Шэрон Дрейпер

Привет, давай поговорим

Моей дочери, Венди Мишель Дрейпер, с любовью

Глава первая

Слова.

Меня окружают тысячи, миллионы слов.

Цитадель. Майонез. Грейпфрут.

Миссисипи. Неаполитанец. Гиппопотам. Шелковистый. Страшный. Радужный.

Щекотно. Чешется. Хочу. Тревожно.

Слова снежинками вьются вокруг меня — все разные, двух одинаковых не найдешь — и, опускаясь, тихо тают на моих ладонях.

Внутри у меня вырастают сугробы — нет, целые горы из слов, фраз, умных мыслей, глупых шуток, песен.

В раннем детстве, когда мне еще не было года, слова казались мне сладким чудесным напитком. Я его пила, и все становилось на свои места: сумбурные мысли и ощущения получали имена. Родители разговаривали со мной — обо всем и ни о чем, по слогам и скороговоркой. Папа пел, мама шептала на ухо что-то ласковое.

Я все впитывала и запоминала — каждое слово, навсегда.

Не знаю, как я научилась разбираться в путанице слов и мыслей, это произошло само собой. К двум годам для каждого воспоминания у меня уже было свое слово и у каждого слова был свой смысл.

Но только у меня в голове.

Мне почти одиннадцать. За всю жизнь я не произнесла ни слова.

Глава вторая

Я не могу говорить. Не могу ходить. Не могу сама поесть или умыться. Со мной одни проблемы.

Руки почти не слушаются меня — я только нажимаю кнопки на пульте от телевизора и, вцепившись в рукоятки, управляю своей коляской. И то с трудом. У меня вечно все валится: ложка, карандаш. И сама я все время валюсь — прямо как Шалтай-Болтай.

Думаю, окружающие видят меня примерно так: в розовой инвалидной коляске сидит девочка с темными короткими кудряшками. Но, между прочим, розовая коляска — не такая уж великая радость.

Цвет тут ничего не меняет.

У девочки любопытные карие глаза, один слегка косит.

И немного дергается голова.

А изо рта иногда течет слюна.

Она очень худенькая и маленькая для своих одиннадцати лет без трех месяцев.

У нее странно тонкие ноги — наверное, потому, что она ими никогда не пользовалась.

Ее тело живет своей собственной жизнью: иногда дернется нога, иногда взлетит вверх рука, зацепив случайно оказавшийся на пути предмет — стойку с дисками, тарелку с супом, вазу с цветами.

Тело никак не желает слушаться девочку. Посочувствовав моим многочисленным несчастьям, люди, скорее всего, замечают, что у меня приятная улыбка и милые ямочки на щеках мне, во всяком случае, они нравятся.

Я ношу маленькие золотые сережки.

Мало кто спрашивает, как меня зовут. Большинству и в голову не приходит, что у меня есть имя. Но оно есть. Меня зовут Мелоди.

Я помню себя с очень раннего возраста, с пеленок. Правда, сейчас трудно понять, что я помню из жизни, а что из папиных видеозаписей, ведь я смотрела их столько раз.

Вот мама возвращается со мной из роддома. Она улыбается, но как-то растерянно.

Вот малышку Мелоди купают в розовой ванночке. У меня тонкие ручки и ножки. Я лежу спокойно, совсем не брызгаюсь.

Вот Мелоди, обложенная подушками, — на диване в гостиной. Мне хорошо, я улыбаюсь. Мама говорит, в детстве я почти не плакала.

Вот мама смазывает меня детским маслом после купания. До сих пор помню его лавандовый запах.

Потом она заворачивает меня в пушистое полотенце с капюшоном.

Папа снимал на видео, как меня кормят, переодевают, даже как я сплю. Он все ждал, когда я научусь переворачиваться, сидеть, ходить. А я так и не научилась.

Зато я, как губка, впитывала звуки, запахи, вкусы. Свист чайника на кухне по утрам. Запах нагретой пыли, когда солнце заглядывает в окна.

Или как щекотно бывает в носу, перед тем как чихнешь.

А еще я полюбила музыку. Каждая однажды услышанная мелодия остается со мной навсегда. Я засыпала под теплые, пахнущие сном и уютом колыбельные. Я улыбалась, если мелодия мне нравилась. Музыка внутри меня никогда не умолкает, она будто переливается разными цветами. Когда я слышу музыку, я вижу цвета и улавливаю запахи.

Маме нравится классическая музыка. Весь день она готова слушать безбрежные рокочущие симфонии Бетховена. Они небесно-голубые и пахнут свежей краской.

Папа любит джаз. Стоит маме выйти из кухни, он подмигивает мне, вытаскивает из проигрывателя диск с Моцартом и включает Майлса Дэвиса или Вуди Германа. Джаз желто-коричневый, он пахнет густой липкой глиной. Мама его не выносит — наверное, поэтому папа не может отказать себе в удовольствие немного похулиганить.

— У меня от твоего джаза все чешется, — хмурится мама, как только слышит первые ноты.

Папа подходит к ней, начинает в шутку почесывать ей плечи и спину, потом сгребает в охапку.

И мама сменяет гнев на милость. Но как только папа уходит, она возвращает свой диск на место.

А я больше всего люблю кантри: даже не знаю, чем меня так привлекает сочетание громкого надрывного пения и бренчания на гитаре. У музыки кантри лимонный вкус. Только она не просто кислая на вкус, а пряно-сладкая, как лимонная глазурь или как холодный искрящийся лимонад. Каждый аккорд — лимонный праздник! Обожаю кантри и обожаю лимоны!

Помню, я была совсем малышкой, мама кормила меня на кухне завтраком. И вдруг из радиоприемника звучит:

Эльвира, Эльвира!

Со мной моя Эльвира!

И я пою:

Ум-па-па, ум-па-па, Хей-хо…

Откуда-то я уже знала эту песню — наверное, слышала по телевизору или по радио, вот и запомнила. Я аж завизжала от радости и чуть не выпала из стульчика. Изо всех сил я пыталась показать на приемник, а выходили только гримасы, да руки с ногами судорожно дергались. Мне очень хотелось снова услышать эту песню. Но мама ничего не поняла: только смотрела на меня растерянно, как на сумасшедшую.

Откуда мама могла знать, что песня «Эльвира» группы «Окридж бойз» мне ужасно понравилась, если я сама не сразу это поняла? Как было объяснить, что она вся состоит из золотисто-зеленых цитрусовых нот и пахнет только что разрезанным лимоном?

Если бы я могла удержать в руках кисть — такая бы вышла картина, класс!

Качнув головой, мама поднесла к моему рту следующую ложку яблочного пюре. О скольком же она не догадывается…

Я рада, что ничего не забываю. В моей памяти находится место для каждого прожитого мига. Хотя толку от этого мало, ведь я ни с кем не могу поделиться своими воспоминаниями, не могу ни о чем рассказать.

Вообще у меня в голове засело много всякой ерунды: я помню, как к нёбу прилипло несколько овсяных хлопьев, помню, как однажды плохо прополоскала рот и полдня не могла избавиться от привкуса зубной пасты.

В памяти прочно сидит утренний запах только что сваренного кофе, он смешивается с запахом жареной ветчины и с выкриками разносчиков газет.

Но больше всего места в моей памяти занимают слова. Вокруг миллионы слов, и все, кого я знаю, пользуются ими легко, даже не задумываясь.

Ведущие телемагазина: «Купите две наших чудо-швабры и получите третью в подарок. Спешите. Предложение ограничено!»

Почтальон — маме: «Доброе утро, миссис Брукс. Как дочка? Растет?».

Церковный хор: «Аллилуйя, аллилуйя, аминь!» Продавщица в супермаркете: «Спасибо за покупку! Приходите к нам еще».

Любой может сказать все словами. Любой, но не я. Уверена, большинство людей даже не понимают, какая сила таится в словах. А я понимаю.

Мыслям нужны слова. Словам нужен голос.

Мне нравится, как пахнет мамин шампунь.

Мне нравится прикасаться к папиной небритой щеке.

Но я не могу им об этом сказать.

Глава третья

Я не сразу поняла, что отличаюсь от других. Я быстро соображаю, легко запоминаю любую мелочь, так почему же у меня не получается делать, что делают все? Это было странно. Конечно, я злилась.

Однажды — мне еще года не было — папа принес белого игрушечного котенка, мягкого и пушистого, как раз для неуклюжих детских пальчиков. Я сидела, надежно пристегнутая в детском кресле-качалке, и рассматривала свой мир: зеленый ковер и такой же зеленый диван. Мама вложила мне в руки котенка. Я разулыбалась.

— Ой, какого тебе папочка принес шкодика, — тоненько засюсюкала мама. Взрослые часто так разговаривают с детьми.

«Что еще за шкодик?» — подумала я. Тут, бывает, не сразу сообразишь, что обычное слово значит, а они еще выдумывают всякое…

Мне нравилось держать котика: мех оказался прохладным, гладким, приятным на ощупь. Потом я уронила игрушку на пол. Папа снова вложил ее мне в руки. Я изо всех сил старалась удержать котика, но ничего не вышло: игрушка упала. Я заревела от обиды.

— Ну, попробуй еще раз! — Помню, папа меня успокаивает, а у самого голос такой расстроенный. — Давай еще разок, все получится.

Снова и снова он вкладывал мне в руки игрушку, но я никак не могла ее удержать, роняла на зеленый ковер.

А сколько раз на этот ковер падала я сама! Хорошо его помню: он был довольно страшненький, особенно вблизи — наверное, ворс на нем вытерся еще до моего рождения. Упав, я не могла подняться или перевернуться, поэтому до прихода кого-нибудь из родителей мне оставалось только лежать, уткнувшись лицом в колючий ковер, воняющий прокисшим соевым молоком, и разглядывать переплетение нитей.

Иногда родители сажали меня не в детское креслице, а прямо на пол, обложив подушками. А мне так хотелось посмотреть на золотистые пылинки, танцующие в солнечном луче, я пыталась повернуться и — бах! — падала лицом в пол. На плач прибегал кто-то из родителей, поднимал меня, успокаивал и усаживал обратно в подушки, но через пару минут я снова оказывалась на полу.

Тогда папа старался меня рассмешить: пускался прыгать, как лягушонок из детского сериала «Улица Сезам», а я начинала хохотать — и опять падала.

Я не хотела падать, но по-другому никак не получалось. Пыталась удержать равновесие, а тело меня не слушалось.

Я тогда еще ничего про себя не понимала, зато папа понимал. Он вздыхал и усаживал меня к себе на колени, крепко обнимал и подносил к моим рукам того котенка или другую игрушку, чтобы я могла их потрогать.

Папа тоже иногда изобретал всякие «детские» слова, но никогда не сюсюкал со мной, как мама. Он разговаривал так, будто я уже взрослая, — считал, что я все понимаю. Он был прав.

— Нелегко тебе придется, Мелоди, — задумчиво говорил он. — Если бы я мог поменяться с тобой местами — не колебался бы ни секунды. Веришь мне?

В ответ я могла только моргнуть. Я прекрасно понимала, о чем он. Иногда в глазах у него блестели слезы. А как мне нравилось, когда поздно вечером папа брал меня на руки и выносил на улицу: мы смотрели на небо, и он шептал мне на ухо про звезды, луну и ночной ветер.

— Малышка, звезды смотрят прямо на тебя. Видишь, подмигивают? А ветерок чувствуешь? Он прилетел пощекотать тебе пяточки.

Иногда днем папа снимал с меня старательно намотанное мамой одеяло и подставлял мои ноги и руки теплому солнцу.

Возле крыльца папа повесил кормушку: мы с ним любили наблюдать за птицами.

— Смотри вот эта красная птичка — кардинал, а вот голубая сойка. Они не особо ладят, — с улыбкой рассказывал он.

Но чаще всего папа мне пел. Он любит «Битлз», и голос у него звонкий, будто специально созданный для их песен. Ходит по дому и распевает про любовь, про вчерашний день… Чем они ему так нравятся? Нет, родителей иногда невозможно понять.

У меня очень чуткий слух. Я быстро научилась узнавать по звуку папину машину: вот он подъехал к дому, свернул к гаражу, ищет в кармане ключи от дома. Заходит, бросает ключи на нижнюю ступеньку лестницы и идет на кухню. Хлопает дверца холодильника — один раз, потом второй: сначала папа достает что-нибудь попить, потом отрезает большой кусок своего любимого «Мюнстера». Он любит сыр, а вот его желудок — не очень. Папа у меня просто чемпион по самым громким и вонючим пукам. Не знаю, как ему удается — если вообще удается сдерживаться на работе, но дома он точно не усложняет себе жизнь. Он начинает подниматься по лестнице, и я слышу: пук, пук, пук — на каждой ступеньке.

Наконец он заходит в комнату, я широко улыбаюсь.

Папа наклоняется над кроватью, целует меня. От него всегда пахнет мятной жвачкой.

Если у папы есть время, он мне читает. Даже когда ужасно устал на работе — все равно с улыбкой выбирает на полке книжку, а то и две, и вот мы уже вместе бродим «Там, где чудища живут»[1] или смеемся над выходками «Кота в шляпе»[2].

Я, правда, выучила их все наизусть давным-давно — раньше папы, наверное. «Баю-баюшки, луна!»[3], и «Дорогу утятам!»[4], и все-все, что папа читал мне хоть раз, я помню слово в слово.

В общем, с головой у меня все в порядке, с памятью тоже. Такую память, как у меня, называют фотографической: щелк — и услышанное или увиденное остается со мной навсегда.

Как-то по телевизору показывали передачу про детей-гениев, которые с первого раза запоминают длинные ряды цифр, по памяти воспроизводят последовательность слов и картинок и читают наизусть целые поэмы. Я тоже так могу.

Я помню десятизначные телефоны, адреса и вебсайты из всех рекламных роликов. Так что если мне вдруг понадобится обзавестись набором супер-острых ножей или чудо-тренажером — пожалуйста, могу связаться с продавцами хоть сейчас.

Я помню по именам ведущих всех телешоу, знаю, когда и на каком канале они выходят в эфир и когда будет повтор передачи. Помню каждую реплику участников, могу дословно воспроизвести все рекламные паузы.

Как же иногда хочется иметь волшебную кнопку, чтобы удалять из памяти все ненужное!

К правому подлокотнику моей коляски прикреплен пульт от телевизора, к левому от радио. Я умею попадать по кнопкам всей кистью или большими пальцами и переключать каналы и станции. Это очень кстати: я бы свихнулась, если бы пришлось смотреть дни напролет какой-нибудь «телемагазин» или чемпионат по вольной борьбе. Могу даже отрегулировать громкость или включить DVD, если в проигрывателе есть диск. Папины старые видеозаписи, на которых мне меньше года, я пересматривала тысячу раз.

А еще я люблю передачи про королей и королев, про докторов и болезни. Я много чего посмотрела по кабельному: про вулканы и гигантских акул, про собак с двумя головами и египетские мумии — и каждую передачу помню слово в слово.

Только пользы от моей идеальной памяти мало, ведь о ней никто не подозревает; даже мама, хоть и понимает меня благодаря так называемому «материнскому чутью», о многом не догадывается.

И никто не догадывается. Никто. С ума сойти можно.

Я и схожу иногда, совершенно теряю над собой контроль. Руки и ноги начинают резко, беспорядочно дергаться. Тело напрягается, выгибается, Даже кожа на лице как будто стягивается. Становится нечем дышать, я визжу, хриплю и отчаянно хватаю ртом воздух. Это не судороги: после судорог наваливается усталость, хочется спать. А такие срывы — совсем другое. Все, что какое-то время накапливалось у меня внутри, извергается потоком, лавиной — так я себе это представляю. Я не в силах остановить эту лавину, хоть и стараюсь. Знаю, что выгляжу отвратительно в такие моменты, что люди пугаются, но ничего не могу поделать.

Однажды — мне было года четыре — мы с мамой поехали в огромный торговый центр, где можно купить все на свете: от пакета молока до двуспальной кровати. Мама усадила меня в детское сиденье на тележке и подложила по бокам подушки, чтобы я не падала. Все шло отлично. Мама уже успела кинуть в тележку туалетную бумагу, порошок, зубную пасту. Я радостно озиралась.

И вдруг в отделе игрушек я увидела наборы ярких пластмассовых кубиков. Только сегодня утром в новостях рассказывали, что всю партию кубиков отзывают из магазинов, потому что в красителях обнаружен свинец, несколько малышей уже лежат в больнице с отравлением. А кубики так и не убрали с прилавка!

Я показала на них.

— Нет, моя сладкая. — Мама покачала головой. — У тебя и так полно игрушек. Мы не будем это покупать.

Я снова показала на кубики и взвизгнула. Задергала ногами.

— Нет-нет! И не устраивай мне истерику. Мамин голос зазвучал строже.

Мне не нужны были эти злосчастные кубики, я просто хотела объяснить, что они опасны, хотела, чтобы мама попросила кого-нибудь их убрать, пока не пострадали другие дети. Но я могла только судорожно дергаться, показывать на кубики и визжать. И я старалась визжать погромче.

Мама, толкая тележку, выбежала из отдела игрушек.

— Прекрати! — кричала она.

А я, если бы и захотела, не могла уже прекратить. Я страшно злилась, что она меня не понимает. Начался очередной срыв. Мышцы натянулись как струны, тело выгнулось. Я истошно вопила, молотила прямыми, будто деревянными, руками и ногами по тележке, по маме, пыталась показать, что надо вернуться в отдел игрушек.

В магазине было полно людей. Некоторые останавливались и удивленно таращились на нас, другие смущенно отводили взгляд.

Мама подбежала к выходу и подхватила меня на руки, бросив тележку вместе со всеми покупками.

Машину мама открывала со слезами на глазах. Пристегнула меня, уселась за руль и спросила, чуть не срываясь на крик:

— Ну, в чем дело, что с тобой не так?

То есть она, конечно, прекрасно знала, что со мной не так, но уж слишком необычно я себя вела. Еще пару минут я хрипела и хватала воздух ртом, потом задышала нормально и успокоилась. В конце концов, может, люди все-таки смотрели новости и не купят эти кубики?

Дома мама вызвала врача и рассказала ему о моем припадке. Врач выписал успокоительное, но мама не стала его давать, потому что я уже вела себя совершенно нормально.

Так она и не поняла, что я пыталась ей сказать в тот день.

Глава четвертая

Врачи. Даже не знаю, с чего начать. Они совсем, совершенно меня не понимают. Мама работает медсестрой, умеет говорить с ними на одном языке. А вот они вообще не умеют со мной говорить, ни на каком языке.

За мою недолгую жизнь как минимум полсотни докторов пытались разобраться, что со мной делать, но ни одна попытка не увенчалась успехом. Поэтому я махнула рукой и веду себя с врачами как умственно отсталая: сижу, уставившись в одну точку, и делаю вид, что не понимаю вопросов. Короче, делаю то, чего они от меня ждут.

В пять лет ребенка положено определять в школу, и мама повела меня к очередному врачу. Он должен был разобраться, хорошо ли я соображаю. Мама вкатила коляску в кабинет, поставила на тормоз и проверила ремень: если он расстегнется (такое иногда случается), я соскользну с сиденья, как спагетти с вилки.

Врач оказался огромным дядькой. Ого, какой великан, подумала я. Нижняя пуговица на рубашке расстегнута, и виден необъятный живот.

— Меня зовут доктор Гризли, — произнес он раскатистым басом.

И имечко в самый раз. Нарочно не придумаешь.

