениям. Но они были так уверены в победе, что втянули за собой веревку после того, как последний из них закончил траверс. Эта глупая бравада и погубила их.

Группа шла хорошо, хотя Ангерер, похоже, получил травму, скорей всего, от упавшего камня, и другим пришлось замедлить продвижение и помогать ему идти.

Первый лагерь они разбили прямо над «Rote Fluh», мергелем из красного песчаника, который служил одним из самых заметных ориентиров на склоне. За один день они прошли более половины пути к вершине!

На следующий день, когда раненый заметно ослаб, они прошли Третий Ледник, отвязались и разбили лагерь прямо под Привалом Смерти. Когда рассвет позволил зевакам у платных телескопов вновь насладиться драматическим зрелищем, группа начала спуск. Очевидно, состояние раненого не позволило им продолжить маршрут.

Четко и быстро — если принять во внимание, что один из них был не в состоянии передвигаться — группа миновала два первых ледника. Но их застигла темнота, и им пришлось остаться на третью ночевку. В эту ночь «айгерская погодка» превратила их мокрую одежду в звенящую ледяную броню, и им пришлось несладко. Холод высосал из них запасы сил, и за весь следующий день им удалось осилить всего тысячу футов.

В четвертый раз, теперь уже без пищи, им пришлось заночевать на негостеприимном склоне.

В отеле некоторые новички считали, что у группы неплохие шансы. В конце концов, им осталось пройти только траверс и Вредную Трещину, а дальше будет уже совсем легко.

Но в своей излишней самоуверенности группа выбрала веревку с траверса.

А на следующее утро он совершенно обледенел. Снова и снова, с нарастающим отчаянием, не лишившим, однако, его сноровки, талантливый Хинтерштоссер пытался проскочить по зеркальному и скользкому льду, и всякий раз его останавливал голодный Огр.

Спустился туман, и туристы всю ночь слышали шум лавин. На Айгере прижилось еще одно название — Траверс Хинтерштоссера.

7:0 в пользу Огра.

На протяжении всего 1937 года группа за группой штурмовала Айгер, но все возвращались ни с чем. Список жертв горы чудом не увеличился во время беспрецедентного спуска Ворга и Ребича с Привала Смерти.

Но счет не изменился.

В июне 1938 года двое итальянцев (а национализм в те годы процветал и в Италии) разбились насмерть у Вредной Трещины.

Но технологии веревок и крючьев упорно совершенствовались, тогда как природные орудия горы оставались такими же, как и в незапамятные времена, так что в июле того же года команда немцев наконец-то вычеркнула северную стену Айгера из списка «невозможных».

9:1 в пользу Огра.

Джонатан пристально смотрел прямо перед собой, все еще разворачивая в уме свиток с именами жертв Айгера.

— Что-то не так? — спросила молодая англичанка у телескопа.

Он про нее и забыл.

— Почему вы на меня так смотрите? — она улыбнулась, предвидя несомненный ответ.

— Я смотрю не на вас, дорогая. Я смотрю мимо вас.

— Какое разочарование! Позвольте к вам присоединиться? — Его молчание она истолковала как приглашение. — Вы так сосредоточенно смотрели на эту гору, что я просто не могла вас не заметить. Я очень надеюсь, что вы не собираетесь на нее взбираться.

— О нет. Больше никогда.

— А вы раньше забирались?

— Пытался.

— И что она — очень сердитая?

— Очень.

— Насчет альпинистов у меня есть одна теория. Кстати, меня зовут Рэнди — Рэнди Никкерс.

— Джонатан Хэмлок. И что же у вас за теория, Рэнди?

— Ну… можно немножко вина? Спасибо. Я из вашего стакана, если не возражаете. В общем, я считаю, что мужчины ходят в горы из-за какого-то разочарования. Мне кажется, тут есть что-то наподобие сублимации других желаний.

— Разумеется, сексуальных?

Рэнди с важным видом кивнула и сделала глоточек.

— Да, скорей всего. Это ведь полушипучее вино?

Он положил ноги на пустой стул и немного откинулся, подставляя себя солнечным лучам.

— В нем наличествует та веселая искорка, как в швейцарских девушках, краснеющих от внимания сельских молодцов, но чрезвычайно этим довольных. Но это радостное настроение лишь оттеняет чуть ядовитую терпкость, столь созвучную вздорному нраву крестьян Оберланда и в большой степени присущую малолактической ферментации этого вина.

Рэнди на мгновение замолчала.

— Я очень надеюсь, что это вы меня просто поддразниваете.

— Разумеется, Рэнди. А вас обычно разве не поддразнивают мужчины?

— Только не мужчины. Тем, как правило, больше хочется переспать со мной.

— И получается? Как правило?

— Ну, в последнее время очень даже неплохо получается. У меня в Швейцарии нечто вроде отпуска, а потом я вернусь домой и начну добродетельную и размеренную супружескую жизнь.

— И пока есть время, даете вкусить от щедрот своего тела?

— Примерно так. Но не подумайте, что я не люблю Роднея. Это самый очаровательный человек, честное слово. Но он — Родней.

— И он богат.

— Да, кажется. — Она на мгновение нахмурила лобик. — То есть, конечно, я надеюсь, что он богат. Да, конечно, богат! Господи, как вы меня напугали! Но самое замечательное в нем — его фамилия.

— То есть?

— Смит. Родней Смит.

— И это самое замечательное, что в нем есть?

— Нет, сама по себе фамилия «Смит» не так уж грандиозна. Полагаю, что это даже довольно заурядная фамилия. Но это значит, что наконец-то я избавлюсь от своей фамилии. Сколько я из-за нее натерпелась!

— По-моему, «Рэнди Никкерс» — это совсем неплохо.

— Вы так говорите потому, что вы — американец. Это я по вашему акценту могу определить. Но «никкерс» на британском сленге означает «трусики». И можете себе представить, как по этому поводу резвились девчонки в школе?

— Ясно.

Он забрал у нее стакан и налил себе вина. Ему стало любопытно: что же в нем есть такого, что притягивает к нему дамочек с приветом?

— Вы меня понимаете? — спросила Рэнди, забыв, что она о чем-то лишь подумала, но не произнесла вслух.

— Не совсем.

— Ну, у меня есть теория, что незнакомые люди в беседе моментально обращаются к темам, представляющим наибольший взаимный интерес. Вот и мы сейчас разговариваем о трусиках. Это нас в чем-то выдает, да?

— Вы занимаетесь конным спортом, — сказал он, принимая тот принцип наибольшей нелогичности переходов, которому следовала мысль Рэнди.

— Да, еще бы! Демонстрирую дядюшкиных лошадок. Как это вы только узнали?

— Не то чтобы узнал — скорее, высказал такую надежду. У вас нет ли теории насчет женщин, которые любят, чтобы у них между ног был сильный зверь?

Она призадумалась.

— Знаете, я как-то об этом не думала. Но вы, наверное, правы. Это нечто вроде вашего альпинизма, да? Всегда так приятно, когда находится что-то общее. — Она пристально на него посмотрела. — Откуда-то я вас знаю. Имя знакомое. — Она еще раз призадумалась. — Джонатан Хэмлок… Вы не писатель?

— Не совсем. Но книги пишу.

— Все! Вспомнила! Вы пишете книги об искусстве и всяком таком. В Слейде от вас без ума.

— Да, там неплохая школа. Как нам, по-вашему, лучше поступить, Рэнди? Прогуляться по деревне? Или сразу в постель?

— Прогулка по деревне — это грандиозно! Даже романтично. Я очень рада, что мы будем заниматься любовью. У меня есть теория насчет любовных занятий. Я считаю это первоклассным способом сближения. Стоит только переспать с мужчиной — и оглянуться не успеешь, как вы уже ходите под ручку и зовете друг друга по имени. Я предпочитаю звать людей по имени. Скорее всего, это из-за собственной моей фамилии. Я вам говорила, что означает «никкерс» в Британии?

— Да.

— Ну, тогда вы поймете, почему я больше люблю обращаться по имени. У меня есть теория насчет позиций…

Узнав, что завтра утром Рэнди возвращается в Лондон, Джонатан не был безутешен.

Кляйне Шайдегг, 6–7 июля

Утром потребовалось одеваться дважды, и они чуть не опоздали на поезд. Когда поезд уже отъезжал от платформы, мисс Никкерс опустила окошко в своем купе и крикнула на прощанье:

— Знаешь, Джонатан, у тебя правда потрясающие глаза!

Потом она уселась на свое место, рядом с возвращающимся домой лыжником, и тут же принялась излагать ему одну из своих теорий.

Джонатан улыбнулся, вспомнив ту тактику, к которой она прибегала для самовозбуждения — называть все органы, местечки и позы самыми земными именами.

Он пошел вверх по крутой мощеной дороге, соединявшей деревню с отелем. Он уже договорился с местным проводником о тренировочном подъеме на западный склон Айгера. Хотя тому было далеко до северной стены, западный склон тоже попил кровушки и требовал к себе самого уважительного отношения.

Помимо тренировки и акклиматизации была еще одна причина, по которой он старался как можно меньше времени проводить в отеле. Как всегда, несмотря на величайшие предосторожности, хозяева отеля каким-то образом пронюхали, что грядет попытка штурма Айгера. Были разосланы конфиденциальные телеграммы, лучшие номера-люксы бронировались для богатых Айгерских Пташек, которые вскорости начнут стаями слетаться в отель. Как и все альпинисты, Джонатан презирал и на дух не переносил этих падких на развлечения вечных курортников, жаждущих пощекотать свои загрубевшие нервные окончания сильными ощущениями за чужой счет. Он был рад, что Бен и другие члены команды еще не приехали, поскольку вместе с ними налетит и целая стая стервятников.

На полпути к отелю Джонатан свернул в придорожное уличное кафе выпить стаканчик водуазского. Нестойкое горное солнце ласкало щеку…

— Когда-нибудь покупаешь вино девушкам, с которыми знакомишься в барах?

Она подошла сзади, из темных глубин кафе. Ее голос ударил его как обухом. Не поворачиваясь и успев полностью совладать с собой, он потянулся и выдвинул для нее стул. Она села и некоторое время с грустью смотрела на него.

Подошел официант, принял заказ, вернулся с вином и отошел. Она сосредоточенно водила стаканом по небольшой лужице на столе, стараясь не замечать его холодный, неприветливый взгляд.

— У меня была готова целая речь, знаешь. Неплохая речь. Я могла бы сказать ее очень быстро — ты не успел бы ни прервать меня, ни уйти.

— И что за речь?

Она покачала головой и чуть заметно улыбнулась.

— Я забыла.

— Нет, давай речь. Послушаем. Как тебе уже известно, меня ведь очень легко надуть.

Она вновь покачала головой и слабо улыбнулась.

— Сдаюсь. На таком уровне мне не выдержать. Не могу сидеть здесь и обмениваться с тобой холодными, взрослыми словами. Я… — Она подняла глаза, отчаявшись подобрать слова. — Мне, честное слово, очень жаль.

— Зачем ты так поступила? — Размякать он не собирался.

— Будь хоть немного справедлив, Джонатан. Я сделала так потому, что была убеждена — и сейчас убеждена, — что тебе непременно надо согласиться на это задание.

— Я согласился, Джемайма. Так что все вышло просто великолепно.

— Прекрати! Ты что, не понимаешь, что бы было, если бы у них это мощное оружие появилось раньше, чем у нас?

— О, разумеется. Мы обязаны любой ценой помешать им заполучить его! Это ведь они такие бессердечные скоты, которые могут сбросить его на какой-нибудь ничего не подозревающий японский город!

Она опустила глаза.

— Я знаю, для тебя это не имеет значения. Мы говорили об этом в ту ночь. Помнишь?

— «Помнишь?» Слушай, а ты неплохо работаешь в ближнем бою.

Она прихлебнула вина. Пауза давалась ей тяжело.

— Они, по крайней мере, обещали мне, что ты не потеряешь картину.

— Они выполнили обещание. Совесть твоя чиста.

— Да. — Она вздохнула. — Но у меня есть проблема.

Что же за проблема? Она сказала очень сухо:

— Я люблю тебя.

Помолчав, он улыбнулся про себя и покачал головой.

— Я тебя недооценил. Ты в ближнем бою просто чемпион.

Молчание стало совсем гнетущим, и она поняла, что серьезный разговор надо оставить, иначе он просто уйдет.

— Эй, я вчера видела, как ты прогуливался с на редкость неджемаймистой барышней — такая блондинка и вся из себя англичанка. Она оказалась ничего себе?

— Вполне.

— Но не лучше…

— Нет.

— Очень рада!

При виде такой откровенности Джонатан не мог сдержать улыбку.

— Как ты узнала, что я здесь?

— Помнишь, я же изучала твое досье в конторе мистера Дракона. Это задание было там расписано во всех подробностях.

— Вот как? — Значит, Дракон был настолько в нем уверен, что заранее вписал в дело эту санкцию. Джонатан обозлился на самого себя — он терпеть не мог быть предсказуемым.

— Я тебя вечером увижу, Джонатан? — смело спросила она. Видно, ей сильно хотелось, чтобы он ее обидел.

— Сегодня договорился идти в горку. Там и заночуем.

— А завтра?

— Уходи, пожалуйста. Я не намерен наказывать тебя. Не хочу тебя ненавидеть, не хочу любить, ничего не хочу. Только, чтобы ты ушла.

Она сложила перчатки на коленях. У нее созрело решение.

— Я буду здесь, когда ты спустишься.

Он встал и бросил счет на стол.

— Не надо, прошу тебя.

— Зачем ты это делаешь, Джонатан? — В ее глазах внезапно проступили слезы. — Я же знаю, что это взаимно, знаю, что ты тоже меня любишь.

— Я это как-нибудь переживу.

Он вышел из кафе и энергично зашагал к отелю.

* * *

В полном соответствии с национальной и профессиональной традицией проводник-швейцарец ворчал и жаловался, что им надо было бы выйти с первыми рассветными лучами. А так им придется провести ночь на горе. Джонатан пояснил, что он и собирался провести ночь наверху, чтобы получше «втянуться». Проводник своими действиями однозначно подвел сам себя под четкую классификацию. Поначалу он ничего не понял (род: тевтонский), потом отказался пойти на уступки (вид: гельветический). Но когда Джонатан предложил двойную плату, тут же явилось и понимание, вместе с заверениями, что мысль провести ночь на горе просто гениальна.

Джонатан всегда знал, что швейцарцы — народ, любящий деньги, хмурый, религиозный, любящий деньги, независимый, организованный и очень любящий деньги. Жители Бернского Оберланда — прекрасные скалолазы, всегда готовые подвергнуться любым тяготам и опасностям при спасении застрявшего в горах альпиниста. Но они никогда не забудут прислать аккуратно разграфленный счет спасенному ими человеку или, если такового не окажется, — его ближайшим родственникам.

Подъем был достаточно сложным, но относительно спокойным. Джонатану пришлись бы очень не по вкусу вечные жалобы проводника на холод, когда они встали на ночевку, если бы жалобы не отвлекали его мысли от Джемаймы.

Вернувшись в отель на следующий день, он получил счет. Похоже, несмотря на двойную плату, оставалось много всяких мелочей, за которые следовало заплатить. Среди них была аптечка с лекарствами, которой они не пользовались, питание на стоянке (всю провизию Джонатан принес с собой, желая в полевых условиях проверить сухие продукты), а также плата за «1/4 пары ботинок». Последнее было уже чересчур. Проводник принялся сочувственно и терпеливо разъяснять очевидное:

— Ботинки же снашиваются — этого вы отрицать не станете. Не лезть же в гору босиком? Согласны? За Маттерхорн я обычно включаю в счет полпары ботинок. Айгер выше, чем половина Маттерхорна, однако с вас я беру только за четверть пары. Исключительно потому, что вы были очень приятным попутчиком.

— Удивительно, что вы не удержали с меня за износ веревки.

Проводник поднял брови.

— О? — Он взял счет и внимательно просмотрел его. — Вы абсолютно правы, сэр. Имел место недосмотр.

Он вынул из кармана карандаш, послюнил кончик и старательно вписал забытый им пункт, после чего исправил и проверил общую сумму.

— Могу ли еще быть вам чем-нибудь полезен? — спросил он.

Джонатан указал на дверь, и проводник с легким поклоном вышел.

* * *

Смутное чувство напряженного ожидания усугублялось у Джонатана депрессией, которую у него неизменно вызывала Швейцария. Он считал одним из самых досадных капризов природы, что великолепные Альпы расположены в этой бездушной стране. Бесцельно прогуливаясь вокруг отеля, он наткнулся на группу Айгерских Пташек не самого высокого полета, которые развлекались игрой в фанты с поцелуями и преглупо хихикали. Он с омерзением сплюнул и вернулся в номер. «На самом деле, никто не любит Швейцарию, разве только те, кто любит гигиену больше, чем жизнь, — думал он. — А всякий, кто способен жить в Швейцарии, способен жить и в Скандинавии. А всякий, кто может жить в Скандинавии, способен лопать тухлую треску на Рождество. А уж те, кто на Рождество могут жрать „лютфиск“, могут и…»

Он ходил взад-вперед по комнате. Бен приезжает только послезавтра, и будь Джонатан проклят, если проведет хоть один лишний день в этом отеле, среди этих людей, в роли экспоната для первых Айгерских Пташек.

Его телефон зазвонил.

— Что? — гаркнул он в трубку.

— Как ты узнал, что это я? — спросила Джемайма.

— Какие у тебя планы на вечер?

— Переспать с тобой, — не раздумывая, ответила она.

— Сначала поужинаем в твоем кафе?

— Отлично! Это означает, что между нами все хорошо?

— Нет. — Ее умозаключение его удивило.

— О-о-о. — Она немного помолчала. — Увидимся через двадцать минут.

— Пятнадцать?

* * *

Ночь вокруг террасы кафе наступила быстро, как всегда в горах, и они молча допивали остатки бренди. Джемайма очень старалась не упоминать о времени, проведенном совместно на Лонг-Айленде. Он думал о чем-то своем и даже не обратил внимания на приток холодного воздуха со склонов Айгера.

— Джонатан?

— М-м-м?

— Я прощена?

Он медленно покачал головой.

— Не в этом дело. Просто я никогда больше не смогу тебе верить.

— А хотел бы?

— Конечно.

— То есть, ты говоришь, что у нас что-то могло бы получиться?

— Почти уверен, что могло бы.

— Но теперь никак? Никогда?

Он не ответил.

— Ты извращенец. И еще знаешь что? Ты меня так и не поцеловал.

Он исправил этот недосмотр. Когда лица их медленно раздвинулись, Джемайма вздохнула.

— Прямо рог изобилия! Кто бы мог подумать, что у губ своя память.

Они смотрели, как последний желтый луч ушел за зазубренные хребты, окружившие их.

— Джонатан. Насчет этой истории у тебя в доме…

— Не желаю об этом говорить.

— Тебя же на самом деле не деньги расстроили, правда? То есть… нам было так хорошо вместе… я хочу сказать, весь день хорошо. Не только в постели… Эй, хочешь что-то скажу?

— Скажи.

Она засмеялась сама над собой.

— Даже когда я уже взяла эти деньги, я еле удержалась, чтобы не вернуться и лечь с тобой еще раз — на прощанье. Вот тогда бы ты действительно разозлился, узнав обо всем, да?

— Да. Действительно.

— Скажи, а как там этот псих? Как его зовут?

— Мистер Монк? Не знаю. Я уже давно дома не был.

— О? — Она поняла, что выбрала неблагоприятный момент для этого разговора.

— Очень давно. — Джонатан поднялся. — У тебя в номере кровать есть?

— Довольно узкая.

— Справимся как-нибудь.

И в эту ночь у нее хватило ума больше не ворошить прошлое.

Кляйне Шайдегг, 8 июля

Он поужинал поздно, в ресторане отеля, за столиком, несколько в стороне от других. Посетителей было немного.

Он был собой недоволен. Он чувствовал, что плохо провел всю процедуру с Джемаймой. Они встали рано, прогулялись по уходящим ввысь лугам, посмотрели, как кончики их туфель блестят от росы, попили кофе на террасе ее кафе, поболтали о всякой чепухе, пошутили насчет прохожих.

Потом они пожали друг другу руки, и он пошел к себе в отель. Все получилось как-то скомкано. К их связи прилипли какие-то частицы искреннего чувства. Она осталась там, в деревне, и ждала, и он был раздосадован на себя, что не избавился от нее вчистую. Теперь он знал, что не накажет ее за вероломство, но и никогда не сможет простить ей. Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь кого-нибудь прощал.

Некоторые гости — ранние Айгерские Пташки — пришли к ужину в вечерних туалетах. Джонатан заметил, что половина телескопов на террасе огорожена веревками для частного — и весьма недешевого — пользования теми лицами, имена которых будут названы владельцами отеля.

Он без аппетита тыкал вилкой в тарелку. Слишком много нерешенных вопросов крутилось в голове. И Джемайма, и санкция, и почти полная уверенность, что Меллаф предупредил объект, и презренные Айгерские Пташки. Дважды он замечал, что мужчины в смокингах указывают на него своим юным хорошеньким и глупеньким спутницам. Одна дама средних лет состроила ему глазки и довольно робко посигналила ему салфеткой.

С большим чувством облегчения он услышал знакомый голос, глухо разносившийся из вестибюля по всей столовой:

— Это еще что такое, лопни мои кишки?! Какого черта вы тут блеете, что для меня нет номера?

Джонатан бросил кофе с коньяком и через весь зал прошел к стойке. Администратор, аккуратный маленький швейцарец, пытался с присущей его породе корректностью утихомирить Биг-Бена.

— Мой дорогой герр Бауман…

— Свой «дорогой герр» можете себе в жопу засунуть! Гляньте лучше еще раз в книгу — номер забронирован. Эй, старик! Прекрасно выглядишь!

Джонатан крепко пожал лапищу Бена.

— В чем дело?

— Да этот придурок что-то с моей бронью напутал. Говорит, не может найти мою телеграмму. Да ты взгляни на него — он и хрен-то свой собственный не найдет, даже с командой изыскателей.

Джонатан понял, что происходит.

— Айгерские Пташки начинают слетаться, — пояснил он.

— Ага, понятно.

— И наш общий друг прилагает все силы, чтобы оставить побольше свободных номеров, которые потом можно будет сдать по взвинченным ценам. — Джонатан повернулся к слышащему все это администратору. — Разве не так?

— Я не знал, что этот человек — ваш друг, доктор Хэмлок.

— Он — руководитель восхождения.

— О? — сказал администратор, нарочито изобразив неведение. — Кто-то собирается лезть на нашу горку?

— Прекратите.

— Может быть, герр Бауман сможет найти комнату в деревне? Там есть кафе, в которых…

— Он останется здесь.

— Боюсь, что это невозможно, господин доктор. — Администратор плотно сжал губы.

— Хорошо. — Джонатан достал бумажник. — Подготовьте мне счет.

— Но если вы съедете…

— Восхождения не будет? Правильно. И гости останутся недовольны.

Администратор прямо-таки агонизировал в сомнениях.

— Знаете, что я думаю? — сказал Джонатан. — Я думаю, будто видел, как один из ваших клерков разбирает телеграммы в кабинете. Возможно, там и телеграмма мистера Боумена. Почему бы вам не взглянуть?

Администратор уцепился за эту возможность спасти репутацию и, слегка поклонившись, покинул их.

— С остальными уже состыковался? — сказал Бен, разглядывая вестибюль с нескрываемой ревностью конкурента.

— Они еще не приехали.

— Да ну? Значит, завтра приедут. Лично я не прочь бы отдохнуть. Что-то последние пару дней копыто пошаливает. Больно много на него нагрузки пришлось, пока ты гостил.

— Как Джордж Хотфорт?

— Спокойна.

— Благодарна, что я не сдал ее властям?

— Наверное. Она не из тех, кто сразу мчится свечки ставить.

Администратор вернулся и разыграл сцену изумленной радости. Он нашел-таки телеграмму Бена, и теперь все было в порядке.

— Хочешь сразу пойти в номер? — спросил Джонатан, пока коридорные в ливреях разбирали багаж Бена.

— Нет. Отведи меня в бар и купи пива.

Они разговорились за полночь, в основном о технических сложностях Айгерванда. Два раза Бен заговаривал о Меллафе, и оба раза Джонатан заворачивал разговор обратно — об этом-де они могут поговорить и потом, может быть, после восхождения. Джонатан все больше и больше убеждался, что восхождение ему под силу. Временами он надолго забывал, в чем заключалась его истинная миссия. Но эта увлеченность была слишком дорогой роскошью, и поэтому, прежде чем отправиться спать, он вновь одолжил у Бена его переписку с альпинистами, которые должны приехать завтра.

Джонатан сидел в кровати, разложив на одеяле письма в три стопки, по одной на каждого. Все, что оставалось за пределами маленького кружка света от ночника, на время перестало для него существовать. Неторопливо прихлебывая «Лафрейг», он пытался представить себе людей по скудным данным этой переписки.

Жан-Поль Биде. Богатый промышленник, упорным трудом превративший скромную мастерскую отца в крупнейшее во Франции производство контейнеров для аэрозолей. Женился довольно поздно и, проводя медовый месяц в Альпах, открыл для себя радости альпинизма. Опыта восхождений вне Европы у него не было, но список его побед в Альпах был очень внушительным. Большую часть своих крупнейших восхождений он совершал в сопровождении знаменитых и дорогих проводников, и в некотором смысле его можно было упрекнуть, что он «покупал» вершины.

Судя по тону его писем, написанных на «деловом английском», Биде представлялся человеком добродушным, энергичным и здравомыслящим. Джонатан удивился, узнав, что он намеревается привезти с собой жену, чтобы та могла сама увидеть его восхождение на самую сложную вершину в Альпах.

Карл Фрейтаг. Двадцати шести лет. Единственный наследник промышленного концерна Фрейтагов, производящего химические продукты, преимущественно инсектициды и гербициды. Начал заниматься альпинизмом во время студенческих каникул, и ему не было и двадцати, когда он собрал и возглавил организацию немецких альпинистов, которая издавала весьма солидное квартальное обозрение по альпинизму. Он же был главным редактором этого обозрения. Среди писем имелся конверт с вырезками из этого обозрения, в которых описывались его восхождения (в третьем лице) и подчеркивались его способности руководителя и первопроходца.

Его письма были написаны по-английски, сухо и безупречно, без всяких разговорных оборотов. Общий тембр предполагал, что Фрейтаг готов сотрудничать с господином Боуменом и международным комитетом, организующим восхождение, но при этом корреспонденту часто напоминалось, что именно Фрейтаг задумал восхождение и что в его намерения входит руководство группой на маршруте.

Андерль Мейер. Двадцати пяти лет. У него не хватило средств закончить медицинское образование в Вене, и он снова стал зарабатывать на жизнь плотницким делом вместе со своим отцом. Во время альпинистского сезона он водил группы по родным Тирольским Альпам, будучи в этих группах единственным профессионалом. Сразу же после того, как обстоятельства вынудили его прекратить учебу, Мейер очень увлекся скалолазанием. Любыми средствами, от строжайшей экономии до попрошайничества, он ухитрялся включать себя в большинство самых значительных восхождений за последние три года. Джонатан читал упоминания о его деятельности в Альпах, Новой Зеландии, Гималаях, Южной Америке и, самое последнее, в Атласских горах. В каждой статье его безудержно хвалили за сноровку и силу (называя даже «юным Германом Булем»), но некоторые авторы намекали на его склонность держаться особняком и не самым лучшим образом проявлять себя в группе. Он считал менее одаренных участников восхождения балластом, мешающим его собственному подъему. Он был, можно сказать, игроком безоглядно азартным. Для него не существовало большего позора, чем повернуть назад: и на подъеме он обычно делал такое, что было бы равносильно самоубийству для людей с меньшими физическими и психическими силами. Аналогичные упреки отпускались и в адрес Джонатана в годы его активных занятий альпинизмом.

Из писем Джонатан мог составить себе лишь самое приблизительное представление о личности Мейера. Человека скрывала плотная завеса перевода — по-английски он писал неуклюже, с ошибками, иногда до смешного бестолково, поскольку он, явно работая со словарем в руках, сохранял в переводе особенности немецкого синтаксиса. Время от времени в письмах появлялись целые тяжеловесные цепочки существительных, нанизываемых одно на другое без всякого смысла, пока неожиданно не появлялся конечный глагол и не придавал им более или менее разумный вид. Однако сквозь все помехи перевода проступало одно качество — спокойная уверенность в себе.

Джонатан сидел в кровати, глядя на стопки писем и посасывая виски. Биде. Фрейтаг. Мейер. И любого из них мог предупредить Меллаф.

Кляйне Шайдегг, 9 июля

Проснулся он поздно. Пока он одевался и брился, солнце поднялось уже высоко и роса сошла с луга, поднимавшегося к северному склону Айгера. В вестибюле он прошел мимо оживленно переговаривающихся молодых людей — с ясными от горного воздуха глазами и обветренными лицами. Они пришли с прогулки в горах, и от их толстых свитеров еще тянуло прохладой. Администратор вышел из-за стойки и доверительно сообщил:

— Они прибыли, доктор Хэмлок, и ждут вас.

Джонатан кивнул и пошел дальше в столовую. Окинув взором помещение, он сразу же опознал их. Они сидели у самого окна, занимавшего всю стену и выходящего на гору, их столик был залит ярчайшим солнцем, а броские пуловеры вносили приятное разнообразие в серый полумрак почти пустой столовой. Похоже было, что Бен, на правах самого старшего и самого опытного, взял на себя руководство застольной беседой.

Когда Джонатан подошел, мужчины встали. Бен представил их друг другу.

— Джонатан Хэмлок. А это вот Джин-Пол Бидетт. — Бен, ранее встречавший имя и фамилию француза только на бумаге, явно не намеревался принимать в расчет такие глупости, как произношение иностранных имен.

Джонатан протянул руку.

— Месье Биде.

— Я давно ждал случая познакомиться с вами, месье Хэмлок. — Биде откровенно оценивал его своими прищуренными крестьянскими глазами.

— А это Карл Фрейтаг.

Совершенно неуместная сила рукопожатия Фрейтага позабавила Джонатана, и в ответ он еще сильней стиснул руку немца.

— Герр Фрейтаг.

— Герр доктор. — Отрывисто кивнув, немец сел.

— А это вот Андрилл Мэйер, — сказал Бен.

Джонатан уважительно улыбнулся чуть скошенным чистым голубым глазам Мейера.

— Я читал о вас, Андерль, — сказал он по-немецки.

— И я о вас читал, — отозвался Андерль с мягким австрийским акцентом.

— В таком случае, — сказал Джонатан, — мы оба читали друг о друге.

Андерль ухмыльнулся.

— А вот эта дамочка — это миссис Бидетт. — Бен тут же уселся, исполнив тяжкий светский долг.

Джонатан пожал предложенные ему пальчики и увидел собственное отражение в темных очках дамы.

— Мадам Биде?

Она чуть наклонила голову, выразив этим жестом и приветствие, и некую покорность судьбе, — что поделать, раз уж такая фамилия досталась, — и положительную оценку Джонатана. Это был жест типичной парижанки.

— Мы тут вот трепались да глазели на горку, — пояснил Бен, после того как Джонатан отправил официанта принести еще один кофейник.

— Я не имела представления, что гора, о которой Жан-Поль твердил целый год, окажется столь прекрасной, — сказала мадам Биде, впервые за утро сняв темные очки и остановив безмятежный взор на Джонатане.

Он бросил беглый взгляд наверх, на холодный, закрытый тенью склон Айгера и на длинные клочья облаков, застрявшие на вершине.

— Я бы не назвал ее прекрасной, — несмело вмешался Биде, — скорее, величественной. Но прекрасной — вряд ли.

— Возможность борьбы и победы — вот что прекрасно! — высказался Фрейтаг для всех народов и на все времена.

Андерль посмотрел на гору и пожал плечами. Он, очевидно, никогда не думал о горах, как о прекрасных или уродливых: они для него были либо простые, либо сложные.

— И это весь ваш завтрак, герр доктор? — спросил Фрейтаг, когда Джонатану подали кофе.

— Да.

— Питание — важный компонент подготовки, — наставительно изрек Фрейтаг.

— Приму к сведению.

— Вот и Мейер придерживается вашей своеобразной манеры питаться.

— Да? Я и не знал, что вы знакомы.

— О да, — сказал немец. — Я связался с ним вскоре после того, как организовал это восхождение, и мы совершили несколько небольших подъемов вместе, чтобы он приспособился к моему ритму.

— И, надо полагать, чтобы вы приспособились к его ритму?

Биде чутко отреагировал на весьма прохладный тон этого обмена информацией, поспешно вставив теплую и добродушную нотку:

— Мы все должны называть друг друга по имени. Согласны?

— Боюсь, что не знаю имени вашей жены, — сказал Джонатан.

— Анна, — представилась она.

— Каковы сообщения о погоде? — весьма официально осведомился Карл у Бена.

— Не сказать, чтобы очень хорошие. Сегодня ясно. Завтра, возможно, тоже. Но на нас отовсюду идут неустойчивые фронты, так что потом будет довольно опасно.

— Тогда вопрос решен, — объявил Карл.

— Какой вопрос? — спросил Джонатан, прихлебывая кофе.

— Мы выходим немедленно.

— Я кофе допить успею?

— Я имею в виду, что мы выходим в самое ближайшее время.

Бен недоверчиво покосился на него.

— Это при том, что через три дня возможна буря?

— На Айгер поднимались и за два дня. — Карл говорил резко, как бы оправдываясь.

— А если в два дня не уложитесь? Если вас там непогода к стене прижмет?

— Бенджамен в чем-то прав, — вмешался Жан-Поль. — Бессмысленно рискуют только дети.

Слово «дети» сильно задело Карла.

— Кто не рискует — тот в горы не ходит. Возможно, молодым риск дается легче.

Джонатан перевел взгляд с горы на Бена, который опустил уголки рта, закрыл глаза и медленно покачал головой.

Андерль не участвовал в этой дискуссии. Более того, все его внимание было поглощено группой симпатичных девушек, появившихся на террасе. Джонатан спросил его мнение, целесообразно ли идти, если погодные условия ставят предел в два дня. Андерль вытянул нижнюю губу и пожал плечами. Ему было решительно все равно, пойдут они в хорошую погоду или в плохую. И то и другое будет интересно. Но если они не собираются подниматься сегодня или завтра, то у него могут найтись и другие занятия, заслуживающие внимания.

Джонатану он понравился.

— Итак, мы зашли в тупик, — сказал Карл. — Двое высказались в пользу того, чтобы идти сейчас, а двое против. Таковы издержки демократии. Какой компромисс вы предложите? Подняться до середины? — Его прямо-таки распирало истинно немецкое остроумие.

— Против трое, — поправил Джонатан. — У Бена тоже есть голос.

— Но он с нами не идет.

— Он наш базовый. Пока мы не на стене, у него не просто право голоса — у него право принимать решения.

— Да? И кто так постановил?

Андерль заговорил, не сводя глаз с девушек на террасе:

— Это всегда так. Сейчас последнее слово за базовым, а на маршруте — за руководителем.

— Очень хорошо, — сказал Карл, желая прекратить ту часть дискуссии, в которой он явно проигрывал. — Это подводит нас к другому принципиальному вопросу. Кто будет руководителем?

Карл окинул взглядом всех, сидящих за столом, готовый парировать любые возражения.

Джонатан налил себе еще чашку кофе и повел кофейником из стороны в сторону. Карл отверг это предложение выпить еще кофе резким взмахом головы, Жан-Поль — накрыв чашку ладонью, Анна — пошевелив кончиками пальцев, Андерль — не обратив никакого внимания, а Бен — состроив гримасу: его кружка с пивом была еще на четверть полна.

— Мне казалось, что уже давно решено — поведете вы, Карл, — спокойно сказал Джонатан.

— Да, так было. Но это решение было принято до того, как американский участник нашей группы попал в автокатастрофу и был заменен человеком со столь значительной международной репутацией — по крайней мере, имевшим таковую репутацию несколько лет назад.

Джонатан не смог сдержать улыбки.

— У нас с самого начала должно быть четкое понимание, — продолжал Карл. — Я хочу удостовериться, что существует полное согласие относительно того, кто поведет группу.

— А ведь у вас была правильная мысль, — сказал Жан-Поль. — Ведь Джонатан уже дважды поднимался на эту гору.

Галльской логике тут же была противопоставлена немецкая скрупулезность.

— Позвольте внести поправку. Уважаемый доктор дважды не смог подняться на эту гору. Я не хочу вас обидеть, герр доктор, но вынужден заметить, что не считаю, будто неудача автоматически дает вам право на руководство.

— Я ничуть не обижаюсь. Вам так важно быть руководителем?

— Это важно для всей группы. Я затратил несколько месяцев на составление нового маршрута, который существенный образом отличается от классического, Я уверен, что, как только мы его внимательно изучим, вы все согласитесь, что он хорошо продуман и вполне осуществим. А если мы поднимемся по этой стене новым путем, мы попадем в книги рекордов.

— А это для вас очень важно?

Карл с удивлением взглянул на Джонатана.

— Конечно.

Андерль отодвинул свой стул от стола и смотрел на эту борьбу за власть. В складках его худого, загорелого лица таилось веселье.

Анна боролась со скукой, переводя взор то на Джонатана, то на Карла — двух естественных лидеров в группе. Джонатан почувствовал, что она размышляет, кого выбрать.

— Почему бы нам пока на этом не остановиться, — сказал Жан-Поль, избравший роль посредника. — Сегодня мы изучим маршрут, который вы, Карл, предложили. Если он нам понравится, вы и будете руководителем. Но пока мы не начали подъем, командовать будет Бенджамен.

Карл согласился, уверенный, что достоинства его нового маршрута убедят всех. Бен, мрачно взглянув на Карла, тоже согласился. Согласился и Джонатан. Андерлю было все равно.

— Ну вот! — Жан-Поль хлопнул в ладоши, показав тем самым, что неприятный для него спор закончен. — А теперь мы допьем кофе и получше познакомимся друг с другом. Правильно?

— О? — сказал Джонатан. — Мне казалось, что вы с Карлом уже давно знакомы.

— Как так? — улыбаясь, спросил Жан-Поль.

— Мне представлялось, что по работе. Ведь ваша компания производит аэрозоли, а его — пестициды. Естественно было бы предположить… — Джонатан пожал плечами.

При упоминании пестицидов Карл нахмурился.

— А, понятно, — сказал Жан-Поль. — Да, это вполне естественная ошибка. На самом деле это наша первая встреча. Просто совпадение, что мы работаем в смежных областях.

Анна посмотрела в окно и сказала, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Кстати, я предполагала, что всякий, кто в Европе производит хоть какую-то жидкость, бывал у нас в доме, по крайней мере, однажды.

Жан-Поль засмеялся и подмигнул Джонатану.

— Некоторых моих коллег она находит чуть скучноватыми.

— Да ну? — спросил Джонатан, вытаращив глаза. Разговор перешел на всякие мелочи, и, выдержав ровно четверть часа, Бен поднялся и попросил извинить его — ему надо срочно проверить снаряжение. Андерль вызвался помочь ему, и оба удалились.

Джонатан смотрел, как Бен уходит своей характерной сверхэнергичной подпрыгивающей походкой, которую он выработал, компенсируя хромоту. В голову ему пришла одна мысль.

— Я слышал, что у вас была травма в июне? — спросил он Карла, как бы для поддержания разговора.

— Да. Упал. Ничего серьезного.

— Кажется, ногу повредили?

— Да. Рассадил о камень. Уверяю вас, что на моей работе на стене это никак не скажется.

— Вот и хорошо.

Карл и Жан-Поль заговорили о горах, на которых они оба побывали, делясь впечатлениями и сопоставляя маршруты. У Джонатана появилась возможность еще немного посидеть за чашкой и подумать обо всех троих. Ни у одного из альпинистов он не заметил в поведении признаков того, что ему известно, кто такой Джонатан и с какой целью он здесь.

Мысли Анны Биде прятались где-то под ресницами, осенявшими ее умные, проницательные глаза. Иногда она совсем уходила в себя, полностью удовлетворенная обществом собственных размышлений. Иногда же она включала в сферу своего внимания мужчин, окружающих ее, и на мгновение прислушивалась к их разговору, пока не решала, что там нет ничего для нее интересного, и вновь уходила в себя. Джонатан принялся ее рассматривать. Ее одежда, ее редкие реплики, ее глаза, в которых иногда вспыхивал вопрос или заинтересованность, тут же угасавшие с внезапным опусканием ресниц, — все было обдуманно и эффектно. Она была одновременно соблазнительна и исполнена собственного достоинства — сочетание, являющееся исключительным свойством парижанки определенного круга и определенного возраста.

Она пробудилась от своей задумчивости, почувствовав на себе взгляд Джонатана, и в ответ посмотрела на него с откровенным интересом.

— Любопытное сочетание, — тихо сказала она.

— О чем вы?

— Искусствовед, ученый и альпинист. И я уверена, что это еще не все.

— И к каким же выводам вы пришли?

— Ни к каким.

Джонатан кивнул и переключил внимание на Жан-Поля, который, очевидно, принадлежал к ее миру отнюдь не по праву рождения. Его недавнее богатство, как и одежда, сидело на нем не слишком хорошо — ему недоставало лоска, чтобы ощущать себя полноправным хозяином и того и другого. Для серьезного восхождения он был староват, но на его крепком крестьянском теле не было ни жиринки. Один глаз был опущен, как у «белого» клоуна, но лицо оживлялось умом и общительностью. Его нос образовывал длинную тонкую линию, начинающуюся, пожалуй, чересчур высоко над бровями и совершающую капризный прыжок в сторону где-то на полпути. Рот был кривоват и достаточно подвижен, что придавало его лицу столь характерную для французского крестьянина живость. В целом лицо его выглядело так, словно природа, создав совершенно невзрачную модель, наложила на физиономию ладонь, пока глина еще не просохла, и чуть-чуть крутанула вправо.

Джонатан ценил качества, присущие Жан-Полю. Его нелюбовь к конфликтам, логичность и сдержанность были идеальным средством для сглаживания противоречий между личностями динамичными и агрессивными, которые часто встречаются среди альпинистов. Жаль было только, что он рогоносец — по меньшей мере, рогоносец в эмоциональном плане. Джонатан представил себе Жан-Поля в ночном колпаке, с подсвечником в одной руке и ночным горшком в другой.

Картинка получилась не слишком добрая, и поэтому он перенес внимание на Карла, который в этот момент скрупулезно и с очень важным видом доказывал, что маршрут, по которому Жан-Поль поднимался на Дрю в прошлом сезоне, был выбран неправильно. Когда же Жан-Поль со смехом заметил, что этот маршрут, как известно, вывел его на вершину и спустил обратно, Карл пожал плечами, не желая тратить силы на спор с человеком, который к данному вопросу относится столь легкомысленно.

У Карла было широкое правильное лицо, но излишне застывшее и потому неинтересное. Он был красив, но не привлекателен. Густые, почти бесцветные волосы были зачесаны назад, открывая широкий, упрямый лоб. Ростом он был на два дюйма выше остальных и, благодаря великолепной натренированности, держался прямо, как жердь, но при этом не выглядел смешным.

— Так, — сказал Жан-Поль, прерывая беседу с Карлом и обращаясь к Джонатану и Анне, — у вас, похоже, разговор не слишком оживленный.

— Мы сравнивали, как мы молчим, — сказал Джонатан. — Ее молчание оказалось интереснее.

— Она замечательная женщина. — Жан-Поль посмотрел на жену с нескрываемой гордостью.

— Охотно верю.

— Знаете, до своего несчастливого брака она танцевала в балете. — У Жан-Поля была своеобразная манера самоутверждаться: он без устали вбивал в головы собеседникам, что брак его был неравным и с социальной, и с психологической точки зрения. И дело было не только в том, что он фабрикант — его фирма изготовляла весьма широко известный предмет домашнего обихода, упоминаемый в комических ситуациях.

Анна тихо рассмеялась:

— Жан-Поль имеет обыкновение считать, что похитил меня со сцены в расцвете моей карьеры. На самом деле, к тому же результату вели и возраст, и падение популярности.

— Чепуха! — убежденно заявил Жан-Поль. — Твой возраст никто никогда отгадать не сможет. Как вы думаете, Джонатан, сколько ей лет?

Джонатан почувствовал неловкость за обоих.

— Мой муж обожает искренность, доктор Хэмлок, тактичность же для него — разновидность неискренности.

— Нет, но… Так как, Джонатан, сколько, по-вашему, лет Анне?

Джонатан поднял руки ладонями вверх, изобразив полную беспомощность.

— Я… э-э… считаю, что о ее возрасте можно задуматься лишь в том случае, когда затрудняешься определить, кому воздать хвалу — природе или самой даме.

Вышло не очень здорово, но Анна насмешливо зааплодировала, беззвучно постучав кончиками трех пальцев о ладонь.

Поняв, что ни о чем серьезном здесь больше говорить не будут, Карл встал и откланялся. Жан-Поль задвинул за ним стул, и оставшаяся компания стала еще теснее.

— Она, конечно, великолепна, — сказал Жан-Поль, мечтательно глядя на Айгер. — Лучшей горы для моего прощального восхождения и не выбрать.

— Прощального?

— Я уже не молод, Джонатан. Подумайте! В сорок два года я же буду самым старым альпинистом, покорившим Айгер. Эти два молодых человека — потрясающие скалолазы. Они здорово облегчат работу нам с вами. Вам… простите, но… вам?..

— Тридцать семь.

— Ага. Ровесник моей жены!

Анна прикрыла глаза и раскрыла их с усталым видом. Чтобы сменить тему, Джонатан спросил:

— Анна, вас интересует альпинизм?

— Не особенно.

— Но она будет гордиться мной, ведь так, дорогая моя?

— Очень!

— И не припомню, когда я себя так замечательно чувствовал, — сказал Жан-Поль, разведя руки, как гимнаст, и опустив одну из них на плечо Анны. — Чувствую, что набрал идеальную форму для своего возраста. Последние полгода я каждый вечер выполнял очень сложный комплекс упражнений. Относился к нему, прямо как к молитве. Зарабатывался допоздна, и моя бедная женушка уже, бывало, спит, когда я к ней забираюсь. — Он засмеялся и погладил ее.

— Так что сейчас она, наверное, ждет не дождется, когда же вы покорите вершину, — сказал Джонатан.

Анна взглянула на него, потом отвернулась к окну, на котором появились мелкие капли первого дождя.

По привычке Жан-Поль обругал погоду, но опыт пребывания в Бернских Альпах подсказывал ему, что исключением была скорее предшествующая ясная погода, а не этот дождь.

— Теперь поближе к вершине выпадет свежий снежок, — сказал он без особых эмоций.

— Да, немного выпадет, — согласился Джонатан.

Он налил себе еще чашку и, откланявшись, вышел на террасу, где встал под навесом крыши, с наслаждением нюхая дождь.

Небо было цинковым, а несколько кривых сучковатых сосенок, выросших на скалистой почве Кляйне Шайдегга приобрели, когда солнце скрылось, темно-оливковый цвет. Ветра не было. Джонатан прихлебывал кофе и слушал шелест дождя в луговой траве.

Да, компания подобралась с крепкими нервами. Один из них, во всяком случае. Он познакомился со всеми возможными объектами санкции, но ни в одном жесте, реакции, взгляде ничего решительно не усмотрел. Пока Спецрозыск не сообщит ему о личности объекта, Джонатан будет в крайне рискованном положении.

Ленивый серый туман скрывал верхнюю треть северного склона. Он вспомнил жутковатый каламбур, который немецкие спортивные журналисты воскрешали всякий раз, когда кто-нибудь пытался подняться на Айгер. Северную стену — «Нордванд» — они называли «Мордванд», то есть Стеной Смерти. Миновали те дни, когда немецкие и австрийские юноши бросали свои жизни на Айгерванд с отчаянным вагнеровским Todeslieb; выдающиеся люди покоряли Айгер — Германн Буль, Лионель Террай, Гастон Ребюффа; десятки менее знаменитых альпинистов поднимались на вершину — и каждый своим успехом чуть-чуть уменьшал ту славу, которая сопутствовала этому подвигу. И тем не менее, стоя на террасе, попивая кофе и глядя через луг, Джонатан испытывал все более нарастающее желание вновь выйти на стену, уже дважды сбрасывавшую его.

Поднимаясь в номер Бена, Джонатан встретил Андерля в коридоре, и они обменялись кивками. Ему сразу понравился этот невысокий жилистый парнишка с копной темных волос, очевидно, не привыкших к расческе, и длинными сильными пальцами, созданными самой природой для нахождения мельчайших неровностей в скале и для зацепов за них. Очень не хотелось бы, чтобы объектом оказался Андерль.

На стук в дверь номера Бена последовал громовой ответ:

— Пошел в жопу!

Джонатан открыл дверь и заглянул.

— А, это ты, старик. Заходи. И запри за собой дверь.

Джонатан скинул моток веревки со свободной кровати и растянулся на ней.

— Почему такой сердитый?

Бен паковал рюкзаки, равномерно распределяя вес, но внимательно следя за тем, чтобы в каждой паре было все необходимое для нормальной дневки, если группа разобьется на две отдельные связки.

— Принял меня за одного из репортеров, что ли?

Закрепляя лямки, Бен что-то бурчал про себя. Потом он сказал:

— Лопни мои глаза, эти гады стучат мне в дверь каждые пять минут! Даже кинохроника прикатила. Видал?

— Нет. Но нисколько не удивлен. Айгерские Пташки целыми стаями слетелись. Отель забит, и они заполнили Альпиглен и Гриндельвальд.

— Вурдалаки сраные!

— Но самые жирные киски здесь, в отеле.

Бен с рыком завязал один из рюкзаков.

— Кто такие?

Джонатан назвал имена грека-коммерсанта и его новоприобретенной жены из американского высшего света. Для них хозяева отеля разбили большой прямоугольный шатер восточного типа, который одним концом захватывал телескоп из числа тех, которые помещались на террасе. Шатер был из шелка, оборудован обогревателями и небольшим холодильником, а телескоп предназначался исключительно для пользования высокопоставленной четы — предварительно его тщательно отдраили дезинфицирующим раствором. Были приняты все меры, чтобы изолировать их от общества более мелких пташек, но грек тут же привлек всеобщее внимание — в первую очередь, прессы — любовью к грубым шуточкам и расточительной роскошью.

В углу комнаты Джонатан заметил мощный медный телескоп.

— Ты это с собой привез?

— Конечно. Ты что думаешь, я буду стоять в очереди с горстями монет, чтобы увидеть вас на стене?

— Боюсь, что тебе придется заключить мир с журналистами.

— Зачем?

— Будешь давать им сведения, когда мы выйдем на стену. Просто все основные данные: высота, погода, маршрут — все в таком роде.

— Им ни слова — вот мой девиз. Пошли они в жопу!

— Нет, я считаю, что немножко сотрудничать с ними надо. Если ты этого делать не станешь, они сами такого наплетут!

Бен завязал последний рюкзак и открыл бутылку пива из запасов, которые хранились на комоде.

— Уф-ф! Умотался я, как одноногий на соревнованиях по пинкам в зад. Но снарядил вас так, что хоть сейчас выходите. В сводке сообщают, что на нас идет антициклон, а ты знаешь, что эта сволочная горка даст вам от силы два-три дня сносной погоды. — Он скинул с кровати связку ледовых крючьев и улегся.

Джонатан спросил его, как ему понравились альпинисты, и Бен страдальчески скривился.

— Не знаю. На мой вкус, чересчур пестрая компания. Этот немчик уж больно воображает из себя.

— Хотя у меня такое чувство, что скалолаз он неплохой.

— Может быть. Но на привале с ним будет не особо весело. У него все задатки первостатейного кишкомота, еще и наглого, как танк. Даже не понимает, что мы в гору ходили, когда он ещё в пеленки какал. А вот этот австрийский парень…

— Андерль.

— Ага, Андерль. Вот это альпинист. Все при нем — как у тебя в свое время, — Бен приподнялся на локте и язвительно добавил: — Тринадцать лет назад.

— Ладно-ладно.

— Эй, старик? Подкинь-ка бедному увечному другу еще пивка.

Джонатан что-то пробурчал, поднялся и кинул Бену банку, впервые заметив, что Бен пьет американское пиво, — очень недешевое удовольствие в Швейцарии. Но как большинство американцев — поклонников пива — Бен не очень жаловал немецкий продукт, слишком, на его взгляд, густой. Джонатан оперся на подоконник и смотрел на дождь. На лугу он увидел Андерля. Тот обнимал за талию девушку, которая прикрывала голову его пиджаком. Они возвращались в отель.

— Бен, что ты думаешь о Жан-Поле?

— Не очень. По моему разумению, и ты-то по возрасту впритирочку годишься для такого восхождения. А он — явно по другую сторону.

Джонатан не согласился.

— У меня сложилось впечатление, что он чрезвычайно вынослив. За ним же столько поколений крестьян — а выносливость их просто невероятна.

— Как скажешь, старик. — Бен скинул вниз ноги, сел и заговорил, внезапно сменив тон, будто наконец добрался до самой сути дела:

— Еще там, у меня, ты как-то сказал, что тебе, может, и не придется идти. Это все еще так?

Джонатан уселся на подоконник.

— Не знаю. Мне здесь надо сделать кой-какую работу. Восхождение — это так, дело побочное.

— Не слишком ли круто для побочного дела?

— Да уж.

— А что за работа?

Джонатан посмотрел Бену в лицо, изрезанное добродушными морщинами. Ну что ему сказать? На лугу за окном островки снега серели и таяли под дождем.

— Вот лыжники, наверное, этот дождик клянут, — сказал он, лишь бы что-нибудь сказать.

— Что за работа? — настойчиво повторил Бен. — Она как-нибудь связана с этим типом, Меллафом?

— Только косвенно. Не надо о ней, Бен.

— Легко сказать — не надо. После твоего отъезда в пансионате черт те что началось. Понаехало каких-то деятелей из правительственных служб, страху на всех нагнали, да только сами себя полными идиотами выставили. В пустыне что-то искали, сами терялись, патрулирование устроили, вертолеты пригнали. Пока закончили, весь округ на рога поставили.

Джонатан про себя улыбнулся, представив себе операцию такого типа, проводимую по-цировски: согласованность действий на уровне наступательной операции, проводимой итальянцами и арабами совместно.

— У них, Бен, это называется секретной операцией.

— Ах, вот так, значит, у них это называется? Что же там все-таки произошло? Когда ты мне ружье вернул, от него порохом несло. А ни этого Меллафа, ни его любовничка никто никогда больше не видел.

— Я не хочу об этом говорить, Бен. Я должен делать то, что делаю. Без этого я потеряю и дом, и все, что я многие годы собирал.

— Ну и что? Потеряешь дом? Мог бы еще преподавать. Ты ведь любишь преподавать?

Джонатан посмотрел на Бена. Сам он как-то никогда не задавался вопросом, любит он преподавать или нет.

— Похоже, не очень. Мне нравится общество умных людей, способных оценить мой ум и вкус, но просто преподавать — нет. Это служба, не более того.

Бен какое-то время молчал. Он допил пиво и смял банку в кулаке.

— Давай отменим восхождение, — твердо сказал он. — Скажем им, что ты заболел. Допустим, геморрой?

— Ахиллесова задница? Нет, Бен. И не думай. — Тыльной стороной ладони Джонатан протер запотевшее окно и посмотрел на гору, укутанную туманом. — Знаешь, что странно, Бен?

— Знаю. Ты.

— Нет. Мое желание еще раз помериться силами о этой горкой — вот что действительно странно. Даже если забыть то, для чего я здесь, я на самом деле этого хочу. Понимаешь?

Бен возился с мотком нейлоновой веревки.

— Конечно, понимаю. Но знаешь, что я тебе скажу, старик? Что-то тут сильно начинает гнилью попахивать.

Джонатан кивнул.

* * *

За обедом все говорили исключительно о погоде, принявшей устойчивую форму затяжного крупного дождя. При спорадических порывах ветра капли барабанили в окно. Всем было известно, что от дождей выпадет свежий снег и на Третьем Леднике, и выше, на Белом Пауке. Все зависело от того, какая температура в горах. Если там холодно и снег выпадет сухой и зернистый, то он будет просто непрерывно осыпаться. Тогда ледниковый фирн будет достаточно чистым для восхождения. Если же температура поднимется, то снег станет влажным и липким и будет накапливаться на ледниках, наклон которых доходит до 60 градусов, а при малейшем колебании обрушится вниз мощной лавиной.

Бен знал, что Джонатан изучил состояние северной стены два дня назад, во время тренировочного подъема на западный склон.

— Многое смог разглядеть?

— Да. Погода была ясная.

— Ну и как? — спросил Карл.

— Для Айгера не так плохо — на вид. Снег был старый, с твердой коркой. Я еще, никогда раньше не видел, чтобы склон был такой сухой.

Джонатан имел в виду необъяснимое «высыхание» северной стены, которое происходило последние тридцать лет. Участки, покрытые в конце тридцатых годов мощными снежными полями, к концу пятидесятых превратились в обледенелую скалу.

— Одна хорошая новость — на Траверсе Хинтерштоссера почти не было льда.

— Это нас не касается, — заявил Карл. — Мой маршрут Траверс Хинтерштоссера не включает.

К общему недоуменному молчанию, вызванному этим сообщением, присоединился даже невозмутимый Андерль. Чашка шоколада, которую Джонатан в этот момент подносил к губам, чуть дрогнула, но он быстро пришел в себя и молча отхлебнул шоколад, лишая Карла удовольствия наблюдать за его смятением. Этот траверс, которому молодой немец посмертно дал свое имя, был принципиальной частью всех успешных восхождений на Айгер. Не было такого случая, чтобы группа не пошла по этому проходу и при этом успешно достигла вершины. Более того, только одна группа, решившаяся на это, спустилась с Айгера живой.

— Я дам подробное описание своего маршрута после обеда, — сказал Карл, отпихиваясь от молчания, заряженного отрицательными эмоциями.

Скрывая мысли за легкой улыбкой, Джонатан поверх чашки внимательно посмотрел на Карла, а затем перевел взгляд на луг и стоящую за ним гору.

Группа зарезервировала столик у окна, выходящего на луг. Обычно они старались сесть спиной к залу, пытаясь не замечать присутствия Айгерских Пташек, основная масса которых уже была в сборе.

Несколько раз, за завтраком, обедом и ужином, официанты приносили записочки от Пташек побогаче и понахальнее, с приглашениями на ужин или какое-нибудь вечернее увеселение. В случае, если бы это приглашение было принято, оно неизмеримо подняло бы его отправителя в глазах себе подобных. Эти записки неизменно передавались Бену, который получал большое удовольствие, когда медленно рвал их на клочки, не читая, прямо на глазах улыбающихся и машущих рукой отправителей.

Внимательный орнитолог среди всего птичьего базара, щебетавшего на полдюжине языков, выделил бы три вида Айгерских Пташек.