— Ну что, маленькая, давай поиграем? Я буду задавать тебе вопросы, а ты бери игрушечки со стола и играй. Договорились?

И так целый час? Ну, придется помучиться.

Откуда-то из-под стола он вытащил обшарпанные деревянные кубики — крашеные, но, будем надеяться, без свинца, — а потом наклонился надо мной, хоть пересчитывай у него все поры на носу. Я почувствовала себя Гулливером среди великанов.

— Пожалуйста, собери из этих кубиков пирамидку, — произнес он медленно и громко, будто у меня еще и проблемы со слухом: в том, что я плохо соображаю, он и так не сомневался.

Ну и кто тут, спрашивается, плохо соображает? Как я должна ее собирать, если я даже не могу взять кубики в руку? Я бы не сложила эту пирамидку даже за все сокровища мира, хотя отлично представляла себе, как это сделать. Резким движением руки я сбросила кубики со стола — они с грохотом рассыпались по полу. Доктор Гризли забавно пыхтел и охал, пока их собирал, — я еле сдержала смех.

Потом он извлек из стола карточки — у каждой в середине цветной кружок.

— Так, Мелоди, скажешь мне, когда я покажу голубую карточку. — По тону было понятно, что он считает это задание пустой тратой времени, все равно не справлюсь.

Когда он показал картонку с голубым кружком, я указала на нее и выдала что-то вроде «Гы-а».

— Гениально! Восхитительно! Отлично! — завопил он с таким воодушевлением, будто я как минимум прошла по конкурсу в университет. Жалко, что я не умею презрительно фыркать.

В ответ на зеленую карточку я дернула ногой и попыталась произнести звук «з», но вышло только мычание. Доктор Гризли сразу увял.

Он что-то нацарапал в блокноте, вытащил еще одну стопку карточек и все так же громко, растягивая слова, стал объяснять:

— Мелоди, сейчас будут трудные задания, так что постарайся.

Я спокойно смотрела, как он раскладывает передо мной карточки.

— Первое задание. Найди лишний предмет.

Похоже, он насмотрелся «Улицы Сезам».

На карточках были нарисованы помидор, вишня, красный воздушный шарик и банан. Я сразу догадалась, что лишний — шарик, но так слишком просто и неинтересно. Поэтому я выбрала банан — потому что он не красный и не круглый.

Доктор Гризли что-то со вздохом записал в блокнотике.

— Перейдем ко второму заданию.

Он выложил карточки с лисицей, волком, собакой и тюленем: нужно показать, у кого из них детенышей называют щенками.

«Планета животных» — мой любимый канал. Как можно не знать, что у всех этих животных детенышей называют щенками? Я-то думала, что врачу полагается быть умным. И что ему ответить? Очень аккуратно я по очереди дотронулась до всех четырех карточек. И повторила то же самое еще раз чтобы доктор понял наверняка. Но я зря старалась.

Он пробормотал себе под нос «собака» и снова уткнулся в блокнот. Похоже, он окончательно поставил на мне крест.

На полке в кабинете стояла книжка с обложкой, очень похожей на нашу с папой любимую «Баю-баюшки, луна!». Только название на испанском. Вот бы посмотреть ее, думала я, но как объяснить, чего я хочу?

Я миллион раз видела все выпуски «Улицы Сезам», знала наизусть все мультики про испанскую девочку Дору, часами смотрела испанские каналы и неплохо научилась понимать испанский язык — главное, чтобы не сильно тараторили. Уж по крайней мере, чтобы прочесть название книжки, моего словарного запаса вполне хватило. Но доктору Гризли это не интересно.

И музыка ему не интересна. А я помнила слова и мелодии сотен песен, могла воспроизвести по памяти целую симфонию — у себя в голове.

И знала все цвета, названия всех геометрических фигур и всех животных, какие полагалось знать детям моего возраста, и еще кучу всего, чего мне знать пока не полагалось. Я легко считала в уме до тысячи и обратно. И узнавала на карточках сотни слов. Только никто об этом не подозревал.

А этот доктор Гризли и за тысячу лет, даже в самом распрекрасном медицинском колледже, не научился бы меня понимать. Поэтому я сделала «умственно отсталое» лицо и стала вспоминать, как прошлым летом мама водила меня в зоопарк. Слоны там были классные, но воняло от них ужасно! Доктор, кстати, чем-то напомнил мне одного из них. Ни он, ни мама не поняли, чему я улыбаюсь. Приговора мы ждали в приемной. Доктор Гризли не долго раздумывал, и скоро нас пригласили обратно в кабинет.

Почти все взрослые почему-то считают, что я плохо слышу. Говорят обо мне прямо при мне, будто я пустое место: чего стесняться недоразвитой? Зато сколько всего интересного узнаешь! Но доктор Гризли вообще всех переплюнул. Он даже не пытался деликатничать и совершенно без подготовки вывалил на маму все гадости, какие только мог придумать. Ей, наверное, показалось, что ее переехал грузовик.

— Миссис Брукс… — доктор Гризли прочистил горло, — у вашей дочери Мелоди — крайняя степень умственной отсталости, вызванная обширным повреждением мозга.

М-да, несмотря на свои пять лет, я сразу поняла, что дела мои плохи: в благотворительных телемарафонах такие слова звучали не раз. Стало трудно дышать.

Мама вздрогнула и целую минуту не могла ничего сказать. Наконец, выдохнув, она нерешительно заговорила:

— Но я точно знаю, что она умная девочка. Это же видно по глазам.

— Вам так кажется, потому что вы мать, вы ее любите. Человеку свойственно приукрашивать. — Доктор Гризли был сама любезность.

— А я вам говорю, что она все понимает. Более того, она умнее многих других детей. Я уверена в этом.

— Конечно, нелегко сразу принять, что ваш ребенок не такой, как все. На это требуется время. У нее церебральный паралич, миссис Брукс.

— Я знаю ее диагноз, — ледяным голосом ответила мама. — Но человек не сводится к строчке в медицинской карте.

Отлично, мамочка, ты ему показала!

Но мамина уверенность таяла на глазах, сменяясь беспомощностью.

— Она смеется над шутками ровно там, где надо смеяться, — закончила мама почти неслышно. Этот аргумент показался малоубедительным даже мне, но я понимала маму: а как еще объяснишь, что у человека с мозгами все в порядке?

Доктор Гризли посмотрел на меня, покачал головой.

— Вам еще повезло, что она способна смеяться и улыбаться. Но она никогда не сможет самостоятельно есть, передвигаться, не произнесет ни единой фразы. Не сможет себя обслуживать. Максимум, чему она научится, — понимать простые просьбы. Смиритесь, и это избавит вашу семью от множества проблем в будущем.

Да уж, яснее не скажешь!

Вообще-то мама почти не плачет, но тут ее как прорвало. Она рыдала и не могла остановиться. Обо мне забыли: мама давилась слезами и хлюпала носом, а доктор подсовывал ей бумажные салфетки и бормотал что-то утешительное.

В конце концов он сказал:

— У вас с мужем два варианта. Вы можете оставить все как есть, пусть девочка живет дома. А можете отдать ее в специализированный интернат для детей с задержкой умственного развития. Правда, у нас поблизости подобных заведений нет.

Интересно, кто выдумывает все эти «необидные» слова для обозначения таких детей, как я?

В ответ мама только сдавленно пискнула. А доктор Гризли продолжал ее добивать:

— А еще вы можете определить Мелоди в психиатрическую клинику. Там за ней будут хорошо присматривать. — Он достал из ящика стола яркую брошюру с улыбающимся мальчиком в инвалидной коляске на обложке и сунул маме в руки.

Я вздрогнула.

— Вот смотрите: Мелоди сейчас… э-э… пять лет. В таком возрасте дети отлично адаптируются к новым условиям и среде. Зачем вам с мужем лишние проблемы. Вы будете спокойно жить дальше, а она быстро о вас забудет.

Я с ужасом смотрела на маму. Я не хотела, чтобы родители от меня избавлялись. Разве я для них такая обуза? Никогда не думала об этом раньше. А вдруг и правда обуза? Горло сжал спазм. Руки и ноги в одно мгновение стали ледяными.

Мама не смотрела на меня. Глядя прямо в глаза доктору Гризли, она яростно скомкала глянцевую брошюру. Поднялась с кресла.

— Послушайте, доктор! Никогда и ничто — слышите? никогда и ничто не заставит меня отправить Мелоди в лечебницу!

Я на секунду зажмурилась. Неужели моя мама умеет так говорить? А когда я открыла глаза, мама стояла вплотную к доктору Гризли.

— И знаете что? — Брошюра полетела в мусорную корзину. — Вы злой, бесчувственный человек. Надеюсь, все ваши дети будут совершенно здоровы, иначе вы их, чего доброго, выкинете на помойку!

Доктор Гризли удивленно заморгал.

— И еще, думаю, вы ошибаетесь — нет, не думаю, я в этом уверена! Мелоди в миллион раз умнее вас, хоть все стены обклейте своими красивыми дипломами и сертификатами!

Теперь зажмурился доктор.

— Вам все досталось легко. Ваш организм работает исправно. Вам не приходилось прилагать массу усилий для того лишь, чтобы вас поняли!.. Диплом у него, видите ли!

У него хватило ума слушать молча, пристыжено глядя в пол.

Маму было не остановить.

— Вы всего лишь везунчик. Мы все везунчики, можем управлять своим телом. А Мелоди не повезло: весь мир против нее с самого рождения. А она тем не менее в нем живет, понимает других и хочет, чтобы понимали ее! Да она умнее нас всех.

Мама развернулась и выкатила меня из кабинета. В приемной мы хлопнули друг друга по рукам по крайней мере я очень старалась попасть кулаком по маминой ладони. Мне стало тепло и хорошо.

— Прямо сейчас едем на Сполдинг-стрит и записываем тебя в школу, — решительно сказала мама, направляясь к машине. — Нечего откладывать.

Глава пятая

Уже пять лет я хожу в школу — самую обычную. Такие показывают в телепередачах и фильмах. И дети в ней учатся самые обычные.

Дети играют на переменах и сломя голову бегут в класс по звонку.

Дети катаются зимой по замерзшим лужам, а весной пускают в них кораблики.

Дети кричат и толкаются.

Дети точат карандаши, решают у доски задачки и читают вслух стихи.

Дети пишут контрольные и запихивают тетрадки в портфель.

Дети скатывают из хлебного мякиша шарики и бросаются ими в столовой.

Дети поют в хоре, учатся играть на скрипке, ходят после уроков в танцевальные и гимнастические кружки.

Дети играют в волейбол на физкультуре.

Дети ссорятся и мирятся, разыгрывают одноклассников и доверяют друг другу секреты.

Дети редко замечают таких, как я.

Каждое утро меня забирает от дома автобус «для учащихся с особыми потребностями» (так он официально называется), оборудованный специальным подъемником для инвалидных колясок. Остановившись возле школы, водитель обязательно проверяет, надежно ли застегнуты все ремни, и только потом спускает нас по одному — в инвалидных колясках, в ходунках-опорах, на костылях. У автобуса нас встречает специально подготовленный персонал — помощники: с девочками работают женщины, с мальчиками — мужчины. «Колясочников» катят до школы; тем, кто худо-бедно может передвигаться самостоятельно, помогают дойти.

В хорошую погоду мы ждем начала уроков во дворе. Мне нравится наблюдать, как «нормальные» дети веселятся — играют в «квадрат». Они машут своим друзьям, зовут их играть, только к нам никогда не подходят. Нет, мы бы все равно не смогли гонять с ними мяч, но было бы приятно просто услышать «привет». Наверное, они считают нас совсем отсталыми, потому и не замечают — будто мы невидимки.

Как же я была счастлива, когда мама записала меня в школу! Я надеялась каждый день узнавать что-то новое. А оказалось, что школа нужна, просто чтобы чем-нибудь меня занять и чтобы родителям не сидеть со мной ведь день дома, вот и все. Во втором и третьем классе я гораздо больше усвоила из передач на научно-популярных каналах, чем на уроках. Конечно, учителя у нас были хорошие — за парой исключений, но все равно, они же не обладают, как Супермен, «рентгеновским» зрением и не могут видеть, что творится у меня в голове.

Как и другие дети «с ограниченными возможностями», я учусь по специальной программе. Со второго класса состав нашего «учебного сообщества» — нашли как нас обозвать! — не менялся. Сейчас самому младшему у нас девять лет, старшему — одиннадцать. У нас нет отстающих и нет «звезд». Из года в год нас учат одному и тому же, мы даже сидим в одном и том же кабинете, меняются только учителя. Во втором классе с нами занималась миссис Трейси. В третьем тем же составом мы угодили в лапы к миссис Биллапс — жаль, что не бывает звания «худший учитель Вселенной», ей бы подошло.

Всего в нашей начальной школе шесть таких «учебных сообществ», в них учатся дети с разными отклонениями: от малышей-подготовишек, которым по пять лет, до здоровенных ребят, которым по возрасту давно уже пора быть в средней школе, а не в началке.

Наш специализированный класс, в котором мы безвылазно сидим вот уже пять лет — официально он называется СК-5, — идеально подошел бы для ясельной группы. Он весь такой желто-розовый, на одной стене нарисовано гигантское солнце с растопыренными лучами и с улыбкой во весь рот, ниже такая же гигантская радуга и куча всевозможных цветочков — естественно, улыбающихся. По противоположной стене скачут нарисованные зайчики, котята и щенята, среди одинаковых идеально белоснежных облачков летают ласточки — тоже улыбаются. Но я-то давно вышла из ясельного возраста, мне почти одиннадцать, и от всех этих счастливых толстопопых зайчиков-щеночков меня уже тошнит.

Самая младшая в нашем классе — Эшли: ей девять. Но выглядит она как трехлетний ребенок. Эшли ездит на почти кукольной инвалидной коляске. Вот ее, кстати, часто по-настоящему тошнит на уроках, иногда даже рвет. Эшли очень красивая, хоть на обложку журнала, хоть в кино: огромные глаза, длинные вьющиеся волосы, крохотный острый носик. Мне она напоминает куклу — знаете, такие продаются в огромных ярких коробках. Только Эшли красивее. И одевает ее мама как куколку. Каждый день у Эшли новый, тщательно подобранный наряд: если блузка розовая, то и брючки ей надевают розовые, и носочки розовые, и заколочки того же цвета. Даже ногти красят розовым лаком.

Иногда на уроке нам полагаются так называемые «групповые виды деятельности» — ну, то есть мы делаем что-нибудь все вместе. Но Эшли почти никогда не участвует: тело у нее как деревянное и ей очень трудно что-то держать в руках.

Каждое Рождество нам приходится украшать ужасного пенопластового снеговика. Уж не знаю, как готовятся к празднику в других классах, но все учителя СК-5 неизменно вытаскивали на свет божий это двухметровое пыльное чучело. Доставали из какой-то коробки: три кое-как скрепленных, больших, пожелтелых от старости пенопластовых шара с пластмассовыми трубками вместо рук и носа.

Особенно любила уродца миссис Хайятт, которая учила нас в нулевом классе.

— Ну, детки, за работу! Сегодня мы будем украшать нашего любимого Сидни, — объявила она противным писклявым голосом, впервые выволакивая снеговика на середину класса. — Вот вам украшения, а вот чем их прикреплять: клей, зубочистки, липучка — все здесь! Давайте сделаем из него настоящего красавца.

Не знаю, скольким поколениям школьников служил до нас несчастный Сидни, но нам он достался в изрядно потрепанном виде: чтобы снеговик не валился на бок, пришлось прислонить его к стене. А потом миссис Хайятт раздала нам всем зеленые снежинки. Зеленые! Нет, мы, конечно, не дети-гении, но всему же есть пределы. Как можно украшать снеговика зелеными снежинками, коричневыми гирляндами и темно-фиолетовыми звездами?

— Тебе нравится Сидни, Эшли?

Тело Эшли так напряжено и ей так трудно им управлять, что на столике, прикрепленном к ее коляске, всего два слова — «Да» и «Нет». В ответ на вопрос учительницы Эшли наклоняет голову влево. «Нет». Поверьте, если бы могла, она пнула бы этого снеговика ногой.

Карл по сравнению с крошкой Эшли просто великан, хотя ему тоже девять. Коляску для него делали на заказ, чуть ли не в два раза шире обычной. Помощники, которые работают в нашем классе, усаживают его туда и поднимают сразу вдвоем. Зато руки его прекрасно слушаются. Он сам управляет коляской и даже может написать свое имя! А еще он может как следует врезать снеговику!

Карл понатыкал в снеговика карандашей и линеек, даже в голову воткнул пару шариковых ручек. Миссис Хайятт хлопает в ладоши и визжит:

— Молодец, Карл! Умница! Такой творческий подход!

Карл хохочет. Он, кстати, умеет говорить, но только короткими простыми фразами. Выбирать выражения Карл не привык:

— Снеговик придурок! Придурок!

Думаю, он ненавидит Сидни не меньше моего. Как-то раз он приколол к его нижнему шару по подгузнику спереди и сзади. Учительница не стала их убирать. Уж в чем в чем, а в подгузниках Карл разбирается.

Если Карл сходит на уроке по-большому, а такое случается почти каждый день, вонь в классе стоит, как у обезьян в зоопарке. Помощники его не ругают. Они надевают резиновые перчатки, везут Карла в туалетную комнату, моют, переодевают в чистые спортивные штаны (Карл всегда носит трикотажные спортивные штаны) и снова усаживают в коляску. Вообще наши помощники достойны самой высокой награды — с нами очень непросто.

У Марии синдром Дауна, ей десять. Вот она любит Рождество по-настоящему! Как, впрочем, и Пасху, и День святого Валентина, и День Земли. Название праздника не имеет значения — Мария готова веселиться круглый год. Она вся такая кругленькая, прямо как наш снеговик, только болтает без умолку. Мне она нравится. Мое имя она так и не запомнила, называет меня «Мелодик» — ну и пусть себе называет, мне не жалко.

Каждый год, когда из кладовки появляется снеговик, Мария прыгает от радости. Она и правда его любит, единственная в классе.

— Ура! Ура! Пришел наш Сидник! Надо надеть на него шапочку! Можно я? Можно я? Вот мой красный шарфик, это ему! — И скачет вокруг пожелтевшего монстра.

Все наши учителя доверяли Марии украшать снеговика зелеными бумажными конфетами и звездами из фиолетовой оберточной бумаги. Мария целует каждое украшение и только после этого приклеивает к снеговику. Перед уходом домой она обязательно обнимает своего «Сидника». А когда Рождество проходит и Сидни отправляется в кладовку, Мария рыдает.

Пусть Мария не очень умна в привычном смысле этого слова, зато она чувствует окружающих. Помню как-то в классе она подошла ко мне и спросила почему я такая грустная. А я и правда была грустная, накануне умерла моя любимая золотая рыбка — но Мария-то откуда могла об этом знать? Она крепко меня обняла и мне стало легче.

Короче, Мария у нас постоянно обнимается. А вот Глория всегда раскачивается из стороны в сторону. Когда ее приводят в класс, она забивается в угол и сидит весь день, раскачиваясь, у стены с намалеванными цветами. Учителя стараются привлечь ее внимание, вытащить из угла, но она только крепче обхватывает себя руками, будто замерзла, и продолжает раскачиваться. Кажется, у нее аутизм. Ходит она совершенно нормально и говорить может нормально, но только если захочет. Зато когда говорит, то ее всегда интересно слушать.