Самые сливки этих пернатых составляли всемирно известные бездельники, слетевшиеся с летних стойбищ своих постоянных увеселительных перелетов, дабы пощекотать утратившие чувствительность нервы зрелищем смерти, которое служило им мощным сексуальным стимулятором. Они собирались со всех частей света, но никто из них не прибыл из тех когда-то популярных местечек, ныне безвозвратно изгаженных имитаторами из числа средней буржуазии — Ривьеры, Акапулько, Багамских островов, Азоров и Марокканского побережья — последней по времени утраты для тех, кто стремился к подлинному успеху в свете. В этом птичьем мирке существовала жесткая иерархия, и всякий вновь прибывший послушно занимал в ней отведенное место, нижняя граница которого определялась совершенно однозначно, а верхняя — чуть менее четко. Греческий купчина и его жена по праву денежного мешка занимали здесь самую вершину светской пирамиды, у основания которой ютились малокровные, узколицые итальянские аристократы с тощими кошельками.

Куда большей многочисленностью отличался более низкий подвид досужих некрофилов. Он легко распознавался по яркости оперения и по скоротечности их брачного периода. Сюда входили мужчины с брюшками, загарами фиолетовых оттенков, сигарами, редкими шевелюрами и шумной, неуклюжей жестикуляцией, с помощью которой они тщетно пытались создать впечатление юношеской пылкости. Во время кормежек они шумно хлопотали возле своих грудастых, купленных ими спутниц, которые беспрерывно хихикали и принимали отсутствующий вид всякий раз, когда к ним прикасались.

Женские особи этого подвида характеризовались неопределенным возрастом, резкостью черт, крашенными в один и тот же цвет волосами и стянутой на висках кожей — следствием пластических операций. Их чуткие и недоверчивые взоры стрелами неслись вслед чернявым юным грекам и сицилийцам, которых они таскали с собой и услугами которых пользовались.

На самых границах этого подвида мускулистые лесбиянки ревниво охраняли своих трепетно-кружевных подруг и помыкали ими; шумно мирились и ссорились гомосексуалисты.

Самым низшим видом Айгерских Пташек были газетчики и телевизионщики, питавшиеся объедками, а то и пометом остальных. Они выделялись тем, что держались вместе. Отличала их также и недорогая одежда, нередко помятая — символ романтической, непоседливой жизни. По большей части это была болтливая, чрезмерно пьющая толпа, которая цинично пользовалась скидкой, предоставленной им владельцами отеля в обмен на рекламу, которую получал отель, если в репортажах указывалось точное местоположение Кляйне Шайдегг и адрес одноименного отеля.

Самостоятельный промежуточный подвид составляли киноактеры. Не располагая достаточными финансами для того, чтобы влиться в элиту, они компенсировали это своей узнаваемостью и приметностью, что придавало им ценность в глазах всех, кто жаждал, чтобы его видели и о нем читали. Актеров рассматривали не как людей, а как некое общественное достояние. В этом смысле они напоминали гонщиков — участников состязаний на Большой Приз.

Одно исключение из общего статуса представителей киномира составляла команда из мужа и жены, которые благодаря накопленному богатству и личной наглости выделялись во вполне самостоятельные «сливки общества». Как только они прибыли в отель — а прибытие сопровождалось большим шумом и треском, громкими приветствиями случайных знакомых и показной раздачей сверхщедрых чаевых, — актеры совершили две рекогносцировочные вылазки к альпинистам, обе из которых были должным образом отбиты. Актер отреагировал на неудачу с героическим смирением, актриса же очень театрально обиделась, но вновь обрела апломб, узнав, что и жена греческого купчины преуспела ничуть не больше.

Очень отличалась от Айгерских Пташек совершенно обособленная от них небольшая группа молодых людей, привлеченных в Кляйне Шайдегг слухами о предстоящем восхождении. С ними единственными альпинисты общались и только к ним относились с симпатией. Скромными парами и тройками молодые скалолазы приезжали на поездах и мотоциклах из Австрии, Германии и Франции и ставили желтые и красные палатки на лугу или снимали комнаты в кафе подешевле в Альпиглене и Гриндельвальде. Чувствуя себя неловко среди богатых постояльцев отеля, они шепотом отзывали Бена в сторонку, пожимали ему руку и бормотали добрые пожелания. Многие из них совали Бену в ладонь бумажки с адресами или указаниями, как найти их палатку. Сразу после этого молодые люди тут же уходили, неизменно отказываясь от предлагаемых угощений. Эти записки предназначались Бену на тот случай, если возникнет необходимость собрать спасательный отряд. Всем, этим ребятам была хорошо известна репутация бернских проводников, и они знали, что человек может замерзнуть на скале, пока будут улаживаться все финансовые вопросы. Те, кто посмелее, обменивались рукопожатиями с Джонатаном или Андерлем — теми участниками восхождения, о которых они читали в альпинистских журналах. Карлу это сильно не нравилось.

За завтраком Андерль забавлялся глазной перестрелкой с двумя болтушками, приехавшими с каким-то коммерсантообразным типом с зычным голосом и склонностью оказывать знаки внимания посредством хватательных движений. Коммерсант недвусмысленно выражал свое недовольство завязавшимся флиртом, и это еще больше раззадоривало Андерля.

Бен с отеческой хитрецой заметил Андерлю:

— Давай-ка полегче, малыш. Тебе все силы на горке понадобятся.

Андерль ответил, не сводя глаз с девиц:

— На горке-то мне понадобятся только руки и ноги.

Джонатан допил кофе и встал, пообещав присоединиться к остальным в номере у Бена через полчаса и вместе разобрать маршрут, предлагаемый Карлом. Поднялась и Анна — она не собиралась без толку тратить время на предстоящем разборе маршрута. Они вместе вышли в вестибюль, и Джонатан забрал почту. На одном конверте не было ни штампа, ни марки. Поэтому именно этот конверт он вскрыл первым и просмотрел содержимое. Это было приглашение от греческого купца и его американской жены на ужин в узком кругу. При этом упоминалось (округлым и красивым почерком жены), что недавно они приобрели множество картин на аукционе Сотби. Она была бы просто в восторге, если бы Джонатан взглянул на их покупки и произвел оценку. Она напоминала ему, что однажды он оказал аналогичную услугу ее первому мужу.

Джонатан подошел к стойке и поспешно написал записку. Он упомянул, что оценка картины для него — дело профессиональное, а не светское, и добавил, что вынужден отклонить предложение отужинать, поскольку будет занят подготовкой к восхождению и, помимо того, страдает мочеизнурением.

Анна с усмешкой смотрела на него из противоположного угла лифта, и глаза ее лучились морщинками.

— Это, должно быть, доставило вам удовольствие.

— Вы подглядывали через плечо?

— Разумеется. Вы, знаете ли, очень похожи на моего мужа.

— Неужели он отказался бы от приглашения таких людей?

— Никогда. Он не мог бы не принять приглашения — исходя из его представлений о себе самом.

— Тогда чем же я на него похож?

— Вы тоже не предоставили себе выбора. Ваше представление о себе самом заставило вас отказаться. — Она задержалась у дверей своего «люкса». — Не угодно ли зайти на минуточку?

— Спасибо, пожалуй, нет.

Она пожала плечами.

— Как хотите. Сегодня у вас, кажется, предостаточно возможностей отвечать отказами.

— Если я правильно разобрался в языке знаков, я все равно не тот, на ком вы остановили свой выбор.

Она вскинула брови, но не ответила.

— Я полагаю, что это Карл, — продолжил он.

— И вы также полагаете, что это вас каким-либо образом касается?

— Мне предстоит с ними обоими штурмовать гору. Будьте осмотрительны.

— Мне казалось, что вы обычно берете плату за свои оценки.

Она вошла в номер и закрыла за собой дверь. Джонатан сидел в глубоком кресле у окна. Он только что покурил травки и сидел в полном расслаблении. На коленях у него лежала маленькая стопка писем, которые уже некоторое время шли за ним по следу, судя по перекрывающим друг друга иероглифам почтового ведомства. Дождь, на сей раз смешанный с танцующими градинами, барабанил в окно дискантовым тамбурином, а свет, наполнявший комнату, был холоден и зеленовато-сер.

Он вяло просматривал почту.

От заведующего его кафедрой: «…и я счастлив предоставившейся мне возможности сообщить Вам о, существенном увеличении жалования в новом академическом году. Разумеется, невозможно измерить долларами всю ценность…»

Да, да. Шмяк. В мусорную корзинку.

Счет за дом. Шмяк.

«Администрация предоставила полномочия сформировать специальный комитет по студенческим волнениям, уделив особое внимание задаче направления социальной активности в конструктивное и…»

Шмяк. Мимо. Он взял себе за правило никогда не входить ни в какие комитеты.

Журнал испытывает острейшую потребность в статье о Лотреке. Шмяк.

Последним был свободный от уплаты почтового сбора официальный конверт из американского посольства в Берне. Там находилась фотокопия шифровки от Дракона.

«Начало сообщения… Хэмлок… точка… Спецрозыску не удалось установить объект… точка… Вступает в силу альтернативный план… точка… Подробности переданы Клементу Поупу… точка… План будет сообщен вам завтра… точка… Есть ли возможность снизить внимание прессы к предполагаемому восхождению… вопр. знак… Мисс Браун остается вне нашего поля зрения… точка… Наилучшие пожелания… точка, точка… Конец сообщения».

Шмяк.

Джонатан сидел и смотрел, как градины рикошетом отскакивают от наружного подоконника. Два басовых раската грома заставили его вслушаться в шум дождя и снега. Ему очень хотелось услышать тяжелый рокот лавины, сходящей со склона, потому что если лавины не очистят склон от накопившегося снега и прочего мусора…

Он должен предпринять что-то определенное в отношении Джемаймы.

Все это кучей наваливалось на него.

Он скрутил еще одну сигаретку.

Какую цель преследовал Дракон, поручив возглавить обнаружение объекта Поупу? Несмотря на манеру поведения, напоминающую частного сыщика из второсортного детективного фильма, особо выдающихся достижений по Спецрозыску за Поупом не числилось, пока Дракон не возвысил его до поста № 2 в СС.

Внезапное появление на сцене Поупа внушало беспокойство, но не было никакой возможности распутать сложнейшую сеть проверок и перепроверок, подозрительности и всяких совершенно лишних мероприятий, которые в ЦИРе назывались «мерами безопасности». Поэтому Джонатан на время выкинул все это из головы.

Он развалился в кресле и закрыл глаза, пока продолжалось успокоительное действие травки. Впервые с момента встречи с будущими партнерами он оказался предоставлен сам себе и использовал эту возможность для анализа поведения каждого из них. Ни у кого не было ни малейшего проявления подозрительности или страха. Это хорошо. Он и раньше был в какой-то степени уверен, что Майлз Меллаф не смог связаться с объектом до известных событий в пустыне, и все же испытал облегчение, получив дополнительное тому подтверждение в поведении альпинистов.

Громкий телефонный звонок прервал ход его мысли.

— Угадай, откуда я звоню?

— Не знаю, Джем. — Он и сам удивился, до чего устало звучал его голос.

— Из Берна. Как это тебе?

— Что ты делаешь в Берне? — Он почувствовал облегчение и одновременно отчего-то расстроился.

— Я не в Берне. В том-то и дело. Я в своем кафе, в пятнадцати минутах неторопливой ходьбы от твоего отеля. Если есть настроение, можешь считать это приглашением.

Джонатан ждал объяснений.

— Они мой вызов направили через Берн. Не удивительно ли?

— Ничуть. — Джонатану была отлично известна швейцарская телефонная служба, которая по своей эффективности могла потягаться разве что с французской, — Они исходят из аксиомы, что кратчайшее расстояние между двумя точками — куб.

— Мне-то это показалось очень странным.

Он подозревал, что никакой серьезной причины звонить ему у нее не было, и мог различить некоторое смущение и беспомощность в ее голосе.

— Завтра постараюсь с тобой увидеться, Джем.

— О’кей. Но если почувствуешь неодолимую тягу заглянуть ко мне сегодня, я постараюсь внести в свои планы соответствующие изменения и.? — На большее ее не хватило. После паузы она сказала: — Я люблю тебя, Джонатан.

В наступившем молчании слышалась мольба об ответе. Когда ответа не последовало, она рассмеялась без всякой причины.

— Я не хотела кропить тебя слезами.

— Знаю, что не хотела.

С наигранной веселостью она отозвалась!

— Тогда пока! До завтра?

— До завтра.

Некоторое время он не вешал трубку, надеясь, что она сделает это первой. Когда она этого не сделала, он с величайшей осторожностью положил трубку на рычаг, как бы смягчая окончание разговора.

Сквозь разрыв в облаках сверкнуло солнце, дождь и град серебряными диагональными нитями падали в столбах солнечного света.

* * *

Спустя два часа пятеро мужчин сидело вокруг стола посреди комнаты Бена. Они склонились над большой увеличенной фотографией Айгерванда, углы которой были прижаты кольцами крючьев. Карл водил пальцем вдоль белой линии, начертанной им по глянцевой поверхности.

Джонатан с первого взгляда понял, что предлагается нечто среднее между маршрутом Зейдльмайера-Мерингера и классическим путем. План Карла подразумевал прямое восхождение по стене, лобовой штурм, обходящий все препятствия с минимальным траверсом. Это был тот же путь, который в обратную сторону проделал бы камень, сорвавшийся с вершины Айгера.

— Мы выйдем на стену вот здесь, — сказал Карл, показывая на точку на триста метров левее Первого Жандарма, — и выйдем прямо на Айгервандскую станцию. Восхождение будет сложным — пятой, местами шестой категории, — но оно вполне осуществимо.

— Первые восемьсот футов пойдете по совершенно открытой местности, — возразил Бен и совершенно справедливо заметил, что на первом отрезке не будет никакой защиты от камней и льда, которые с грохотом летят вниз по склону каждое утро, когда лучи солнца ослабляют мороз, на ночь приковавший к скале весь мусор.

— Я в курсе этого, — ответил Карл. — Я взвесил все опасности. Совершенно необходимо пройти первый участок рано утром:

— Продолжайте, — настойчиво попросил Жан-Поль, уже опьяненный перспективой стать одним из первых, кто поднимется на Айгер по прямой.

— Если все будет хорошо, наш первый лагерь будет здесь. — Карл пальцем погладил темное пятнышко на обледенелом склоне чуть выше Айгервандской станции. При строительстве железнодорожного тоннеля в горе была прорезана длинная боковая галерея, предназначенная для вентиляции и сброса мусора из основного тоннеля. Это была излюбленная площадка туристов, которые подходили к самому краю галереи, огражденному надежными перилами, и, раскрыв рот, смотрели вниз, в захватывающую дух бездну.

— В первый день мы смогли бы подняться даже до самого Привала Смерти. — Карл провел пальцем по нечеткому контуру изо льда и скалы. — А далее нужно будет только придерживаться классического маршрута.

Фрейтаг понимал, что, по сути дела, обошел молчанием ту часть маршрута, по которой еще никто не ходил, поэтому он посмотрел на сидящих вокруг стола, готовый отреагировать на их возражения.

Андерль склонился над увеличенным фотоснимком и несколько минут прищурившись смотрел на узкую диагональную полоску под окном Айгервандской станции. Он очень медленно кивнул.

— Так, может, и сойдет. Но нам нельзя будет выходить на лед — нужно как можно ближе держаться скалы. Это же настоящий мусоропровод, Карл. Готов спорить, что по нему весь день льется вода. И это естественный путь лавины. Не хотел бы я быть там регулировщиком, когда помчится лавина.

Когда иссяк смех, Джонатан отвернулся от стола и посмотрел вниз, на туманный луг за окном.

Медленно заговорил Бен:

— На этом участке скалы еще никто не был! Мы не знаем, какая она там. Что если по скале пройти будет нельзя? Если придется идти по желобу?

— Самоубийство меня не привлекает, герр Боумен. Если нельзя будет идти по краям трещины, мы отойдем и направимся по маршруту Зейдльмайера-Мерингера.

— Тем маршрутом, который привел их к Привалу Смерти, — уточнил Бен.

— Их погубила погода, герр Боумен! Не маршрут!

— А у вас что, с Господом Богом договоренность насчет погоды?

— Не надо, пожалуйста, — вмешался Жан-Поль. — Когда Бенджамен высказывает сомнения по поводу вашего маршрута, Карл, он же не нападает на вас лично. Что касается меня, этот маршрут чрезвычайно меня заинтересовал.

Он обернулся к Джонатану, глядящему в окно.

— Вы ничего не сказали, Джонатан. Что думаете вы?

Туман поднялся со стены, и Джонатан обратил свои слова к горе:

— С вашего позволения, Карл, мне хотелось бы уточнить парочку деталей. Предположим, мы дошли до Третьего Ледника согласно вашему плану, и тогда оставшаяся часть восхождения пойдет по классическому маршруту, не так ли? Вверх по Скату, через Траверс Богов, на Паука, по Лесенкам и на Верхний Ледник?

— Именно так.

Джонатан кивнул и мысленно отметил галочкой каждый из упомянутых отрезков маршрута. Потом он посмотрел на снимок диагонального желоба, вдоль которого предполагал двигаться Карл.

— Разумеется, вы понимаете, что, если нас зажмет выше этого желоба, для отхода ваш маршрут не подойдет.

— Я считаю, что планировать маршрут в расчете на отход — это чистое пораженчество!

— Я считаю обратное чистым идиотизмом.

— Идиотизмом?! — Карл очень постарался сдержаться. Потом он пожал плечами, как бы обиженно соглашаясь. — Ладно. Очень хорошо. Право планировать путь, отхода предоставляю доктору Хэмлоку. У него же больше опыта по этой части, чем у меня.

Бен взглянул на Джонатана и удивился, что он стерпел все это, ограничившись лишь улыбкой.

— Значит, я могу считать, что мой план принят? — спросил Карл.

Джонатан кивнул.

— При условии, что сохранится ясная погода и свежий снег примерзнет. Без этого в течение нескольких дней нельзя будет подняться никаким маршрутом.

Жан-Поль не скрывал радости, что Джонатан согласился, и они с Карлом снова принялись шаг за шагом отслеживать маршрут по карте. В то же время Джонатан отвел Андерля в сторонку и спросил о его соображениях касательно маршрута.

— Этот диагональный подъемчик пройти будет интересно. — Таков был единственный комментарий Андерля.

Бену маршрут определенно не понравился — как и группа, как, впрочем, и сама идея восхождения. Джонатан подошел к нему.

— Купить тебе пива?

— Нет, спасибо.

— А что?

— Не хочется мне пива. А хочется выйти из всего этого дела.

— Ты нам нужен.

— Не нравится мне все это.

— Какую погоду обещают?

Бен неохотно признал, что прогноз на три дня чрезвычайно благоприятен — устойчивый антициклон и падение температуры. Джонатан поделился этой доброй вестью с группой, и все разошлись, полные оптимизма, пообещав поужинать вместе.

К ужину погода в долине улучшилась — резко упала температура и воздух стал намного прозрачней. Снег белел под луной, и желающие могли заняться счетом звезд. Эти неожиданные перемены, а также орфографические ошибки в меню составили общую тему застольной беседы, но уже вскоре шестерка распалась на четыре обособленные части.

Жан-Поль и Карл оживленно болтали по-французски, говоря исключительно о восхождении и его проблемах. Карл с радостью демонстрировал ту скрупулезность, с которой он подошел к каждому аспекту данной проблемы, а Жан-Полю нравилось уже то, что он понимает, о чем говорит Карл.

Анна сосредоточила свое внимание на Андерле, и заложенное в том от природы чувство юмора расцвело пышным цветом, чему Анна в немалой степени способствовала, еле заметными жестами показывая ему, что слушает и понимает, пока Андерль не начал работать на пределе своих возможностей. Джонатану было ясно, что Андерля она использует для отвода глаз, но ему нравилось, что обычно сдержанный австриец так веселится — что бы ни служило тому причиной.

Бен явно хандрил. Он водил вилкой по тарелке без всякого аппетита. Психологически для него восхождение уже закончилось, он больше не был неотъемлемой частью команды, хотя, разумеется, он будет и дальше ответственно выполнять свои обязанности.

Поначалу Джонатан принимал некоторое участие в обоих диалогах, которые велись за столом, вставляя свои реплики лишь тогда, когда этого требовала пауза или взгляд кого-то из собеседников. Но вскоре он совсем ушел в себя, чего остальные даже не заметили и не сильно от этого страдали. Его очень беспокоила шифровка Дракона. Спецрозыск еще не установил имени объекта. А что если они смогут передать информацию Джонатану только перед самым восхождением? Удастся ли ему провести санкцию непосредственно на маршруте?

И который же из них? Неприятнее всего было бы убивать Андерля, легче всего — Карла. Но не так уж и легко. Прежде санкция предполагала лишь имя, фамилию, перечень привычек и распорядок дня в сухой справке Спецрозыска. Лицо человека он видел лишь за несколько минут до санкции.

— …вам так неинтересны? — Анна обращалась к нему, весело поблескивая глазами.

— Прошу прощения? — Джонатан постарался выйти из состояния глубокой задумчивости.

— Вы за весь вечер не произнесли и двадцати слов. Мы вам настолько неинтересны?

— Помилуйте! Я просто ничего существенного или занятного не могу сейчас сказать.

— И из-за этого молчите? — Карл от души рассмеялся. — Как это не похоже на американца!

Джонатан лучезарно улыбнулся ему, а про себя подумал, — насколько Карлу пошла бы на пользу небольшая порка. Это национальная особенность немцев — им всем не повредила бы порка.

Бен встал и пробормотал извинения. Если погода не изменится — а до завтра они этого наверняка знать не могут, — восхождение начнется через двадцать девять часов, и он предложил, чтобы все как можно дольше поспали и окончательно проверили личное снаряжение. Бен угрюмо вышел из-за стола. В своем общении с журналистами, обратившимися к нему в вестибюле, он был особенно резок.

Поднялся и Карл.

— То, что говорит герр Боумен, совершенно справедливо. Если погода удержится, нам придется отбыть послезавтра в три часа утра.

— Значит, сегодня наша последняя ночь? — Анна спокойно посмотрела на него, потом одарила взглядом каждого, и всем досталось совершенно поровну.

— Не обязательно последняя, — сказал Джонатан. — Мы еще, знаете ли, можем вернуться.

— Плохая шутка, — объявил Карл.

Все начали расходиться. Джонатан пожелал им спокойной ночи и в одиночестве вернулся к своему кофе с коньяком. Он вновь погрузился в мрачные мысли. Для того чтобы точно назвать ему объект, у Дракона оставались всего сутки.

Гора, объект, Джемайма. И за всем этим — его дом, его картины. Вот что самое главное.

Он заметил, что начинает нервничать, и тут же подал по всей нервной системе команду успокоиться. И все же плечи его оставались напряженными, а для того, чтобы согнать с лица хмурые складки, потребовалось усилие мускулов.

— Можно к вам присоединиться? — Сама фраза была вопросительной, интонация же — нет. Карл уселся, прежде чем Джонатан успел ответить.

Последовала пауза, во время которой Джонатан допил коньяк. Фрейтаг нервничал. Его осанка была настолько напряжена, что сделалась какой-то хрупкой.

— Я пришел переговорить с вами.

— Да, я догадался.

— Я хочу поблагодарить вас.

— Меня? Поблагодарить?

— Я ожидал, что вы будете против моего маршрута… моего руководства. Если бы вы стали возражать, остальные бы присоединились к вам. Ведь мистер Боумен — это ваш человек. А Биде — это флюгер, повернет туда, куда ветер подует. — Карл опустил глаза, не меняя угловатой позы. — Знаете, для меня это очень важно. Очень важно быть руководителем в этой группе.

— Да, мне тоже так показалось.

Фрейтаг поднял ложку и аккуратно положил ее на то же самое место.

— Герр доктор? — сказал он, не поднимая глаз. — Я ведь вам не очень симпатичен?

— Нет. Не очень.

Карл кивнул.

— Так я и думал. Вы находите меня… неприятным? — Он посмотрел на Джонатана с еле заметной улыбкой, исполненной отваги.

— Да, неприятным. А также весьма неловким в общении и ужасно неуверенным в себе.

Карл хрипло рассмеялся.

— Меня? Неуверенным в себе?

— Угу. С обычной в таких условиях избыточной компенсацией за абсолютно обоснованное чувство собственной неполноценности, свойственное типичному немцу.

— Вы всех людей подразделяете по национальному типу?

— Не всех. Только типичных.

— Как, должно быть, для вас проста жизнь!

— Нет, жизнь не проста. Просты, по большей части, люди, с которыми она меня сводит.

Фрейтаг слегка поправил ложку указательным пальцем.

— Спасибо вам, герр доктор. Вы были очень добры, проявив такую откровенность. Теперь и я буду с вами откровенен. Я хочу, чтобы вы поняли, почему мне так важно возглавить это восхождение.

— Это совершенно не обязательно.

— Мой отец…

— Ей-богу, Карл! Мне это решительно безразлично.

— Мой отец не сочувствует моему интересу к альпинизму. Я — последний в семье, и он хочет, чтобы я унаследовал дело.

Джонатан не отвечал. Он испытывал удивление и неловкость от робости в голосе Карла, и ему меньше всего хотелось быть наперсником этого юнца.

— Мы, наша семья, производим инсектициды. — Карл посмотрел в окно на светящиеся под луной пятна снега. — И это даже забавно, когда сознаешь, что во время войны мы делали… мы делали… — Карл поджал верхнюю губу и выморгал из глаз предательский блеск.

— Карл, вам и было-то всего пять лет, когда война кончилась.

— Хотите сказать, что это не моя вина?

— Хочу сказать, что вы не имеете никакого права на ту фальшивую трагедию, которую вам так хочется передо мной разыграть.

Карл посмотрел на него с ожесточением и отвернулся.

— Отец считает меня неспособным… недостаточно серьезным чтобы принять на себя ответственность, причитающуюся мне. Но скоро он будет вынужден мной восхищаться. Вы сказали, что находите меня неприятным — неловким в общении. Так вот что я вам скажу: мне вовсе не обязательно полагаться на приятные манеры, чтобы достичь… того, чего я хочу достичь. Я — великий альпинист. И по природным дарованиям, и по упорнейшей подготовке, я — великий альпинист. Лучше, чем вы. Лучше, чем Андерль. Увидите, когда пойдете за мной в связке. — Его глаза горели фанатичным огнем. — Когда-нибудь все скажут, что я — великий альпинист. Да. — Он отрывисто кивнул. — И мой отец будет хвастать мной перед своими друзьями-бизнесменами.

В этот момент Джонатан обозлился на мальчишку. Теперь санкция будет трудной, кто бы из них ни оказался объектом.

— Это все, что вы мне хотели сказать, Карл?

— Да.

— Тогда, наверное, вам лучше идти. Я полагаю, что мадам Биде ждет вас.

— Она вам сказала?..

— Нет. — Джонатан отвернулся и посмотрел в окно, где гора обнаруживала свое присутствие большим куском беззвездного пространства в черном небе.

Через минуту он услышал, как молодой человек встал и вышел из столовой.

Кляйне Шайдегг, 10 июля

Джонатан проснулся поздно. Солнце вовсю светило в окно и теплом разливалось по одеялу. Встретить новый день он не жаждал. Накануне он засиделся в столовой, глядя в черный прямоугольник окна, за которым стоял невидимый Айгер. Его мысли блуждали по кругу: восхождение — санкция — Джемайма. Когда же наконец он заставил себя подняться в номер, чтобы лечь спать, он встретил в холле Анну — она как раз закрывала дверь комнаты Карла.

Ни волоска не выбилось из прически, ни морщиночки на платье. Она стояла и спокойно глядела на него, почти с презрением, уверенная, что у него достанет благоразумия никому ничего не рассказывать.

— Позвольте предложить вам стаканчик на ночь? — спросил он, настежь распахнув дверь в свой номер.

— Было бы очень мило. — Она прошла в комнату впереди него.

Они молча потягивали «Лафрейг»; необъяснимая дружеская связь между ними основывалась на их взаимном понимании, что они друг для друга угрозы не представляют. Они никогда не переспят друг с другом — здесь надежным изолятором служили эмоциональная сдержанность и умение использовать людей в своих целях. Этими качествами они оба обладали и восхищались ими друг в друге.

— Блаженны кроткие, — сказала Анна, — ибо их есть… таким, как мы с вами.

Джонатан улыбнулся в знак согласия, но внезапно замер, внимательно прислушиваясь к отдаленному грохоту.

— Гром? — спросила Анна. Джонатан покачал головой.

— Лавина.

Звук дважды нарастал, как прибой, потом стих. Джонатан допил виски.

— Эти лавины, наверное, очень страшные, когда находишься там, наверху, — сказала Анна.

— Страшные.

— Не могу понять, почему Жан-Поль так упорно стремится к этому восхождению — в его-то возрасте.

— Не можете?

Она недоверчиво посмотрела на него.

— Ради меня?

— И вы это прекрасно знаете.

Она опустила свои роскошные ресницы и посмотрела в стаканчик с виски.

— Бедняжка! — негромко сказала она.

За завтраком настроения в группе распределились совершенно иным образом, чем вчера. Страх Бена исчез, к нему вернулось более свойственное ему мужественно-веселое настроение. Свежая погодка и сильный антициклон, пришедший с севера, многократно увеличили его надежды на успех восхождения. Свежевыпавшему снегу на самых высоких ледниках не хватило еще времени, чтобы превратиться в лед и навечно слиться со льдом ледников, но пока погода держалась, сход большей лавины был маловероятен.

— Если только не задует фен, — внес мрачную поправку Карл.

Вероятность фена была на уме у каждого из группы, но разговорами о ней уменьшить ее было невозможно. Эти блуждающие вихри теплого воздуха, изредка проскальзывающие в Бернский Оберланд, нельзя ни предсказать, ни надежно защититься от них. Фен вызывает яростные бури в горах, а снег под воздействием теплого воздуха становится ненадежным и лавиноопасным.