— Меня трясет от снеговика, — сказала как-то Глория в полной тишине, а потом умолкла до конца дня. За все годы она не прилепила к снеговику ни единой снежинки, зато, когда включают рождественские песенки, она чуть распрямляется и почти перестает раскачиваться.

Следующий — Уильям Уильямс. То есть это ему родители дали такое имя, но в школе его все зовут просто Вилли. Ему одиннадцать. Не знаю, как называется его болезнь. Он часто издает пронзительные гортанные вопли, почти как настоящий тиролец из рекламы шоколадок «Милка». А еще он иногда свистит, рычит и выкрикивает что-то непонятное. В общем, ни секунды не молчит и не сидит спокойно. Мне иногда кажется, будто он спит и ему снится кошмар.

Как только в классе появляется несчастный кособокий снеговик, главная задача учителя — следить, чтобы Вилли его не пнул и не повалил на пол. Не подумайте, что Вилли лупит снеговика от злости, просто руки и ноги у него постоянно в движении и он ничего не может с ними поделать.

Впервые Сидни отправился в нокаут при миссис Хайятт: радостным визгливым голосом она попросила Вилли украсить снеговика розовым бантиком. Вилли старался изо всех сил, но через мгновение по полу покатились три отдельных шара, а розовый бантик улетел под учительский стол. А Вилли вопил и свистел. И, кажется, улыбался.

Думаю, если бы миссис Хайятт попросила Вилли украсить снеговика бейсбольными мячами, все было бы в порядке. Вилли очень любит бейсбол.

В первом классе у нас был мистер Гросс: он в основном играл с нами в «угадайку». На все вопросы — про бабочек, корабли и всякое такое — Вилли вопил или мычал, но если попадались вопросы про бейсбол, то из него сначала вылетал правильный ответ, а потом уже все остальные звуки.

Мистер Гросс:

— Кто из бейсбольных игроков впервые сделал шестьдесят хоум-ранов за сезон?

Вилли:

— Бейб Рут! — И вопль.

— А кто побил его рекорд в семьсот четырнадцать хоум-ранов?

— Хэнк Аарон! — Опять вопль.

— А кому принадлежит абсолютный рекорд по числу хитов? — Мистер Гросс явно удивлен.

— Пит Росс! Четыре тысячи двести пятьдесят шесть! Ы-ы-ы!

— Кто забил больше всего голов в истории футбола?

В ответ тишина. Ни единого звука от Вилли: футбол ему не интересен. Как и снеговик.

Иногда мне кажется, Вилли очень старается хоть немного посидеть спокойно, не вопить, не мычать, не дрыгать руками и ногами. Он зажмуривается, сосредоточенно морщит лоб, и тогда ему удается продержаться пару минут. Но потом он делает глубокий вдох, будто вынырнул из-под воды, открывает глаза — и все по новой. И он становится грустным-грустным.

Наша Джилл немного волочит левую ногу, поэтому передвигается в ходунках. Она очень худенькая, бледная и спокойная девочка. Как только Сидни появляется в классе, взгляд у Джилл становится пустой и потухший — будто лампочка перегорела. А из глаз катятся слезы. Мистер Гросс пару раз подводил ее к Сидни, вкладывал в руку бумажные украшения, но все напрасно: с таким же успехом он мог просить о чем-то манекен в магазине. Я слышала, как кто-то из помощников рассказывал: малышкой Джилл попала с родителями в аварию. По-моему, нет ничего ужаснее, чем родиться нормальным ребенком, а потом стать таким.

Фредди у нас самый старший: ему почти двенадцать. Он ездит на коляске с электроприводом и страшно этим гордится. Проезжая мимо меня, он всякий раз говорит: «Фредди вж-ж-жик-р-ракета! Фредди вж-ж-жик-р-ракета!» Потом улыбается, изображает, будто надевает шлем, включает скорость коляски на максимум и едет через весь класс. И хотя скоростей в коляске всего две — медленно и еще медленнее, — Фредди чувствует себя настоящим гонщиком.

Он наматывает круги вокруг обшарпанного снеговика, мечет в него звезды с липучками и прочую украшательную дребедень, повторяя один и тот же вопрос: «Сидни вж-ж-жик-ракета?»

А что? Вилли уже пару раз отправил снеговика в нокаут, Карл понатыкал в нем дырок карандашами и ручками, так почему бы бедному Сидни не слетать на луну? Каждый год Фредди украшает снеговика парой-тройкой своих любимых наклеек с гоночными машинками или символикой НАСА — у него вся коляска такими обклеена. Фредди не знает, какое сегодня число или день недели, зато без запинки ответит, кто выиграл последние национальные автогонки.

Осталось рассказать только о себе.

Я ненавижу этого дурацкого снеговика, но старательно прикрепляю к нему украшения: проще сделать, чем объяснить, почему ты этого не хочешь.

На подлокотниках моей коляски закреплен прямоугольник оргстекла, который служит и столиком для еды, и планшетом для общения. Уже давно мама написала на нем маркером пару десятков самых нужных слов. Мне их не хватало, даже когда я была младше: ну что можно объяснить при помощи десяти существительных, десяти глаголов и прилагательных, нескольких имен собственных да парочки примитивных смайликов. Потом на планшете появились самые необходимые фразы. Но минимумом из «Мне нужно в туалет» и «Я хочу есть» не обойдется даже трехлетний малыш, не говоря уже о взрослом человеке!

Справа на столике написаны в столбик слова «Пожалуйста», «Спасибо», «Да», «Нет», «Возможно». Слева — имена членов семьи, одноклассников и учителей. Снеговику, к счастью, места не нашлось.

В верхней части, в строчку, — алфавит и цифры, так что в принципе я могу составить любое слово и показать любое число, даже могу ответить, который час. Но если честно, как средство общения мой столик со словами годится разве что для малыша, который только-только учится говорить. Ничего удивительного, что меня считают умственно отсталой.

Ненавижу это словосочетание: умственно отсталый!

Я очень хорошо отношусь ко всем своим одноклассникам, понимаю каждого из них, как никто другой, но мы с ними совсем разные. Я будто живу в клетке, а двери нет и ключа нет — и я даже не могу никому объяснить, как выпустить меня на волю.

Подождите, я же забыла про миссис В.!

Глава шестая

Миссис Виола Валенсия — ну, или миссис В., для краткости, — наша соседка. Я знаю, что виолами называют ярко-сиреневые луговые фиалки, а в Валенсии зреют самые оранжевые в мире апельсины. А вместе — «Виола Валенсия» — звучит так же странно, как «сиреневый апельсин». Вот и моя миссис В. тоже странная. Она очень высокая — метр восемьдесят, не меньше. И ладони просто огромные! Думаю, она может удержать на ладонях пару баскетбольных мячей, и еще место останется. Моя мама рядом с ней — как девочка.

В первый раз я попала к миссис В., когда мне было года два. Раньше родители не оставляли меня с чужими людьми, но потом в их рабочих графиках начались накладки и пришлось искать няньку. Мама говорит, что именно миссис В. первая увидела меня после роддом и сразу взяла на руки, как самого обычного ребенка. Все родительские друзья боялись ко мне даже прикоснуться — только не миссис В.!

Она носит необъятные длинные платья — думаю, на них уходят километры ткани. Цвета выбирает совершенно невероятные! Ярко-розовый она легко сочетает с огненно-красным, дополняет персиковым и кирпичным. Ну и про оранжевый с сиреневым тоже не забывает. Миссис В. говорит, что шьет себе наряды сама. Наверное, так оно и есть, потому что в магазинах я ни разу ничего подобного не видела, не говоря уж о больницах — раньше мама и миссис В. вместе работали медсестрами.

Мама рассказывала, что дети просто обожали миссис В. Даже на работе она никогда не изменяла себе: и в отделении недоношенных, и в онкологии, и в ожоговом миссис В. носила свои безумные платья. А если бы кто-нибудь отважился сделать ей замечание, услышал бы в ответ: «Цвет для этих детей означает жизнь и надежду!» Только вряд ли такие смельчаки находились.

Я помню наш с миссис В. первый день. Родители очень волновались, но миссис В. крепко меня обняла и усадила к себе на колени. Наверное, где-то в складках ее необъятных платьев прячется маленький микрофончик: голос у нее такой звучный — как только она открывает рот, все умолкают и слушают.

— Конечно, присмотрю! — не колеблясь ответила она.

— Но только Мелоди — она ведь… В общем, ты же знаешь, она отличается от других детей… — неуверенно заговорил папа.

— Все дети отличаются друг от друга, — отрезала миссис В. У вашей дочери полно скрытых талантов, надо только их раскрыть. Вот я ей и помогу.

— Мы даже и не знаем, как тебя благодарить… — начал папа, но миссис В. только пожала плечами и сказала с улыбкой:

— Ничего, придумаете что-нибудь.

Вид у папы был дурацкий.

— Тогда я постараюсь на выходных закончить у тебя пандус. Съезжу только еще раз на лесосклад за досками.

— Вот и отлично, — кивнула миссис В.

— С Мелоди бывает тяжеловато, — предупредила мама.

— Ничего, мы и не такие тяжести таскали! — И миссис В. подняла меня повыше.

— Мы очень хотим, чтобы она полностью раскрыла весь свой потенциал, — зачем-то сказал папа.

— Послушайте, — не выдержала миссис В., - у меня от таких красивых слов уши вянут! Небось начитались книжек про детей-инвалидов? А вы забудьте, что там написано! Просто доверьте мне Мелоди — и увидите, на что она способна!

Папа аж язык проглотил от удивления. Потом улыбнулся и сказал:

— Тогда мы ее заберем лет эдак в двадцать.

— Нет уж, доставлю ее вам к ужину!

С тех пор почти ежедневно, пока родители были на работе, я по два-три часа проводила у миссис В. А когда меня отдали в школу, оставалась у нее после уроков — до вечера. Не знаю, сколько родители ей платили — но в деньгах такую помощь не оценить.

С самого начала миссис В. и не думала меня жалеть. Она не усаживала меня в принесенный родителями детский стульчик, а просто стелила посреди комнаты большое стеганое одеяло и клала меня на него. Впервые оказавшись на спине на этом одеяле, я от неожиданности выпучила на нее глаза. И заплакала. Потом завизжала. А миссис В. невозмутимо вышла из комнаты и включила марш — звуки духового оркестра заполнили комнату. Музыка мне понравилась.

Вернулась миссис В. и положила на одеяло мою любимую резиновую обезьянку. Мне очень хотелось достать игрушку — она так забавно пищит, когда ее сжимаешь. Но десять сантиметров до обезьянки были все равно что десять километров. Я лежала на спине, как черепаха, — и ничего не могла сделать. Пришлось зареветь еще громче.

Миссис В. присела рядом со мной на одеяло.

— Давай переворачивайся, Мелоди, — тихо сказала она.

Надо же, оказывается, она умеет говорить спокойно и мягко! Меня это так удивило, что я даже прекратила вопить. Неужели она не знает, что я не могу перевернуться? Глупая, что ли?

Миссис В. вытерла мне нос бумажной салфеткой.

— У тебя получится, детка. Я знаю, что ты понимаешь каждое слово, и уверена: ты сможешь! Ну?

А ведь и в самом деле раньше я никогда по-настоящему не старалась перевернуться. Несколько раз я падала с дивана, было больно — с тех пор я предпочитала ждать, когда придут мама или папа и переложат меня поудобнее.

— Смотри, полдела сделано: ты уже на боку. Теперь не трать силы на рев, попробуй перевернуться совсем. Ну, соберись, взмахни правой ручкой!

Я послушалась: вся напряглась, потянулась, даже пукнула — миссис В, засмеялась. И понемногу, сантиметр за сантиметром, мое тело стало перекатываться вправо. А потом — хлоп! — и я уже на животе. От гордости я даже завизжала.

— Ну, и что я тебе говорила? — Миссис В. не скрывала радости. — А теперь вперед, за обезьянкой!

Я уже поняла, что возмущаться бесполезно. От обезьянки меня отделяло не больше пяти сантиметров. Я старалась ползти, дрыгала ногами, но они никак не хотели слушаться. Тогда я поерзала на животе, ухватилась за одеяло и подтащила его к себе. Сейчас, еще чуть-чуть!

— Ах ты, хитрюга!

Я еще раз дернула одеяло на себя и наконец схватила игрушку. Обезьянка громко пискнула, будто тоже мне обрадовалась. Я засмеялась и еще несколько раз сдавила обезьянку, чтобы та запищала.

— Ты отлично потрудилась, Мелоди. Спорим, ты проголодалась?

И миссис В. меня накормила. Только сначала она дала мне ванильный молочный коктейль, а потом макароны с овощами. Правилу «сначала десерт — потом обед» она следует неукоснительно. И я всегда у нее все съедаю: и вкусняшки, и полезности. Такой у нас секрет.

И еще миссис В. единственная разрешает мне пить газировку: и колу, и спрайт, и фанту. Родители в основном дают мне молоко и сок, а мне так нравятся щекотные пузырики в носу. Больше всего из «вредных» напитков я люблю лимонный «Мелло-Йелло», иногда миссис В. так меня и называет.

Именно в доме миссис В. я научилась подтягиваться вперед на животе, а потом и ползать. Нет, до победы в соревнованиях по скоростному ползанию среди малышей мне было далеко, зато к трем годам я уже могла самостоятельно пересечь комнату. Я научилась переворачиваться со спины на живот и обратно — и все благодаря миссис В. Она со мной не церемонилась: сколько раз мне приходилось падать из коляски в разложенные на полу подушки, и не сосчитать.

— Если вдруг тебя забудут пристегнуть, ты будешь знать, как падать, а не то переломаешь себе все кости, — громовым голосом убеждала меня миссис В.

Мне совсем не хотелось ломать себе кости, поэтому я тренировалась изо всех сил. Вечером миссис В., не забывая мне подмигнуть, докладывала родителям, как я хорошо покушала и покакала — почему-то взрослых это всегда волнует в первую очередь. Наши упражнения мы держали в тайне.

Пойдя в школу, я поняла, что правильно падать из коляски далеко не самое важное. Я должна говорить! Иначе как же я буду учиться? Как отвечать на вопросы и как их задавать?

Я знала уйму слов, но не могла читать. У меня в голове вертелись тысячи мыслей, но я ни с кем не могла ими поделиться. К тому же никто не предполагал, что ученики из спецкласса вообще могут чему-то научиться. Короче, свихнуться можно.

Когда мне пошел седьмой год, миссис В. наконец-то поняла, чего мне не хватает. Дело было так. Миссис В. забрала меня из школы, накормила карамельным мороженым и включила телевизор. На одном из каналов мы наткнулись на передачу про Стивена Хокинга[5].

Я с интересом отношусь к любой информации о людях в инвалидных колясках. Я даже смотрю телемарафоны Джерри Льюиса, которые проводятся в пользу больных мышечной дистрофией. Так вот, оказалось, что у Стивена Хокинга очень серьезная болезнь: боковой амиотрофический склероз, если я не ничего не путаю; из-за этого он не может ни ходить, ни говорить. Но все равно он считается одним из самых умных людей в мире — и никто в этом не сомневается!

Наверное, ему тоже бывает тяжело — уж я-то знаю.

Передача кончилась. Я сидела очень тихо.

— Вы с ним похожи, правда? — спросила миссис В.

Я сначала показала на слово «Да», потом на «Нет».

— Не поняла, — почесала в затылке миссис В.

Тогда я показала на своем планшете «хотеть», затем «читать». И снова: «хотеть-читать, хотеть-читать».

— Я знаю, ты читаешь много слов, Мелоди.

Я показала на «еще». К глазам подступали слезы. «Еще. Еще. Еще».

— Мелоди, что бы ты выбрала — уметь ходить или говорить?

«Говорить, — показала я на планшете. — Говорить. Говорить. Говорить».

Сколько же всего я хочу сказать!

И миссис В. принялась за решение новой задачи: научить меня говорить. Она стерла все слова с планшета, и мы начали «с чистого листа». Новые слова миссис В. писала как можно мельче, чтобы побольше поместилось. Вскоре на планшете не осталось ни одного свободного сантиметрика: он весь был исписан именами и характеристиками моих знакомых, вопросами, которые я могла бы задать, самыми разными глаголами, существительными, прилагательными, местоимениями — теперь я могла составлять почти нормальные предложения! Я могла спросить, например, «Где мой ранец?» или поздравить маму — «С днем рождения, мама!», показывая на слова большим пальцем.

Кстати, большие пальцы на руках меня отлично слушаются. Остальное тело все наперекосяк, будто пальто, застегнутое не на те пуговицы, а эти два пальца совершенно нормальные, у меня к ним никаких претензий. Вот такая шутка природы.

Каждый раз, когда миссис В. добавляла новые слова, я быстро их запоминала, составляла с ними предложения и требовала еще. Мне хотелось читать!

И тогда миссис В. стала делать карточки.

На розовых были существительные. На голубых — глаголы. На зеленых — прилагательные. Стопки карточек росли и росли. Сначала я научилась читать короткие слова: лист — свист — твист. Я люблю рифмовать слова, они так легче запоминаются. Прямо как на распродаже: купи одно платье, получи два бесплатно.

Потом пошли слова потруднее: гусеница, тарантул. Потом те, которые читаются не по правилам, — миссис В. их читала, а я запоминала: конечно, счастливый. Я выучила дни недели, месяцы, названия планет, океанов и континентов. Каждый день я впитывала новые слова, наслаждаясь ими не меньше, чем фирменным вишневым тортом миссис В.

Миссис В. усаживала меня на полу в подушки, раскладывала передо мной карточки, а я старательно передвигала их зажатым кулаком и составляла предложения — прямо как бусы из ярких камушков.

Иногда я нарочно составляла нелепые фразы, чтобы посмешить миссис В.: «Карась решил сбежать. Не хочет в суп».

Мы выучили слова, чтобы можно было говорить о музыке. Я уже умела отличать Баха от Бетховена и сонату от концерта. Как-то миссис В. поставила диск с классической музыкой, чтобы я угадывала композиторов.

«Моцарт», — выбрала я правильный ответ среди разложенных на полу карточек, а потом показала на своем планшете голубой квадратик.

Миссис В. удивленно хмыкнула.

Когда зазвучал Бах, я выбрала правильную карточку и снова ткнула в голубой квадратик. А потом еще в фиолетовый.

Миссис В. озадаченно вскинула брови. Как объяснить ей, что музыка звучит для меня разными цветами? Увы, даже миссис В. не понимает меня до конца. Поэтому мы просто продолжали заниматься.

Мы слушали не только классику: был и хип-хоп, и старые эстрадные песенки. Разноцветные мелодии вились и струились вокруг миссис В., совсем как ее невообразимые наряды.

И еще мы гуляли — в любую погоду. А однажды миссис В. позволила мне промокнуть под самым настоящим ливнем! День был душный, жара стояла чуть не под сорок, я потела и злилась. Мы сидели на крыльце и смотрели, как наплывают тяжелые грозовые тучи. Миссис В. придумывала имя для каждой тучи и сочиняла про нее рассказик. Я знала, что позже все имена обязательно появятся на карточках.

— Смотри, этого толстяка зовут Нимбус. Он такой темный, такой сильный, что может разом сдуть все остальные тучки с неба. Он влюбился вон в ту Кучевую Тучку, но она балованная неженка, даже не смотрит в его сторону. Он сердится, собирается устроить настоящую бурю!

Как и предсказывала миссис В., толстяк Нимбус разразился грозой. Вода полились сплошной стеной, и сразу повеяло прохладой и запахло дождем. Как же стало хорошо! Несколько капель упали мне на голову. Я засмеялась.