Настроение Карла также изменилось с прошлого вечера. Свойственная ему нервная агрессивность сменилась капризной обиженностью. Частично, как полагал Джонатан, это объяснялось сожалением, что вчера он высыпал весь свой душевный сор к ногам Джонатана. Отчасти это также объяснялось и тем, что он переспал с Анной — и его протестантская мораль, пропитанная идеями греха и воздаяния, не могла так легко и быстро сбросить это бремя на следующее же утро, да еще в присутствии мужа.

И действительно, Жан-Поль был в это утро хмур. Он видел весь зажатый, раздраженный, и больше всего досталось от него официанту, который и так-то не являлся образцом сообразительности и ловкости; Джонатан полагал, что Жан-Поль старается подавить в себе сомнения в собственных силах, охватившие его теперь, когда момент начала восхождения неумолимо приближался.

Андерль, лицо которого расплылось в блаженной улыбке, пребывал в почти йоговском спокойствии. Взор его был направлен в никуда, а внимание — внутрь себя. Джонатан без труда определил, что он так настраивается на подъем, до которого оставалось всего восемнадцать часов.

Поэтому, поскольку другие пренебрегли своими светскими обязанностями, груз застольной беседы приняли на себя Джонатан и Анна. Внезапно Анна остановилась посреди фразы, неотрывно глядя на что-то у входа в столовую.

— Боже мой! — шепнула она, положив руку на руку Джонатана.

Он обернулся и увидел всемирно известный супружеский тандем, прибывший накануне и присоединившийся к Айгерским Пташкам. Они стояли у входа, медленно озираясь в поисках свободного столика в полупустой столовой, пока не убедились, что их присутствие замечено всеми людьми, заслуживающими внимания. Официант, угодливо трепеща, устремился к ним и провел их к столику рядом с альпинистами. Актер был наряжен в белую куртку а-ля Неру и носил четки, что никак не гармонировало с его опухшим, изрытым оспой, пожилым лицом. Волосы его были взбиты с точно рассчитанной парикмахером небрежностью. Жена была одета агрессивно-ярко, в широченные брюки с восточным узором и присборенную блузку. Брюки и блузка диссонировали по цвету самым вызывающим образом. Свободный покрой наряда весьма существенно скрадывал ее пухлость, тогда как глубокий вырез предназначался для того, чтобы обратить взоры на выпуклости значительно более приемлемого свойства. Между грудями болтался бриллиант совершенно вульгарного размера. Глаза у нее, однако, были еще прекрасны.

После того, как женщина села, произведя целый каскад шуршащих звуков, мужчина подошел к столику Джонатана и наклонился, положив одну руку на плечо Андерля, а другую — на плечо Бена.

— Хочу пожелать вам, ребята, самой большой удачи во всем огромном белом свете, — сказал он с предельной искренностью, уделяя особое внимание музыке собственных согласных. — Во многом я вам завидую. — Его ясные голубые глаза подернулись какой-то невысказанной личной печалью. — Это то самое, что и я мог бы сделать… когда-то. — Затем отважная улыбка согнала печаль с лица. Он пожал плечи, на которых лежали его руки.

— Ну, что же. Еще раз — удачи!

Он вернулся к жене, которая нетерпеливо водила сигаретой в мундштуке и приняла поднесенную с опозданием зажигалку мужа без благодарности.

— Что служилось? — шепотом спросил Бен у всей компании.

— По-моему, благословение, — сказал Джонатан.

— Во всяком случае, — сказал Карл, — они хоть на время отвлекут от нас внимание прессы.

— Где, черт возьми, этот официант?! — ворчливо спросил Жан-Поль. — Кофе подал совсем холодный!

Карл нарочито подмигнул всем собравшимся.

— Андерль, пугни-ка официанта своим ножичком. Тут же примчится как миленький.

Андерль покраснел и отвернулся, и Джонатан понял, что Фрейтаг, пытаясь сострить, затронул неприятную тему. Смутившись от резкого похолодания за столом, вызванным его неловкостью, Карл упорно продолжал, повинуясь чисто немецкому инстинкту исправлять положение путем его усугубления.

— А вы не знали, герр доктор? Мейер с ножом не расстается. Бьюсь об заклад, что он и сейчас у него под пиджаком. Покажи нам, Андерль.

Андерль покачал головой и отвернулся. Жан-Поль попытался смягчить неловкую ситуацию, вызванную тупостью Фрейтага, и поспешил разъяснить Джонатану и Бену:

— Дело в том, что Андерль ходит в горы в разных частях света. Преимущественно в одиночку. А народ из деревень, который он нанимает в носильщики, далеко не всегда так надежен, как хотелось бы, особенно в Южной Америке, в чем вы сами несомненно убедились на собственном опыте. В общем, в прошлом году бедный Андерль в одиночку ходил в Анды, и что-то там произошло с носильщиком, который воровал еду и… словом… носильщик умер.

— Самозащита — это ведь не убийство, — сказал Бен, просто чтобы не молчать.

— Он и не нападал на меня, — признался Андерль. — Он воровал припасы.

Фрейтаг снова вступил в разговор:

— А ты считаешь смертную казнь справедливым наказанием за воровство?

Андерль в замешательстве посмотрел на него.

— Ты что, не понимаешь? Мы уже шесть дней шли в горах. Без еды я не смог бы совершить восхождение. Все это было очень неприятно. Я даже заболел от этого. Но иначе у меня не осталось бы шансов покорить гору.

Совершенно очевидно, он считал это достаточным оправданием.

Джонатан неожиданно для самого себя задался вопросом: как же Андерль, при всей своей бедности, набрал денег на свой пай в оплате расходов на предстоящее восхождение?

— Ну, Джонатан, — сказал Жан-Поль, явно стремясь сменить тему, — хорошо ли вы провели ночь?

— Прекрасно выспался, спасибо. А вы?

— Очень плохо.

— Как жаль! Может быть, вам следует отдохнуть днем? Если хотите, у меня есть снотворное.

— Никогда им не пользуюсь, — отрезал Биде. Подал голос Карл:

— На ночевках вы тоже принимаете таблетки для сна, герр доктор?

— Как правило.

— Почему? Дискомфорт? Страх?

— И то и другое.

Карл рассмеялся.

— Интересная тактика! Спокойно признаваясь, что вы испытываете страх, вы создаете впечатление о себе, как о человеке очень мудром и смелом. Надо бы мне взять этот приём на вооружение.

— Вот как? И он вам пригодится?

— Скорей всего, нет. Я тоже никогда не сплю хорошо в горах. Но в моем случае не из-за страха. Восхождение слишком возбуждает меня. А вот Андерль! Это что-то потрясающее! Подвешивает себя прямо на скалу и засыпает, как дома на пуховой перине.

— А что? — спросил Андерль. — Даже если произойдет самое худшее, то какой смысл бодрствовать во время падения? В последний раз насладиться пейзажем?

— А! — воскликнул Жан-Поль. — Наконец-то наш официант при всей своей занятости нашел и для нас минутку!

Но официант принес лишь записку для Джонатана на небольшом серебряном подносе.

— От джентльмена вон за тем столиком, — сообщил он.

Джонатан посмотрел в указанном направлении и внутри у него все перевернулось.

Там сидел Клемент Поуп. На нем был клетчатый спортивный пиджак и желтый широкий галстук. Он нахально помахал Джонатану, полностью отдавая себе отчет, что тем самым выдает его, с головой. Боевая улыбка медленно тронула губы Джонатана, который старался всеми силами унять трепет в желудке. Он посмотрел на других альпинистов, стремясь обнаружить в их лицах хоть малейшие признаки того, что кто-то что-то понял или чего-то испугался. Ничего похожего он разглядеть не смог. Он развернул записку, прочел, потом кивнул и поблагодарил официанта.

— Заодно можете принести месье Биде горячего кофе.

— Ничего не надо, — сказал Жан-Поль. — У меня к кофе весь аппетит пропал. С вашего позволения, я, пожалуй, поднимусь к себе и отдохну.

Сказав это, он ушел, ступая решительно и сердито.

— Что случилось с Жан-Полем? — вполголоса спросил Джонатан у Анны.

Она пожала плечами. В данный момент ее этот вопрос не волновал.

— Вы знаете этого человека, который вам прислал записку? — спросила она.

— Возможно, встречал где-то. Не припомню. А что?

— Если будете с ним говорить, обязательно намекните ему насчет его костюма. Если, конечно, он не хочет, чтобы его принимали за комика из мюзик-холла или за американца.

— Непременно так и сделаю. Если, конечно, случай представится.

Андерль полностью переключился на вчерашних болтушек, которые прошли мимо окна и помахали ему. Обреченно пожав плечами, он откланялся и вышел, чтобы присоединиться к приятной компании.

Сразу же после этого Карл пригласил Анну прогуляться с ним по деревне.

Не прошло и трех минут с момента появления Поупа, как от всей компании остались только Бен и Джонатан. Некоторое время они сидели молча, прихлебывая остывший кофе. Исподволь оглядев столовую, Джонатан увидел, что Поуп вышел.

— Эй, старик? Какая муха нашего Джон-Пола укусила? — Если раньше Бен произносил имя француза исходя из написания, то теперь он руководствовался звучанием, и тоже неправильно.

— Нервы, наверное.

— Чуткие нервы — для альпиниста незаменимая штука. Но он не просто нервный. Он чем-то дико разозлен. Ты с его женой не трахался?

Вопрос был задан так прямо, что Джонатан не смог удержаться от смеха.

— Нет, Бен. Не трахался.

— Ты уверен?

— Если бы что было, я бы знал.

— Да, пожалуй. Вам, ребята, еще только не хватало между собой перегрызться. Представляю себе, как вы на стенке друг на друга с ледорубами лезете.

Этот образ был не вполне чужд и сознанию Джонатана.

Бен призадумался, прежде чем сказать:

— Знаешь, если бы я с кем-нибудь шел в эту горку — кроме тебя, разумеется, — я бы пошел в связке с Андерлем.

— Разумно. Но тогда — руки прочь от провианта.

— Ага! Это точно! Когда он задумал пойти в горку, с ним шутки плохи.

— Вот именно. — Джонатан встал. — Пойду к себе. За ужином увидимся.

— А обед?

— Нет. Пообедаю в деревне.

— У тебя там дела?

— Да.

* * *

Джонатан сидел в своем номере у окна, глядя на Айгер и приводя в порядок мысли. Наглое появление Поупа было полной неожиданностью и на мгновение выбило его из седла. Обдумать, почему Дракон решил столь откровенно высветить Джонатана, не было времени. Поскольку Дракон был по сути дела прикован к своей темной, антисептической каморке, персона Клемента Поупа олицетворяла собой службу СС. Могла быть только одна причина, по которой он пошел на такой нахально-откровенный контакт. Поняв ее, Джонатан сжался от злости.

Последовал ожидаемый стук в дверь. Джонатан подошел к двери и открыл ее.

— Ну, как она жизнь, Хэмлок? — Поуп протянул широкую бизнесменистую ладонь, которую Джонатан начисто проигнорировал, и прикрыл за собой дверь. Прихрюкнув, Поуп опустился в кресло, в котором только что сидел Джонатан.

— Неплохо устроился. Не собираешься предложить мне рюмочку?

— К делу, Поуп.

В смехе Поупа особого веселья не было.

— О’кей, приятель, хочешь так вести игру — давай сыграем. Прочь формальности и ближе к сути. Так?

Когда Поуп вынул из кармана небольшую связку карточек с записями, Джонатан отметил, что «эсэсовец» начинает жиреть. В студенческие годы Поуп был атлетом и еще сохранял медлительную, массивную силу, но Джонатан прикинул, что одолеть его будет совсем несложно. А одолеть он был очень даже не прочь — но только после того, как вытянет из Поупа всю ценную информацию.

— Для начала вытащим из пруда мелкую рыбешку, Хэмлок, и расчистим себе поле обстрела.

Джонатан сложил руки и оперся о стену возле двери.

— Изволите смешивать метафоры? Как угодно. Поуп посмотрел на первую карточку.

— У тебя случайно нет никаких сведений относительно местопребывания агента 365/55 — некоей Джемаймы Браун?

— Случайно нет.

— Лучше выкладывай все как есть, приятель. Мистер Дракон будет жутко недоволен, если узнает, что ты с ней что-то сделал. Она просто выполняла наши приказы. А теперь вот исчезла.

Джонатан подумал о том, что Джемайма сейчас в деревне и что через час они увидятся.

— Сомневаюсь, что вы ее когда-нибудь найдете.

— Не делай на это ставку, бэби. У СС длинные руки.

— Перейдем к следующей карте?

Поуп снял верхнюю карточку, подсунул ее под низ пачки и посмотрел на следующую.

— Ах, да. И пришлось же нам разгребать за тобой мусор, бэби!

Джонатан улыбнулся, ласково и спокойно.

— Ты меня дважды назвал «бэби».

— А это тебе как репей в заднице?

— Да, — честно и спокойно признался Джонатан.

— Ничего, притерпишься, приятель. Прошли те времена, когда мы дрожали, как бы ваше величество не обидеть.

Джонатан сделал глубокий вдох, потом спросил:

— Ты что-то говорил о мусоре, который за мной разгребали?

— Ага. Мы целыми командами прочесывали пустыню, чтобы выяснить, что там произошло.

— И выяснили?

— На второй день нашли машину и того парня, которого ты из нее вышиб.

— А другого?

— Майлза Меллафа? Мне пришлось уехать до того, как его нашли. Но перед самым отлетом из Нью-Йорка мне сообщили, что он найден.

— Мертвый, я полагаю.

— Мертвей некуда. Жара, голод, жажда. Так и не выяснили, от чего именно он помер. Но он был очень мертвый. Так и закопали его в пустыне. — Поуп хмыкнул. — Занятно!

— Занятно?

— Должно быть, под конец уж больно здорово жрать хотел.

— Да?

— Ага. Собаку съел. Джонатан опустил глаза. Поуп продолжал:

— Знаешь, во сколько нам это обошлось? Этот поиск? И чтобы все втихую было?

— Нет. Но полагаю, ты мне расскажешь.

— Не расскажу. Эта информация засекречена. Кстати, мы немножко устали от того, как вы, внештатники, швыряетесь деньгами, будто они из моды вышли.

— А это тебе как репей в заднице, да, Поуп? То, что такие люди, как я, за одну работенку получают больше, чем ты за три года?

Поуп нагло ухмыльнулся — казалось, его физиономия была специально создана для такого выражения.

— Я признаю, что было бы более экономно, — сказал Джонатан, — если бы санкциями занимались штатные «эсэсовцы». Но эта работа требует сноровки и определенной смелости. А в правительственных анкетах по найму пункты на сей счет отсутствуют.

— Насчет тех деньжат, которые ты получишь именно за эту работу, я не сержусь. На этот раз тебе придется их честно отработать, бэби.

— Я все ждал, когда ты к этому подойдешь.

— Ага, уже догадался? Как же, такой великий профессор, как ты, давно уже догадался бы!

— Буду счастлив услышать это из твоих уст.

— Что угодно, лишь бы тебя порадовать. Хотя всякий радуется по-своему. — Он щелкнул пальцем по следующей карточке. — У Спецрозыска по твоему объекту вышел прокол. Мы знаем, что он здесь. И знаем, что он участвует в восхождении. Но мы не знаем, кто именно.

— Майлз Меллаф знал.

— Он тебе сказал.

— Предложил сказать. Но цена была слишком высока.

— Чего же он хотел?

— Жить.

Поуп оторвал взгляд от карточки. Ему очень хотелось выглядеть хладнокровным профессионалом. Он понимающе кивнул, но при этом обронил карточки, и ему пришлось шарить руками по полу, собирая их.

Джонатан смотрел на него с отвращением.

— И значит, вы меня подставили, чтобы объект сам себя выдал, так?

— Ничего другого не оставалось, дружок-пирожок. Мы на то и рассчитывали, что объект узнает меня с первого взгляда. И теперь он знает, что санкционер — ты. Теперь он должен постараться тебя пришить, пока ты не пришил его. А когда он это сделает, я буду точно знать, кто он.

— А если у него получится? Кто тогда проведет санкцию? — Джонатан не торопясь оглядел Поупа с головы до ног. — Ты?

— Думаешь, не справлюсь?

Джонатан улыбнулся.

— Разве только в запертом шкафу. Ручной гранатой.

— На твоем месте я не стал бы на это ставить, приятель. Между прочим, мы собираемся командировать сюда другого санкционера для завершения работы.

— Полагаю, это была твоя идея?

— Дракон дал добро, но инициатива была моя.

На лице Джонатана застыла сердечная боевая улыбка.

— И никакого значения не имеет, что ты меня засветил, раз уж я решил перестать на вас работать?

— Вот именно так оно и вытанцовывается. — Поуп явно наслаждался мгновением победы после стольких лет унижений.

— А если я просто уйду и обо всем забуду?

— Не выйдет, детка. Ты не получишь свои сто тысяч, потеряешь дом, картины твой мы конфискуем, и, может быть, придется тебе немножко посидеть за их незаконное приобретение. Как тебе за решеткой, приятель?

Джонатан плеснул себе немного «Лафрейга» и громко рассмеялся.

— Хорошо это у тебя вышло, Поуп. Просто здорово! Выпить хочешь?

Поуп был не очень уверен, как следует понимать это неожиданное дружелюбие.

— Ну, слушай, ты поступаешь, как белый человек, Хэмлок. — Он засмеялся, принимая стакан. — Эй! Я сказал, что ты поступаешь, как белый человек. Бьюсь об заклад, эта твоя Джемайма Браун тебе никогда такого не говорила. Точно?

Джонатан блаженно улыбнулся.

— Нет. Никогда не говорила.

— Эй, скажи-ка, ну и как оно с черномазенькой? Неплохо?

Джонатан отпил полстакана и уселся в кресло напротив Поупа, доверительно склонившись к нему.

— Знаешь, Поуп, я действительно должен поставить тебя в известность, что я намерен тебя чуть-чуть откепать. — Он дружески подмигнул. — В таком деле как без этого, ты ж понимаешь.

— От… кепать? Что ты имеешь в виду?

— Да так, словечко одно из вестсайдских трущоб. Слушай, если Дракон хочет, чтобы я все-таки провел санкцию сам — а я полагаю, что он этого хочет, — мне нужно еще немного информации. Давай снова пройдем все, что произошло в Монреале, вместе. В нападении на этого… как его?.. участвовали двое?

— Его звали Стрихнин. Он был хороший человек. Штатный. — Поуп перелистнул несколько карточек и быстро проглядел одну из них. — Да, верно, двое. Двое мужчин.

— Стоп. Ты уверен? Не мужчина и женщина?

— Тут сказано: двое мужчин.

— Ладно. Ты уверен, что Стрихнин одного из них ранил?

— Так сказано в рапорте. Покидая отель, один из двоих хромал.

— Но у вас есть уверенность, что он был именно ранен? Может быть, он получил травму раньше? Может быть, в горах?

— В рапорте сказано, что он хромал. А почему ты спрашиваешь? Кто-нибудь из вашей группы пострадал в аварии?

— Карл Фрейтаг утверждает, что месяц назад повредил ногу, упав со скалы.

— Тогда вполне возможно, что это именно Фрейтаг.

— Вполне. А что еще ваш Спецрозыск раскопал насчет этого человека?

— Почти ничего. Определенно непрофессионал. Если бы это был профессионал, мы бы на него как-нибудь уже вышли.

— Это мог быть тот, который резал Стрихнина?

— Не исключено. Мы всегда исходили из того, что резал Крюгер. Это в его стиле. Но, наверное, могло быть и наоборот. А что?

— Один из альпинистов вполне способен убить человека ножом. А это могут немногие.

— Возможно, тогда он тот самый и есть. Но кто бы это ни был, желудок у него слабый.

— На пол сблевал?

— Вот именно.

— Это могла быть и женщина.

— А тут-то женщина есть?

— Жена Биде. Она могла переодеться в мужскую одежду. Да и хромота могла произойти от чего угодно — на лестнице ногу подвернула.

— Да, в общем, детка, у тебя тут полная банка червей.

С каким-то извращенным удовольствием Джонатан тащил Поупа по тому умственному лабиринту, в котором сам он блуждал последние две ночи.

— Червей там побольше, чем ты думаешь. Если учесть, что все это дело завертелось вокруг формулы биологического оружия, любопытно, что один из них — владелец компании, которая производит аэрозольные баллоны.

— Который?

— Биде.

Поуп подался вперед, глаза его сосредоточенно сощурились.

— В этом что-то есть. Джонатан улыбнулся про себя.

— Возможно. Но в таком случае другой из них причастен к производству инсектицидов — и есть основания полагать, что в годы войны там делали вещи и попротивнее.

— Выходит, один из двух, так? Так, по-твоему, выходит? — Поуп внезапно встрепенулся, в глазах его блеснула мысль. — Или, может быть, оба?

— Не исключено, Поуп. Но тогда — почему? Ни один из них в деньгах не нуждается. Они могли бы и нанять кого-нибудь. А вот третий альпинист, Мейер, — он беден. И ему нужны были деньги на это восхождение.

Поуп с важным видом кивнул.

— Возможно, Мейер — вот кто тебе нужен.

Потом он посмотрел Джонатану в глаза и покраснел, поняв, что его разыгрывают. Он рассердился и резко отодвинул стакан.

— Когда ты собираешься нанести удар?

— О! Я-то думал повременить, пока не узнаю, кто из них — наш объект.

— Я покручусь тут, в отеле, пока дело не будет сделано.

— Не покрутишься. Ты немедленно вылетишь обратно в Штаты.

— Не выйдет, приятель.

— Посмотрим. И вот еще что, пока ты не ушел — Меллаф сказал мне, что деньги за санкцию Анри Бака он получил от тебя. Это так?

— Нам стало известно, что Бак и с той стороной играет в кошки-мышки.

— Но организовал все дело ты?

— Такая у меня работа, приятель.

Джонатан кивнул, глядя куда-то вдаль.

— Так. Ну, пожалуй, все.

Он встал проводить Поупа до дверей.

— Знаешь, тебе следует гордиться собой. Хоть ты меня и загнал в угол, я не могу не восхищаться тем, с каким блеском ты меня подставил.

Поуп застыл посреди комнаты и внимательно посмотрел на Джонатана, пытаясь определить, не разыгрывают ли его снова. Он решил, что нет.

— Знаешь, приятель, если бы мы дали друг другу такую возможность, мы вполне могли бы стать друзьями.

— Как знать, Поуп?

— Да. О твоей пушке. Я тебе оставил ее внизу у стойки. Стандартный цировский, без номера, а при нем глушитель. Подарочек в коробке из-под конфет.

Джонатан открыл Поупу дверь. Тот шагнул в коридор, потом вернулся и встал в дверях, уперев руки в обе стороны проема.

— А что это ты там говорил насчет «откепать»?

Джонатан заметил, что согнутые пальцы Поупа находятся между дверью и косяком. Больно будет.

— Тебе действительно интересно?

Почувствовав подвох, Поуп придал физиономии самое «крутое» выражение.

— Лучше запомни одно, бэби. Я лично считаю, что после бумажных презервативов вы, внештатники — самый бросовый материал.

— Согласен.

Когда Джонатан захлопнул дверь, у Поупа сломалось два пальца. Когда он вновь рывком открыл ее, в глазах у Поупа стоял крик боли, но крику этому не хватило времени добраться до глотки. Джонатан схватил Поупа за ремень и дернул на себя, прямо на выставленное колено. Это был удачный удар — Джонатан услышал хлюпающий звук раздавливаемых лимфатических узлов. Поуп сложился пополам, всхрапнув носом — при этом на подбородок вылетели сопли. Джонатан ухватил его за ворот пиджака и зашвырнул в комнату, ударив головой об стену. Коленки у Поупа подогнулись, но Джонатан подхватил его и до половины сдернул с него клетчатый спортивный пиджак, пока Поуп еще не успел отрубиться. Падение Поупа Джонатан направил с тем расчетом, чтобы тот свалился поперек кровати лицом вниз. Поуп лежал, уткнувшись мордой в матрац, а руки его были пришпилены к бокам его же пиджаком. У Джонатана непроизвольно напряглись большие пальцы, когда он увидел прямо под ребрами точку, ткнув в которую можно было полностью разрушить почки.

Но Джонатан не стал тыкать туда пальцем.

Он остановился в замешательстве, внезапно опустошенный. Он пощадит Поупа. Он знал, что пощадит, хотя сам с трудом мог в это поверить. Поуп организовал убийство Анри Бака! Поуп самого его использовал как подсадную утку! Поуп даже что-то сказал в адрес Джемаймы.

И он не собирался добивать Поупа! Он посмотрел на поверженную фигуру, на идиотский спортивный пиджак, на обмякшие ноги, повернутые носками внутрь, но холода ненависти, обычно поддерживающей его в бою, он не почувствовал. Сейчас в нем чего-то недоставало.

Он перевернул Поупа на спину и пошел в ванную. Там он опустил полотенце в унитаз, и держал его за один конец, пока оно не пропиталось водой. Вернувшись в комнату, он бросил полотенце Поупу на лицо, и шок от холодной воды вызвал в бессознательном теле судорогу. Затем Джонатан налил себе небольшую порцию «Лафрейга» и вновь уселся в кресло, ожидая, когда Поуп придет в себя.

Исторгая из себя стоны в совершенно немужественном количестве, Поуп наконец пришел в сознание. Он дважды попытался сесть, пока ему это не удалось. Совокупность боли — пальцы, пах, ушибленная голова — была столь велика, что он не мог натянуть на себя пиджак. Поуп соскользнул с постели и сидел на полу в полной невменяемости.

Джонатан размеренно заговорил:

— Ты поправишься, Поуп. Может быть, несколько дней у тебя будет странноватая походка, но при правильном лечении скоро будешь как огурчик. Но здесь от тебя никакой пользы не будет. Поэтому ты как можно скорее отправишься в Штаты. Ты понял?

Поуп уставился на него бессмысленными вытаращенными глазами. Он все еще не понял, что с ним произошло.

Джонатан еще медленнее и четче проговорил:

— Ты улетаешь в Штаты. Прямо сейчас. И я тебя больше никогда не увижу. Понятно, да?

Поуп с трудом кивнул.

Джонатан помог ему подняться и, приняв на себя большую часть его веса, довел до дверей. Чтобы не упасть, Поуп прислонился к косяку. В Джонатане вдруг пробудился преподаватель:

— «Откепать» — избить, изувечить, применить физические меры воздействия.

Ногтями цепляясь за стену, Поуп вышел. Джонатан закрыл за ним дверь, развинтил футляр своей портативной пишущей машинки и извлек оттуда все компоненты, необходимые для подкурки. Он глубоко погрузился в кресло, удерживая дым в легких как можно дольше при каждой затяжке. Анри Бак был другом. А он пощадил Поупа.

* * *

Уже четверть часа Джемайма сидела напротив него в полумраке кафе, храня полное молчание. Ее глаза изучали его лицо, на котором было непонятное, отсутствующее выражение.

— Меня тревожит не молчание, — сказала она наконец. — Меня тревожит вежливость.

Джонатан усилием воли вернул себя в настоящее.

— Прости, пожалуйста?

Она печально улыбнулась.

— Вот именно это я и имела в виду.

Джонатан глубоко вздохнул и все внимание перевел на нее.

— Извини. Я все думаю о завтрашнем дне.

— Все время только и слышу: «извини», да «прости», да «передай, пожалуйста, соль». И, знаешь, что мне меньше всего нравится?

— Что?

— У меня ведь и соли-то нет.

Джонатан рассмеялся.

— Мадам, вы неподражаемы.

— Да, но что я с этого имею? Извинения, прощения и выражения сожаления.

Он улыбнулся.

— Да, ты права. Из меня сегодня компания никудышная. Прошу…

— Только скажи — я тебя так по ноге двину!

Он дотронулся до ее пальцев. Время беззлобного обмена колкостями прошло.

Она стиснула ногами его ногу под столом.

— Как ты намерен поступить со мной, Джонатан?

— Ты о чем?

— Я вся твоя, братишка. Можешь поцеловать меня, пожать руку, переспать со мной, жениться на мне, поговорить со мной, избить меня или… Ты медленно поводишь головой из стороны в сторону. И это означает, что ни бить меня, ни спать со мной ты не собираешься. Так?

— Я хочу, чтобы ты уехала домой, Джем.

Она пристально посмотрела на него с гордостью и обидой во взгляде.

— Черт тебя подери, Джонатан Хэмлок! Ты Бог или кто? Сам себе придумал правила, и, если кто-нибудь тебя обидит и обманет, ты его давишь, как танк.

Она сердилась, потому что в ее глазах стояли совершенно непрошенные слезы. Она смахнула их тыльной стороной ладони.

— Для тебя нет различий между каким-то Майлзом Меллафом и… и мной, которая тебя любит. — Она не повысила голос, но так резко выговаривала согласные, что рассерженность ее не вызывала сомнений.

Джонатан ответил столь же резко.

— Ничего себе! Если бы ты меня не обворовала, я бы ни во что это не вляпался. Я привел тебя в мой дом. Я показал тебе мои картины. И я любил тебя — правда, очень недолго. А что сделала ты? Ты дала Дракону все козыри, чтобы втянуть меня в эту историю. В ситуацию, где у меня чертовски маленький шанс выжить. И еще говорит мне о любви!

— Но когда я получала это задание, я тебя еще не знала!

— Деньги ты взяла утром. Когда уже узнала меня.

Своим молчанием она признала, что временная последовательность ее действий меняет все дело. Потом она попыталась что-то объяснить, но бросила, не сказав и нескольких слов.

Официант принес кофейник, и в его присутствии они замерли самым нелепым образом. За время этой паузы оба успокоились. Когда официант ушел, Джемайма глубоко вздохнула и улыбнулась.