Миссис В. хитро взглянула на меня:

— Что, хочешь под дождь?

Я закивала. Да! Да! Да!

Миссис В. скатила коляску по устроенному папой пандусу и остановилась посреди лужайки под проливным дождем. Несколько секунд — и мы вымокли насквозь. Теплый дождь лил на волосы, стекал по лицу, рукам и ногам. Было так здорово! Я купалась под ливнем, как под душем! И хохотала!

Потом миссис В. отвезла меня в дом, растерла большим полотенцем, переодела и напоила теплым какао. К папиному приходу мы высушили волосы феном, дождь прекратился, одежда просохла — и никто ничего не узнал.

Всю ночь я каталась во сне на огромных шоколадных тучах.

Глава седьмая

Мне всегда снятся сны. Во сне я все могу. Меня с радостью принимают играть в волейбол, ведь я так быстро бегаю! Я занимаюсь гимнастикой, кручу сальто и балансирую на бревне. Я отлично танцую сквэр-данс. Часами болтаю с подружками по телефону. На переменах секретничаю с одноклассницами. А как я пою!

Но каждое утро на меня обрушивается реальность. Меня кормят, одевают, и я отправляюсь еще на несколько мучительно долгих часов в свой СК-5, разрисованный дурацкими рожицами.

За эти годы, кроме нескольких учителей, у нас сменилось несчетное количество помощников и помощниц. Они водят нас в туалет (не всех — Эшли и Карлу просто меняют подгузники), кормят обедом, помогают докатить коляску куда нужно, вытирают нам слюни, обнимают нас и жалеют. Думаю, зарплата у них средненькая, потому что долго на этой работе никто не задерживается. Хотя за то, что они делают, и миллиона мало. Люди не представляют, как с нами бывает тяжело.

И хорошие учителя у нас тоже долго не задерживаются. Я их за это не виню: работать с нами — еще то удовольствие.

Но один раз нам все же повезло: у нас была по-настоящему хорошая учительница. Ее звали миссис Трейси, она пришла к нам во втором классе, после визгухи миссис Хайятт и любителя викторин мистера Гросса.

Заметив, что я люблю книги, миссис Трейси принесла наушники, плеер и диски с аудиокнигами. Сначала она ставила мне всякую детскую чепуху, вроде Доктора Сьюза, которую мы с папой читали еще в мои два года. Несколько раз я сбрасывала наушники на пол, но учительница не ругалась — она поняла, что мне нужны книги посерьезнее.

Так я послушала все рассказы Энн Мартин из серии «Клуб нянек» — про школьниц, которые подрабатывали нянями, а потом все безумные «Ужастики» Роберта Стайна. После каждой новой книжки миссис Трейси задавала мне вопросы, а я безошибочно на них отвечала. Например, «Какой из этих предметов помог найти отгадку?» — спрашивала она и показывала мне камушек, морскую звезду и ручку. Ну конечно же, камушек! Учительница хвалила меня за правильные ответы и ставила следующую книгу. За тот год я переслушала все книжки Беверли Клири и почти полторы сотни историй про четырех маленьких детективов и собаку[6]. Я была счастлива.

Третий класс оказался катастрофой. Вообще предполагается, что уходящий учитель оставляет новому записи по каждому ученику, чтобы тому не пришлось все начинать с нуля: но то ли миссис Трейси забыла их оставить, то ли сменившая ее миссис Биллапс решила их не читать.

Каждое утро миссис Биллапс ставила нам свой любимый диск. Как же я его ненавидела! На диске были записаны популярные детские песенки: их тоненькими голосами исполняли дети, совершенно не умеющие петь. Интересно, почему взрослые считают, что нам должно такое нравиться?

Каждое утро — каждое! — миссис Биллапс врубала на полную громкость эти дурацкие песенки. Ясно, что настроение у нас всегда было хуже некуда.

И каждый день — каждый! — под отвратительные оглушающие звуки она повторяла с нами буквы. В третьем классе!

Смотрите, дети! Это буква «А». Ну-ка, скажите: «A-а!» Молодцы.

Она улыбалась и говорила «молодцы», даже если все молчали.

Интересно, в обычном третьем классе она бы тоже мусолила алфавит? Вряд ли. И это бесило меня еще больше.

— Переходим к букве «Б». Вот это буква «Б». Ну-ка, скажите: «Бэ-э!» Молодцы.

В ответ — тишина. Но миссис Биллапс это не смущало. Все уроки я пристально смотрела на диски и наушники, пылившиеся в углу.

Но однажды чаша моего терпения переполнилась: миссис Биллапс от букв перешла к звукам, которые они обозначают.

— Буква «Бэ» дает нам в слове звук «бы-ы», — громко сказала она, брызнув слюной. — Бы-ы! Ну-ка, все вместе скажем: «Бы-ы».

Тут наша всегда всем довольная Мария стала бросаться мелками. Вилли заорал. Я оглушительно заревела.

Я, конечно, не умею говорить, зато производить всякие громкие звуки — запросто.

Я ревела, потому что не могла больше выносить эту дурость.

Я ревела, потому что по-другому не могла заставить учительницу заткнуться.

Я ревела, потому что никогда никому не смогу объяснить, что же на самом деле происходит у меня внутри.

Я ревела и визжала, как двухлетний ребенок. И не могла остановиться.

Накатил очередной приступ. Тело забилось в судорогах, руки и ноги стали беспорядочно дергаться. От сильных рывков туфли выскочили из стремян на подножке коляски, и я сползла на бок. Мне стало так неудобно и обидно, что я завыла еще громче.

Миссис Биллапс совершенно растерялась. Она пыталась меня успокоить, но я не хотела успокаиваться. Даже помощницы не могли меня утешить. Заплакала Джилл, а за ней и Мария. Наряженная в желтое платьице Эшли погрустнела. Фредди с испуганным видом носился вокруг меня на коляске. Карл стал орать, что хочет есть, и наложил в штаны. В классе царил хаос. А я никак не унималась.

Миссис Биллапс побежала за директрисой. Та сунула нос в класс, увидела, что творится, бросила «Вызывайте мать!» и испарилась.

Учительница немедленно позвонила маме:

— Алло! Миссис Брукс? Вас беспокоит Анастасия Биллапс, учитель вашей дочери. Вы не могли бы сейчас же приехать в школу?

Конечно, мама испугалась. Со мной что-то случилось? Температура? Несчастный случай? Я истекаю кровью?

— Нет-нет, она не заболела. Думаю, она здорова, — говорила миссис Биллапс уверенным «учительским» голосом. — Просто она плачет, а мы не можем ее утихомирить. Из-за нее все остальные ученики как с ума посходили.

Бедная моя мама! Хорошо, что у нее был выходной. Зная, что она примчится через несколько минут, я начала понемногу успокаиваться. Остальные ребята тоже затихли, будто кто-то щелкнул выключателем.

А дебильная детская песенка все орала из динамиков.

Мама влетела в класс в рваных джинсах и растянутом домашнем свитере — значит, все бросила и сразу же вскочила в машину. Подбежала ко мне, обняла, стала расспрашивать.

Я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы окончательно успокоиться. Потом показала на алфавит, написанный у меня на планшете, и вскрикнула громко и сердито.

— Дело в алфавите? — спросила мама.

«Да», — показала я на планшете. И еще раз стукнула большим пальцем по слову «Да».

Мама повернулась к учительнице:

— Что вы делали перед тем, как Мелоди заплакала?

Миссис Биллапс, с явным превосходством в голосе — еще бы, она в строгом красном костюме с иголочки, а мама в драных джинсах, — стала объяснять:

— Что и положено. Мы повторяли алфавит. Если я не ошибаюсь, учили, какой звук означает буква «Б». С такими детьми главное — повторение, ведь они не способны усваивать информацию, как мы с вами.

Кажется, мама понемногу начинала понимать.

— То есть — вы повторяли алфавит.

— Именно.

— Сейчас февраль.

— Что, простите?

— Занятия начались в конце августа. И за шесть месяцев вы дошли только до буквы «Б»? — Мама сжимала и разжимала кулаки. Я ни разу не видела, чтобы она кого-нибудь ударила, но в такие моменты мне кажется, что она вполне на это способна.

— С какой стати вы мне указываете, что я должна делать на уроках? — раздраженно спросила миссис Биллапс.

— А с какой стати вы мучаете этих детей бессмысленными заданиями?

— Да как вы смеете? — вспыхнула миссис Биллапс.

— Я много чего смею, если дело касается моей дочери или остальных детей в этом классе! — мамин голос зазвучал угрожающе.

— Вы не понима… — начала миссис Биллапс, но мама не дала ей договорить.

— Нет, миссис Биллапс, это вы не понимаете! — Тут мама помолчала, будто изо всех сил старалась взять себя в руки, потом продолжила: — Послушайте, вы когда-нибудь говорили себе, сидя перед телевизором: если опять покажут эту рекламу, я закричу?

Миссис Биллапс медленно кивнула.

— Или в машине: еще минута в этой пробке, и я взорвусь?

— Да, наверное…

— Ну вот, что-то подобное произошло с Мелоди. Она подумала: если меня опять заставят учить букву «Б», я закричу! И закричала. По-моему, она ни в чем не виновата, а вы как считаете?

Учительница перевела взгляд на меня, потом снова на маму.

— Ну, если посмотреть с этой стороны… — кажется, миссис Биллапс тоже начала успокаиваться.

— Мелоди знает не только все буквы и звуки, она узнает на карточках несколько сотен слов. Она складывает и вычитает в уме. Я ведь говорила об этом на последнем родительском собрании! — Было видно, что мама очень старается снова не вспылить.

— Я думала, вы преувеличиваете. Родители не всегда адекватно воспринимают таких детей.

— Если вы еще раз назовете их «такими детьми», я тоже взорвусь, — предупредила мама.

— Но ведь у Мелоди действительно ограниченные умственные и физические возможности! Миссис Биллапс очень хотелось поставить маму на место. — Вам надо смириться с этим.

Зря она это сказала. Мама взорвалась.

— Да, Мелоди не говорит и не ходит, но она очень, я повторяю, очень умная! И это вам придется с этим смириться!

Миссис Биллапс даже попятилась.

— Вы хоть читали записи предыдущего учителя? — Мама продолжала надвигаться на нее. — Мелоди с удовольствием слушает аудиокниги.

— Я стараюсь непредвзято относиться к ученикам. Не хочу полагаться на чье-то мнение. Возможно, эти записи и лежат в столе, но я в них не заглядывала.

— Ну так загляните!

— Не указывайте мне!

— Я сейчас взорвусь, миссис Биллапс, — с ядовитой улыбкой произнесла мама. — Да, вот еще что. Можно взглянуть на диск с вашей чудесной музыкой?

— Конечно, — на лице миссис Биллапс наметилась улыбка. — Дети очень любят эти песенки.

— Правда?

Учительница нажала кнопку «Стоп» на проигрывателе.

«Ля-ля-ля-ля…» оборвалось.

Вилли со свистом выдохнул.

Мама взяла протянутый ей диск, вытащила из сумочки пятидолларовую купюру, вложила ее в руку учительницы и с громким щелчком сломала диск пополам. Прямо у миссис Биллапс перед носом.

— Эти ваши песенки — просто изощренное издевательство!

Фредди и Мария засмеялись. Глория прошептала: «Спасибо».

На мгновение мне стало жалко миссис Биллапс. Вид у нее был глупый и растерянный. Она так ничего и не поняла.

Мама подошла к раковине, открыла теплую воду, намочила сразу несколько бумажных полотенец и не спеша вытерла мне лицо. Мокрые бумажные полотенца показались мне удивительно мягкими, а мамины руки — удивительно нежными. Потом она проверила все ремни на коляске, причесала меня, поцеловала на прощание и вышла из класса.

После весенних каникул миссис Биллапс не вернулась — до конца года уроки у нас заменяли разные учителя. Наверное, до нашего класса она думала, что работать с теми, кто глупее тебя, проще простого.

Она ошибалась.

Глава восьмая

Очень долго мы жили вчетвером: я, мама, папа и моя золотая рыбка Олли. Она появилась у меня в пять лет и прожила почти два года. По-моему, немало для золотой рыбки. Как ее зовут, знала только я, но это не важно. Рыбку мы с папой выиграли на ярмарке. Думаю, ей в жизни пришлось несладко, еще хуже, чем мне.

Маленький круглый аквариум с Олли стоял на столике в моей комнате. Дно было засыпано мелкими розовыми камушками, из которых торчала пластмассовая коряга, — сильно сомневаюсь, что в природе существуют камни и коряги таких цветов.

Весь день золотая рыбка плавала по кругу, изредка подныривала под корягу — и снова по кругу, вдоль стеклянной стены, всегда в одну сторону. Два раза в день, утром и вечером, когда мама бросала в аквариум корм, Олли подплывала к кормушке, заглатывала корм и какала, а потом снова принималась кружить по аквариуму. Я очень ее жалела.

Меня хотя бы вывозили на улицу, в магазин, в школу. А рыбка дни напролет плавала по кругу — кажется, даже не спала. Во сколько бы я ни проснулась, даже среди ночи, Олли кружила по аквариуму. И все время открывала и закрывала рот, будто хотела что-то сказать.

А однажды — мне тогда было лет семь — рыбка выпрыгнула из аквариума. Я как раз слушала радио мама наконец-то сообразила, что я люблю музыку кантри, и поймала станцию, где ее крутили. Мне было очень хорошо и уютно: желто-оранжевые мелодии пахли лимонами, рыбка мирно плавала по кругу.

Вдруг Олли метнулась ко дну, рванулась вверх и выпрыгнула из аквариума. Она хватала ртом воздух и билась на столе. Ей стало нечем дышать, она вытаращила глаза, жабры оттопырились — бедная, когда прыгала, она и не догадывалась, что ее ждет за стенами аквариума.

Надо было что-то делать: без воды рыбка умрет очень быстро. Я громко заплакала. Мама почему то не прибежала сразу. Может, вышла за почтой. Я заплакала еще громче. Закричала. Потом завизжала. А рыбка все билась на столе, хватая ртом воздух. Ей срочно нужна была вода.

Я вопила изо всех сил, а мама не шла. Где же она? Ждать больше нельзя! Я потянулась к столу, к аквариуму. Нужно было плеснуть на Олли немного воды, чтобы она продержалась еще чуть-чуть, до маминого прихода. Я зацепилась согнутыми пальцами за край аквариума и дернула. Аквариум опрокинулся, вода залила все: стол, ковер, меня, Олли. Мне показалось, что на пару секунд рыбке стало легче.

Все это время я громко ревела. Наконец-то по лестнице взбежала мама. Она распахнула дверь, окинула взглядом комнату, увидела перевернутый аквариум, умирающую золотую рыбку.

— Мелоди! Что ты наделала! Зачем ты опрокинула аквариум? Рыбка же умрет без воды! — закричала мама.

Ясно, что рыбы не могут жить без воды, — а из-за чего же я вопила, звала на помощь?

Мама бросилась к столу, схватила Олли, осторожно опустила ее в аквариум и побежала в ванную наливать воду. Но было поздно.

Золотая рыбка умерла: то ли слишком долго пробыла без воды, то ли вода в кране оказалась неподходящей температуры.

Вернувшись в комнату, мама еще раз меня отчитала:

— Твоя рыбка умерла, Мелоди. Зачем ты с ней так поступила? Она была такая маленькая, такая беззащитная. Ей было хорошо в аквариуме.

Сомневаюсь, что Олли сильно нравилось в аквариуме. Может, ей опостылело всю жизнь носиться по кругу над пластмассовой корягой, потому она и выбросилась. Просто дошла до точки. Иногда со мной тоже что-то такое бывает.

Объяснить маме, что на самом деле случилось, я не могла. Я ведь пыталась спасти Олли! Мама злилась на меня, а я на нее: приди она чуть быстрее, моя рыбка осталась бы жива. Я отвернулась, чтобы мама не видела, как я плачу.

Глубоко вздохнув, мама вытерла воду и ушла. Музыка все звучала, только цвета поблекли. На столе было пусто.

Еще долго мне не хотелось никаких домашних животных. Но на мой восьмой день рождения папа принес домой большую коробку. В ней явно было что-то живое, и оно так и норовило выбраться наружу. Не успел папа опустить коробку на пол, как оттуда выскочил мохнатый золотой шар! Щенок! Щенок золотистого ретривера! Я завизжала от радости, задрыгала ногами. У меня появился щенок!

Золотой шар отправился исследовать комнату. Я следила за ним с восторгом. Обнюхав шкафы и ножки стола и стульев, щенок остановился посреди комнаты, убедился, что все на него смотрят, присел и надул лужу прямо на ковер. Мама вскрикнула — и щенок сразу понял, что она тут главная.

Опасливо обойдя маму, которая при помощи бумажных полотенец и какой-то пшикалки с кухни пыталась убрать с ковра, заметил коляску, с удивленной мордой сделал несколько кругов по комнате, понюхал колеса, понюхал мои ноги, оглядел меня и… запрыгнул ко мне на колени — так легко и привычно, будто проделывал это миллион раз. Я затаила дыхание, чтобы его не спугнуть. Щенок приподнялся у меня на коленях, пару раз переступил толстыми мягкими лапками, устраиваясь поудобнее, улегся калачиком и удовлетворенно вздохнул. Я тоже довольно вздохнула. Очень осторожно, чтобы не потревожить маленькое волшебное чудо, я провела рукой по мягкой золотистой шерстке.

Имя щенку — это оказалась девочка — я выбрала сама. Папа с мамой придумали миллион всяких глупых кличек, вроде Пушинки или Капучино, но я в первый же миг поняла, как будут звать мою собаку. На столике возле кровати стояла вазочка с моими самыми-пресамыми любимыми конфетами — молочными ирисками. Во-первых, их не надо жевать, они тают во рту, а во-вторых, они такие вкуснющие! Я кивнула головой в сторону конфет.

— Как ты хочешь ее назвать? — спросил папа. — Конфетка?

Я осторожно, чтобы не разбудить щенка, покачала головой.

— Карамелька? — попробовала угадать мама.

Я снова покачала головой.

— Вонючка? — сморщил нос папа, но мы с мамой только презрительно на него посмотрели. Я снова показала на вазочку с конфетами.

— Ириска! — наконец сообразила мама. — Да? Я угадала?

Я хотела взвизгнуть от радости, но сдержалась: главное не потревожить щенка, пусть спит.

— У-у, — подтвердила я, поглаживая меховой шарик. Никогда не трогала ничего мягче. У меня есть свой щенок! Это лучший день рождения в моей жизни!

С тех пор Ириска спит в ногах моей кровати. Иногда мне кажется, что она закончила курсы идеальных собак: лает, только если за дверью чужой, ходит в туалет только на улице (щенячий возраст, в котором всякое случается, она быстро переросла) и следит, чтобы все у меня было хорошо. Ириску совершенно не волнует, что я не могу с ней поговорить: она и без слов знает, что я ее люблю.

Однажды — со времени появления Ириски прошло уже несколько месяцев — я выпала из коляски. Со мной такое иногда случается. Мама меня покормила, помогла сходить в туалет и отвезла в мою комнату. Ириска пришла следом — она никогда не путается под ногами, не забегает вперед коляски, просто идет рядом или чуть сзади. Мама вставила в проигрыватель диск, положила мою руку на пульт, чтобы я могла прокручивать запись, но забыла проверить ремень — а я тоже не заметила, что он расстегнут.