— Прости меня, Джонатан!

— Еще раз попросишь прощенья — я тебя так по ноге двину!

Конфликт утратил остроту. Она отхлебнула кофе.

— Что там, в горах? Будет очень трудно?

— Надеюсь, что до горы дело не дойдет.

— Но будет очень трудно?

— Будет очень мокро. Ее передернуло.

— Я всегда ненавидела это сочетание — «мокрое дело». Я могу чем-нибудь помочь?

— Ничем, Джемайма. Просто держись в стороне. Отправляйся домой.

Когда она вновь заговорила, голос ее был сух, как будто она трезво взглянула на ситуацию со стороны.

— Боюсь, Джонатан, что между нами все кончено. Люди вроде нас так редко влюбляются. Даже смешно подумать о нас, как о «влюбленных». Но вышло так, что мы любим друг друга. И было бы так мерзко… так чертовски мерзко… — Она пожала плечами и потупилась.

— Джем, со мной что-то происходит. Я… — Ему было почти стыдно говорить об этом. — Сегодня я пощадил Поупа. Даже не знаю почему. Мне просто… было все равно.

— Что ты хочешь сказать? Как это ты «пощадил Поупа»?

— Детали не имеют значения. Но происходит что-то странное… непривычное… Может быть, через несколько лет…

— Нет!

Столь моментальный отказ удивил его.

— Нет, Джонатан, я взрослая, привлекательная женщина. Я не представляю, как я буду сидеть и ждать тебя, пока ты не созреешь или не устанешь настолько, что постучишься в мою дверь.

Он подумал над этим и ответил:

— Ты исключительно права, Джем.

Они молча пили кофе. И потом она посмотрела на него, и в ее арлекинских глазах отразилось постепенное осознание того, что сейчас произошло.

— Господи! — изумленно прошептала она. — И это наяву. Сейчас между нами действительно все кончится. Мы скажем друг другу «прощай». И все.

Джонатан ласково спросил:

— Ты сможешь сегодня вылететь в Штаты?

Она внимательно изучала салфетку, лежащую у нее на коленях.

— Не знаю. Вероятно.

Джонатан встал, кончиками пальцев тронул ее за щеку и вышел из кафе.

* * *

Последний ужин альпинистов в отеле прошел как-то напряженно. Никто не ел много, кроме Андерля, у которого вообще отсутствовал орган, вырабатывающий страх, и Бена, которому в любом случае не нужно было идти в гору. Джонатан высматривал у каждого из завтрашних спутников признаки хоть какой-то реакции на появление Клемента Поупа, и, хотя волнение проявлялось в изобилии, естественные тяготы предстоящего восхождения не оставляли никакой возможности разобраться в причинах волнений. Утреннее отвратительное настроение Биде дозрело до стадии холодной официальности, а Анна предпочла не покидать свой привычный кокон замкнутости. Карл слишком серьезно относился к принятым самим на себя обязанностям руководителя и не мог уделять внимания мелочам этикета. Несмотря на бутылку шампанского, присланную со стола греческого купчины, весь ужин был прямо-таки заряжен паузами, которых никто не замечал, пока их тяжесть не становилась внезапно ощутимой для всех, и все начинали облегчать ее поверхностно-веселой светской трепотней, постепенно переходившей в обрывки полуфраз и бессмысленные словесные завитушки.

Хотя столовая была забита Айгерскими Пташками в ярком, полупраздничном оперении, в самой тональности разговоров ощущалась заметная перемена. Да по временам девичий смех — «аллегро виваче сфорцандо» — рассыпался поверх привычного «пондерозо» мужчин средних лет. Но фоном всему был «бассо остинато» нетерпения. Когда же начнется это самое восхождение? Они уже сидят здесь два дня. А ведь надо еще и сделки заключать и прочие удовольствия ловить. Когда же, наконец, ждать этих падений — избави, конечно, Бог от них?

Актер и его цветастая партнерша вошли в столовую поздно, как обычно, и размашисто помахали альпинистам, надеясь создать впечатление, что их как-то выделили из прочих, приняв их приветствие.

Ужин завершился на деловой ноте, когда Карл безо всякой надобности распорядился, чтобы все легли спать как можно раньше. Он поведал коллегам, что пройдет по всем номерам за два часа до рассвета и разбудит каждого, чтобы они успели тихонько выйти до того, как постояльцы и репортеры заметят их отсутствие.

Свет не горел в комнате Джонатана. От лунного сияния, отраженного снегом за окном, накрахмаленное постельное белье испускало собственное свечение. Джонатан сидел в темноте. На коленях у него лежал пистолет, который оставил ему Поуп, тяжелый и неуклюжий из-за глушителя, придававшего оружию вид какого-то мутанта из скобяной лавки. Забирая его у стойки (при виде коробки конфет в подарок от мужчины мужчине администратор выразительно выгнул брови), Джонатан узнал, что Поуп отбыл в Соединенные Штаты, получив первую медицинскую помощь, необходимость которой возникла после того, как он, по его же словам, — изобретательности Поупа оставалось только позавидовать — поскользнулся в ванной несколько раз подряд.

Хотя перед восхождением определенно надо было бы поспать, Джонатан не рискнул принять таблетку. Этой ночью у объекта будет последний шанс нанести упреждающий удар — если только он не решил подождать, пока они не окажутся на скале. Хотя убийство одного из участников столь опасного восхождения поставит под угрозу жизни остальных, оно не вызовет никаких подозрений и не оставит никаких следов. Всё зависело от того, насколько объекту хватит решительности — и сообразительности.

Но какой смысл сидеть и трепыхаться по этому поводу! Джонатан резко поднялся с кресла и развернул спальный мешок напротив двери, чтобы силуэт каждого входящего был четко виден на фоне света в коридоре. Забравшись в мешок, он снял пистолет с предохранителя и взвел курок, чтобы не пришлось издавать эти два звука позднее, когда любой звук будет, возможно, иметь решающее значение. Он положил пистолет на пол возле себя и постарался заснуть.

В приготовления такого типа он никогда особо не верил. Объекты санкций всегда прибегали к подобным мерам и всегда тщетно. Его неверие было вполне обоснованным. Пока он ворочался и находил удобную позу, чтобы хоть немножечко поспать, он оказался прямо поверх пистолета, быстро извлечь который из-под спального мешка было просто невозможно.

Должно быть, он задремал, потому что совершенно явственно вздрогнул, когда, не раскрывая глаз, почувствовал в комнате свет и движение.

Он открыл глаза. Дверь была настежь раскрыта, и человек — Биде — был отчетливо виден в рамке желтого прямоугольника. Пистолет в руке Биде сверкнул серебром на фоне черного края двери, когда француз осторожно прикрыл ее за собой. Джонатан не шелохнулся. Он почувствовал, как его собственный пистолет уперся ему в поясницу, и проклял злую судьбу, которая его туда засунула. Темная фигура Биде приблизилась к кровати.

Хотя Джонатан заговорил тихо, казалось, что его голос заполнил собой всю комнату, погруженную во тьму.

— Не двигайтесь, Жан-Поль.

Биде замер, не понимая, откуда исходит голос.

Джонатан понял, как ему нужно разыграть эту партию. Он должен продолжать говорить тихо, властно, монотонно.

— Я прекрасно вас вижу, Жан-Поль. И без колебаний убью вас при малейшем движении вопреки моей команде.

— Да. — Голос Биде был хриплым от страха.

— Справа от вас ночник. Нащупайте его, но не включайте, пока я не скажу.

Послышался шорох, потом Жан-Поль сказал:

— Нащупал.

Джонатан, не меняя монотонной интонации чревовещателя, все же понял, что долго блефовать ему не удастся.

— Включите лампу. Но не оборачивайтесь. Продолжайте смотреть на свет. Поняли? — Джонатан не решался сделать лишнее движение, необходимое для того, чтобы вытащить руки из спальника и нашарить пистолет. — Поняли, Жан-Поль?

— Да.

— Тогда так и делайте, только медленно. Давайте! — Джонатан понял, что это не сработает!

И был прав. Биде сделал, как ему велели, только отнюдь не медленно. В то мгновение, когда комната залилась ослепительным светом, он развернулся к Джонатану и навел пистолет туда, где тот лежал самым неподобающим образом в своем коконе из гагачьего пуха. Он смотрел на Джонатана, и в его взгляде примерно поровну было страха и ярости.

Очень медленно, Джонатан поднял руку, не вынимая ее из мешка, и направил указательный палец на Биде, который, сглотнув, понял, что выпуклость на мешке направлена ему прямо в живот. В течение нескольких секунд ни один не шевельнулся. Джонатана прямо-таки бесило, что его настоящий пистолет довольно болезненно давит его под плечо. Но он улыбнулся.

— В моей стране это называется «мексиканская ничья». Кто бы из нас ни выстрелил первым, умрут оба.

Джонатан не мог не оценить самообладания Биде.

— И как же обычно выходят из такой ситуации? В вашей стране?

— По традиции оба должны убрать пистолеты и все обговорить. Таким образом было спасено немалое количество спальных мешков.

Биде рассмеялся.

— У меня не было намерения стрелять в вас, Джонатан.

— Извините. Вероятно, меня сбил с толку ваш пистолет, Жан-Поль.

— Я только хотел произвести на вас впечатление. Может быть, испугать. Не знаю. Это был жест глупца. Пистолет даже не заряжен.

— В таком случае, вас не затруднит бросить его на кровать?

Биде на мгновение замер, потом весь обмяк, ссутулился и уронил пистолет на кровать. Джонатан медленно приподнялся на локте, продолжая указывать на Жан-Поля пальцем, спрятанным в мешке, просунул вторую руку под мешок и извлек пистолет. Когда Биде увидел, как из-под водонепроницаемой ткани показалась рука с пистолетом, он пожал плечами, чисто по-галльски изображая покорность судьбе.

— Вы очень смелый, Джонатан.

— Просто у меня иного выбора не было.

— В любом случае, вы очень изобретательны. Но в этом не было никакой надобности. Как я уже сказал вам, мой пистолет даже не заряжен.

Джонатан выбрался из мешка и подошел к креслу, в которое уселся, не отводя пистолета от Биде.

— Хорошо, что вы решили не стрелять. Я бы чувствовал себя полным идиотом, если бы мне пришлось, согнувши палец, орать «пиф-паф!».

— Разве не оба должны убрать оружие после этой самой мексиканской… как ее?

— Никогда не верьте гринго. — Джонатан обрел спокойствие и уверенность. Было ясно одно — Жан-Поль был непрофессионалом. — Вы пришли сюда с какой-то целью, я полагаю?

Жан-Поль смотрел на собственную ладонь, водя большим пальцем по ее линиям.

— Я думаю, что мне надо вернуться к себе в номер, если вы не против. — Он отвернулся. — Я и так уже выставил себя перед вами полным ослом. Я ничего не добьюсь, усиливая это впечатление.

— Мне кажется, я имею право на некоторые разъяснения. Ваш визит в мою комнату был… несколько необычен.

Биде тяжко уселся на кровать, ссутулившись, пряча глаза, и были в его облике такая тоска и подавленность, что Джонатана ничуть не встревожило, что Биде теперь вполне мог дотянуться до своего пистолета.

— Нет в мире ничего более жалкого и смешного, Джонатан, чем разъяренный рогоносец. — Биде печально улыбнулся. — Никогда не думал, что окажусь в роли Панталоне.

Джонатана охватило неприятное смешанное чувство жалости и презрения, которое он всегда испытывал к людям, психологически слабым, в особенности к тем, кто не мог самостоятельно совладать со своими интимными проблемами.

— Я и так уж выставил себя перед вами в самом смешном свете, и больше терять мне нечего, — продолжал Биде. — Полагаю, вы уже в курсе моих физических недостатков. Анна взяла за правило посвящать в них всех своих жеребцов. Это их почему-то еще больше распаляет.

— Вы ставите меня в неловкое положение, Жан-Поль, вынуждая заявить о моей непричастности.

Жан-Поль посмотрел на Джонатана так, будто его вот-вот вырвет.

— Не трудитесь.

— Пожалуй, потружусь. Нам вместе участвовать в восхождении. Давайте скажем просто: я не спал с Анной и не имею ни малейших оснований полагать, что мои поползновения на сей счет встретили бы что-нибудь, кроме презрительной усмешки.

— Но прошлой ночью…

— Что прошлой ночью?

— Она была здесь.

— Откуда вам это известно?

— Мне было одиноко без нее… Я искал ее… Я слушал у вашей двери. — Он отвернулся. — Это самое омерзительное, да?

— Да. Вчера ночью Анна была здесь. Я встретил ее в холле и предложил ей выпить. Любовью мы не занимались.

Жан-Поль с рассеянным видом взял свой пистолет и, разговаривая, вертел его в руках. Джонатан не ощущал опасности — он уже не рассматривал Жан-Поля как потенциального убийцу.

— Неправда. Она вчера совокуплялась. Я ее трогал. Я могу определить по…

— Я не желаю об этом слушать. Клиническое любопытство мне чуждо, а здесь не исповедальня.

Жан-Поль вертел в руках маленький итальянский автоматический пистолет.

— Не нужно мне было приходить сюда. Я повел себя весьма вульгарно и тем самым оказался хуже Анны, которая вела себя всего лишь аморально. Позвольте списать это на стресс, вызванный предстоящим восхождением. Мне казалось, что, если Анна увидит, как я штурмую гору, до которой очень немногие мужчины осмелятся даже дотронуться… это могло бы… как-то… Не знаю. Как бы то ни было, все оказалось лишь несбыточной надеждой. — Он посмотрел на Джонатана глазами побитой собаки. — Вы меня презираете?

— Мое восхищение вами обрело новые границы.

— Вы хорошо строите фразу. Но у вас же есть одно неоспоримое интеллектуальное преимущество — вы бесчувственны.

— Вы мне верите насчет Анны?

Жан-Поль печально улыбнулся.

— Нет, Джонатан, я вам не верю. Я рогоносец, но не дурак. Если бы вам нечего было меня опасаться, тогда с какой стати вы улеглись бы на пол в ожидании, что я приду мстить вам?

Этого Джонатан объяснить не мог и даже не старался.

Жан-Поль вздохнул.

— Что ж, я вернусь к себе и буду сгорать от стыда в одиночестве, а вы будете избавлены от необходимости жалеть и презирать меня.

В качестве прощального жеста он передернул затвор пистолета — и из магазина вылетел патрон, описал дугу в воздухе, ударился о стенку, отскочил на ковер. Оба с удивлением посмотрели на кусочек сверкающей латуни. Жан-Поль невесело усмехнулся.

— Полагаю, что я еще больший простофиля, чем мне казалось. Я ведь готов был присягнуть, что пистолет не заряжен.

Он вышел, не пожелав Джонатану спокойной ночи.

Джонатан закурил, принял таблетку и снова постарался заснуть, на сей раз в кровати, полагая, что теперь это безопасно. С такой же иррациональной верой в «антивозможность» пилоты бомбардировщиков летят прямо в облачка от разрывов зенитных снарядов, а дровосеки спасаются от грозы под деревьями, уже расщепленными молнией.

Айгер, 11 июля

Когда они цепочкой шли к подошве горы, от них исходило только два звука — тихий усталый шорох шагов и шипение травы на альпийском лугу, мокрой и сверкающей росою травы под их ботинками, подкованными триконями. Идя последним, Джонатан смотрел вверх, на горные звезды, еще яркие и холодные, хотя рассвет уже начал притуплять их сияние. Альпинисты шли налегке, без рюкзаков, веревок и «слесарни». Бен и трое молодых альпинистов, разбивших лагерь на лугу, шли впереди штурмовой четверки и несли тяжелое снаряжение до самой подошвы горы, отмеченной каменной осыпью.

В этот безмолвный, ранний час перед лицом столь трудной задачи вся четверка испытывала ощущение какой-то нереальности происходящего, знакомое каждому, кто хоть раз отваживался на крупное восхождение. Как всегда, перед самым началом восхождения Джонатан жадно вбирал в себя все физические ощущения. Его тело трепетало и прямо-таки искрилось от ожидания. Ноги, уже настроенные на трудный подъем, с головокружительной легкостью несли его по ровной земле. Холодный предрассветный ветер в затылок, запах травы, почти осязаемая густота тьмы, окружающей его — Джонатан сосредоточивался на всем этом по очереди, смакуя свои ощущения, схватывая их скорее памятью тела, нежели памятью ума. Он всегда удивлялся той необъяснимой значимости, которую простые ощущения приобретают непосредственно перед сложным восхождением. Он понимал, что такое обостренное восприятие обыденного являлось следствием внезапной зыбкости, приобретаемой в такие минуты миром ощущений. Он знал, что ни ветру, ни траве, ни ночи не угрожает смерть. Она грозит только ему — животному, способному воспринимать. Но он никогда об этом подолгу не раздумывал.

Жан-Поль замедлил ход и поравнялся с Джонатаном, которому очень не понравилось это вмешательство в его безмолвный разговор с собственными ощущениями.

— Насчет той ночи, Джонатан…

— Забудьте о ней.

— А вы?

— Уже.

— Сомневаюсь.

Джонатан ускорил шаг и оставил Жан-Поля позади.

Они приблизились к точечкам света, на которые ориентировались, идя через луг, и увидели Бена и его группу добровольных помощников, которые раскладывали и проверяли снаряжение с помощью карманных фонариков. Карл посчитал нужным в своем качестве руководителя дать пару совершенно излишних указаний, пока группа в темпе снаряжалась. Бен мрачно брюзжал насчет холода и дикой рани, но все его слова, имели единственную цель — нарушить гнетущую тишину. Он чувствовал себя опустошенным и ненужным. Его участие в восхождении закончилось, теперь он вернется в Кляйне Шайдегг, где будет управляться с репортерами и следить за продвижением группы через телескоп, который он с этой целью и привез. Он снова станет активным участником лишь в том случае, если что-то произойдет и ему придется организовывать спасательный отряд.

Стоя рядом с Джонатаном, но глядя в сторону, на гору, выделявшуюся на фоне тьмы еще большей темнотой, Бен потянул своим большим носом и шмыгнул им.

— Теперь послушай меня, старик. Вздумай только вернуться с горки по частям, я тебе таких пинков надаю!

— Бен, ты слезлив и сентиментален.

— Да, пожалуй.

Бен отошел и ворчливо распорядился, чтобы его молодые помощники отправлялись вместе с ним обратно в отель. Если бы они оба были помоложе и более склонны к мелодраматическим жестам, Бен бы не преминул пожать руку Джонатану.

Группа двинулась дальше, в темноте, карабкаясь по осыпям на груду камней у подошвы горы. К тому времени, как они вышли на сам склон, первый свет начал уже выхватывать из тьмы очертания предметов. В этом свете, робком и как бы раболепном, скала и заплатки снега на ней казались заурядными, грязно-серыми. Но айгерская скала имеет органичный серый тон, порожденный смешением разных цветовых элементов, а не тот элементарный грязно-серый цвет, который является просто смесью белого и черного. А снег на самом деле был ослепительно белым, без следов пыли, не изъеденный оттепелью. Грязь нес в себе сам свет, и он марал все предметы, которые освещал.

Они обвязались веревками согласно плану — пройти нижнюю часть склона двумя отдельными, параллельными связками. Одну связку составили Фрейтаг и Биде — большая часть их крючьев бренчала на поясе у Карла. Он намеревался постоянно идти первым, и чтобы Биде доставал все крючья, которые потребуется вбить. Джонатан и Андерль поделили свое железо пополам, поскольку по взаимной негласной договоренности они предпочли идти перекатами, поочередно выдвигаясь вперед. Естественно, таким образом, они продвигались значительно быстрее.

Было девять утра, и солнце ненадолго тронуло — как случалось дважды в каждый погожий день — вогнутый склон Айгерванда. Основной темой разговора среди Айгерских Пташек была та шуточка, которой накануне угостил своих гостей на вечеринке греческий купчина — он намочил водой все рулоны туалетной бумаги. Его американская жена сочла эту шутку весьма низкопробной и — что более существенно — чрезмерно расточительной.

Завтрак Бена был прерван воплем с террасы, за которым последовало всеобщее бегство взволнованных Айгерских Птах к телескопам. Пришел в действие тщательно отлаженный и заранее продуманный коммерческий механизм. Возле каждого телескопа (за исключением того, который был за огромные деньги зарезервирован для грека с супругой) тут же появились служители в ливреях. С типично швейцарской расторопностью и предусмотрительностью служители моментально зашуршали билетиками — для каждого телескопа предусматривались билетики своего цвета. На каждом из них было напечатано, на какие именно три минуты они действительны. Билеты продавались Айгерским Пташкам по цене, вдесятеро превышающей обычную плату за пользование телескопом-автоматом, но возле каждого телескопа стали тут же образовываться очереди и толчея. Билеты продавались с тем условием, что администрация не станет возвращать деньги в случае плохой погоды или облачности, которая скроет альпинистов из виду.

Бен почувствовал, как в глотке у него встает горький комок омерзения при виде этих щебечущих некрофилов, но он также испытал облегчение — группу увидели! Теперь он мог установить на лугу свой собственный телескоп, подальше от отеля, и недреманным оком следить за группой.

Он как раз поднимался из-за стола, выпив кофе, когда полдюжины репортеров, протолкавшись сквозь возбужденную толпу, хлынувшую в противоположном направлении, пробились в столовую, окружили Бена и наперебой кинулись задавать ему вопросы о восхождении и его участниках. Бен раздал краткие машинописные биографии каждого из спортсменов. Они были заготовлены специально, чтобы репортеры не особенно прибегали к собственному пылкому воображению. Но эти биографические справки, содержащие лишь даты и места рождения, род занятий и альпинистские достижения восходителей, оказались слишком скудны для тех репортеров, которые жаждали сенсаций или «человеческого интереса», поэтому они продолжали осыпать Бена градом агрессивных вопросов. Забрав с собой утреннюю порцию пива и сжав зубы в мрачном молчании, Бен начал протискиваться сквозь них, но тут один журналист-американец ухватил его за рукав и попытался удержать.

— Эй, а ты уверен, что тебе эта рука больше не нужна? — спросив Бен и был немедленно выпущен.

Они настойчиво шли за ним, пока он шел через вестибюль своей энергичной подпрыгивающей походкой, но спокойно добраться до дверей лифта он не успел: английская газетная дама в твидовом костюме — мускулистая, жилистая, бесполая, с четкой отрывистой дикцией — встала между ним и дверью лифта.

— Скажите, мистер Боумен, по-вашему, эти люди поднимаются в гору вследствие необходимости утвердить себя как настоящих мужчин, или это скорее компенсация за чувство неполноценности. — Ее карандаш застыл над книжечкой в ожидании ответа Бена.

— А почему бы вам не трахнуться с кем-нибудь? Вам бы это сильно на пользу пошло.

Она записала первые слова, потом суть сказанного дошла до нее, и карандаш ее замер, а Бен тем временем вскочил в лифт.

* * *

Джонатан и Андерль нашли узенький выступ прямо к западу от, устья того желоба, который по плану Карла должен был стать ключевым участком нового маршрута. Они вбили крючья и подвязались, ожидая прибытия Карла и Жан-Поля. Хотя с нависшего над ними утеса капала ледяная талая вода, он защищал их от камнепада, который последние полчаса сильно мешал восхождению. Чтобы не сидеть на мокром, они подложили под себя мотки веревки, а осколки камней и льда пролетали над гребнем утеса, со свистом проносились мимо в каких-то трех-четырех футах и ударялись о скалы внизу с громкими разрывами и брызгами осколков — настоящая горная шрапнель.

Их выступ был таким узким, что им пришлось сидеть, прижавшись бедром к бедру, и свесив ноги над бездной. До сих пор подъем был быстрым и прекрасным, а вид открывался такой, что дух захватывало. Поэтому, когда Андерль достал из кармана куртки плитку твердого шоколада и поделился с Джонатаном, они принялись самозабвенно и молча жевать, испытывая радость и большой душевный подъем.

Джонатан не мог обойти вниманием те звуки, которые, как и тишина, обступали их со всех сторон. Рев мчащейся воды постоянно усиливался за тот последний час, когда они продвигались к устью желоба чуть справа от него. Джонатан представил себе, хотя со своего насеста видеть этого не мог, что желоб превратился в сплошной водопад. Ему и раньше приходилось пробираться через подобные водопады (Ледяной Шланг на классическом маршруте был тому изрядным примером), но его опыт нисколько не уменьшил уважительного отношения к опасностям таких переходов.

Он исподволь посмотрел на Андерля — не ощущает ли тот такую же тревогу. Но блаженная, отсутствующая улыбка на лице австрийца показывала, что он чувствует себя в своей родной стихии и всем доволен. Некоторым людям присуще органичное сродство с горами, долина для них существует лишь как некий отдаленный центр упорного и постоянного тяготения, которому надо противостоять до конца. Джонатан не мог погрузиться в такое же довольное созерцание. Если он шел в гору, весь мир действительно сужался до веревки, скалы, опоры, ритмов собственного движения. Но сейчас, на привале, когда было время подумать, его вновь стали одолевать долинные заботы.

Например, объектом мог быть Андерль. А теперь еще и охотником. За последние три часа было по меньшей мере полдесятка случаев, когда Андерлю оставалось только перерезать веревку и немножко дернуть — и Джонатан больше не представлял бы никакой угрозы. То, что Андерль до сих пор так не сделал, никоим образом не исключало его из числа потенциальных объектов. Они находились еще слишком близко от основания, нашлись бы неопровержимые улики, да и обрезанная веревка выглядит совсем не так, как перетертая. Кроме того, за ним могли постоянно наблюдать. Оттуда, снизу, с игрушечной террасы миниатюрного отеля на них смотрит, по меньшей мере с десяток глаз, и их зоркость многократно увеличена выпуклым стеклом.

Джонатан решил, что может спокойно отдыхать. Если что и случится, то это будет выше, там, где расстояние превратит их в маленькие точки, едва заметные даже в самый сильный телескоп. Вероятно, это произойдет, когда опустятся облака и туман скроет их совершенно. Там, наверху, тело и перерезанную веревку найдут лишь через несколько месяцев, а возможно и лет.

— Что нахмурился? — спросил Андерль.

Джонатан рассмеялся.

— Мрачные мысли. А вдруг упаду?

— Я никогда не думаю о падении. Какой смысл? Если оно захочет случиться, оно случится и без моих раздумий. Я думаю о восхождении — вот об этом стоит подумать. — Он закончил это философское рассуждение, засунув в рот остаток шоколада.

Такой длинной речи Джонатан от Андерля еще никогда не слышал. Совершенно ясно, что перед ним был человек, полностью оживающий только в горах.

Над выступом нижней скалы в поле зрения показалась сначала рука Карла, потом его голова. Вскоре он весь появился на выступе прямо под ними, постоянно выбирая веревку, ведущую еще ниже, к Жан-Полю. Вскоре тот тоже перекинул себя через гребень, раскрасневшийся, но торжествующий. Вновь прибывшие нашли для себя узенький карниз, вбили крючья для страховки и уселись отдохнуть.

— И что вы теперь думаете о моем маршруте, герр доктор? — крикнул Карл.

— Пока что все прекрасно. — Джонатан подумал о ревущей талой воде прямо над ними.

— Я знал, что все так и будет.

Жан-Поль жадно приложился к фляге с водой, потом откинулся на, веревку, закрепленную на крюке карабином.

— Я и не предполагал, что вы, джентльмены, намереваетесь бежать в гору! Поимейте снисхождение к моим сединам! — Он поспешил рассмеяться, пока никто не успел подумать, что он шутит.

— Сейчас вам вполне хватит времени на отдых, — сказал Карл. — Мы пробудем здесь час как минимум.

— Час! — возмутился Жан-Поль. — Вот здесь вот нам целый час придется сидеть?

— Мы отдохнем и немного позавтракаем. Подниматься по желобу еще слишком рано.

Джонатан согласился с Карлом. Хотя альпинист на Айгере должен ожидать, что гора будет обстреливать его камнями и льдом относительно регулярно, принимать на себя настоящую канонаду не было никакого смысла — а именно так гора реагирует на пришельцев в середине утра. Камни и прочий «мусор», вмерзший в гору за ночь, высвобождаются утренним солнцем, вызывающим таяние, и летят вниз с грохотом, по непредсказуемым дугам, с рикошетами, от самой мульды Белого Паука, расположенного прямо над группой, хотя и значительно выше. Классический маршрут подъема проходит намного западней этой естественной линии огня.

— Сначала мы дадим горе провести утреннюю приборочку, а потом пойдем на желоб, — объявил Карл. — Тем временем давайте полюбуемся природой и немного перекусим, да?

По искусственному оживлению Карла Джонатан понял, что на руководителя рев воды, мчащейся над ними по желобу, тоже произвел сильное впечатление. Но было не менее очевидно, что к критике или советам он не будет восприимчив.

И все-таки:

— Похоже, у нас впереди неплохое купание, Карл.

— Конечно, герр доктор. Что вы имеете против утреннего душа?

— Даже если мы и сможем пройти, нас это здорово вымотает.

— Да, Восхождение требует от человека многого.

— Сопляк.

— Что?

— Ничего.

Жан-Поль снова приложился к фляге, потом передал ее Карлу, который тут же вернул ее, отказавшись от воды. Не без труда затолкав пластмассовую флягу в рюкзак, Жан-Поль с восторгом окинул взглядом долину.

— Прекрасно, да? Просто восхитительно. Наверное, Анна в этот самый момент смотрит на нас в телескоп.

— Наверное, — сказал Джонатан, хотя сильно в этом сомневался.

— Мы пойдем на желоб одной связкой, — сказал Карл. — Я пойду впереди, Андерль будет страховать сзади.

Джонатан снова прислушался к реву воды.