Сначала мама носила вниз белье — со мной стирки всегда предостаточно, потом ушла готовить обед. По дому поплыл изумительный запах томатного соуса. Мама знает, что я обожаю спагетти.

Потом она заглянула ко мне в комнату и предупредила, что пойдет приляжет на несколько минут.

Я кивнула и показала рукой на дверь: можешь идти. Все было в порядке: фильм мне нравился, Ириска спала рядом с коляской (на коленях она давно не помещалась). Мама послала мне воздушный поцелуй и закрыла дверь.

Уже в сотый раз я смотрела «Волшебника страны Оз». Думаю, многие помнят целые эпизоды из этого фильма. В этом нет ничего удивительного, ведь его без конца крутят по кабельным каналам. А я помню в нем каждое-прекаждое слово. Я знаю, что скажет Дороти, еще до того, как она откроет рот: «Тото, мне кажется, что мы не в Канзасе!» я всегда улыбаюсь в этом месте. Я-то никогда не бывала ни в Канзасе, ни в стране Оз, я вообще ни разу не уезжала дальше чем за несколько миль от дома.

Я помнила фильм наизусть, но некоторые моменты меня все равно ужасно смешили: когда заржавевший Железный Дровосек стал выплясывать под песенку «Мне бы только сердце получить!», я так захохотала, что дернулась вперед и выпала из коляски лицом вниз.

Ириска тут же проснулась, подскочила ко мне, обнюхала, лизнула в щеку, проверяя, не ушиблась ли я. Со мной все было в порядке, только сесть обратно в коляску я сама не могла. Хуже того, приближался мой любимый момент — Дороти вот-вот должна была встретить Трусливого Льва. Интересно, сколько мама будет отдыхать?

Я не стала поднимать крик, как тогда с Олли. В общем-то, я не слишком расстроилась, хоть и неудобно лежать лицом вниз. Перевернуться на спину у меня не получалось: я как-то неудачно свалилась. Жаль, что из такого положения не видно телевизора — а то бы я совершенно спокойно ждала на полу столько, сколько нужно. А Ириска бы поработала подушкой.

Но собака вскочила, подбежала к двери и стала отчаянно скрестись. Да уж, таким царапинам папа точно не обрадуется. Но мама не слышала. Тогда Ириска залаяла сначала гавкнула пару раз, потом залилась громким лаем. Когда и это не помогло, она всем телом стала бросаться на дверь. Гавкнет — и бросается на дверь, гавкнет — и бросается. Такой шум и грохот мама обязана услышать!

Думаю, это длилось не больше двух или трех минут, но я еле выдержала. Наконец появилась мама. Лохматая, заспанная, ничего не понимающая.

— Да что вы здесь… — начала было она, но тут увидела меня. — Мелоди! Малышка! Что с тобой? — Мама бросилась ко мне, села прямо на пол и затащила меня к себе на колени.

Она осмотрела меня с головы до ног, ощупала руки и ноги, лицо, голову, даже попросила высунуть язык. Я хотела сказать, что со мной все в порядке и можно просто посадить меня обратно в коляску, но на то она и мама, чтобы все перепроверить несколько раз.

— Умница! Умница, Ириска! — одной рукой она гладила собаку, другой обнимала меня. — Сегодня получишь двойную порцию корма.

Хорошая говяжья косточка наверняка больше пришлась бы Ириске по вкусу, чем вторая порция сухого корма, но она тоже не умеет говорить, поэтому нам обеим приходится довольствоваться тем, что дают. Мама аккуратно посадила меня в коляску, застегнула и перепроверила все ремни. Ириска легла у моих ног, чтобы смягчить удар, если я снова упаду. Удивительная собака!

Мама перекрутила фильм на начало, но дорога из желтого кирпича больше не казалась мне такой манящей, ведь в конце ничьи желания все-таки не исполняются…

Я смотрела кино и думала: вот занесло бы нас с Ириской в волшебную страну Оз — что бы мы попросили у Волшебника? А что нам с ней надо?

Мозги? У меня вроде своих достаточно.

Смелость? Ириска не боится никого и ничего.

Доброе сердце? У нас с собакой и так доброты вагон.

Тогда что же? Пожалуй, меня бы вполне устроило петь, как Трусливый Лев, и танцевать, как Железный Дровосек: может, у них получается и не очень хорошо, но мне бы хватило.

Глава девятая

Все изменилось, когда мне было восемь лет.

Думаю, я поняла, что мама ждет ребенка, даже раньше нее. Она стала совсем по-другому пахнуть — знаете, как меняется запах в ванной, когда появляется новое мыло. И кожа у нее стала нежнее и теплее.

Однажды утром мама, как всегда, поднимала меня с постели, но вдруг ойкнула и уронила обратно.

— Ого! Мелоди, что-то ты потяжелела. Похоже, мне пора в спортзал, а то я тебя не подниму.

На лбу у нее выступил пот, она присела на стул возле кровати.

Вряд ли мой вес хоть сколько-нибудь изменился — изменилась мама. Она вдруг вскочила со стула и стрелой вылетела в ванную. Было слышно, что ее рвет. Вернулась через несколько минут, вся бледная. От нее пахло зубным эликсиром.

— Наверное, что-то не то съела, — пыталась она убедить сама себя, пока меня одевала. Думаю, мама все поняла уже тогда. И испугалась.

Когда подозрения подтвердились, мама пришла ко мне и села на краешек кровати.

— Мелоди, у меня для тебя замечательная новость.

Я изобразила заинтересованное лицо.

— Скоро у тебя родится братик или сестричка.

Я улыбнулась и, как могла, постаралась показать, что я удивлена. Потом потянулась к маме, обняла ее, похлопала ее по животу и показала на себя. Мама поняла меня. Пристально глядя на меня, сказала:

— Будем молиться, чтобы у нас родился толстенький здоровенький карапуз. Мы с папой очень любим тебя, Мелоди! Любим такой, какая ты есть, но мы очень надеемся, что малышу не придется страдать так, как тебе.

Я тоже на это надеялась.

Мама перестала меня таскать, переложив эту обязанность на папу. Она никогда больше не возвращалась к тому нашему разговору, но я видела, что она очень переживает. Она глотала огромные зеленые витаминины, поедала горы яблок и апельсинов, постоянно гладила живот и тихонько молилась. Папа тоже переживал, но по-другому: он все время совершал маленькие безумства. Например, мог притащить маме огромную охапку ее любимых сиреневых ирисов, купить сразу десять банок виноградного сока или забить холодильник виноградом: в маме неожиданно проснулась любовь ко всему фиолетовому.

Я больше не смотрела весь день напролет научно-популярные передачи, у меня появилась привычка сидеть перед выключенным телевизором и думать о своем.

Понятно, что на ребенка будет уходить масса времени. Но и на меня тоже нужно много времени. Интересно, как родители справятся?

В голову лез кошмарный доктор Гризли: а вдруг они решат воспользоваться его советом? У меня никак не получалось отогнать от себя эту мысль.

Как-то, за несколько месяцев до рождения ребенка, я задремала на диване в гостиной. Мама обложила меня подушками, чтобы я не упала, Ириска улеглась рядом на полу, на папиной любимой джазовой волне играл монотонный саксофон. Мама с папой сидели на втором диванчике и тихонько разговаривали. Они были уверены, что я сплю и не слышу их.

— А что, если? — спросила мама. Голос у нее был напряженный.

— Никаких «если»! Ну, подумай сама, вероятность же почти нулевая, — ответил папа, но как-то не очень уверенно.

— Я не переживу.

— Тебе не придется ничего переживать, будет… — Папа старался говорить спокойно.

— Ну а если?… — перебила его мама. И заплакала. До этого она плакала при мне только однажды.

— Все будет в порядке, — убеждал ее папа. — Мы должны думать о хорошем.

— Это все из-за меня!

Я ловила каждое слово.

— Ты о чем?

— Это я виновата, что Мелоди такая! — Мама так горько рыдала, что было трудно разобрать слова.

— Диана, не говори глупости! Ты ни в чем не виновата! Просто так случилось — и все.

— Виновата! Я мать, я должна была нормально впустить ее в этот мир, а я все испортила! — Она всхлипнула. — Любая женщина способна родить здорового ребенка! А я не смогла!

— Милая. Любимая. Ты ни в чем не виновата. Ни в чем! — Папа притянул маму к себе и крепко обнял.

— Чак, я боюсь! Я очень боюсь, что и с этим ребенком что-то будет не так. — Мамин голос дрожал.

— Нет. Пожалуйста. Даже не думай об этом, — шептал папа. — Вероятность того, что двое детей у одних…

Больше я ничего не слышала, потому что сердце у меня выскакивало из груди. Сколько же всего я хотела им сказать — и не могла!

Я хотела сказать маме, что мне ее очень, очень жаль.

И что она ни в чем не виновата.

Я такая как есть, и с этим ничего не поделаешь.

Но я не могу ей этого объяснить, вот что хуже всего.

Во время маминой беременности родители занимались мною ничуть не меньше, чем раньше, хотя, честно говоря, я боялась, что им будет не до меня. Постепенно многие из обычных маминых забот перешли к папе. Он загружал и развешивал белье, готовил, таскал сумки с покупками — и меня тоже. И ничего, справлялся: я ни разу не опоздала в школу, а перед сном папа обязательно мне читал. Мы всей семьей ждали появления малыша, надеялись на лучшее и молились.

Моя сестричка родилась совершенно здоровой. Ее назвали Пенни — как монетку, и вся она была кругленькая и сияющая, как новенькая монетка. И радовалась жизни с самого первого мгновения. Такой маленький комочек радости и счастья.

Но, что ни говори, младенец — испытание для любых родителей, особенно если у них имеется еще старший ребенок вроде меня. Иногда папа с мамой ссорились — я слышала через стену.

— Чак, ты мне почти не помогаешь, — вполголоса говорит мама.

— Ты же все время занята с малышкой, на меня вообще не смотришь!

— Ну так делай что-то по дому, тогда и на тебя время останется! Думаешь, легко управляться с двумя детьми? Тем более с Мелоди!

— Так что, мне бросить работу?

— Я тоже тут не в отпуске, Чак! И не надо меня попрекать тем, что ты больше работаешь. Ты спишь всю ночь, а я дважды за ночь встаю кормить ребенка!

— Знаю, знаю. Ну, прости меня! — Папа всегда быстро сдается, уступает маме.

— Я так устаю, Чак! — Мама тоже смягчается.

— Прости. Я буду больше тебе помогать, обещаю. Завтра возьму выходной и побуду с девочками, а ты можешь сходить в кино или посидеть где-нибудь с Валенсией.

Потом за стенкой все стихало. Но после таких ссор я чувствовала себя немного виноватой. С одним ребенком — нормальным ребенком, у которого все работает как положено, — родителям жилось бы гораздо легче.

Как-то на Рождество мне подарили «умную» куклу. Знаете, такую: нажимаешь на кнопку, а она говорит, или плачет, или двигает руками и ногами. Когда мы достали ее из коробки, оказалось, что одна рука у нее отломана и кукла только пищит, на какую кнопку ни нажми. Мама вернула игрушку в магазин.

Интересно, а хотелось ей хоть раз вот так же «вернуть» меня?

Зато Пенни — не ребенок, а мечта любых родителей! В полгода она всю ночь спала не просыпаясь, а весь день улыбалась не переставая. Развивалась как по писаному: переворачиваться, сидеть, ползать — все у нее получалось когда положено. А главное, так легко! Нет, конечно, она тоже иногда падала и утыкалась лицом в колючий зеленый ковер, но никогда не плакала подолгу.

Пенни постоянно была в движении. Для нее в доме не осталось неизведанных мест. Она быстро сообразила, как забавно разбрызгивается вода из унитаза, если бросить туда игрушку, усвоила, что настольные лампы падают на пол, если потянуть за шнур. Она убедилась, что лошадка из ретривера — так себе, что набить полный рот горошка из банки — здорово, что дохлые мухи на полу — бяка, зато конфетки — ням-ням. Пенни хохотала без умолку. Она поняла, что ее старшая сестра Мелоди не умеет делать многое из того, что умеет она, — но, кажется, не обращала на это внимания. Ну, и я старалась не обращать.

Папа с камерой в руках носился за Пенни, как папарацци за звездой. На бесчисленных видеозаписях очаровашка Пенни шалит и радует окружающих. Не буду врать, иногда мне тошно было смотреть эти записи — как она легко справляется с тем, о чем я и мечтать не могу.

Пенни сама пьет из новой бутылочки.

Пенни сидит в детском стульчике, ест хрустящие колечки.

Пенни говорит «ма-ма» и «па-па», как малыши из «Улицы Сезам».

Пенни ползает за Ириской.

Пенни хлопает в ладоши.

Ну как, как ее маленький мозг ухитряется всегда подавать телу нужные сигналы, когда она хочет встать на ножки? Или ухватиться за диван? А если она падает — как у нее получается так быстро подняться? Она не лежит беспомощно на полу, как я.

Папа по нашей давней традиции читал перед сном детские книжки, только теперь он держал на коленях не меня, а Пенни: я стала слишком большой и тяжелой. Поэтому я сидела в коляске и слушала, как папа читает истории, которые я знала наизусть. Зато Ириска сидела у меня в ногах. И спала она по-прежнему только в моей комнате, и я была очень довольна.

Мне нравилось, что папа читает Пенни те же книжки, что и мне, — мои любимые книжки. Интересно, а она их запоминает? Вряд ли. Ей это ни к чему.

Третьим словом после «мама» и «папа» у Пенни стало «Ди-Ди». Полностью она мое имя осилить не могла, поэтому обходилась только последним слогом. Я очень любила, когда после утреннего купания мама запускала Пенни ко мне в постель: малышка, вся пахнущая детской присыпкой, обнимала меня мокрыми ручками и чмокала в щеки, в лоб, в глаза — куда придется, без умолку повторяя: «Ди-Ди».

К году Пенни научилась ходить. На маленьких пухленьких ножках она топала по всему дому, то и дело падала на попу, громко смеялась, поднималась и топала дальше.

Мне никогда такого не испытать!

После появления в семье второго ребенка наш привычный уклад заметно изменился. Утренние сборы длились теперь в два раза дольше. Мама всегда наряжала Пенни очень старательно, даже когда просто собирала ее к миссис В.

Конечно, за моим внешним видом мама тоже следила, но в последнее время она выбирала для меня не столько красивые, сколько практичные вещи. Главное, чтобы их было легко надевать и снимать. Ну, что тут поделаешь. Я же понимала, что становлюсь все тяжелее, а значит, переодевать меня все труднее.

Пожалуй, расскажу, как меня кормят: это целое дело. Я почти не могу жевать, поэтому в моем меню в основном мягкая пища: омлет, овсянка, яблочное пюре. Я не умею сама держать вилку или ложку — то есть я пытаюсь, но они сразу выпадают у меня из рук, — поэтому нужно, чтобы кто-то кормил меня с ложки. Ем я медленно.

Набрали ложку, положили мне в рот, я проглотила.

Набрали ложку, положили в рот, я проглотила.

Половина еды оказывается на полу. Радуется этому только Ириска: она всегда рядом, когда я ем. Прямо собачий пылесос.

С питьем тоже проблемы. Я не могу удержать стакан и пить через трубочку не могу, поэтому кто-то должен держать у моего рта кружку и потихоньку вливать содержимое мне в рот. Если наклонить кружку чуть больше — я захлебнусь и буду долго откашливаться, придется начинать все сначала. Каждый прием пищи для меня — настоящая мука.

Иногда по утрам у нас такой кавардак, что хочется куда-нибудь спрятаться.

— Чак! Принеси розовую футболку Мелоди. Она облилась соком, — кричит мама снизу.

— А чего ты не надела ей слюнявчик? — отзывается папа. — Знала же, что обольется! Или сначала бы покормила, а потом одевала!

— Мне что, ее голой кормить? — Мама сердится. — Чак, просто принеси футболку, и все! И еще подгузник для Пенни — она обкакалась.

— Два года ребенку! Пора приучать к горшку. — Папа спускается с подгузником в одной руке и голубой футболкой, из которой я уже выросла, в другой.

— Хорошо! Прямо сегодня и начну, только отыщу двадцать пятый час в сутках!

Папа начинает переодевать Пенни.

— Фу, какая вонища! Ты что, опять перед сном накормила ее бататом? У нее же от него понос!

— Вот и сходил бы вечером в магазин, купил бы что-нибудь другое!.. Послушай, это голубая футболка! Мелоди давно из нее выросла. Я же просила розовую!

Мама выскакивает из кухни и несется наверх.

— Такие вот дела, барышни! Папа кругом виноват, — вздыхает он и несет Пенни мыть попу, ворча что-то насчет противогаза. Я улыбаюсь.

Отмыв Пенни, папа скармливает мне остальной завтрак. Кофта все равно уже залита соком, так что можно спокойно доляпывать ее овсянкой.

— А что, устрою бедлам, а потом буду кричать, что все виноваты, — с улыбкой приговаривает он.

Я улыбаюсь в ответ и размазываю овсянку по столику.

Возвращается мама. С улыбкой. Она успела накраситься, подвести губы, уложить волосы и отыскать мою розовую футболку. Глубоко вздохнув, они с папой обнимаются, и мы выходим из дому без опоздания.

Вот так мы теперь собираемся по утрам.

Глава десятая

Проснувшись утром, Пенни первым делом требует Душку. Душка — мягкая игрушка рыже-бурого цвета, то ли обезьянка, то ли белка, точнее не определишь, очень уж у нее потрепанный вид. Пенни не расстается с ней ни на минуту. «Де Дуська?» — кричит она, если игрушка затерялась под одеялом. «Де Дуська?» — раздается на весь дом, даже если игрушка у Пенни под носом. Папа каждый раз смеется над этим забавным Папа «дедуськой».

Я радуюсь, когда слышу топот детских и взрослых ног — мама и Пенни идут. Ну и Душка, куда же без нее! Иногда по утрам у меня затекают руки и ноги, сводит пальцы на ногах — это из-за того, что я всю ночь сплю в одной позе. Взвизгивает дверь — интересно, папа смажет когда-нибудь эти скрипучие петли?

Мама подходит и прикасается кончиками пальцев к моей щеке. Наверное, проверяет, дышу ли я. Дышу. Открываю глаза. Так хочется сказать: «Доброе утро!», но я могу только улыбнуться. Мама поднимает меня, прижимает к себе, целует. Иногда садится вместе со мной в кресло-качалку, но чаще торопится отнести меня в туалет — утром мне надо туда срочно.

Пенни, в смешной красно-белой полосатой шляпе — ну и, конечно, с Душкой под мышкой, — топает за нами. Пенни обожает всякие шляпы, панамки и шапки, жить без них не может. Вслед за Пенни в ванную приходит Ириска. Она героически терпит, когда Пенни напяливает на нее свои любимые шляпы. И когда тянет ее за уши, и когда обнимает — хотя Пенни может обнять так, что мало не покажется, по себе знаю. Наша Ириска присматривает за Пенни лучше любой няньки и всегда лает, если малышка подбегает слишком близко к розетке или к входной двери.

У нас большая, в голубых тонах, ванная, она же туалет — там без проблем помещаемся мы все: мама, Пенни, Ириска, я вместе с коляской, и даже место остается. Это хорошо, что в ванной просторно: маме там приходится с нами долго возиться. Зато мне, в отличие от Пенни, хоть подгузники не нужны. Меня, конечно, надо усаживать на унитаз и поддерживать, в этом тоже приятного мало — но подгузники я бы точно не вынесла!

К трем годам — хоть доктора и не верили, что такое возможно, — мама приучила меня к горшку. Я терпеть не могла сидеть в грязных подгузниках, а она терпеть не могла их менять, поэтому я придумала, как показывать маме, что у меня неотложное дело, а уж она не зевала и быстро волокла меня в туалет.

Иногда мы с мамой разговариваем без слов. Я показываю на потолок, а она всегда догадывается, что я имею в виду, вентилятор на люстре, луну или пятнышко плесени в том месте, где в грозу у нас протекла крыша. Мама знает, когда мне грустно и когда меня нужно обнять. Если я напряжена и нервничаю, она поглаживает меня по спине — и я расслабляюсь. А иногда — главное, чтобы папа не слышал, — мама рассказывает мне «взрослые» анекдоты, и мы хохочем, как две заговорщицы.

Как-то мама собирала меня в школу, а я показала ей на живот и закатила глаза, будто хотела сказать: «Сил моих нет на это смотреть!» После родов прошло совсем мало времени, и у мамы был еще приличный животик.

— Ты хочешь сказать, что я толстуха? — вскричала мама с притворной обидой.

Я засмеялась и сказала: «У-у» — У меня это значит «да».

— А ну-ка, говори, что это неправда! — мама стала щекотать мне пятки.

Расхохотавшись, я широко расставила руки и показала что-то вроде огромного шара: «Огромная! Гигантская! Как бегемот!» Я уверена, мама меня поняла.

Мы насмеялись так, что аж щеки заболели, а потом мама крепко обняла меня и прижала к себе. Ну почему я не могу сказать ей: «Я люблю тебя»?

Мама всегда знает, чего я хочу: есть или пить, молока или воды. Она понимает, заболела я или притворяюсь — иногда ведь так неохота идти в школу. Ей достаточно пощупать мне лоб, чтобы сказать, какая у меня температура. А градусник она ставит, только чтобы убедиться.

И я тоже почти всегда знаю, о чем мама думает и чего хочет. Вечером, после того как она отработала смену в больнице, приготовила ужин, искупала нас с Пенни и уложила спать, она просто с ног валится. У нее даже капельки пота выступают на лбу, и дышит она тяжело. Я тогда беру ее за руку, и она понемногу успокаивается, проводит ладонью по моей щеке — совсем как утром — и целует меня перед сном.

По субботам за утренним кофе мама обычно читает газету: я уже накормлена, а Пенни довольно возюкает банан или кусок яблока по своему столику. Ириска, хоть и не ест фрукты, «пасется» рядом — вдруг кто-нибудь случайно уронит кусочек колбаски. Мама по выходным не работает, имеет полное право расслабиться и никуда не спешить. Иногда она читает какую-нибудь статью вслух или рассказывает мне о недавнем ужасном урагане, забастовке или взрыве.

— Опять на Ближнем Востоке воюют.

Вчера по телевизору об этом показывали в новостях: рвущиеся бомбы, заплаканные женщины, перепуганные дети.

— О, новый фильм про Супермена! — Мама встряхивает газету, расправляя загнувшуюся страницу. — Может, сходим на дневной сеанс?

Я люблю фильмы и книжки про супергероев, а Супермен — мой любимый. Представляю, как это здорово — уметь летать!

Страницу с комиксами мама всегда читает мне вслух. Больше всего мне нравится кот Гарфилд.

— Гарфилд снова забыл про диету и обжирается. Слопал у Джона лазанью и фрикадельки у Оди, — делится новостями мама.

Я смеюсь и показываю на мамину попу.

— Мисс Ди-Ди! Ты опять намекаешь, что я толстая? Мстишь, что я доела твои спагетти за ужином?

Я довольно улыбаюсь.

— Подожди-подожди, вот как начну всех кормить одной капустой на завтрак, обед и ужин!

И мы обе довольно хохочем. Мама совсем не толстая, но мне нравится ее поддразнивать.

В десять лет на день рождения мне подарили книгу комиксов про Гарфилда. Я заставляла папу без конца их мне перечитывать. Гарфилд — это такой забавный рыжий кот, очень болтливый, только он не умеет говорить — он же кот, — поэтому все его мысли вписаны в небольшие кружочки над головой.

Иногда я мечтаю, чтобы и у меня над головой появлялись мысли в таких кружочках. А что, я бы сидела себе в коляске, а над моей головой парили бы облачка со словами, и я бы так разговаривала. Ну почему до сих пор никто не додумался до такого чудо-прибора, чтобы выдувал пузыри со слова? Я вот-вот пойду в пятый класс — он бы там пришелся очень кстати.

Когда я хочу что-нибудь сказать, у меня в голове буквы моментально складываются в слова, слова в предложения, а изо рта все равно вырывается только нечленораздельное мычание. Пенни уже говорит много целых «взрослых» слов и кучу непонятных на «детском» языке. А я, как ни стараюсь, не могу управлять губами и языком. Гласные еще кое-как получаются — «у-у», «а-а». Иногда, если очень постараться, выходит что-то вроде «у-у-м» или «у-гх». И все, больше я ничего сказать не могу.

Родители прислушиваются и обычно понимают, что мне нужно. А незнакомым людям, наверное, кажется, что меня волки воспитывали. Фраз и слов на моем планшете катастрофически не хватает — хотя миссис В. уже вместила туда все, что могла.

Совсем недавно был такой случай. Мне страшно захотелось бигмак и молочный коктейль, желательно ванильный. Фастфуд — моя слабость. Мамы не было, а объяснить папе, что именно мне нужно, гораздо труднее. Начала я так: показала на планшете человечка-папу, потом «идти», «есть» и улыбающийся смайлик. А что еще я могла изобразить? Нет, папа, конечно, очень старался меня понять. Он задал тысячу вопросов, на которые можно было ответить «да» или «нет».

— Ты хочешь есть?

«Да».

— Нет проблем. Я принесу тебе рыбного салата.

«Нет!» — большим пальцем я почти бью по планшету.

— Но ты же хочешь есть? Будешь спагетти?

«Нет». — Спокойнее, спокойнее.

— А что ты будешь?

Я молчу — на планшете же нет «Макдоналдса».

Указываю на слово «идти».

— Мне пойти в кухню и приготовить тебе что-нибудь?

«Нет».

— Сходить в магазин и купить что-то?

«Нет. — Я начинаю терять надежду. — Нет».

— Ничего не понимаю. Ты хочешь, чтобы я покормил тебя, так?

«Да». — Показываю человечка-папу, «идти», «есть» и смайлик.

У меня вот-вот начнется приступ. Ноги начинают дергаться, руки напрягаются. Не суметь объяснить про какой-то дурацкий бигмак — это же с ума можно сойти!

— Мелоди, малышка, успокойся. — Папа старается говорить как можно ласковее.

У меня сводит челюсть, я начинаю тяжело дышать, язык вываливается изо рта. Я ударяю рукой по планшету.

— И-и-и, — вырывается у меня.

— Детка, Мелоди, ну прости, я не понимаю, что ты хочешь. Принести тебе макаронов с сыром?

Делать нечего, я сдаюсь. «Да».

Пока папа готовит макароны, мне становится легче. Кстати, макароны удались на славу.

Через пару недель мы с папой проезжали мимо Макдоналдса. Я завизжала, задрыгала руками и ногами, разошлась так, будто увидела как минимум живую Годзиллу. Папа, наверное, решил, что у меня крыша съехала. Но все же предложил остановиться и побаловаться бигмаком и молочным коктейлем вместо ужина.

От радости я завопила: «У-у!» Мы уже подъехали к окошку для автомобилистов, а я все молотила руками и ногами. Папа так и не догадался, что в тот раз, пару недель назад, я уговаривала его поехать именно сюда. Ну и ладно. Мы провозились с бигмаками и коктейлем целый час — но я никогда не ела ничего вкуснее, это точно.

Глава одиннадцатая

Месяц назад каникулы закончились, и я пошла в пятый класс. За это время произошло сразу несколько приятных вещей. Нет, супер-пупер прибор для трансляции мыслей в виде больших мыльных пузырей пока не изобрели. Но зато мне купили электрическую коляску. А в школе начались так называемые инклюзивные уроки. Это смешное слово означает, что нас «включают» в обычный учебный процесс. Раньше меня никто ни во что не «включал». А теперь нас, учащихся спецкласса, будут водить на уроки к «нормальным» детям. Ну, посмотрим на этих нормальных.

Сравнивать мою новую коляску со старой — все равно что сравнивать «мерседес» с самокатом. У новой коляски тихий мягкий ход, потому что у нее больше резиновые колеса — прямо как автомобильные. На ней особо не разгонишься, но зато достаточно немного потянуть рычажок на подлокотнике — и коляска сама катится по школьному коридору. А если меня кто-то везет, то ее можно переключить на ручное управление.

Когда я первый раз въехала в класс на новой коляске, Фредди завопил от восторга, будто перед ним победитель самых крутых автогонок:

— Йеху-у! Мелли вж-ж-жик-р-ракета! Давай гоняться! — И принялся наматывать вокруг меня круги. Скорости у нас, конечно, черепашьи — но если бы я согласилась с ним «гоняться», он бы точно меня обошел.

По сравнению со старой коляской эта просто тяжеловес. Погрузить ее в машину — целое дело. В первый раз папа чуть не надорвался.

— М-да, — сказал он, — если дальше ты решишь пересесть в танк или что-то покруче, на меня не рассчитывай: сразу нанимай Супермена, пусть он таскает твой транспорт.

Я рассмеялась, но мысленно сказала папе: спасибо. Надеюсь, он это понял по глазам.

В итоге папа купил складной пандус, чтобы без проблем закатывать по нему коляску в наш внедорожник. И чтобы папина спина при этом не слишком страдала.

С новой коляской я получила свободу. Мне больше не нужно ждать, пока меня перевезут в другую комнату или подкатят к окну: захотела — поехала. Ровно то что надо для занятий в обычных классах.

В этом году у нас опять новая учительница — миссис Шеннон. Она вся такая маленькая, толстенькая, с аккуратными седыми кучеряшками, прямо идеальная бабушка из телевизора. От нее всегда пахнет лавандовыми духами. Думаю, миссис Шеннон родом с юга. Она говорит медленно, растягивая слова, из-за этого ее всегда слушаешь с интересом.

Первый урок она начала так:

— Ну что, готовы? И не надейтесь в этом году сидеть и ничего не делать. Я заставлю вас попотеть. Мы с вами будем читать, учиться и расти. Я уверена, что вы все вместе и каждый в отдельности много на что способны, — вот и посмотрим, что получится.

Миссис Шеннон мне сразу понравилась. Она принесла в класс много новых книг, игры, музыкальные диски и видеозаписи. В отличие от миссис Биллапс она прочитала заметки предыдущих учителей и не только достала для меня наушники, но и приготовила целую кучу новых аудиокниг.

— Так, сегодня у нас урок музыки, но не совсем обычный — мы идет в класс к другим ребятам, — как-то утром огорошила нас миссис Шеннон.

От радости я аж подпрыгнула в коляске. Пока мы ехали по школьному коридору, голова лопалась от разных мыслей. Неужели я буду сидеть рядом с обычным мальчиком или девочкой? Вдруг я сделаю какую-нибудь глупость? А если Вилли завоет или Карл пукнет? Или Мария, как всегда, ляпнет что-нибудь? Тогда, наверное, наш первый совместный урок станет последним. Не опозориться бы… Я очень переживала, ведь прямо сейчас мы попадем в самый обычный класс!

Первой на совместный урок согласилась миссис Лавлейс — учительница музыки. Музыкальный класс показался мне огромным — раза в два больше нашего. В нем нет парт: ученики сидят на стульях, выставленных полукругом в несколько рядов. От волнения у меня вспотели ладони.

Пятиклассники даже не подозревали, что я знаю их всех по именам, — а я ведь несколько лет на переменах наблюдала за ними на площадке. Пока мы, ученики СК-5, сидели в тени и дышали воздухом, эти ребята пинали мяч или играли в догонялки. Я знала, кого как зовут, кто с кем дружит, кто как играет. А они, естественно, никого из нас не знали и не замечали.

На уроке все сразу же пошло вкривь и вкось. Вилли перепугался нового помещения и завопил так, будто его режут. Джилл разревелась, вцепилась в ходунки и встала на пороге как вкопанная. Мне хотелось провалиться сквозь землю.

Все до единого «нормальные» ученики — человек тридцать, не меньше — уставились на нас. Кто-то засмеялся, кто-то отвел глаза. Только одна девочка сердито смотрела на своих одноклассников, скрестив руки на груди.

Клер и Молли — две самые вредные и злые девчонки в классе — начали передразнивать Вилли, но так, чтобы учительница не видела. Зато видела я. И Вилли тоже видел.

— Смотри, Клер! — Молли подняла над головой руки, неестественно вывернула кисти, согнулась чуть ли не пополам и выкрикивала: — Я дебил! Я дебил! — От смеха у нее из носа даже вылетела сопля.

Клер тоже захохотала, а потом начала пускать слюни.

— У-у! Угу-угу! Ы-ы-ы! — Она закатила глаза и стала сползать со стула.

Наконец их заметила миссис Лавлейс.

— Встань, Клер! — сказала она строго.

— Я ничего не делала!

— И ты встань, Молли! — добавила учительница.

— Мы пошутили, — начала оправдываться Молли, но все же поднялась вместе с Клер.

Миссис Лавлейс взяла их стулья и переставила к стене.

— А что мы сделали? — возмутилась Клер.

— У вас, девочки, здоровые ноги, вот и пользуйтесь ими, — ответила миссис Лавлейс. — Стойте.

— Что нам, весь урок, что ли, стоять? — Клер скорчила недовольную гримасу.

— В школьном уставе говорится, что я должна учить вас музыке, но там нет ни слова о том, что вы при этом должны сидеть. Поэтому до вы будете стоять и вести себя тихо, иначе я отправлю вас к директору. Вы проявили неуважение к нашим гостям.

Клер и Молли остались стоять — прямо посреди третьего ряда: все сидели, а они стояли!

Вот это учительница, это я понимаю!

Постепенно обстановка разрядись. Плачущую Джилл увели обратно в СК-5. Остальные, и я в том числе, устроились в последнем ряду.

Миссис Лавлейс начала урок:

— Ну, настраиваемся на работу! — Учительница села за пианино и заиграла: от «Лунной реки» из фильма «Завтрак у Тиффани» она плавно перешла к главной теме из нового сериала про вампиров. Миссис Лавлейс знала, что нам интересно. Вместе со звуками музыки появились цвета: нежно-зеленый, как весенняя трава, потом золотисто-зеленый — свежий лайм, потом изумрудный. Замечательная учительница!

Я посмотрела на Глорию. Она не сидела, как обычно, скрючившись в углу, — наоборот: раскачиваясь в такт, она выставила вперед руки и раскрыла ладони, будто ловила музыку. На лице появился румянец.

Вдруг миссис Лавлейс сменила темп, и зазвучали энергичные ноты гимна бейсбольных болельщиков. Вилли радостно захлопал в ладоши.

А потом она заиграла джаз — настоящий буги-вуги, папа бы оценил! Ученики заерзали на стульях в такт. Наша Мария вскочила, стала танцевать и хлопать в ладоши, совершенно не попадая под музыку, зато была такая счастливая.

Доиграв, миссис Лавлейс сказала:

— Видите, какую силу имеет музыка! Она навевает нам воспоминания, она радует и огорчает нас, она помогает нам преодолевать трудности. — На этих словах она посмотрела на Клер и Молли, которые так и стояли возле своих мест.

Мне очень хотелось рассказать миссис Лавлейс, как я люблю музыку. Хотелось спросить, слышала ли она песню «Эльвира», будем ли сочинять музыку. Я даже попыталась поднять руку, но учительница не заметила — или просто подумала, что я случайно взмахнула рукой: у людей с моей болезнью руки редко лежат спокойно. Но я почему-то была уверена, что миссис Лавлейс обязательно постаралась бы выслушать меня и понять.

— Знаете что? — продолжила она. — А давайте устроим настоящий инклюзивный урок! Пригласим наших гостей из СК-5 выбраться из последнего ряда и сесть с остальными ребятами.

Фредди не пришлось просить дважды: он тут же включил коляску, выехал на середину класса и крикнул:

— Я Фредди! Я люблю музыку! Я быстро езжу!

Все засмеялись. Я умею отличать, когда люди смеются с издевкой и злостью, а когда по-доброму. И Фредди умеет: поэтому он не обиделся, а тоже засмеялся. Растерявшаяся на мгновение миссис Лавлейс подошла к Фредди, пожала ему руку и еще раз представила его ребятам. Она усадила Фредди в первом ряду, возле мальчика по имени Родни. Они с Фредди широко улыбнулись и хлопнули друг другу по рукам, будто лучшие друзья. Скажу честно, я сидела и завидовала.

Миссис Лавлейс попросила помощницу проводить вперед Глорию. Ее усадили рядом с девочкой по имени Элизабет. Та глянула на Глорию чуть опасливо, но не отшатнулась.

Лучшая подруга Элизабет — Джессика. Каждый день на переменках они вместе едят злаковые батончики и о чем-то секретничают — мне всегда было интересно о чем. А еще я заметила, что Джессика все повторяет за Элизабет и старается ни в чем от нее не отставать. Например, они бегут наперегонки до калитки и Элизабет выигрывает — тогда Джессика требует бежать еще раз, чтобы обогнать подружку. А если Элизабет приходит в школу с новым рюкзачком, Джессика назавтра является с таким же.

Как только Элизабет стала что-то говорить перепуганной Глории, Джессика подняла руку и попросила посадить рядом с ней кого-нибудь из нас.

Наша Мария, конечно, многого не понимает, зато она очень дружелюбная и открытая.

— А можно я сяду к девочке в голубой кофточке? Можно я? Можно? — С этими словами она сама подбежала и плюхнулась на стул рядом с Джессикой, тут же вскочила и обняла ее, а потом ее соседку. И бросилась обнимать всех подряд. Кажется, одному мальчику это не очень понравилось, но в общем-то никто не сопротивлялся.

Естественно, Мария не пропустила стоявших посреди класса Молли и Клер. Когда обе скривились и прошипели что-то презрительное, миссис Лавлейс чуть заметно двинула бровью и громко сказала:

— Похоже, вам нравится стоять. Что ж, стулья я вам не верну до конца недели.

— Совсем озверела, — процедила сквозь зубы Клер.

У Молли хватило ума промолчать.

Одна Мария ничего не заметила и даже чмокнула Клер в щеку. Ну как тут не улыбнуться.

Вилли усадили рядом с мальчиком по имени Коннор. Коннор, мягко говоря, не худенький, зато очень доброжелательный.

Эшли и Карл отсутствовали, поэтому на заднем ряду осталась только я. Все замолчали. Мне вдруг стало холодно, будто включили на полную мощность кондиционер. По спине побежали мурашки.

Учительница обвела взглядом класс, надеясь, что кто-то из учеников предложит мне сесть рядом. Мне в тот момент хотелось только одного: оказаться в нашем дурацком кабинете с птичками на стенах, укрыться от тридцати пар глаз.

Вдруг с места поднялась девочка с длинными распущенными волосами и подошла ко мне. Чуть нагнувшись, она заглянула мне прямо в глаза и улыбнулась. Да, это она недовольно смотрела на тех ребят, которые смеялись, когда нас только привели.

— Меня зовут Роуз, — приветливо сказала она.