— Такой маршрут был бы легче зимой, когда меньше тает.

Андерль рассмеялся.

— Ты предлагаешь нам подождать?

* * *

Бен услышал всплеск речей на террасе под окном своего номера, и отчетливо техасский голос воплотил в себе многоязыкую плачевную песнь разочарования:

— Во бли-ин! Что за дела? Я свои билетики извел, чтоб посмотреть, как они там на скале прохлаждаются, а как только мое время кончилось, так они начинают что-то там делать. Эй, Флойд! Сколько это будет на настоящие деньги?

Бен выбежал из своей комнаты на луг, подальше от отеля и Айгерских Пташек. На установку телескопа ему понадобилось десять минут. С самого начала этот длинный диагональный желоб Карла тревожил его больше, чем какой-либо другой участок восхождения. Попав в фокус, далекий склон стал четко виден, потом опять сделался размытым, потом вновь отчетливо проступил в глазке телескопа. Он начал со дна желоба и повел трубу вверх и вправо, следуя вверх по склону за темным шрамом в теле скалы. На выходе из желоба виднелась шапка пены, и Бену стало ясно, что сейчас в желобе — настоящая горная река. Он знал, что группе придется проходить ее против течения, а поток будет выбивать из-под них опоры, и при этом они будут постоянно открыты для всех опасностей камнепада, беспрерывно грохочущего по этому естественному тоннелю. Когда он поймал в телескоп альпиниста, шедшего последним, ладони у него уже были липкими. Желтая куртка — это, стало быть, Андерль. А выше — тоненькая, как нить паутины, веревка тянется к белой куртке: Жан-Поль. Над ним виднелась голубая штормовка Джонатана. Карла за складкой горы не было видно. Они двигались неритмично и очень медленно. «Этот поток воды с кусками льда — сущий ад», — подумал Бен. Почему они не разделятся? Потом он сообразил, что пути к отступлению у них нет. Раз уж начали подниматься против горного потока в связке по четверо, остается только продолжать. Стоит лишь на мгновение поддаться потоку, дать ему малейшее послабление — и у них появляются прекрасные шансы кувырнуться вниз по желобу и дугой пролететь через шапку пены прямо в пропасть.

По крайней мере, они двигались вверх, это уже кое-что. Они поднимались по очереди, и пока один шел, остальные искали какие угодно опоры, чтобы подстраховать идущего — самого уязвимого. Может быть, там, вне поля зрения телескопа, Карл нашел надежную опору. Так пытался внушить себе Бен. Может быть, они в меньшей опасности, чем казалось отсюда.

Внезапно в полоске из разноцветных точек возникло какое-то напряжение.

Они больше не двигались. Опыт Бена подсказал ему, что что-то произошло.

Он выругался — не было возможности получше рассмотреть. Маленькое нетерпеливое движение телескопом — и он вообще потерял их. Он громко чертыхнулся и снова поймал их в окуляр. Веревка над Андерлем болталась свободно. Белая куртка — Биде — висел вниз головой. Он сорвался. Веревка над ним была туго натянута и шла к голубой куртке — Джонатану, который стоял, распластавшись по скале, вжимаясь в нее. Это означало, что его сорвало с опоры и теперь он удерживает свой собственный вес и вес Биде на одних руках.

— Где, черт побери, Карл?! — заорал Бен. — Чтоб у него кишки лопнули!

* * *

Джонатан сжал зубы и сосредоточил все силы на том, чтобы не разжать пальцы, впившиеся в трещину над головой. В этом усилии, похожем на агонию, он был одинок: от остальных его изолировал оглушительный рев воды слева. Упорный ледяной поток стекал по рукавам, подмораживая грудь и подмышки. Он не тратил дыхания на крик. Он знал, что Андерль внизу сделает все, что в его силах, и надеялся, что Карл наверху нашел трещинку для крюка, и страхует их с устойчивой опоры. На веревке, обвитой вокруг талии Джонатана, мертвым грузом висел Жан-Поль, веревка выдавливала из него воздух, и он не знал, сколько еще сможет продержаться. Быстрый взгляд через плечо показал, что Андерль уже карабкается без всякой страховки, вверх по ревущему желобу в направлении Биде, который даже не шевельнулся с того самого момента, как камень, просвистевший мимо Джонатана, ударил его в плечо и сбил с ног. Жан-Поль лежал вниз головой посреди потока, и Джонатан невольно подумал, как нелепо было бы утонуть при восхождении.

Руки у него больше не болели. Они вообще ничего не чувствовали. Он не мог определить, достаточно ли крепко они держат, чтобы удержать его, и поэтому он вжимался в скалу, пока мышцы предплечий не заходили ходуном. Если вода или камень собьют Андерля, ему никак не удастся удержать их обоих. О чем, черт возьми, думает Карл?!

Потом веревка на поясе ослабла, на смену ее давлению пришла волна боли. Андерль добрался до Жан-Поля и корпусом вклинился поперек желоба, удерживая Биде на коленях, чтобы у Джонатана хватило слабины, и он мог бы найти зацеп для ноги.

Джонатан подтянулся, и руки завибрировали от напряжения. После бесконечно долгих секунд носок одного ботинка нащупал опору, и нагрузка на руки ослабла. На руках были ссадины, правда, неглубокие, от потока ледяной воды они занемели и не очень болели. Быстро, насколько хватило решимости, он отмотал достаточно веревки, чтобы подняться еще выше, и полез вверх, Обогнув складку в скале, он увидел Карла.

— Помоги мне!

— В чем дело?

Карл давно уже нашел нишу, где закрепился, страхуя тех, кто остался внизу. Он и представления не имел, что внизу что-то произошло.

— Тяни! — крикнул Джонатан, и общими усилиями они оттащили Биде от Андерля, И очень вовремя — под тяжестью Биде сильные ноги австрийца стали уже подгибаться.

Андерль обполз неподвижное тело Биде и вскарабкался до той опоры, которую прежде занимал Джонатан. Теперь Биде был в безопасности — его держали с двух точек. С того места, где находились Карл и Джонатан, они не могли видеть, что происходит внизу, но Андерль потом рассказал им, что у Жан-Поля было комически-недоуменное выражение лица, когда он пришел в себя и обнаружил, что висит посреди водопада. Сам упавший камень сильного вреда ему не причинил, но когда Биде сорвался, то сильно ударился головой о скалу. Рефлексы скалолаза возобладали над головокружением и слабостью, и Жан-Поль тоже начал карабкаться наверх. И вскоре все четверо теснились в маленькой, но надежной нише, найденной Карлом.

* * *

Когда последняя куртка исчезла за складкой скалы на вершине желоба, Бен оторвался от телескопа и впервые за последние десять минут вздохнул полной грудью. Он осмотрелся, где трава повыше, и блеванул.

Двое из молодых альпинистов, которые стояли рядом, озабоченные и беспомощные, отвернулись, чтобы создать Бену хотя бы видимость уединения. От смущения они хмыкнули друг другу.

* * *

— Промокли, замерзли, но до дыр не износились, — поставил диагноз Карл. — И самое худшее уже позади. К чему такая мрачность, герр доктор?

— Спуститься по этому желобу мы не сможем, — категорично заявил Джонатан.

— К счастью, нам это не понадобиться.

— Но если дело дойдет до отхода…

— У вас так называемое «мышление Мажино», герр доктор. Мы не будем отходить. Мы поднимемся на вершину по этому склону, а спустимся по другому..

Бравада Карла вызвала у Джонатана сильнейшее отвращение, но он ничего не сказал. Вместо этого он повернулся к Андерлю, который дрожал на выступе рядом с ним:

— Спасибо, Андерль. Ты был хорош.

Андерль кивнул, но не из эгоизма, а искренне признавая четкость и безошибочность своих действий. Он просто выразил согласие с их одобрительной оценкой. Потом он посмотрел на Карла.

— Ты не знал, что у нас непорядок?

— Нет.

— По веревке этого не почувствовал?

— Нет.

— Плохо.

Эта простая оценка задела Карла больше, чем любые упреки.

Джонатан завидовал Андерлю, его самообладанию — сидит себе на краю пропасти, задумчиво смотрит туда, и все. Сам Джонатан ни в коей мере не был спокоен. Он дрожал, промокший насквозь и продрогший, и его все еще подташнивало от резкого прилива адреналина.

Что касается Биде, то он сидел рядом с Джонатаном и осторожно трогал шишку над ухом. Внезапно он громко рассмеялся.

— Странно, да? После того как меня камень с опоры сбил, ничего не помню. Наверное, это было целое событие. Жаль, что я его проспал!

— Вот это настоящий спортсмен! — сказал Карл, сделав легкое ударение на третьем слове, чтобы подчеркнуть разницу в настроениях Биде и Джонатана. — Сейчас мы немножко отдохнем и соберемся с духом, а потом — вперед! Насколько я изучил этот маршрут, следующие четыреста метров будут просто детской игрой.

* * *

Каждый нерв в теле Бена устало ныл, измотанный душевным напряжением и физическим стрессом — он бессознательно старался помочь четверке, внутренне повторяя каждый их шаг, управляя их движением как бы телепатически. В глазах гудело от напряжения, мышцы лица застыли в гримасе озабоченности. Он нехотя похвалил Карла: когда водопад остался позади, тот стремительным и четким маршем повел группу вверх по девственной скале, мимо окошек Айгервандской станции, через длинную балку, забитую снегом и льдом, которая подвела их к мощному «бараньему лбу», выпирающему из Полоски скального грунта на границе Первого и Второго Ледников. Чтобы подняться на этот отвесный лоб, потребовалось два часа отчаянных усилий. После двух безуспешных попыток Карл снял с себя рюкзак и атаковал лоб с таким акробатическим самозабвением, что удостоился аплодисментов на террасе отеля, когда наконец, взобрался на вершину. Этой краткой овации он, разумеется, услышать не мог. При страховке сверху остальные смогли залезть на лоб с относительной легкостью.

Следуя своему дневному распорядку, шапка айгерских облаков опустилась и скрыла альпинистов из виду на два послеполуденных часа. За это время Бен разогнул свою согбенную за телескопом спину и пообщался с назойливыми репортерами — в основном посредством рыка и односложных ругательств. Те Айгерские Пташки, надежды которых на получение удовольствия от созерцания оказались обманутыми, гневно протестовали, но администрация стойко отказывалась вернуть деньги, поясняя с неожиданно пробудившимся христианским смирением, что они не властны над деяниями Господа.

Двигаясь быстро, чтобы успеть пройти как можно больше до наступления сумерек, штурмовая группа поднималась сквозь туман по ледяному ущелью, соединявшему Второй Ледник с Третьим. Когда облака поднялись, Бен увидел, что они начали разбивать лагерь, безопасный, но не очень удобный, — так, по крайней мере, казалось снизу — чуть левей Утюга и ниже Привала Смерти. Уверенный, что на сегодня восхождение закончилось, Бен позволил себе прервать невидимую зрительную нить, соединяющую его с альпинистами. Он был доволен итогами первого дня. Они оставили под собой больше половины стены. Кое-кто в первый день забирался и повыше (более того, Вашак и Форстенлахнер поднялись по северной стене за один прием в течение восемнадцати часов при идеальных погодных условиях), но никому не удавалось добиться лучшего на нехоженом пути. Отсюда и выше они пойдут по классическому маршруту, и у Бена появилось побольше уверенности в возможном успехе — при условии, что сохранится погода.

Совершенно измочаленный и немного больной от кислого комка в желудке, Бен сложил ножки телескопа и устало двинулся к террасе. Он не ел с самого утра, хотя и подкрепился шестью бутылками немецкого пива. Oн не обращал внимания на Айгерских Пташек, которые все еще стояли, сгрудившись у телескопов. Но внимание Пташек постепенно отключалось от альпинистов, которые сегодня, похоже, ничем больше не рискуют, а стало быть, ничего завлекательного больше не покажут.

— Ну разве не прекрасно?! — захлебываясь от восторга, проговорила одна из старательно накрашенных пожилых женщин своему платному спутнику, который, во исполнение долга, сжал ей руку и направил свой итальянский профиль в указанном дамой направлении.

— Эти малюсенькие крупиночки облаков! — восторженно пела женщина. — Все такие розовые и золотистые в закатных лучах солнца! Ах, они очень-очень милы!

Бен посмотрел вверх и замер. Рябь облаков, похожих на пахту, быстро тянулась с юго-востока. Фен.

С яростным упорством обрушившись на несклонную к сотрудничеству швейцарскую телефонную службу, парализованный незнанием немецкого, Бен все-таки умудрился дозвониться до метеорологического центра. Он узнал, что фен вышел на Бернский Оберланд внезапно. Он продержится всю ночь, обрушит яростные бури на склоны Айгера, и под жутким прессом теплого воздуха растопится огромное количество снега и льда. Однако Бена заверили, что к полудню фен будет вытеснен устойчивым антициклоном, надвигающимся с севера. При этом вместе с антициклоном ожидается рекордное похолодание.

Бен положил трубку на рычаг и, ничего не видя перед собой, уставился на записи, сделанные для памяти на стене телефонной кабины.

Буря и таяние, а потом рекордный холод. Вся стена превратится в сплошной каток. Подъем будет невозможен. Спуск — крайне затруднителен, а если Траверс Хинтерштоссера будет забит льдом, также невозможен. Он подумал, знают ли альпинисты в своем утлом лагере, что приготовила для них айгерская погодка.

* * *

Два крошечных выступа в скале, обнаруженные ими, были не очень-то хороши для ночевки, но выше они решили не подниматься — до темноты оставалось полчаса и не хотелось рисковать остаться ночью вообще без убежища. Они устроились в том же порядке, в каком шли: Карл с Джонатаном заняли верхний выступ, а Андерль и Жан-Поль устроились на нижнем, который был чуточку пошире. Сколов снег ледорубами и вбив целую систему крючьев для развески снаряжения и самих себя, они устроились настолько уютно, насколько позволяла скаредная в этом отношении стена. К тому времени, как лагерь был разбит, первые, самые смелые звезды уже прорезали темнеющее небо. Ночь опускалась быстро — и небо усеялось яркими, холодными, равнодушными звездами. С северного склона, где находилась группа, ничто не предвещало фен, который несся на них с юго-востока.

Придав складной плитке относительную устойчивость, — точнее сказать, воткнув ее между собой и Жан-Полем, — Андерль чашку за чашкой варил тепловатый чай — вода закипала, не успев как следует нагреться. Все расположились достаточно близко друг от друга, и чашки можно было передавать из рук в руки. Они пили и молча блаженствовали. Хотя каждый и заставил себя проглотить несколько кусочков твердой пищи, клейкой и безвкусной в обезвоженных ртах, именно чай спасал от холода и утолял жажду. Плитка работала целый час, время от времени альпинисты чередовали чай с чашечкой-другой бульона.

Джонатан забрался в свой мешок на гагачьем пуху и обнаружил, что если он сейчас сможет заставить себя расслабиться, то тем самым сможет и сдержать лязг зубов. За исключением того времени, когда он действительно активно шел в гору, холод, который все они испытали после купания в ледяной воде, заставлял его постоянно дрожать, и на это впустую тратилась энергия и истощались нервы. Выступ был таким узким, что ему пришлось сесть верхом на рюкзак, чтобы, не прикладывая постоянных усилий, держаться на скале — да и то его положение было почти вертикальным. Он привязался к крюкам, вбитым позади, двумя отдельными веревками на тот случай, если Карл попытается перерезать веревку, пока он дремлет. Хотя Джонатан и предпринял эту разумную меру предосторожности, он считал себя в относительной безопасности. Те, кто были внизу, не могли легко добраться до него, а то, что он находился прямо над ними, означало, что если Карл сбросит его или обрежет обе веревки, он, падая, увлечет за собой двух остальных, а он сомневался, что Карл так уж хочет остаться на стене в одиночестве.

Если не считать собственной безопасности, больше всего Джонатана беспокоил Жан-Поль, предпринявший самые минимальные усилия для обустройства. Теперь он болтался, всем весом налегая на удерживающие его крючья, смотрел вниз, в темную долину, и с бессмысленным видом принимал протягиваемые ему чашки чая. Джонатан понял, что тут что-то весьма не так.

Веревка, которая соединяет двух людей на горе, — это нечто большее, чем вспомогательное средство, сделанное из нейлона. Это нечто органическое, передающее тончайшие сигналы о намерениях и самочувствии от одного человека к другому; это еще один орган осязания, психологическая нить, провод, по которому текут токи бессловесного общения. Рядом с собой Джонатан ощущал энергию и яростную решимость Карла, а снизу — бесцельные порывистые движения Жан-Поля — странные всплески маниакальной силы, чередующиеся с каким-то почти бессознательным ворочанием, передающим неуверенность и замешательство.

Когда наступление ночи, совпав с прекращением их физической активности, придало холоду особую пронизывающую силу, Андерль вывел Жан-Поля из прострации и помог ему забраться в спальный мешок. По заботливости, проявленной Андерлем, Джонатан понял, что и австриец тоже через веревку, соединяющую их нервные системы, почувствовал в Жан-Поле какую-то ненормальную рассредоточенность.

Джонатан нарушил тишину, крикнув вниз:

— Как дела, Жан-Поль?

Жан-Поль развернулся в своей подвесной системе и посмотрел вверх с оптимистической улыбкой. Кровь текла у него изо рта, сочилась из ушей, зрачки глаз сужены. Сильная контузия.

— Я чувствую себя прекрасно, Джонатан. Но вот что странно. Я ничего не помню, после того как камень сбил меня с опоры. Наверное, это было целое событие. Жаль, что я его проспал!

Карл и Джонатан переглянулись. Карл собирался что-то сказать, но его перебил Андерль:

— Смотрите! Звезды!

Клочья облаков стремительно пробегали между людьми и звездами, попеременно то закрывая, то открывая свет каждой звезды причудливыми волнообразными движениями. Потом все звезды внезапно исчезли.

Жуть этого эффекта усиливалась еще и тем, что на склоне не было ветра. Впервые на памяти Джонатана воздух на Айгере был неподвижен. И, что было самым зловещим, воздух был теплым.

Никто не нарушил полную тишину. Густая вязкость ночного воздуха напомнила Джонатану тайфуны в Южно-Китайском море.

Затем, сначала тихо, но все увеличиваясь в объеме, появилось гудение, похожее на звук большой динамо-машины. Казалось, гудение исходило из недр самой горы. В воздухе разнесся горьковато-сладкий запах озона. Вдруг Джонатан обнаружил, что как завороженный смотрит на клюв своего ледоруба, который лежал всего в двух футах от него. Клюв был окружен зеленоватым нимбом огней святого Эльма. Они мерцали и пульсировали, а потом, с трескучей вспышкой, ушли в скалу.

Верный до конца, тевтонской склонности подчеркивать очевидное, Карл сложил губы в слово «фен» — и в этот самый момент первый разряд грома, от которого содрогнулась вся скала, заглушил звук этого слова.

Айгер, 12 июля

Бен вынырнул из беспокойной дремы, как утопающий на поверхность. Отдаленный рев лавины слил воедино его бессвязный сон и ярко освещенный, какой-то нереальный вестибюль отеля. Он моргнул и посмотрел по сторонам, стараясь сориентироваться в пространстве и времени. Три часа утра. В креслах, развалившись, как брошенные манекены с вывернутыми шарнирами, спали два помятых репортера. Ночной портье переписывал данные из списка на карточки. Движения его были сонными и автоматическими. Скрип пера разносился по всему помещению. Поднимаясь с кресла, Бен с трудом отлепил ягодицы и спину от пластикового покрытия. В вестибюле было довольно прохладно — это от снов его пот прошиб.

Он потянулся, разгибая затекшую спину. Вдалеке гремел гром, и шум его усиливался шипением сходящих снегов. Бен пересек вестибюль и заглянул на пустынную террасу, безжизненную в косом свете из окна, как декорации, выставленные за кулисы. В долине больше не шел дождь — вся буря сосредоточилась в вогнутом амфитеатре Айгерванда. И даже там она постепенно теряла силу — ее вытеснял холодный антициклон с севера. К рассвету станет совсем ясно, и склон будет полностью виден. Другое дело, будет ли на нем что видеть.

С лязгом раскрылись двери лифта. Звук был необычайно громким, поскольку не был приглушен обступающими со всех сторон звуками дня. Бен обернулся и увидел, что к нему идет Анна, собранная, элегантная. Ее выдавала только косметика, наложенная не менее тридцати часов назад.

Она встала рядом с ним и поглядела в окно. Они не поздоровались.

— Похоже, немного разъясняется, — сказала она.

— Да. — Бену говорить не хотелось.

— Я только что услышала, что с Жан-Полем произошел несчастный случай.

— Только что услышали?

Она повернулась и заговорила с необъяснимой силой и яростью.

— Да, только что услышала. От молодого человека, с которым я спала. Это вас шокирует? — Она была зла на саму себя и таким образом себя наказывала.

Бен продолжал неотрывно всматриваться в ночь.

— Мне, дамочка, все равно, с кем вы трахаетесь.

Она опустила ресницы и вздохнула усталым прерывистым вздохом.

— Жан-Поль сильно пострадал?

Бен неумышленно запнулся на полсекунды:

— Нет.

Анна внимательно посмотрела в его широкое морщинистое лицо.

— Вы, разумеется, лжете.

С горы донесся еще один, более отдаленный, раскат грома. Бен хлопнул себя по затылку и отвернулся от окна. Он пошел через вестибюль. Анна направилась следом за ним.

Бен попросил портье раздобыть ему пару бутылочек пива. Портье рассыпался в извинениях, но в такой час строгие печатные инструкции не оставляли никакой возможности удовлетворить эту просьбу.

— У меня в комнате есть коньяк, — предложила Анна.

— Нет, спасибо. — Бен многозначительно посмотрел на нее и повел головой. — Впрочем, ладно. Отлично.

В лифте она сказала:

— Когда я сказала, что вы лжете, вы ничего не ответили. Это значит, что Жан-Поль сильно разбился.

Усталость от долгой вахты пропитывала: все тело Бена.

— Не знаю, — признался он. — После падения он двигался как-то странно. Не похоже, чтобы что-то сломал, но… странно. Я чувствую, что он не в порядке.

Анна раскрыла дверь своего номера, вошла и включила свет. Бен немного постоял, прежде чем войти.

— Заходите, мистер Боумен. Что же вы встали? — Она сухо усмехнулась. — А, понятно. Вы, должно быть, ожидали увидеть того молодого человека, о котором я упоминала?

Она налила щедрую порцию коньяка и подошла к нему со стаканом.

— Нет, мистер Боумен. В постели, которую я делю с мужем, — никогда!

— Интересные границы вы себе ставите. Спасибо. — Он залпом выпил.

— Я люблю Жан-Поля.

— Угу.

— Я же не сказала, что я ему физически верна, я сказала, что люблю его. У некоторых женщин потребности превышают возможности их мужей. Их надо жалеть, как алкоголиков.

— Я сильно устал.

— Вы решили, что я стараюсь затащить вас в постель?

— У меня есть яйца. По-моему, больше ничего не требуется.

Свое замешательство Анна замаскировала смехом, Но она тут же посерьезнела.

— Они спустятся живыми, да?

Коньяк моментально разлился по жилам усталого тела Бена. Ему пришлось бороться со сном.

— Не знаю. Может быть… — Он поставил стакан. — Спасибо. До завтра. — Он направился к двери.

Она закончила его мысль с безучастным спокойствием:

— Может быть, они уже мертвы?

— Возможно.

После ухода Бена Анна села за туалетный столик и принялась бесцельно поднимать и бросать хрустальную крышечку от флакона духов. Сейчас ей было, по меньшей мере, лет пятьдесят.

* * *

Четыре фигуры были столь же неподвижными, как та скала, в которую они вжались. Одежда их затвердела от ломкой корки льда, и, подобно им, гора покрылась броней из замерзшего льда и талой воды. Еще не рассвело, но насыщенная тьма несколько ослабела на востоке. Джонатан с трудом мог разглядеть складки своих водонепроницаемых штанов, покрытых льдом, как струпьями. Он уже много часов просидел скорчившись, вперив незрячие глаза в собственные колени — когда ослабшая буря позволила ему вообще открыть глаза. Несмотря на пронизывающий холод, пришедший на смену буре, он ни одним мускулом не пошевелил. Его поза была в точности такой же, когда обрушился фен. Насколько позволяла страховка, он сжался, как мячик, оставляя стихиям как можно меньшую площадь обстрела.

Фен ударил без предупреждения, и теперь никто из них не мог бы точно определить, сколько времени длилась буря. Это был один нескончаемый момент ужаса и хаоса, усиленного проливным дождем и жестоким градом, пронизывающим ветром, который ревел вокруг них, клином вбиваясь между человеком и скалой, силясь разъединить их. Были и слепящие молнии, и слепая тьма, боль от напряжения и онемение от холода. Но больше всего было звуков — оглушительный треск грома где-то совсем рядом, настойчивый вопль ветра, рев и лязг лавин, обрушивающихся слева и справа и самым непредсказуемым образом отскакивающих от выступа скалы, под которым они прятались.

Теперь все было тихо. Буря кончилась.

Поток ощущений начисто смыл все остальное из сознания Джонатана, и теперь мысль возвращалась медленно и в самых рудиментарных формах. Простейшими словами он разъяснил сам себе, что смотрит на свои штаны. Потом он заключил, что они покрыты льдом. Затем он сделал вывод, что боль он испытывает от холода. И только тогда, с сомнением и удивлением, но без всякого восторга, он понял, что жив. Скорей всего.

Буря кончилась, но тьма и холод очень медленно выходили из его сознания. Все смешалось, и переход от боли и бури к затишью и холоду ясности не внес. Тело и нервы Джонатана помнили яростную борьбу, а ощущения говорили ему, что она уже в прошлом, но он не мог вспомнить ни конца бури, ни начала затишья.

Он пошевелил рукой и услышал звонкий треск — своим движением он сломал кромку льда на рукаве. Он сжимал и разжимал кулаки, вжимал пальцы ног в подошвы ботинок, выгоняя из конечностей застоявшуюся кровь. Онемение перешло в электрическое покалывание, потом в пульсирующую боль, но эти ощущения не были ему неприятны, поскольку служили доказательством, что он еще не умер. Темнота уже изрядно рассеялась, и в нескольких футах от себя он сумел разглядеть неподвижную и согнутую спину Карла. Он не тратил умственных усилий на размышления о том, как Карл себя чувствует — все его внимание сосредоточилось на возвращающемся ощущении жизни в себе самом. Прямо под ним раздался звук.

— Андерль? — Джонатан еле шевелил обложенным языком в пересохшем рту.

Андерль пошевелился — в порядке эксперимента, словно желая проверить, все ли работает. От движения его ледяная броня треснула и со звоном посещалась вниз по склону.

— Вчера была буря, — сказал он хрипло и весело. — Заметили, я полагаю?

С наступлением рассвета поднялся ветер, упрямый, сухой и очень холодный. Андерль покосился на свой ручной альтиметр.

— Мы на сорок метров ниже, чем вчера, — небрежно объявил он. Джонатан кивнул. Это значит, что давление намного выше нормы. Они находились в сильном, холодном антициклоне, который мог продлиться сколь угодно долго. Он увидел, как Андерль осторожно движется по своему выступу к Жан-Полю, который еще не пошевелился. Немного погодя Андерль занялся приготовлением чая на спиртовке, которую он для равновесия прислонил к ноге Жан-Поля.

Джонатан осмотрелся. Тепло фена растопило снег на поверхности, а с выдвижением холодного фронта поверхность снова обледенела. Снег был покрыт дюймовым слоем льда, скользкого и колкого, но недостаточно крепкого, чтобы выдержать вес человека. Скалы оделись кольчугой замерзшей талой воды, и на них стало не за что зацепиться. С другой стороны эта кольчуга была слишком тонка и не могла выдержать ледовый крюк. Начинался день, и Джонатан мог уже объективно оценить состояние стены. Оно было наихудшим из всех возможных.

Зашевелился Карл. Он не спал, но, подобно Джонатану и Андерлю, пребывал в защитном полуобморочном состоянии. С трудом выйдя из него, он четко и профессионально выполнил все действия, связанные с проверкой крючьев, на которых держались он сам и Джонатан, потом проделал комплекс изометрических упражнений для восстановления кровообращения в руках и ногах, после чего приступил к несложной, но требующей больших усилий работе по извлечению из рюкзака пищи — замерзшего шоколада и сухого мяса. За все это время он не произнес ни слова. Пережитое им за ночь потрясло его и сбило всю спесь. Он больше не был руководителем.

Андерль обвязался веревкой, которая не давала ему выпасть из ниши, и выпрямился, чтобы передать Джонатану чашку теплого чая.

— Жан-Поль…

Джонатан выпил все одним жадным глотком.

— Что с ним? — Он передал металлическую чашку вниз и облизнул то место, где губа его прилипла к чашке, и отодралось немного кожи.

— Он умер. — Андерль налил чашку и предложил Карлу. — Наверное, отошел во время бури, — спокойно добавил он.

Карл принял чашку и держал ее в ладонях, глядя на бесформенный, скованный льдом комок, который раньше был Жан-Полем.

— Пей! — приказал Джонатан, но Карл не пошевельнулся. Он часто и неглубоко дышал ртом над чашкой, и пар его дыхания смешивался с паром, поднимавшимся от чашки.

— Откуда ты знаешь, что он умер? — спросил Карл неестественно громким монотонным голосом.

— Я посмотрел на него, — ответил Андерль, набивая котелок осколками льда.

— Ты увидел, что он умер! А потом принялся готовить чай!

Андерль пожал плечами. Он не удосужился посмотреть наверх — не отрываться же от дела.

— Пей чай, — повторил Джонатан. — Или давай сюда, я выпью, пока не остыло.