Я улыбнулась в ответ, изо всех сил стараясь не дернуться, не испугать ее случайным движением руки или ноги, резким звуков. Набрав побольше воздуха, я попыталась представить медленно накатывающие на берег морские волны. Помогло. После пары глубоких вдохов и выдохов я показала на планшете: «Спасибо». Думаю, Роуз меня поняла.

Потом я включила коляску и подъехала к ее стулу. До конца урока мы сидели рядом. И все было хорошо, мое тело ни разу меня не подвело. Только урок очень быстро кончился.

С тех пор по средам нас выпускают из спецкласса и приводят на музыку к миссис Лавлейс. Джилл, Эшли и Карл постепенно привыкли и тоже ходят с нами. Каждого из нас «прикрепили» к определенному ученику: мы сидим рядом и стараемся вместе работать, насколько это возможно.

Когда на урок в первый раз привели Эшли, все пятиклассницы тут же захотели сидеть рядом с ней. Наверное, каждая мечтала с ней поиграть, как с куклой, но это ничего, Эшли любит быть в центре внимания.

Двум подружкам — Молли и Клер — через какое-то время снова позволили сидеть. «Прикрепиться» к кому-нибудь они желания не изъявили. Ну и хорошо.

Глория осталась сидеть рядом с Элизабет, Мария — с Джессикой. Джилл, вполне довольная, сидит рядом с девочкой, которую зовут Эстер Ченг. Родни иногда на переменах подходит поговорить с Фредди, а пару раз даже катал его на коляске с приличной скоростью, чтобы тот почувствовал себя гонщиком. Естественно, Фредди в восторге.

А я по средам все так же сижу рядом с Роуз. Накануне вечером я даже уснуть не могу от волнения. Утром я заставляю маму одевать меня в самые красивые вещи, чтобы выглядеть классно и модно, не хуже других детей. Я недовольно визжу, пока мама не выберет то, что мне хочется. И напоминаю ей хорошенько почистить мне зубы, чтобы изо рта не пахло.

Я почти все время думаю о Роуз. А вдруг она больше не захочет, чтобы я с ней сидела? Но Роуз разговаривает со мной как с обычной девочкой и, кажется, даже старается меня понять. Как-то раз я показала на планшете слова «новый», «туфли», «хороший», потом кивнула на ее ноги — я хотела сказать, что заметила ее новые кроссовки и они мне понравились. Кажется, она удивилась, что я могу такое сказать. Еще бы! Иногда, чтобы что-то объяснить, у меня уходит целая вечность. В другой раз я показала «музыка», «плохой», «вонять» и засмеялась. Роуз ничего не поняла. Тогда я снова показала те же слова, потом указала на миссис Лавлейс, которая поставила диск с джазом. Я, как и мама, не люблю джаз, потому что в нем нет мелодии.

Наконец Роуз поняла:

— А! Ты не любишь джаз? Я тоже! — И мы так громко захихикали, что миссис Лавлейс пришлось строго на нас посмотреть, приложив указательный палец к губам. Первый раз в жизни мне сделали замечание за болтовню на уроке! Как же я была счастлива! Я чувствовала себя самой обычной девочкой — как все.

Роуз даже поделилась со мной несколькими секретами. Оказывается, у нее есть дурная привычка — грызть ногти. И она терпеть не может молоко. По воскресеньям ее водят на службу в церковь, а она там засыпает от скуки. Как и я. У нее, как и у меня, есть младшая сестричка. И Роуз тоже любит кантри! Иногда она рассказывает, как они с подружками ходили в большой торговый центр. Как бы мне хотелось быть с ними!

Глава двенадцатая

В конце октября руководство школы решило расширять инклюзивную программу. Марии и Джилл разрешили посещать уроки физкультуры и искусства, Фредди и Вилли — естествознание. А мне — впервые в жизни! — позволили самой выбрать, на какие уроки ходить.

Теперь, когда урок заканчивается, я не остаюсь сидеть в классе и не гадаю, что происходит в коридоре, а выезжаю на перемену. Я довольна. Я не спеша разъезжаю на коляске среди учеников, как фермер на мини-тракторе по пшеничному полю.

Некоторые ребята машут мне «Привет» или спрашивают, как дела, а иногда кто-нибудь даже провожает меня до кабинета, где будет следующий урок. Классно!

Но инклюзия инклюзией, а участвовать во всем у меня никак не получается. Обычно я сижу в конце класса и тихо бешусь: я же знаю ответы на большинство вопросов, но не могу об этом сказать.

Пару дней назад на одном из уроков учительница спросила, что означает слово «достоинство». Конечно, я знала, что оно означает, даже подняла руку, но никто не заметил — учительница подумала, что я просто случайно дернула рукой. Да хоть бы она меня и вызвала, что тогда? Я ведь не смогу ничего сказать! Ужасно обидно.

В начале месяца у нас было родительское собрание — точнее, даже не родительское, а общее, потому что на него пригласили и учителей и учеников, чтобы все могли поговорить обо всем. Мама и папа пришли вместе. Миссис Шеннон — какая же она замечательная! — подкатила мою коляску к группе учителей, участвующих в инклюзивной программе.

Она положила руку на подлокотник моей коляски и сказала:

— Эта девочка — настоящая умница! Вот увидите, она станет звездой нашей программы.

От радости я задрыгала ногами и взвизгнула. Хотелось чмокнуть миссис Шеннон в щеку — правда, я бы ее обслюнявила.

Потом, когда мои родители разговаривали с миссис Шеннон, папа сказал:

— Наконец-то учителя поняли то, что мы давным-давно знаем. Прекрасно, что Мелоди теперь может показать свои способности!

А маму больше всего обрадовало, что мне назначили персонального помощника, который будет работать не со всем классом, а лично со мной.

— Наконец-то, — с облегчением вздохнула мама. — С только лет мы об этом просили!

— Вы же понимаете, вопрос упирается в финансирование. Увы, все приходится выпрашивать и вымаливать, вместо того чтобы спокойно работать с детьми. — Миссис Шеннон вздохнула. — Я стараюсь создать оптимальные условия для развития каждого ученика в классе, но выбить для Мелоди персонального помощника — было моей задачей номер один. Надеюсь, этот учебный год нас не разочарует.

«Классно!» — показала я на планшете. Персональный помощник! Вот это да! Он будет возить меня на общие уроки, сидеть рядом и помогать участвовать в занятиях. Интересно, какой он будет, молодой или старый? Ой, а почему он — ведь наверное же, она? Тогда молодая или старая?

Когда следующим утром я въехала в класс, мой персональный помощник, точнее, все-таки помощница уже была там, разговаривала о чем-то с миссис Шеннон. Увидев меня, она подошла, протянула руку и сказала:

— Привет, Мелоди! Меня зовут Кэтрин. Я учусь в университете. Теперь я в твоем личном распоряжении.

Она говорила со мной как с самой обычной девочкой, будто не замечала коляски. Я очень старалась не дрыгать ногами, но от возбуждения не могла сдержаться.

— Классная футболка! — заметила Кэтрин, кивнув на мою новую нежно-сиреневую футболку с мультяшной птичкой Твити.

Я показала на планшете «Спасибо».

— А какой у тебя любимый цвет?

Я показала на фиолетовый квадратик, потом быстро на зеленый — и улыбнулась.

— Смотрю, нам с тобой нравятся одинаковые цвета. Думаю, мы подружимся.

На Кэтрин были фиолетовые теннисные туфли, зеленые колготки, фиолетовая замшевая юбка и ужасно растянутый зеленый свитер.

Мне хотелось пошутить над ее странным нарядом, но так, чтобы она не обиделась. А то вдруг она решит, что я злая и вредная, — а мы ведь только познакомились. Я попыталась подобрать на планшете подходящие слова, но ничего не нашла. Иногда сказать какую-нибудь мелочь гораздо сложнее, чем что-то серьезное.

Теперь Кэтрин кормит меня обедом, поэтому я больше не пачкаюсь. На уроках она проговаривает вслух ответы, которые я показываю на планшете. Кстати, она дописала на нем еще несколько слов и фраз. И подсказала миссис Шеннон, какие мне нужно послушать книги. И следит, чтобы у меня не выпадали наушники.

Мисс Гордон — она ведет язык и литературу в обычном пятом классе — совсем молоденькая, чуть старше моей Кэтрин. Она очень живая и энергичная. Каждая книжка, которую мы проходим, превращается в целое событие. Когда она увлекается, может запросто усесться на стол. Может даже запеть. Некоторые книжки ученики прямо на уроке разыгрывают по ролям. А иногда мисс Гордон устраивает по прочитанному викторины и игры.

— Играем в словарное лото! — объявила мисс Гордон на одном из уроков. — Команда-победитель получит пончики с шоколадом!

Естественно, пятиклассники изо всех сил старались дать правильные определения новых слов, тянули руки и выкрикивали с места. И громко вздыхали, если ошибались. Уже через полчаса все до единого запомнили два десятка новых слов. Проигравшей команде тоже достались пончики, только без шоколада.

Я знала все слова и все ответы, но просто не успевала за остальными ребятами. Ну и ладно, все равно я бы перемазалась этим шоколадом с головы до ног.

А совсем недавно — на этой неделе выдалось несколько необычно теплых для октября дней — мисс Гордон принесла в класс брызгалки с водой, и прямо на уроке мы брызгались и ели фруктовое мороженое на палочке. Естественно, в честь Хэллоуина оно было оранжевого цвета. А учительница читала нам стихи про тыквы и привидения. Кэтрин заправила мне за воротник бумажное полотенце и держала мое мороженое, так что я ни капельки не испачкалась.

У мисс Гордон не бывает скучных уроков. Когда мы проходили «Дневник Анны Франк» — это книжка про еврейскую девочку, которая пряталась от нацистов во время оккупации, — она устроила под учительским столом что-то вроде небольшого тайника, и все ребята по очереди сидели там, чтобы понять, каково было Анне в ее убежище. Я, конечно, не лазила под стол, но тоже все поняла.

Вообще она дает нам читать много новых интересных книг. Я сейчас читаю вернее, слушаю книжку про приключения мальчика и собаки: «Мой лучший друг Шейлок» Филлис Нэйлор. И странную книжку про будущее — «Дающий» Доис Лоури. А еще я послушала сказку «Вечный Тук» Натали Бэббит: в ней рассказывается про семью, в которой все жили вечно. И поняла, что не так уж здорово навсегда остаться в детстве.

Миссис В. научила меня читать настоящие бумажные книги, но из-за того, что шрифт в них слишком мелкий, я постоянно теряю строчку. Вдобавок бумажные книги у меня все время падают на пол. Поэтому мне больше нравится слушать книги на дисках.

А еще я теперь выполняю тесты — как все ученики! Кэтрин читает мне вопрос, а я показываю на листке правильный ответ. Я сама справляюсь со всеми тестами, Кэтрин мне ни капельки не подсказывает. Думаю, я бы легко выполняла абсолютно все задания без ошибок, но на некоторые требуется давать развернутые ответы, а слов на моем планшете не хватает.

Как-то раз мисс Гордон дала нам орфографический диктант. Я по буквам показывала слова на планшете, а Кэтрин записывала. Клер с Молли, которым вечно больше всех надо, принялись возмущаться.

— Так нечестно! — подскакивая на стуле, выкрикнула Клер.

— Кэтрин ей подсказывает! — поддержала ее Молли.

Я не могла понять, с чего их так разобрало — завидуют они мне, что ли?

Но потом я сообразила: они считают, что мне делаются поблажки. Что мне слишком легко!

В прошлый понедельник мисс Гордон сказала:

— Возможно, вы уже слышали от старших учеников, что каждый год все пятиклассники у меня пишут самостоятельные исследовательские работы.

В этом году мы будем работать над биографией. На уроках мы познакомимся с биографиями знаменитых людей, после этого надо будет подготовить доклад о жизни какого-нибудь известного человека.

А потом каждый расскажет о себе — то есть напишет автобиографию.

— Так это ж задание на пару строчек! — крикнул с места здоровяк Коннор. — О чем рассказывать в одиннадцать лет?

Все засмеялись.

— Кто-кто, Коннор, а ты найдешь о чем рассказать — ответила учительница.

— А можно я подготовлю доклад про изобретателя гамбургеров? — не унимался Коннор.

Все опять засмеялись.

— Вряд ли истории известно, кто придумал первый в мире гамбургер, а вот поискать материал об основателе Макдоналдса ты очень даже можешь. Гамбургеры и картошка фри помогли ему разбогатеть.

— Идет! Он наверняка крутой чувак.

Роуз подняла руку. Я рада, что мы с ней теперь в одном классе.

— Мисс Гордон, а когда сдавать?

Роуз — старательная девочка, она всегда записывает все задания в аккуратный красный блокнотик.

— Не переживай, Роуз, время еще есть. Работа продлится до конца мая. В ней будет несколько этапов, и на каждом я буду вам помогать. Завтра мы поговорим о том, как писать воспоминания.

Роуз немного успокоилась, но все равно исписала в своем блокнотике целую страницу. Как бы и мне хотелось вот так вот писать что-нибудь в блокноте. И вообще, с каким удовольствием я выполняла бы все до единой домашние работы!

История мне нравится даже больше языка и литературы, хотя учитель — мистер Димминг — ни капельки не похож на мисс Гордон. Он лысый и толстый, в школе работает уже больше двадцати лет и, говорят, за это время не пропустил ни одного урока! Видно, что он любит свою работу. Наш автобус только подъезжает, а его машина уже на стоянке, нас развозят по домам, а его машина еще на стоянке. Костюм у него как у проповедника с религиозного канала: брюки, пиджак и жилетка, обязательно белая рубашка с крахмальным воротничком и яркий галстук, иногда даже кричаще-яркий. Интересно, это ему жена такие выбирает?

Мистер Димминг любит свой предмет. Он так и сыплет фактами, датами, названиями сражений и именами полководцев. Думаю, он бы легко выиграл в какой-нибудь телевикторине.

Пятиклассники не слишком его любят, они даже прозвали его «зануда Димминг». По-моему, зря.

Мистер Димминг — умный, он руководит школьной командой эрудитов, и на уроках у него интересно.

Когда мы стали проходить американских президентов, я аж подпрыгнула от радости. Мистер Димминг раздал всему классу список президентов и вице-президентов и велел выучить его к тесту через неделю. Кэтрин несколько раз прочитала мне этот список.

— Про некоторых я впервые слышу, — шепотом призналась она. — Оказывается, вице-президента при Аврааме Линкольне звали Ганнибал Гэмлин.

Я запомнила весь список.

Во время теста я показывала на букву с правильным ответом. Мистер Димминг следил, чтобы Кэтрин мне не помогала. Я справилась даже раньше некоторых ребят.

Пока мистер Димминг раздавал результаты, пятиклассники занимались кто чем: болтали, точили карандаши. Роуз подошла ко мне.

— Ну что, сколько у тебя получилось? У меня только семьдесят пять баллов. — Было видно, что она огорчена.

Я набрала восемьдесят пять баллов. Но, сильно разволновавшись из-за того, что Роуз сама ко мне подошла, я случайно показала на планшете сначала «5», потом «8».

— Не переживай, в следующий раз будет лучше. — Она с искренним сочувствием тронула меня за руку — и это на глазах у Молли и Клер, на глазах у всего класса! Теперь уж точно не стану ей говорить, сколько баллов я набрала на самом деле.

Мне хотелось еще ее задержать. «Красивый» «блузка» — показала я на своем косноязычном планшете. Жаль, что миссис В. так и не вписала слова «классный» и «прикид».

Роуз широко улыбнулась:

— Ты тоже сегодня отлично выглядишь!

Она явно мне льстила. Мама нарядила меня в линялую голубую футболку с длинными рукавами и трикотажные штаны того же цвета — в последнее время меня почти все время одевают во что-то такое. Как же я ненавижу трикотажные штаны! Если бы я сама выбирала что надеть, сегодня на мне были бы голубые джинсы с блестящими камушками, кофточка с красивыми пуговицами и жилетка.

Но объяснить все это Роуз я не могла, поэтому просто показала: «Спасибо». Невероятно, но она снова на секунду прикоснулась к моей руке и только потом пошла на свое место.

Урок закончился, мне пора было возвращаться в свой спецкласс. Всё, ничего интересного сегодня больше не будет: ни инклюзивных уроков, ни Роуз, а до конца школьного дня еще четыре часа! Даже Кэтрин ушла, у нее после обеда сегодня занятия в университете.

Миссис Шеннон была на больничном, поэтому нас всех — меня, Эшли, Марию, Карла и Вилли — усадили в сотый раз пересматривать мультик «Король Лев», который я помнила наизусть. Потом учительница, которая пришла заменять урок математики, снова объясняла нам сложение. Интересно, доберемся мы когда-нибудь до деления столбиком? Я все время пыталась представить, что сейчас делает Роуз. Тот день в школе тянулся как никогда долго.

Глава тринадцатая

— Пенни! А ну, стой! — кричит миссис В.

Маленькая хулиганка ухитрилась выскользнуть из дома и уже спустилась до середины пандуса. Наряженная в зеленую бейсболку и с Душкой под мышкой, она машет нам и кричит: «Пока-пока!» Видела бы этот марш-бросок Ириска — ее бы хватил собачий инфаркт, но мы сейчас у миссис В., а Ириска сидит взаперти у нас дома.

Сейчас начало ноября, осень такая, какую рисуют на картинах. Яркое солнце играет в багряной листве, дарит последнее тепло. Конечно же, Пенни хочется на улицу!

Но миссис В. ее поймала и занесла в дом.

— На лаботу! — обиженно требует Пенни.

— Не сегодня, мой пончик, — строго говорит миссис В. и запирает входную дверь.

Пенни любит красивые платья и шляпки, она вообще любит наряжаться. У мамы шляпок почти нет, зато у Пенни их куча. Мама идет с работы, увидит какую-нибудь безумную соломенную шляпку с бантиками и ленточками и не может удержаться.

Дома у Пенни любимое занятие — вертеться перед зеркалом: она вытаскивает из маминой шкатулки бусы, которые болтаются на ней до пола, берет в каждую руку по сумочке, нахлобучивает шляпку, выставляет одну ножку вперед и с серьезным видом заявляет, что идет «на лаботу».

— Нет, и где это она видела, чтобы вот так ходили на работу? — удивляется мама.

— И это барышне два года, — подмигивает папа. — Когда подрастет, ее нельзя будет пускать в магазин одну, а то она нас разорит. — А сам торопится щелкнуть Пенни на мобильный, увековечивает очередную смешную позу.

Как только миссис В. ставит Пенни на пол, та обиженно выпячивает губку, отшвыривает Душку и картинно складывает руки на груди. Так и стоит с надутым видом, ждет, пока на нее обратят внимание. И как тут не рассмеяться? Жаль, что я не могу принимать позы, которые выражали бы мои эмоции.

— Пенни, детка, а может, ты посидишь немного, порисуешь? — миссис В. вытряхивает на стол коробку карандашей.

Забыв про обиду, Пенни хватает горсть карандашей и начинает возить всеми сразу по книжке с раскрасками. Столу тоже достается.

Если бы я могла удержать карандаши, я бы нарисовала темно-красную бархатную розу на зеленом стебле с нежно-изумрудными листочками. В голове я рисую этот цветок в мельчайших деталях, но стоит мне взять карандаш — выходят только беспорядочные линии. С розой ничего общего.

Я бы нарисовала эту розу для Роуз. У нее везде розы — и на школьном ранце, и на красном блокноте. И где ее мама находит такие классные вещицы? Роуз очень подходит ее имя — она красивая и нежная. Может, у нее, как у настоящих роз, есть шипы, но я пока не замечала.