Карл смерил его взглядом, исполненным отвращения, но чай выпил.

— У него было сотрясение мозга, — сказал Андерль. — Бури он уже не смог пережить. Внутренний человек был слаб и не сумел спасти внешнего человека от смерти.

Весь следующий час они поглощали столько пищи, сколько в них могло влезть, делали изометрическую гимнастику, борясь с холодом, и утоляли неутолимую жажду бесчисленными чашками чая и бульона. Напиться вдосталь было попросту невозможно, но настал момент, когда надо было двигаться дальше, и Андерль допил последнюю порцию растопленного льда и положил котелок и складную плитку к себе в рюкзак.

Когда Джонатан изложил свои предложения насчет дальнейших действий, Карл не возражал и не сопротивлялся смене руководителя. Он утратил желание принимать решения. Его взгляд вновь и вновь застывал на мертвеце, лежащем внизу. Смерть в его альпинистский опыт не входила.

Джонатан в нескольких словах описал ситуацию. И скала, и снег были покрыты ледяной коркой что полностью исключало дальнейший подъем. Холодный антициклон, вымораживающий из них душу, мог продлиться несколько дней, а то и недель. Оставаться там, где они находятся, было нельзя. Им нужно возвращаться.

Возвращение по маршруту Карла исключалось. Там все обледенело. Джонатан предложил попробовать спуститься до места, расположенного прямо над окошком Айгервандской станции. Тогда появлялся шанс, что оттуда им удастся спуститься на веревке к окошку, несмотря на нависающий утес. Бен, наблюдая за ними снизу, поймет их намерения, и будет ждать с помощниками у окошка.

Говоря все это, Джонатан по лицу Андерля увидел, что тот не очень верит в их шанс спуститься на веревке до окошка станции. Но Андерль не возражал, хотя бы ради сохранения морального состояния — он понимал, что им надо двигаться. Они не имели права оставаться на месте — это означало бы просто замерзнуть на стоянке, как случилось много лет назад с Зейдльмайером и Мерингером менее чем в сотне метров выше.

Джонатан расставил альпинистов в связке. Сам он пойдет впереди и будет медленно вырубать большие ступени-«лоханки» в обледенелом снегу. Карл пойдет вторым. На отдельной второй веревке между ними будет подвешено тело Жан-Поля. Таким образом, Карл сможет страховать Джонатана без дополнительной нагрузки, а потом, когда оба они окажутся на надежной опоре, они смогут при помощи разных маневров спустить тело. Джонатан будет протягивать его по насту, а Карл — удерживать от падения. Как самый сильный в группе, Андерль пойдет последним в связке и будет постоянно искать надежную опору на тот случай, если кто-то впереди поскользнется, и придется удерживать всех троих.

Хотя опасность спуска многократно умножалась оттого, что им приходилось брать с собой Жан-Поля, никому и в голову не пришло бросить его. Это был закон гор — забирать своих мертвых с собой. И никому не хотелось доставить Айгерским Пташкам удовольствие, оставив на склоне жуткий сувенир, созерцание которого многие недели будет приятно щекотать нервы стервятникам, собравшимся у телескопов, пока спасательный отряд не сможет спустить его вниз.

Когда они упаковались и завязали Жан-Поля в спальный мешок, который будет чем-то вроде брезентовых саней, Карл без особой страсти ворчал на злую судьбу, помешавшую им покорить вершину. Андерль же ничего против отхода не имел — с таким состоянием наста было одинаково трудно двигаться в любом направлении, а для австрийца весь смысл альпинизма и сводился к преодолению трудностей.

Глядя на то, как оба его спутника собираются, Джонатан понял, что ему нечего опасаться объекта, кто бы он ни был. Если они хотят спуститься вниз живыми, им придется действовать сообща, собрав воедино все свои навыки и силу до последней капельки. Все дело разрешится в долине — если они до нее доберутся. Вообще, все, связанное с заданием по линии СС, приобретало очертания какой-то мрачной, фантастической оперетты, в свете не менее мрачной осязаемой реальности горы.

Спуск был мучительно медленным. Замерзшая корка снега была такова, что при одном шаге кошки просто не вбивались — до того был тверд наст, — зато при следующем нога проламывала корку и проваливалась в мягкий снег, выводя из равновесия. Снежное поле налипло на пятидесятиградусный склон, и Джонатану приходилось сильно отклоняться вперед и вниз с края каждой «лоханки», чтобы вырубить следующую. Он не мог ограничиться пижонскими ступеньками для кошек, которые вырубались двумя умелыми ударами крест-накрест. Ему приходилось вырубать огромные «лоханки», достаточно большие, чтобы дать ему удержаться, когда он выдвигался вперед для рубки очередной ступени, — и чтобы у Андерля на каждом шагу была опора для страховки сверху.

Такой порядок действий был сложным и требовал больших затрат энергии. Страхуемый сверху Карлом, Джонатан в одиночку продвигался вниз на длину веревки. Карла, в свою очередь, страховал Андерль. Потом Джонатан вырубал широкую ступень, вжавшись в которую ногами, он осторожно подтягивал тело Жан-Поля к себе. Одновременно Карл потихоньку выдавал веревку с Жан-Полем, постоянно борясь с тенденцией груза вырваться из захвата и слететь со скалы вниз, увлекая их всех за собой. Когда брезентовый сверток доходил до Джонатана, он закреплял его, насколько мог, вбивая в ледяную корку ледоруб Жан-Поля в качестве подпорки. Затем к нему спускался Карл, который передвигался по уже готовым ступеням значительно быстрей Джонатана. Самой опасной была третья фаза. Андерль должен был приблизиться к ним на полверевки, где ему предстояло закрепиться на одной из опор понадежней и страховать остальных при очередном повторении цикла. Андерль шел, по существу, без страховки, не считая той «психологической веревки», которая свободно болталась между ним и Карлом. Любой неверный шаг мог сбить его товарищей со ступени, и даже если бы линия его падения миновала их, у них было бы очень мало шансов устоять при рывке от падения на две веревки. Андерль понимал всю ответственность своих действий и двигался с величайшей осторожностью, хотя он постоянно весело окликал их — то шутливо прохаживался насчет их темпов, то насчет погоды, то еще какой-то ерунды, какая только приходила ему в голову.

Каким бы медленным ни было их продвижение, для Джонатана, который рубил каждую ступень и мог отдохнуть лишь тогда, когда остальные начинали спускаться к нему сверху, оно было необычайно утомительным.

Три часа — двести пятьдесят метров.

Он задыхался от усталости, холодный воздух жег ему легкие, от махания ледорубом рука налилась свинцом. А когда он останавливался, принимая Жан-Поля и давая спуститься остальным, одна пытка сменялась другой. При каждой остановке на него обрушивался ледяной ветер, пот примерзал к телу, он сотрясался от судорожной дрожи. От боли, усталости и холода он плакал, и слезы замерзали на его обросших щетиной щеках.

Цель — утесы над Айгервандской станцией — была так безнадежно далека, что о ней не стоило и думать. Он сосредоточился на целях, остающихся в пределах человеческих возможностей: еще раз махнуть ледорубом, еще одну ступеньку вырубить. Потом двигаться дальше.

Пять часов — триста двадцать пять метров.

Продвижение замедляется. Надо отдохнуть.

Джонатан обманывал свое тело, лживыми посулами склонял его к действиям. Еще одна ступенька — и можно отдохнуть. Вот хорошо, вот хорошо. Теперь еще одна ступенька.

Когда он наклонялся вперед, зазубренные края ледяной корки на каждой лоханке прорезали его водонепроницаемые штаны. Они прорезали и лыжные штаны. Они впивались в плоть, но холод притуплял боль.

Еще ступенька — и можно отдохнуть.

* * *

С первыми рассветными лучами Бен был на лугу, разглядывая склон в телескоп. Молодые альпинисты, которые вызвались идти спасателями, собрались вокруг него, их лица были напряжены от тревоги. Никто не мог припомнить такой холодной погоды в середине июля, и все вполголоса прикидывали, каково же должно быть там, наверху.

Психологически Бен был готов к тому, что ничего на склоне не увидит. Про себя он уже отрепетировал то, с каким спокойствием он вернется в отель и разошлет телеграммы в Альпийские клубы, организовавшие восхождение. Затем он запрется в номере и будет ждать, возможно, несколько дней, пока погода не смягчится и он не сможет организовать группу для розыска тел. Он обещал себе открыть лишь один клапан для выпуска эмоций: твердо решил избить кого-нибудь — репортера или, еще лучше, Айгерскую Пташку.

Он водил телескопом взад-вперед по темной складке возле Утюга, где перед самым наступлением темноты они разбивали лагерь. Ничего. Их штормовки покрылись льдом, они слились с обледенелой скалой.

На террасе отеля Айгерские Пташки уже выстроились в очередь возле телескопов, топая ногами для разогрева и принимая огромные кружки горячего кофе от торопливо снующих официантов. Первые же слухи о том, что на склоне ничего не видно, несказанно оживили туристов. Жаждущие сенсации и готовые проявить бездны человечности и сострадания, Айгерские Курочки кудахтали друг дружке, как это все ужасно и какие дурные предчувствия появились у них уже ночью. Одна из болтушек, с которыми развлекался Андерль, внезапно разрыдалась и убежала в отель, отказываясь от утешений подруг. Когда же ей поверили на слово и оставили в одиночестве, она быстренько нашла в себе силы вернуться на террасу, хоть и с красными глазами, но исполненная отваги.

Айгерские Петушки со значением кивали друг другу и говорили, что все это предвидели. Если бы у кого-нибудь хватило ума спросить у них совета, они сказали бы, что погода уж больно нехороша и переменчива.

Надежно укутанные и сопровождаемые услужливым эскортом, через толпу прошествовали греческий купчина и его американская жена. Все примолкли и потеснились, давая им пройти. Кивая направо и налево, они как бы приняли на себя роль главных плакальщиков, и все вокруг заговорили, какое тяжкое бремя это на них накладывает. Хоть в их персональном шатре всю ночь горели две газовые плитки, им все же приходилось претерпевать неудобства от холодного ветра, когда они поочередно прерывали завтрак, чтобы посмотреть на гору в телескоп, лично для них зарезервированный.

Бен стоял на лугу, рассеянно хлебая кофе из жестяной кружки, которую один из молодых альпинистов незаметно всунул ему в руку. С террасы донесся сначала смутный ропот, а потом и радостный визг. Кто-то высмотрел на скале что-то движущееся.

Бен выронил чашку на покрытую инеем траву и моментально припал к окуляру. Их было трое, и они медленно спускались. Трое — и еще что-то. Сверток. Когда они целиком продвинулись на снежник, Бен смог разобрать цвета их штормовок. Синяя (Джонатан) была первой. Он двигался очень медленно, вырубая большие ступени, требующие много времени и сил. Он медленно спускался на всю веревку, и только тогда второй человек — красная штормовка (Карл) — начинал спускать к нему нечто серо-зеленое — мешок. Затем Карл относительно быстро спускался и присоединялся к Джонатану. Последний — желтая штормовка (Андерль) — осторожно карабкался вниз, останавливался на полпути и страховал сверху. Позади Андерля никого не было.

Этот мешок — это, должно быть, Жан-Поль. Раненый… или мертвый.

Бен мог представить себе, на что похожа поверхность стены после фена, который все растопил, и крепкого мороза. Коварная короста льда, в любой момент готовая съехать со снега.

Бен не отрывался от телескопа двадцать минут. Он рвался немедленно помочь им хоть чем-то, но не был уверен в том, что они задумали. Наконец, он заставил себя выпрямиться и перестать терзаться догадками и надеждами. При их невыносимо медленной скорости пройдут часы, прежде чем он сможет точно определить, как именно они попытаются спуститься. Он предпочел бы подождать в номере, где его страх за них никому не был бы виден. Они могут постараться пройти по длинному траверсу на классическом маршруте. Или они могут спускаться там, где поднимались, упустив из виду, что желоб Карла совершенно обледенел. Была и третья возможность, и Бен очень надеялся, что у Джонатана хватит сообразительности избрать именно ее. Они могут попытаться добраться до утесов над окном Айгервандской станции. Имелись некоторые отдаленные шансы, что оттуда человек сможет спуститься на веревке в боковую галерею. Такого еще никто не проделывал, но это казалось наилучшим из множества наихудших вариантов.

— Доброе утро! Вам телескоп больше не нужен?

Бен обернулся и увидел, как актер улыбается ему нахальной мальчишеской улыбкой. Наштукатуренная актриса-жена стояла рядом с мужем. Ее обвисший подбородок был стянут ярким шелковым платком. Она дрожала в модном лыжном костюме, сшитом с таким расчетом, чтобы она в нем казалась повыше и постройнее.

Актер начал демонстрировать богатство модуляций:

— Даме очень не хотелось бы возвращаться домой, так ничего и не увидев. Не можем же мы допустить, чтобы она стояла в очереди вместе со всеми этими. Я знаю, что вы это поймете.

— Вы хотите мой телескоп? — спросил Бен, не веря своим ушам.

— Скажи ему, золотко, что мы заплатим, — вставила жена, после чего одарила юных альпинистов взглядом своих прекрасных очей.

Актер улыбнулся и взял самый шоколадный тон:

— Конечно же, мы заплатим. — Он потянулся к инструменту, не переставая улыбаться своей чарующей и столь эффективной улыбкой.

Вопреки последующим сообщениям в прессе, Бен на самом деле его так и не ударил.

Актер среагировал на взмах руки Бена и увернулся с поразительной ловкостью. При этом, однако, он потерял равновесие и упал спиной на мерзлую землю. Жена немедленно завопила и прикрыла своим телом поверженного супруга, дабы защитить его от дальнейших зверств. Бен схватил ее за волосы и, склонившись над ними, тихо и быстро проговорил:

— Я сейчас иду в свой номер и оставляю телескоп там, где он есть. Но если кто из вас, упыри хреновы, до него дотронется, я тому этот же телескоп в задницу вколочу так, что ни один врач не достанет.

Он ушел под смех молодых альпинистов и под поток грязнейшей брани актрисы, продемонстрировавшей близкое знакомство со всеми мыслимыми вариантами половых связей.

Бен промчался по террасе своей энергичной подпрыгивающей походкой, прорезая роящуюся толпу, но ни на дюйм не отклоняясь от взятого курса. Он испытывал мстительное удовольствие, наталкиваясь на ту или иную из Айгерских Пташек, которые ошеломленно смотрели ему вслед. В пустом баре он заказал три бутылки пива и бутерброд. Пока он ждал, через толпу на террасе протиснулась Анна и села рядом с ним. Ему не хотелось с ней говорить, но бармен не торопился.

— Жан-Поль… с ним все в порядке? — спросила она.

— Нет.

Он взял бутылки одной рукой, зажав горлышки между пальцами и вышел из бара в свой номер.

Он мрачно ел и пил, сидя на краю кровати. Потом он прилег, сложив руки за головой и глядя в потолок. Потом встал и заходил по комнате кругами, на каждом круге задерживаясь у окна. Потом снова лег. И снова встал. Так прошли невыносимо долгие два часа. И он отказался от всяких попыток отдохнуть.

Снова оказавшись у телескопа на лугу, Бен перестал сомневаться в том, что альпинисты направляются к утесам над окошком станции. Они приблизились к краю крутого скального склона, отделяющего ледник от небольшого снежного выступа над окошком. Если вытянуть руку, то расстояние, отделявшее их от спасения, оказывалось не больше пальца, но Бен понимал, что покрыть это расстояние можно лишь за несколько часов нечеловеческого труда и риска. А солнце начинало спускаться. Он уже договорился о специальном поезде, который доставит отряд спасателей по штрековой колее, проходящей сквозь толщу горы. Когда настанет время, они отправятся и будут у окошка встречать альпинистов.

Он склонился над телескопом, телепатически посылая свою энергию в направлении альпинистов.

Он даже подпрыгнул, когда увидел, что Андерль упал.

* * *

Раздался скрип, и Андерль почувствовал, что наст под ним пришел в движение. Большая доска обледенелого снега отделилась от наста и заскользила вниз, постепенно разгоняясь, и он был в самом центре этого обреченного островка. Большого смысла закрепиться понадежней не было — это было равносильно тому, чтобы цепляться за падающий камень. Повинуясь инстинкту, он начал карабкаться вверх, стараясь добраться до устойчивого снежника. Потом он начал заваливаться набок. Он раздвинул руки и ноги, стараясь остановить это роковое вращение, и погрузил ледоруб в ледяную корку, накрыв его своим телом. И тем не менее его несло вниз и вбок. Над ним оставалась глубокая борозда от ледоруба.

Джонатан свернулся калачиком в той большой ступени, которую только что вырубил. Карл с Жан-Полем были рядом. Взгляд его был прикован к снегу, лежащему впереди, рассудок пуст, а тело судорожно дрожало. Когда Карл крикнул, резкий скачок адреналина моментально унял дрожь, и он с тупым спокойствием начал смотреть остекленелыми от усталости глазами, как прямо на него движется лавина.

Карл толкнул Джонатана на сверток с трупом и накрыл обоих своим телом, сжав пальцы вокруг рукоятки вбитого ледоруба — их единственной страховки. Лавина пронеслась над ними, оглушая и удушая, цепляясь за них, нарастая, стремясь увлечь их за собой.

И вдруг наступила звонкая тишина. Все кончилось.

Джонатан выбрался из-под обмякшего тела Карла и соскоблил свежий снег со ступеньки. Потом, с трудом поднялся Карл. Он тяжело дышал, ладони кровоточили — часть кожи осталась примерзшей к ледорубу. Жан-Поль был наполовину засыпан снегом, но никуда не делся.

— Я не могу пошевелиться, — раздался голос совсем близко от них.

Андерль лежал, разметавшись на снегу, его ноги находились не далее чем в трех метрах от края обрыва. Лавина вынесла его вниз, а потом, поддавшись какому-то капризу, завернула в сторону, перекинула через товарищей и промчалась дальше, оставив на краю обрыва вверх ногами. Тело оставалось на ледорубе, притормозившем его скольжение. Он был невредим, но каждая попытка пошевелиться на несколько дюймов приближала его к краю пропасти. После двух таких попыток он вполне резонно рассудил, что лучше лежать неподвижно.

Дотянуться до него было невозможно, а снег, открывшийся после прохождения лавины, был слишком ненадежен, чтобы идти по нему. Веревка, соединявшая Андерля с Карлом, крутой петлей шла вверх, к той точке, где австриец находился до падения, и снова вниз, но из завалившего ее снега торчали только два конца.

Андерль, хоть и не шевельнулся, соскользнул еще на несколько дюймов вниз.

Джонатан и Карл дергали и трясли веревку, стараясь изо всех сил вытащить ее из-под снега. Слишком сильно тянуть они не осмеливались, во избежание того, что она резко высвободится и рывком сбросит их всех со склона.

— Я чувствую себя полным идиотом, — крикнул Андерль и съехал еще ниже.

— Заткнись! — прохрипел Джонатан. Ледовый крюк зацепить было не за что, поэтому он поспешно вогнал ледорубы, свой и Карла, глубоко в мягкий снег, затем обвел их рукоятки той частью веревки Андерля, которую им удалось вытравить из-под снега.

— Ложись на них сверху, — распорядился он, и Карл молча повиновался.

Джонатан отвязался и пошел вверх по веревке Андерля, поочередно цепляясь за нее и выбирая ее из снега. Всякий раз, когда ему удавалось выбрать немного веревки, он залегал на крутом склоне, а Карл наматывал освободившуюся веревку вокруг ледорубов. Было крайне важно, чтобы в тот момент, когда они выберут всю веревку, оставалось как можно меньше слабины. Как только Джонатан достиг той точки, где веревка Андерля пошла вниз, ему пришлось двигаться очень быстро, чтобы оказаться как можно ближе к Андерлю, когда веревка освободится. Идти было очень неудобно, адреналин, питавший энергию Джонатана, быстро сгорал, оставляя после себя тошноту и тяжесть в конечностях. Он обхватил ногами веревку, дернул за нее и освободил, ожидая, что в любой момент заскользит вслед за Андерлем и свалится прямо на него, когда свободная веревка кончится и оба рывком зависнут.

Это случилось, когда их разделяло всего десять футов, а судьба была настроена юмористически. Веревка медленно выскользнула из-под снега, и они тихо поехали вбок, причем Джонатан оказался верхом на Андерле. Они остановились прямо под Карлом, защищенные большой «лоханкой», вырубленной Джонатаном. Их ноги свисали с выступа скального утеса. Наверх они вскарабкались без особых трудностей.

В то самое мгновение, когда Джонатан ввалился в почти вертикальную снежную нишу, у него внутри будто что-то оборвалось. Он скрючился возле тела Жан-Поля, безостановочно дрожа и не в силах пошевелиться от усталости.

Андерль же был весел и разговорчив, а Карл был послушен. Вдвоем они расширили нишу, и Андерль занялся приготовлением чая. Первую чашку он дал Джонатану, присовокупив к ней две красные маленькие таблетки для стимуляции сердечной деятельности.

— Ох, как же нелепо я себя там чувствовал! Мне хотелось смеяться, но от любого движения я скользил все ниже, так что пришлось прикусить губу. Джонатан, ты меня выручил просто замечательно. Но мне хотелось бы, чтобы в будущем ты не ездил на мне, как на санках. Я-то знаю, зачем ты так сделал — ты хотел повеселить тех, на террасе. Верно? — И он продолжал болтать, заваривая чай и раздавая чашки, как заботливая австрийская тетушка.

Чай и сердечные таблетки несколько притупили усталость Джонатана. Он смог уже целенаправленно сдерживать дрожь, глядя на бордовые пятна крови вокруг рваных дырок на штанах. Он знал, что вторую ночевку в горах ему не пережить. Надо идти дальше. Его вдохи превратились во всхлипы — для него это была последняя стадия изнеможения. Он не знал, сколько еще времени будет в состоянии махать ледорубом. Мышцы предплечий постоянно сводила судорога, он мог со всей силой сжать кулак или полностью разжать, но все промежуточные положения были ему неподвластны.

Он прекрасно понимал, что в таком состоянии не имеет права вести связку. Но он не осмеливался передать веревку ни одному из молодых людей. Карл впал в полную депрессию и двигался как автомат, а в звонкой болтовне Андерля проступали опасные истерические нотки.

Они подготовились к выходу из ниши. Укладывая свою металлическую чашку, Андерль внимательно посмотрел в серо-зеленые глаза Джонатана, будто видел его впервые.

— Знаешь, Джонатан, ты классный ходок. Мне очень понравилось идти с тобой.

Джонатан выдавил из себя улыбку.

— Мы прорвемся.

Андерль хмыкнул и покачал головой.

— Вряд ли. Но мы еще покажем класс.

Они быстро одолели утес, спустившись на двойной веревке. То, что снизу казалось Айгерским Пташкам наиболее отчаянно-смелым, на самом деле было значительно проще, чем медленное, утомительное продвижение по снежникам. Начинался вечер, и они не стали тратить время и выбирать веревку Андерля.

Спустя многие месяцы ее можно было видеть там, сгнившей наполовину.

Оставалось пройти еще один снежник, и они окажутся прямо над окошками станции. И вновь начался мучительный цикл. Теперь, когда солнце садилось, стало еще холоднее. Джонатан сжал зубы и отключил рассудок. Он рубил ступень за ступенью, и каждый удар ледоруба отдавался прямо в затылок. Хрясь. Шаг вниз. Наклон вперед. Хрясь. И дикая дрожь, пока подтягиваются остальные. Минуты тянулись мучительно долго, а часы… часы были уже за пределами человеческих представлений о времени.

* * *

Время текло мучительно медленно и для Бена. Действие принесло бы хоть какое-то облегчение, но он сдерживал свой порыв — окончательной уверенности в том, каким путем они спускаются, еще не было. Когда он увидел, как последний из них спустился на стременах с утеса и вышел на крайний, относительно неширокий снежник, он оторвался от телескопа.

— Так, — спокойно сказал он. — Пошли.

Спасательная команда направилась в железнодорожное депо, обогнув отель на значительном расстоянии, чтобы не вызвать интереса у репортеров и зевак. Однако некоторые газетчики были оповещены руководством железной дороги, заинтересованным в хороших отношениях с прессой, и ждали на платформе. Бен уже устал разбираться с ними, поэтому даже не возражал, чтобы они поехали с отрядом, но чрезвычайно ясно дал понять, что именно произойдет с первым, кто начнет путаться под ногами.

Несмотря на предварительную договоренность, еще некоторое время пришлось потратить на то, чтобы убедить швейцарских чиновников, что специальный поезд будет действительно оплачен клубами, организовавшими восхождение. Наконец они двинулись. Молодежь тихо сидела рядком в тряском вагоне, медленно въезжавшем в черный тоннель. Через тридцать минут они были на месте.

Звяканье «слесарни» и стук ботинок эхом разносились по искусственно освещенному тоннелю, когда группа шла с платформы Айгервандской станции по наклонной поперечной галерее, выходящей на окошки. Настроение у группы было такое, что даже репортеры перестали задавать глупые вопросы и вызвались нести запасные мотки веревки.

Без лишних слов группа приступила к работе. Деревянные перегородки в конце галереи были выворочены ледорубами (представитель администрации дороги не преминул напомнить Бену, что и за это придется заплатить), и первый молодой альпинист вылез на склон, чтобы вбить систему страховочных крюков. Встретивший их поток морозного воздуха несколько усмирил их рвение. Они представили себе, как же холод должен высасывать силы из тех, кто сейчас наверху.

Бен отдал бы что угодно, лишь бы самому повести группу спасателей, но опыт подсказывал ему, что эти молодые люди, у которых целы все пальцы на ногах и которые полны юной энергии, сделают дело лучше, чем он. И все же ему приходилось подавлять в себе желание постоянно лезть с советами — ему казалось, что они все делают чуточку неверно.

Когда разведчик осмотрел местность, он заполз обратно в галерею. Доклад его воодушевления не прибавил. Скала была прочно покрыта льдом в полдюйма толщиной — ледового крюка такой лед не выдержит, а все трещины, подходящие для крюка скального, под ним не видны. Придется сбивать лед ледорубами в каждом месте, где будет вбит крюк.

Но самое неприятное заключалось в том, что отряд не сможет подняться вверх, к штурмовой группе, выше чем на десять метров. Дальше начинался непроходимый нависающий склон. Скорей всего, подготовленный человек мог бы продвинуться футов на сто вправо или влево от окошка, но только не наверх.

Делая свой доклад, разведчик постоянно прихлопывал ладонями по коленям, чтобы восстановить кровообращение. Он был на скале всего двадцать минут, но от холода его пальцы занемели. С заходом солнца в самой галерее стало заметно холоднее. Этой ночью будет побит рекорд холода.

Установив систему страховки сразу за окошком, они стали ждать. Вероятность того, что альпинисты смогут спуститься на веревке прямо над окном, была крайне мала. Даже если предположить, что сам по себе спуск получится, сверху было никак не определить, где именно находится окошко. Сверху выступ, значит, первый спустившийся будет болтаться в нескольких ярдах от скалы. Им придется дюйм за дюймом приблизиться к нему, каким-то образом передать ему веревку и втащить его в окошко. Как только веревку удастся закрепить внизу, достать остальных будет легче… если у них хватит сил спуститься… если у них хватит веревки, чтобы перебраться через выступ… если холод не лишил их рассудка… если веревку не заклинит… если страховка сверху достаточно надежна.

Через каждые несколько минут один из спасателей выходил на скалу и кричал так называемым йодлем — вибрирующим тирольским кличем. Но ответа не было. Бен ходил по галерее взад-вперед, а репортеры благоразумно прижимались к стенам, пропуская его. Как-то, на обратном пути к окошку, он выругался и сам полез на склон, не подвязавшись веревкой, держась за крюк одной рукой и подавшись вперед со свойственной ему когда-то отчаянной лихостью.

— Давай, Джон! — крикнул он вверх. — Кончай мозолить задницу об эту горку!

Ответа не было.

Но нечто другое показалось Бену необычайно странным. Эхо. Потрясающе громкое эхо. На Айгере не было ветра. Стояла небывалая тишина. И молчаливым зловещим призраком опускался холод. Он вслушивался в эту жуткую тишину, которая лишь иногда нарушалась грохотом случайного обломка скалы, катящегося по склону.

Когда Бен забрался через окошко обратно в галерею, он съехал спиной по стене и сел на корточки среди ожидающих спасателей, поглаживая колени, пока не унялась дрожь, и нализывая ладонь в том месте, где кожа сошла от соприкосновения со стальным крюком.

Кто-то разжег переносную плитку, и началась раздача неизбежного, но живительного чая.

Дневной свет в конце галереи переходил из голубого в темно-синий. Холодало.

Один молодой человек в устье тоннеля крикнул йодлем, подождал и издал еще одну трель.

И сверху послышался ответный крик!

В галерее поднялся возбужденный ропот, потом все затихли, когда молодой альпинист вновь зайодлировал. И вновь получил совершенно отчетливый ответ. Один из репортеров посмотрел на часы и что-то зачиркал в блокноте. В это время Бен вышел на выступ окошка с теми тремя, которых он отобрал для встречи штурмовой группы. Снова крикнули и снова получили ответ. В безветренной тишине невозможно было сказать, с какого расстояния кричали. Йодлист постарался еще раз, и голос Андерля с невероятной отчетливостью отозвался:

— Что тут у вас, конкурс?

Молодой австриец из группы спасателей ухмыльнулся и подтолкнул локтем соседа. Вот такой наш Андерль Мейер! Но в звуке голоса Андерля Бен уловил нотки отчаяния гордого и вконец обессиленного человека. Он поднял руку, и стоявшие рядом с ним на выступе замолчали. Кого-то спускали через свес скалы, далеко слева, в ста двадцати футах от окошка. По звуку щелкающих карабинов Бен понял, что кто-то спускается на импровизированных стременах. Потом в поле зрения показались ботинки, и вниз медленно заскользил Джонатан, вращаясь на веревке футах в десяти от поверхности скалы. Быстро опускалась сумерки. Пока Джонатан продолжал медленно спускаться, вращаясь, трое спасателей двинулись навстречу ему, скалывая предательскую ледяную броню и вбивая крюки всякий раз, когда обнаруживали подходящую трещину. Бен, оставаясь на выступе у окна, руководил действиями тройки.

Для всех остальных, которые рвались на помощь, там просто не было места.

Бен не стал кричать и подбадривать Джонатана. По тому как тот скрючившись сидел на подвеске, Бен понял, что он находится на последнем пределе, после того как с самого рассвета прокладывал путь остальным, и у него на слова не хватило бы дыхания. Бен молил, чтобы у Джонатана не произошло того эмоционального срыва, который так часто возникает у альпинистов, когда спасение уже почти пришло.

Трое молодых спасателей быстрее двигаться не могли. Склон был почти вертикальный, и для зацепа ногами имелся только обледеневший выступ в три дюйма. Если бы у них не было опыта в прохождении сложных траверсов без страховки спереди, они вообще не могли бы двигаться.

Потом Джонатан остановился посреди спуска. Он посмотрел наверх, но из-за выступа ничего не мог увидеть.

— Что там случилось? — крикнул Бен.

— Веревка! — Андерль скрежетал зубами. — Заклинило!

— Можете высвободить?

— Нет. Джонатан может зацепиться за скалу и дать немного слабины?

— Нет!

Джонатан ничем не мог помочь себе. Он медленно крутился на веревке, и под ним было шестьсот футов пропасти. Больше всего ему хотелось спать.

Хотя Бен стоял намного ниже, он четко слышал голоса Карла и Андерля в безветренном морозном воздухе. Слов он не мог разобрать, но по интонациям было похоже на перебранку.

Трое спасателей продолжали двигаться, они прошли уже полпути к Джонатану и начали рисковать, реже вживая крюки, чтобы увеличить скорость.

— Ладно! — послышался голос Андерля. — Сделаю, что смогу!

— Нет! — закричал Карл. — Не двигайся!

— Страхуй меня!

— Не могу — Карл всхлипнул. — Не могу, Андерль!

И Бен увидел, как вначале посыпался снег, перелетая через край выступа великолепным облаком, золотым в последних лучах заходящего солнца. Он инстинктивно прижался к скале. И тут, как мгновенная врезка в кинофильме, в дымке падающего снега и льда мимо него пронеслись две темные фигуры. Одна из них с отвратительным хлюпающим звуком ударилась о выступ окошка. И они исчезли внизу.

Снег с шипением проносился мимо. Потом перестал.

И на склоне воцарилась тишина.

Трое спасателей были невредимы. Но они замерли, не в силах пошевелиться под впечатлением того, что они только что увидели.

— Дальше идите! — рявкнул Бен. Они собрали чувства в кулак и пошли.

Первый удар перевернул Джонатана в его стременах, и он повис вниз головой, бешено раскачиваясь, и разум его вертелся в каком-то бессознательном водовороте. Потом его снова что-то ударило, и кровь хлынула у него из носа. Он хотел спать, он не хотел, чтобы это снова ударило его. Больше ему от жизни ничего не надо было. Но они столкнулись в третий раз, удар получился по касательной, и их веревки переплелись. Инстинктивно Джонатан ухватился за то, что его ударило. Это был Жан-Поль, который наполовину вывалился из своего спальника-савана, закоченевший от холода и от смерти. Но Джонатан вцепился в него.

Когда сорвались Андерль и Карл, веревка, соединявшая их с мертвецом, лопнула, Жан-Поль перекатился через край и рухнул на Джонатана. Он спас Джонатана от падения, сыграв роль противовеса на веревке, которой он был привязан к Джонатану и которая была продернута наверху через карабин и крюк. Бок о бок они раскачивались в холодной тишине.

— Подтянись и сядь!

Джонатан услышал голос Бена — тихий, далекий, призрачный.

— Сядь!

А почему бы не повисеть вниз головой? Все. С него хватит. Дайте поспать. Зачем «сядь»?

— Подтянись, черт тебя дери!

«Они не оставят меня в покое, пока я не сделаю то, чего они хотят. Какая разница?» Он попытался подтянуться по веревке Жан-Поля, но пальцы не хотели сжиматься. Они совсем онемели. Ну и что?

— Джон! Ради Бога!

— Оставь меня в покое, — пробормотал он. — Уходи. Долина внизу была темная, и ему больше не было холодно. Ему вообще никак не было. Спать.

«Нет, это не сон. Это что-то другое. Ладно, попробуем сесть. Может, тогда они отстанут. Дышать не могу. Нос кровью забит. Спать».

Джонатан попробовал еще раз подтянуться, но пальцы его дрожали, толстые, бесполезные. Он высоко поднял руку и обвил ее вокруг веревки. Ему наполовину удалось подняться, но веревка выскальзывала. Ничего не сознавая, он начал пинать Жан-Поля, пока ему не удалось обвить его ногами и отжаться вверх, выпрямляя ноги — затем его собственная веревка ударила его по лбу.

«Вот, сижу. Теперь отстаньте. Глупая игра. Какая разница?»

— Попробуй поймать это!

Джонатан с силой зажмурил глаза, чтобы убрать с них пелену. Их было трое. Совсем близко. Вжались в стену.

«Какого черта им теперь надо? Почему они не отстанут?»

— Лови и обмотайся!

— Уходи, — пробормотал он.

Голос Бена ревел издалека.

— Обмотайся, черт возьми!

«Не надо злить Бена. Он плохой, когда злится». Ничего не соображая, Джонатан влез в петлю лассо. «Ну все. Ничего больше не просите. Дайте поспать. Да кончайте вы из меня воздух выжимать!»

Джонатан услышал, как кто-то взволнованно кричал Бену:

— Мы не можем подтянуть его. Веревка слишком тугая.

«Вот и хорошо. Отстаньте от меня».

— Джон? — Голос Бена не был сердитым. Он словно уговаривал ребенка. — Джон у тебя ледоруб к руке примотан?

«Ну и что?»

— Обрежь веревку над собой.

«Бен сошел с ума. Ему надо поспать».

— Режь веревку, старик. Падать совсем недалеко. Мы тебя держим.

«Ну, давай же, режь. Пока не обрежешь, они не отстанут». Он вслепую рубил нейлоновую веревку над собой. Снова и снова, слабыми ударами, которые редко попадали в одно и то же место. Тут в его затухающее сознание вкралась некая мысль, и он остановился.

— Что он сказал? — крикнул Бен спасателям.

— Сказал, что если он перережет веревку, Жан-Поль упадет.

— Джон? Слушай меня. Можешь резать. Жан-Поль умер.

«Умер? Да, я помню. Он здесь, и он умер. Где Андерль? Где Карл? Их здесь нет, потому что они не умерли, как Жан-Поль. Правильно? Я ничего не понимаю. Но не все ли равно? Что это я делал? Да. Резал чертову веревку».

Он рубил снова и снова.

И вдруг она лопнула. Секунду оба тела падали вместе, потом Жан-Поль полетел дальше один. Когда ребра Джонатана затрещали под дернувшимся и крепко стиснувшим его лассо, он потерял сознание от боли. И в этом было милосердие судьбы, потому что удара о скалу он не почувствовал.

Цюрих, 6 августа

Джонатан лежал в кровати в своей стерильной каморке в огромном, похожем на лабиринт, ультрасовременном больничном комплексе. Ему было до смерти скучно.

— …Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать вниз. Вверх — одна, две, три, четыре, пять…

Терпеливо и сосредоточенно он высчитывал среднее число дырок в каждом квадратике акустической плитки, которой был выложен потолок. Удерживая эту цифру в памяти, он начал считать плитки вдоль и поперек, затем перемножать, чтобы получить общее число плиток. Это общее число он намеревался умножить на число дырок в каждой плитке, чтобы получить, в конце концов, общее число дырок во всем потолке!

Ему было ужасно скучно. Но скука эта длилась всего несколько дней. Большую же часть своего пребывания в больнице он был слишком погружен в страх, боль и благодарность за то, что остался в живых. Лишь однажды за время поездки вниз от окошка станции, он в тумане выплыл на поверхность сознания. Раскачиваясь и скрежеща, поезд катил по тоннелю, и Джонатан испытал почти дантовское смешение света и движения. Сквозь рябь более или менее отчетливо проступало лицо Бена, и Джонатан, еле ворочая языком, проговорил:

— Я ничего не чувствую ниже пояса.

Бен пробубнил что-то утешительное и растворился.

Когда Джонатан вновь соприкоснулся с действительностью, Данте уступил место Кафке. Над ним пробегал белейший потолок, а механический голос перечислял врачей по фамилиям. Накрахмаленный белый женский торс, перевернутый вниз головой, склонился над ним и покачал головой, похожей на яблоко в тесте. Его еще быстрее повезли дальше. Потолок остановил свой головокружительный бег, и где-то поблизости мужские голоса заговорили быстро и серьезно. Он хотел сказать им, что ничего не чувствует ниже пояса, но это, похоже, никого не интересовало. Они срезали шнурки с его ботинок и стали стягивать с него штаны. Медсестра зацокала языком и сказала, мешая сострадание со рвением:

— Это, вероятно, придется отрезать.

Нет! Это слово мгновенно родилось в мозгу Джонатана, но он потерял сознание, так и не успев сказать им, что предпочел бы умереть.

В конце концов, они спасли тот палец на ноге, о котором говорила медсестра, но до того Джонатан пережил несколько дней сильной боли, привязанный к кровати под пластиковым тентом, где его обмороженные конечности пребывали в чистом кислороде. Единственное облегчение, которое он получал в эти дни мучительной неподвижности, заключалось в ежедневном обтирании ваткой, смоченной спиртом. Но даже и в этой передышке были моменты продуманного унижения — мужеподобная медсестра, проделывавшая эту процедуру, неизменно обходилась с его гениталиями так, будто это были дешевые побрякушки, под которыми надо вытереть пыль.

Его ранения были многочисленны, но несерьезны. В дополнение к обморожению, у него был сломан нос от удара о труп Жан-Поля, два ребра от сдавливания лассо, и еще он получил легкое сотрясение при ударе о скалу. Из всего этого медленней всего заживал нос. Даже когда его выпустили из кислородной палатки, а ребра зажили до того, что пластырь начал причинять скорее неудобство, чем боль, широкая повязка через переносицу продолжала мучить его. Он даже читать не мог — белый бинт настолько отвлекал его взгляд, что приходилось сильно косить глаза.

Но больше всего его донимала скука. Никто к нему не приходил. Бен не сопровождал его в Цюрих. Он остался в отеле, занимаясь оплатой счетов, розыском и перевозкой мертвых. Анна тоже осталась в отеле, и они несколько раз переспали.

Скука была столь велика, что Джонатан даже сподвигнулся дописать статью о Лотреке. Но перечитав написанное на другое утро, он застонал и выбросил статью в корзину рядом с кроватью.

Восхождение закончилось. Айгерские Пташки разлетелись на юг, по своим уютным гнездышкам, до поры до времени насытившись впечатлениями. Репортеры покрутились поблизости пару дней, но когда стало ясно, что Джонатан выживет, они вылетели из города, шумно махая крыльями, как стервятники, у которых отобрали кусок падали.

К исходу недели восхождение уже перестало быть новостью, и вскоре внимание прессы полностью переключилось на самое шумно разрекламированное событие десятилетия. Соединенные Штаты запустили двух деревенских пареньков со смущенными ухмылками на Луну, каковым достижением нация стремилась привить мировому сообществу Новое Почтение к космическим дистанциям и прогрессу американской технологии.

За все это время он получил единственное письмо — открытку от Черри, одна сторона которой была целиком покрыта почтовыми штампами и марками, свидетельствующими о том, что открытка пропутешествовала из Лонг-Айленда в Аризону, обратно на Лонг-Айленд, в Кляйне Шайдегг, в Сицилию, в Кляйне Шайдегг и в Цюрих. Сицилия? Вначале буквы были крупные, овальные, затем все мельче и убористей — ей явно не хватало места.

«Потрясающие новости!!! Наконец-то я избавилась от того бремени (гм-гм), которое так долго влачила! Избавилась и избавилась! Умопомрачительный мужчина! Скромный, нежный, смирный, остроумный — и любит меня. Все случилось вот так (здесь мысленно щелкни пальцами)! Встретились. Поженились. Трахнулись. Именно в такой последовательности! Куда катится мир? Ты упустил свой шанс. Теперь хоть все глаза выплачь! Боже, Джонатан, он великолепен! Мы поселились у меня. Заходи к нам, когда вернешься. Кстати о доме — я заходила от случая к случаю, убедиться, что никто его не украл. Никто его не украл. Но есть и плохие новости.

Мистер Монк уволился. Получил постоянное место в Управлении Национальных Парков. Как Аризона? Избавилась, слышишь?! Когда вернешься, все об этом расскажу.

Ну ладно, как там в Швейцарии?»

Шлеп.

Джонатан лежал, глядя в потолок.

В первый же день, когда был снят запрет на посещения, его посетил гость из американского консульства. Маленький, толстый, с зачесанными на лысину длинными волосами, с лягушачьими глазками, блестящими из-за очков в стальной оправе, гость относился к тем неприметным личностям, которых постоянно вербует ЦИР именно потому, что они совсем не соответствуют расхожим представлениям об облике «шпиона». Любого такого человека ЦИР использует столь последовательно, что они давно уже превратились в стереотип цировца, и любой иностранный агент вычислит их в толпе с первого взгляда.

Посетитель оставил маленький магнитофон новой модели, принятой на вооружение ЦИРом. В ней кнопки записи и воспроизведения поменяли местами, и в режиме воспроизведения обе кнопки срабатывали одновременно, так что запись стиралась по мере воспроизведения. Эта модель была заметно лучше предшествующей, еще более конспиративной, где запись стиралась еще до воспроизведения.

Как только Джонатан остался один, он снял крышку магнитофона и нашел на ее тыльной стороне приклеенный липкой лентой конверт. Это было подтверждение из его банка. В замешательстве он нажал кнопку воспроизведения, и из маленького динамика раздался голос Дракона, еще более тонкий и более металлический, чем обычно. Ему стоило лишь закрыть глаза, и перед ним предстало слабо светящееся в темноте лицо цвета слоновой кости и розовые глаза под густыми ватными бровями.

— Мой дорогой Хэмлок… Вы уже открыли конверт и обнаружили — с удивлением и, как я полагаю, с удовольствием, — что мы решили выплатить вам полную сумму, несмотря на сделанное нами ранее предупреждение вычесть из нее некоторые наиболее возмутительные и расточительные ваши траты… Я считаю, что это более чем справедливо в свете тех неудобств, которые вам пришлось претерпеть при выполнении задания… Нам представляется очевидным, что вам не удалось спровоцировать объект на саморазоблачение, и потому вы избрали надежный, хотя и прискорбно неэкономичный способ — санкционировать всех троих… Но вы всегда отличались расточительством… Мы полагаем, что устранение месье Биде имело место во время вашей ночевки на горе, под прикрытием темноты… Как вам удалось ускорить смерть двух остальных, нам неясно, да и не особенно интересно… Как вы, вероятно, помните, результаты интересуют нас больше, чем методы.

И еще, Хэмлок, мне следовало бы сделать вам замечание — вы вернули нам Клемента Поупа в совершенно нетоварном виде… Моего гнева вы избежали лишь потому, что я давно уже намеревался подвергнуть его вполне заслуженному наказанию… Так почему бы не вашими руками?.. Поуп отвечал за установление вашего объекта и не сумел точно определить интересующую нас личность… В качестве последнего средства для достижения этой цели он выступил с идеей использовать вас в качестве приманки… Разумеется, это была весьма второсортная идея, исходящая от человека напуганного и малокомпетентного, но плодотворных альтернатив у нас не было… Я был уверен, что из этой заведомо сложной ситуации вы выйдете живым, и, как вы сами видите, я оказался прав… Поуп уволен из рядов СС и теперь выполняет значительно менее ответственную работу, составляя протокольные речи вице-президента… После того избиения, которому вы его подвергли, он стал для нас совершенно бесполезным… Он теперь страдает тем, что у охотничьей собаки называется «страх ружья».

С большой неохотой перекладываю ваше личное дело в разряд «резервных», хотя, признаюсь вам по секрету, миссис Цербер не разделяет моих сожалений… Честно говоря, в глубине души я подозреваю, что пройдет совсем немного времени и мы снова будем сотрудничать… Принимая во внимание ваши вкусы, гонорара вам хватит не более чем на четыре года, а дальше — как знать?

Поздравляю с весьма изобретательным выходом из кризиса, и всего вам самого наилучшего в вашем лонг-айлендском храме, воздвигнутом вами по вашему же образу и подобию.

Пленка кончилась, ее конец захлопал по панели, катушка закрутилась быстрее. Джонатан выключил аппарат и отставил его в сторону. Он медленно покачал головой и беспомощно сказал самому себе:

— О, Господи!.. Ну-ка… Значит, сорок две вниз на раз, два, три, четыре…

Бену нелегко было войти в дверь. А войдя, он выругался и злобно пнул ее. Громко топая, он втащил громадную корзину фруктов, обернутую в целлофан.

— Вот, — сердито сказал он и сунул свою шуршащую ношу Джонатану, который безудержно смеялся с того самого момента, как Бен ворвался в палату.

— Что это за чудо ты мне принес? — спросил Джонатан между приступами смеха.

— Не знаю. Фрукты и тому подобное говно. Им тут внизу, в холле, приторговывают. Ну что тут, черт возьми, такого смешного?

— Ничего — Джонатан даже обмяк от смеха. — Это, пожалуй, самая приятная вещь, которую я в жизни от кого-нибудь получал, Бен.

— Да иди ты в жопу!

Кровать затряслась от нового приступа смеха. Хоть Бен и в самом деле выглядел глупо, сжимая украшенную ленточками корзину в своих мощных лапах, в смехе Джонатана было нечто истеричное, вызванное затяжной скукой и клаустрофобией. Бен поставил корзину на пол и, ссутулившись, сел на стул возле кровати. Он сложил руки на груди и являл собой воплощение кротости, хотя, пожалуй, несколько сердитой.

— Очень рад, что сумел тебя так позабавить.

— Извини. Послушай… Ну да ладно. — Джонатан загнал обратно последний смешок. — Я получил твою открытку. Ты с Анной?..

Бен махнул рукой:

— Странные вещи случаются.

Джонатан кивнул.

— Вы нашли?..

— Да, нашли у самой подошвы… Отец Андерля решил похоронить его на лугу, рядом со склоном.

— Хорошо.

— Да, хорошо.

И больше говорить было не о чем. Бен впервые посетил Джонатана в больнице, и Джонатан понимал его. Ну что можно сказать больному?

После паузы Бен спросил, хорошо ли за ним ухаживают. Джонатан сказал: «Хорошо». И Бен сказал: «Это хорошо».

Бен вспомнил больницу в Вальпараисо после Аконкагуа, где его выхаживали после ампутации пальцев.

Теперь вот они поменялись ролями. Джонатан припомнил и даже сумел выжать из себя пару имен и названий, над которыми оба могли энергично покивать и тут же забыть.

Бен прошелся по комнате и выглянул в окно.

— Как тут сестрички?

— Накрахмалены.

— На борт кого-нибудь из них приглашал?

— Нет. Это все довольно мерзкая публика.

— Плоховато.

— Да уж.

Бен снова сел и принялся счищать пылинки с брюк. Потом сказал Джонатану, что собирается сегодня попасть на самолет в Штаты.

— Мне завтра к утру надо быть уже в Аризоне.

— Передай Джордж мою пламенную любовь.

— Непременно.

Бен вздохнул, энергично потянулся, пробубнил что-то вроде «Поправляйся» и встал, намереваясь уйти. Когда он взял корзину с фруктами и поставил ее возле кровати, Джонатана вновь разобрал смех. На сей раз Бен просто стоял и терпеливо сносил все это — все лучше, чем длинные паузы. Но некоторое время спустя он начал чувствовать себя глупо и тогда поставил корзину на пол и двинулся к дверям.

— Да, Бен?

— Что?

Джонатан смахнул набежавшие от смеха слезы.

— Ну, во-первых, как это тебя угораздило вляпаться в эту монреальскую историю?

…Прошло немало минут. Бен стоял у окна, прижавшись лбом к раме, глядя вниз, на машины, ползущие по безликой улице, вдоль которой какой-то оптимист высадил рядок саженцев. Когда он, наконец, заговорил голос у него был хриплый и подавленный:

— Застал-таки меня врасплох.

— Так я ж все время репетировал, пока лежал здесь и считал дырки в потолке.

— У тебя неплохо вышло, старик. Давно узнал?

— Всего пару дней назад. Сначала все были какие-то крохи. Я пытался представить себе этого хромого в Монреале. Ни один из ребят, пошедших со мной на гору, не вписывался вполне. А ты… ты был единственным, кроме них, членом команды. Потом все стало становиться на места. Вроде того совпадения, что Майлза я встретил именно в твоем пансионате. И почему Джордж Хотфорт вкатила в меня только половину дозы? Майлз так не поступил бы — он ведь уже получил от меня ответ. И с какой стати Джордж стала бы это делать для Майлза? Насколько мне известно, всерьез ее интересовало только одно, а этого-то Майлз и не мог ей предложить. Но она вполне могла проделать нечто подобное для тебя. А ты вполне мог хотеть, чтобы она это сделала, потому что ты хотел, чтобы я убрал Майлза побыстрее, пока он не сообщил мне, кто был этот второй в Монреале.

Бен обреченно кивнул.

— Я просыпался посреди ночи весь в поту, представляя себе, что там, в пустыне, этот Меллаф назвал тебе мое имя и что ты просто играешь со мной, как кошка с мышкой.

— Я не оставил Майлзу никакой возможности сказать мне что-либо.

Наступившую тишину нарушил Джонатан:

— Как он на тебя вышел?

Бен продолжал смотреть из окна на улицу. Вечерело, и на улице зажглись первые фонари.

— Ты же знаешь, как я из сил выбивался, чтобы что-то вышло с моей школой скалолазов, когда сам уже не мог ходить в гору. В общем, эта школа никак себя не окупала. Приезжало совсем немного людей, да и те — старые товарищи по восхождениям, с которых мне было противно брать деньги. Знаешь, в газетах не так уж много объявлений, что кому-то требуются на работу увечные экс-альпинисты. Наверное, я мог бы найти себе какое-нибудь местечко типа «с девяти до пяти», но это же совсем не в моем стиле. Думаю, ты-то меня поймешь, учитывая, чем ты сам зарабатываешь на жизнь.

— Больше нет. Я ушел оттуда.

Бен серьезно посмотрел на него.

— Это очень хорошо, Джон.

Потом он снова стал смотреть, как по темнеющим улицам ползут машины. Когда он заговорил, голос его был сух:

— Однажды, как из-под земли, является этот самый Майлз Меллаф и говорит, что у него есть для меня предложение. Он построит мне роскошный курорт и маленькую школу скалолазания в придачу, а мне нужно будет только встречать и провожать его людей, не задавая вопросов. Я знал, что тут какой-то криминал. Кстати, и Меллаф никогда не отрицал этого. Но я так много задолжал и… — Он замолчал.

Джонатан разорвал целлофан табачного цвета и вынул из корзины яблоко.

— Майлз по-крупному занимался наркотиками. Я думаю, что твой пансионатик играл двойную роль — и дом отдыха для его оптовиков, и перевалочный пункт для переброски товара с востока на запад и обратно.

— Примерно так. Это продолжалось пару лет. И все это время я понятия не имел, что вы с Меллафом — враги. Я даже не знал, что вы знакомы.

— Ну ладно. Это объясняет твою связь с Меллафом, но не объясняет, почему ты отправился в Монреаль.

— Мне не очень-то хочется об этом говорить.

— По-моему, мне-то ты обязан объяснить. Я не полез бы на эту гору, если бы ты сказал мне раньше.

— Нет! Ты бы меня пристрелил и получил свои деньги, — прохрипел Бен.

— Едва ли.

— Ты хочешь сказать, что смог бы отказаться от своего дома, картин и всего прочего?

Джонатан молчал.

— Ты не уверен, да, Джон?

— Не уверен.

— Одной честности здесь мало, Джон. Во всяком случае, я много раз пытался отговорить тебя идти на эту гору, чего бы это мне ни стоило. Умирать я не хотел, но я и не хотел, чтобы ты умер из-за меня на этой горе.

Джонатан не собирался давать разговору уйти в сторону.

— Скажи мне, как ты попал в Монреаль?

Бен хрипло и тяжко вздохнул.

— Да наделал я глупостей, старик. Глупостей, которых опытный профессионал, вроде тебя, не сделал бы. Я подписал кое-какие контракты… в общем, в таком роде. Потом моя… — Он плотно прикрыл глаза и прижал к глазницам большой и указательный палец. — Потом моя дочь пристрастилась к наркотикам и… Меллаф о ней позаботился. Он ее устроил в одно заведение, где ее вылечили… После этого я был в его власти. И я задолжал ему…

Джонатан нахмурился.

— Твоя дочь, Бен?

В глазах Бена появился холодок.

— Да. Не все-то вы знаете, доктор. Джордж Хотфорт — моя доченька.

Джонатан вспомнил, как спал с ней и как потом бил ее. Он опустил глаза и увидел ненадкушенное яблоко. Он начал медленно обтирать его о простыню.

— Ты прав. Этого я не знал.

На этой теме Бен предпочел не останавливаться.

— Майлз все это время знал, конечно, что мы с тобой друзья. Он все прикидывал, как бы втравить меня в большую неприятность, чтобы он мог предложить меня в обмен на то, чтобы ты вычеркнул его из своего списка и дал ему, для разнообразия, вздохнуть спокойно.

— Такая игра в его духе. Он всегда предпочитал окольные пути.

— А это дело в Монреале дало ему возможность крепко меня подставить. Он сказал мне, что я должен поехать. Мне нужно было пойти с какой-то какашкой по фамилии Крюгер и получить записку или что-то вроде того. Я не знал, что кого-то собираются убить. Но если бы и знал, особого выбора у меня не было.

— Но к убийству ты совсем непричастен?

— Так, наверное, нельзя сказать. Я же не остановил его. Я просто стоял и смотрел, как человека убивают. — Он говорил мрачно, преисполнившись отвращения к самому себе. — А когда Крюгер начал его потрошить, меня…

— Тебя вырвало.

— Да, точно. По-моему, я не создан для убийств. — Он вновь отвернулся к окну. — В отличие от тебя, старик.

— Нечего мне лапшу на уши вешать. В принципе ты ничего против убийства не имеешь. Тебе ведь очень хотелось, чтобы я для тебя убил Майлза. Ты просто не мог это сделать сам.

— Наверное.

Джонатан бросил яблоко обратно в корзину — это был подарок Бена.

— Скажи-ка, а зачем ты полез снимать меня с горы? Ведь если бы я погиб вместе с остальными, ты мог бы отправляться домой совершенно спокойно.

Бен улыбнулся и покачал головой.

— Не воображай, что такая мысль не приходила мне в голову, старик.

— Но ты не создан для убийств?

— Да, и кроме того, я твой должник — ты же снял меня с Аконкагуа.

Бен развернулся лицом к Джонатану.

— Что будет теперь?

— Ничего.

— Не станешь вредить старому приятелю, нет ведь?

— Люди из ЦИРа удовлетворены — им кажется, что они своего добились. Не вижу никакого смысла разубеждать их. Тем более, мне уже заплатили.

— А ты? Я же знаю, как ты обходишься с друзьями, которые тебя предали.

— У меня нет друзей, которые меня предали.

Бен подумал над этим.

— Ясно. Скажи-ка мне, старик, у тебя вообще-то друзья есть?

— Я очень тронут твоей заботой, Бен. Когда у тебя самолет?

— Уже надо идти.

— Прекрасно.

Бен задержался у двери.

— Ну, поправляйся, старик.

— Спасибо за фрукты.

Когда дверь за Беном закрылась, Джонатан несколько минут смотрел на нее. Он почувствовал опустошенность. Уже несколько дней он знал, что никогда больше не пойдет в горы. Он утратил интерес. И Бен ушел. И Джемайма ушла. И он устал считать дырки в потолке.

Он выключил свет, и синева позднего вечера заполнила комнату. Он закрыл глаза и постарался уснуть.

Какого черта! Никто ему не нужен. Ничего ему не нужно. Когда он вернется в Штаты, он первым же делом продаст эту чертову церковь.

Но картины — ни за что!

Content

Треваньян
Санкция Айгер
(The Eiger Sanction, 1972)

Монреаль, 16 мая

Нью-Йорк, 2 июня

Лонг-Айленд, 2 июня

Монреаль, 5 июня

Монреаль, 9 июня

Монреаль — Нью-Йорк — Лонг-Айленд, 10 июня

Лонг-Айленд, 11 июня

Нью-Йорк, 11 июня

Лонг-Айленд, 12 июня

Лонг-Айленд, 13 июня

Нью-Йорк, 14 июня

Лонг-Айленд, вечер того же дня

Аризона, 15 июня

Аризона, 16–27 июня

Аризона, 27 июня

Аризона, вечер того же дня

Аризона, 28 июня

Аризона, 29 июня

Кляйне Шайдегг, 5 июля

Кляйне Шайдегг, 6–7 июля

Кляйне Шайдегг, 8 июля

Кляйне Шайдегг, 9 июля

Кляйне Шайдегг, 10 июля

Айгер, 11 июля

Айгер, 12 июля

Цюрих, 6 августа