Пенни рисует, а миссис В. разбирает почту. Открыв один из конвертов, она аж подпрыгивает от удивления:

— Девчонки! Я выиграла!

Пенни и ухом не ведет, а я смотрю на миссис В. с любопытством.

— В нашем книжном магазине проводился конкурс эссе, и я в нем участвовала. Надо было высказаться на тему «Место рыб в экологии нашей планеты».

С хитрой улыбкой я показываю на планшете слово «обед».

— Какая вредная девчонка! — миссис В. легонько щиплет меня за щеку. — Я написала про океаны, биобаланс, ну и еще про что-то — уже забыла. И получила первое место. А приз знаешь какой? Поездка на шестерых в новый городской аквариум, полностью за счет магазина! Круто?

Рекламу нового аквариума часто показывают телевизору, там есть акулы, черепахи, пингвины и еще куча всяких морских животных.

«Идти?» — показываю я на планшете.

— Да, только не знаю, кого бы с собой взять. — Миссис В. как бы задумчиво чешет в затылке.

Я начинаю так дрыгать ногами, что они вылетают из стремян на подножке. Хочется выкрикнуть: «Меня! Меня!», но я могу только бить себя в грудь.

— Даже не знаю, кого бы взять? — Чуть не лопаясь от смеха, миссис В. делает вид, что не замечает меня, и обводит взглядом кухню.

Я машу руками и ногами, как мельница: меня! меня!

— Конечно, тебя, моя конфетка! — наконец «добреет» миссис В. — Только подумай, сколько новых слов мы узнаем. Я напишу тебе названия всех рыб — будешь учить!

Я хлопаю себя по лбу, будто учить новые слова — для меня мука мученическая.

— Ты, Пенни, твои родители и я — пять. Кого же взять шестым? — миссис В. задумывается.

Я уже давно знаю. Можно позвать Роуз! Я по буквам показываю на планшете «Р-О-У-3» один раз, потом второй — «Р-О-У-3» — и добавляю. «Пожалуйста!»

— А-a… Ты имеешь в виду Роуз из пятого класса?

Я радостно дергаю ногами и руками.

— А что, неплохая идея! Мы спросим твоих и ее родителей и, если Роуз согласится, поедем все вместе. Думаю, отлично проведем время.

От радости мои ноги чуть ли не в пляс пустились.

Вообще-то, выходные у родителей совпадают редко, раз в несколько недель, но нам повезло: как раз был День благодарения, а после него еще три выходных — и мы смогли поехать в аквариум. Накануне ночью я почти не спала. Мама договорилась с родителями Роуз по телефону. По-моему, разговор прошел отлично, хотя я слышала только конец. Мне все еще не верилось, что Роуз согласилась со мной поехать, — со мной, девочкой в инвалидной коляске!

Мы с ней даже, как настоящие подружки, секретничали на перемене. И я чувствовала себя обычной пятиклассницей — такой же, как все.

Наступила долгожданная суббота. На улице прохладно, но я постаралась, чтобы мама одела меня получше — в модные джинсы, а не в ужасные трикотажные штаны. Роуз ничего не сказала про мой наряд — наверное, засмотрелась на Пенни.

— Мелоди, какая же у тебя классная сестричка!

Я улыбаюсь и киваю.

Пенни хлопает пухлыми ручками и повторяет:

— Лоус! Лоус!

— Ой, она говорит «Роуз»! Твоя сестричка не только красивенькая, она такая умненькая!

Мы едем в нашем джипе. В дороге Роуз болтает с миссис В. и моими родителями, будто они уже сто лет знакомы. Я слушаю молча. Никогда еще я не была так счастлива.

На стоянке аквариума мы выгружаемся из машины. Роуз катит коляску с Пенни, а мама — со мной и получается, что мы все время идем рядом.

Народу в аквариуме полно — выходной как-никак. А главное, до меня никому нет дела, так что я почти забываю, что сижу в коляске.

Внутри аквариума как в другом мире. Там стеклянные стены до потолка, за ними плавают самые разные рыбы. Моей Олли здесь понравилось бы. А в одном зале даже потолок стеклянный и над головой акулы — кажется, что мы на дне океана. Вот тут бы Олли точно не прижилась.

Никогда раньше я не видела столько всяких рыб! Наверное, их собрали со всего света. Все разные: и с шипами, и в разноцветную крапинку, и кричаще-яркие, как нарисованные.

Не успеет какая-нибудь рыбина подплыть поближе, как Пенни с громким криком «Лыбка! Лыбка!» хлопает по стеклу рукой, пытается ее поймать. Миссис В., как и обещала, фотографирует рыб и записывает названия, чтобы дома их со мной выучить. Мама с папой о чем-то шепчутся, будто подростки. Никогда не видела их такими довольными и счастливыми.

Мы останавливаемся перед каждым аквариумом. Мне очень нравятся медузы — длинные разноцветные щупальца так красиво колышутся в воде. Рыба зебра и правда полосатая, как самая настоящая зебра. А Роуз, оказывается, не знала, что у морских коньков голова повернута назад! По-моему, ей тоже все нравится.

И вдруг из-за угла появляется группа юных скаутов, и среди них я вижу Молли и Клер — меньше всего на свете мне хотелось встретить их здесь.

На них одинаковые джинсы, футболки с длинными рукавами и скаутские жилетки. Они совсем не слушают, что им рассказывают про рыб и про состав морской воды, а вместо этого хихикают и крутят головами.

И видят Роуз.

— Привет, Роуз! Ты с мамой? — кричит Клер и машет рукой.

— Н-нет, — растерянно отвечает Роуз и сама идет в сторону Молли и Клер, чтобы те не заметили нас.

— С папой? — Молли смотрит на меня и морщит нос, будто от меня плохо пахнет. При этом делает вид, что моих родителей вообще не замечает.

— Я приехала с Мелоди и ее семьей, — тихо отвечает Роуз.

— А что тебе за это будет? — нарочно громко спрашивает Клер, и они с Молли начинают смеяться.

— Да ладно, все терпимо… — Роуз старается говорить как можно тише, но я слышу каждое слово.

Мама хочет вмешаться в разговор, но папа берет ее за руку и говорит:

— Они еще дети. Пусть сами разбираются.

Взгляд у мамы становится просто ледяным — она всегда так смотрит на моих обидчиков. Сжатые кулаки побелели от напряжения, но она сдерживается и молчит.

А вот миссис В. сдерживать некому. Молли и Клер рядом с ней — как две букашки.

— Эй, ты, девочка с брекетами! — говорит она чуть ли не на весь аквариум.

Клер испуганно поднимает на нее глаза.

— Что, мэм?

Да, нашу миссис В. трудно не заметить.

— Как ты думаешь, зачем твои родители платят дантисту за эти брекеты?

— Что? В смысле? — Клер ничего не понимает, а Молли уже успела затеряться в группе скаутов.

— У тебя кривые зубы, и чтобы их исправить, родители поставили тебе брекеты. Ты еще скажешь им спасибо, когда пойдешь на первое свидание, — громогласно вещает миссис В. Все до одной девчонки из группы скаутов и вообще все, кто оказался рядом, слушают открыв рты.

— Чего вы прицепились к моим брекетам? — Клер озирается, не знает, как себя вести.

— Некоторым людям приходится носить брекеты, некоторые вынуждены ходить с костылями, а некоторым и костыли не помогают, и они ездят в инвалидных колясках. Тебе, девочка, повезло, что у тебя не в порядке только зубы. Помни об этом!

— Хорошо, мэм, — говорит Клер и быстро прячется за спины своих подружек.

Роуз возвращается к нам. Мне кажется, ей немного не по себе.

— С Клер иногда ну совсем непонятно, что она хочет сказать, — шепчет она мне на ухо.

Да? Правда непонятно?

Мы успели посмотреть еще несколько аквариумов с разными рыбами, но до пингвинов так и не добрались, потому что Пенни устала и закапризничала. Мы завезли Роуз домой. На прощание она сказала, что все было здорово.

Интересно, ей действительно понравилось или это она из вежливости?

Глава четырнадцатая

В понедельник после поездки в аквариум Кэтрин привезла меня на урок мисс Гордон за несколько минут до звонка. Но узнать, что же все-таки Роуз думает о нашей поездке, мне так и не удалось: сегодня ей было не до меня.

Весь класс собрался возле парты Роуз.

— Классный!

— Цвет — вообще супер! Я и не знала, что бывают зеленые.

— Повезло тебе!

— А ты уже накачала туда музыки?

— Дай мне твой новый адрес.

— А чат? Чат тут есть?

— Ух ты! И видео!

— Я попрошу, мне купят такой же!

Я подъезжаю ближе: оказывается, Роуз принесла в класс новенький ноутбук.

— Я могу теперь находить в интернете все, что нам задали, а потом распечатывать хоть всю домашку! — хвастается она. — Смотрите, вот фотки моей собаки. А еще я завела страничку на MySpace.

Кэтрин везет меня к последней парте, а я только качаю головой. Надо же, ноутбук! Я до сих пор показываю слова на допотопном куске оргстекла и почти ничего не могу объяснить, а у Роуз целая вселенная в руках: нажал клавишу — и ты в интернете.

Хочется плакать от обиды. Вот бы мне компьютер. Но только не как у всех, а сделанный специально для меня! Во-первых, он должен уметь за меня говорить. Ха! Еще просить будут, чтобы я помолчала! Во-вторых, в нем должны поместиться все-все слова и фразы, которые я знаю, а не куцый набор с планшета. В-третьих, клавиши должны быть побольше, чтобы я легко попадала по ним большими пальцами. И он должен крепиться к коляске. Цвет роли не играет: зеленый ноутбук выглядит, конечно, прикольно, но это мелочи…

Стоп! Но ведь, наверное, уже существует что-то подобное! Не может быть, чтобы до сих пор не изобрели!

Я хватаю Кэтрин за руку и показываю на Роуз, а потом несколько раз стучу пальцем по слову «тоже» на планшете.

Кэтрин бросает взгляд на толпу пятиклассников у парты Роуз.

— Тоже хочешь такой ноутбук? У меня и то такого нет. Классная штука.

«Нет», — показываю я.

— Не поняла: ты не хочешь ноутбук?

Ничего, я привыкла, что с первого раза меня не понимают. Я показываю на компьютер Роуз, потом на слово «тоже». Слова «лучше» на моем планшете нет, поэтому приходится показывать по буквам: «л-у-ч-ш-е».

— А! Ты хочешь комп еще лучше, чем у Роуз?

«Да! — показываю я. И снова по буквам: — О-с-о-б-ы-й».

— Все ясно! Ты хочешь особый компьютер, разработанный специально для тебя! Слушай, Мелоди, это же отличная идея.

«Ф-у-х!» — «вздыхаю» я с облегчением, и мы обе смеемся.

В самом начале урока мисс Гордон сообщает:

— Завтра наш урок пройдет в школьном информационном центре. Там вы определитесь, над чьей биографией будете работать. А уже на следующей неделе мы начнем готовиться к составлению автобиографии. Все ясно?

Коннор ни за что не упустит шанс посмешить весь класс. Он спрашивает:

— Я читал, что унитаз изобрел мистер Срачч. Можно я про него напишу?

Все начинают ржать, Родни аж хрюкает от смеха.

— А ну-ка, тихо! Коннор, не ты первый задаешь этот вопрос — я его слышу каждый год. На самом деле первый туалет со смывом воды построил в 1596 году сэр Джон Харрингтон. Будешь готовить доклад про него?

Да уж, мисс Гордон, что называется, «сделала» Коннора.

— Ладно, я лучше про Макдоналдс. Приятнее все-таки искать информацию про гамбургеры, чем про какашки… — Коннор надеялся опять рассмешить весь класс, но мисс Гордон так на него посмотрела, что он умолк и плюхнулся на место.

— А ты про кого хочешь писать? — спрашивает Кэтрин, пока мисс Гордон ходит по классу и обсуждает с учениками их выбор.

Подумав, я отвечаю: «С-т-и-в-е-н Х-о-к-и-н-г».

Мне интересно, как он справляется с обычными делами, как ест, пьет. Он взрослый мужчина — неужели ходить в туалет ему помогает жена? И у него ведь есть дети?

Нужно узнать, при помощи каких устройств он общается, какой у него компьютер — ведь как-то он выполняет сверхсложные вычисления, чтобы находить в космосе черные дыры.

«Н-о-у-т м-н-е?» — спрашиваю я Кэтрин.

— Я пока ничего про это не знаю, Мелоди. Но мы посмотрим.

Глава пятнадцатая

На следующее утро пошел первый в этом году снег. Я смотрела, как за окном нашего СК-5 кружатся большие пушистые снежинки.

Фредди время от времени подъезжает к окну, трогает рукой стекло и говорит: «Красиво».

Миссис Шеннон всех нас подвела к окну, чтобы лучше было видно, как снег падает на траву и деревья. И правда, очень красиво. Даже Джилл немного расслабилась.

— Мы будем играть в снежки? — спрашивает Мария.

— Нет, Мария, на улице холодно. Но зато… Знаете что? Приближается Рождество!

Мария хлопает в ладоши от радости.

— Я слышала, вы всегда украшаете к Рождеству вот этого старичка-снеговичка. — Миссис Шеннон корчит сочувственную мину и достает из коробки голову нашего Сидни.

Мария бросается его целовать, но миссис Шеннон мягко отстраняет ее и продолжает:

— Но мне больше по душе аромат настоящей зеленой елки, украшенной самыми настоящими леденцами и бусами из попкорна. Так что завтра я принесу в класс елочку — ее и будем украшать.

Фредди с Карлом громко хлопают, у Марии в глазах появляются слезы — но сразу высыхают, потому что миссис Шеннон дает нам по кусочку шоколадки. Пенопластовую голову учительница предусмотрительно запихивает обратно в коробку.

Все под руководством миссис Шеннон учатся вырезать из бумаги снежинки, а мы с Кэтрин сидим перед единственным в классе компьютером и ищем в интернете разные устройства для общения. Компьютер допотопный и страшно тормозит, а иногда зависает, и приходится его перезагружать.

Мы с Кэтрин изучаем устройства, предназначенные для таких людей, как я. Большинство из них с виду еще древнее нашего компьютера. Некоторые слишком мудреные. И те и другие страшно, нереально дорогие. На некоторых сайтах даже цен нет — видно, боятся отпугнуть покупателей.

Устройства с обычной клавиатурой мне не подойдут — я не попаду по нужным кнопкам. Я же могу нажимать на клавиши только большими пальцами.

В интернете есть просто компьютеры, приспособленные для людей с ограниченными возможностями, есть устройства, воспроизводящие речь, устройства, управляемые несколькими кнопками, реагирующие на моргание или на кивок головы. И вот — наконец! — то, что мне подходит: компьютер называется «Медитолкер» — «помогающий говорить». У него большие кнопки, а в памяти миллионы слов и готовых фраз!

На сайте даже есть видео: мальчик примерно моего возраста рассказывает, как он отметил день рождения, хотя сам не может говорить — за него говорит компьютерный голос «Медитолкера». От радости я не могу сдержаться — руки и ноги у меня взлетают так стремительно, что я, наверное, со стороны похожа на вертолет с пропеллером.

Кэтрин распечатывает на принтере информацию с сайта и вкладывает листочки в мой школьный ранец, закрепленный на спинке коляски.

— Удачи, Мелоди! — говорит она мне перед уходом.

У школьного автобуса меня, как обычно, встречает миссис В. Я чуть из коляски не вываливаюсь, так мне хочется поскорее показать, что лежит в ранце.

— Ну-ну! Не так резво, Мелоди! Тебе что, не терпится засесть за уроки? Чего ты вся как на иголках?

А я только улыбаюсь и дрыгаю ногами, будто пританцовываю. Приходится съесть карамельный батончик, закусить его рыбной запеканкой, дождаться, пока полусонная Пенни усядется ковыряться в яблочном пюре — и только после этого доходит очередь до моего ранца.

— Ого! Эта штука — то, что тебе нужно! — заключает миссис В., прочитав распечатки. — То-то я смотрю, ты чуть не лопнула от нетерпения.

«Да! Да! Да! — показываю я. И собираю по слову: — Говорить. С. Мама. Папа. Говорить. Говорить. Говорить».

— Конечно, детка, конечно! Первым делом! — обещает миссис В. и кладет распечатки на стол.

Я прямо дождаться не могу прихода родителей.

Пенни уставилась в телик и смотрит раскрыв рот, как Коржик из «Улицы Сезам» трескает морковку, а я представляю, как буду говорить, говорить без умолку!

Миссис В. держит слово. Когда мама приходит за нами, миссис В. сует ей в руки распечатки и тут же ведет к компьютеру, на котором открыт сайт «Медитолкера». Пенни забралась к маме на колени и постоянно бьет по клавишам, не давая спокойно читать, я из-за этого злюсь. Наконец мама добирается до видео, на котором счастливые обладатели «Медитолкера» разговаривают, шутят, даже ходят с ним в колледж.

Миссис В. параллельно нашептывает, как мне нужна такая штука, и — о чудо! — моя разумная мама, которая всегда старается на всем сэкономить, соглашается.

— Страховка покроет половину суммы, — бормочет она, не отрывая глаз от экрана. — Давно уже надо было этим заняться. Мелоди, потерпи еще немножко. Я поговорю с папой.

«Сегодня?» — показываю на планшете.

— Конечно, сегодня! — И мама крепко меня обнимает.

Но ничто в этом мире не делается быстро. Назавтра мама заполняет на сайте заявку. Я жду.

Потом выясняется, что нужно взять у врача рецепт. Рецепт на машину! Ну и придумали! Я еще понимаю, на лекарства, а тут компьютер… Глупость какая-то: тот, кому он не нужен, никогда не станет его покупать. Я жду.

Мама отсылает запрос в страховую компанию, заполняет кучу бумаг, делает миллион звонков. Я жду.

Теперь родителям нужно оформить справку о доходах. Ну кто придумал эту дурацкую процедуру?

Я жду.

Выясняется, что на медицинском направлении не хватает одной подписи. Приходится его переделывать. Я жду.

Нужно еще ходатайство от имени руководства школы. Я жду.

Я понимаю: это то, чего я жду всю жизнь.

И вот в среду, перед самым Рождеством, наконец-то привозят «Медитолкер». Лучше подарка и быть не может!

Когда я возвращаюсь из школы, оказывается, что приезжал курьер, миссис В. расписалась за посылку и забрала ее к себе. Вот она — большая коричневая коробка, заклеенная фирменным скотчем курьерской службы. И на ней мое имя!

Я взвизгиваю, ерзаю в коляске, машу руками и ногами — требую немедленно открыть коробку. Еще чуть-чуть — и у меня начнется приступ.

— Тише-тише, Мелло-Йелло, — миссис В. кладет руку мне на плечо, но я никак не могу успокоиться.

«Открой! Открой! Открой!» — бью я пальцем по планшету.

— Ну, мы с мамой знали, что ты не утерпишь. Поэтому я ей позвонила, и она разрешила тебе самой вскрыть посылку.

Миссис В. разрезает со всех сторон скотч и медленно раскрывает коробку. Нет, я точно умру от разрыва сердца! Я сама вытягиваю коричневую упаковочную бумагу, потом целый километр пузырчатой пленки. Наконец появляется мой компьютер! Мой долгожданный «Медитолкер». Он меньше, чем казался на картинках в интернете, — размером с мой планшет, — глянцевый, блестящий, прохладный на ощупь. Он кажется мне прекрасной бабочкой, готовой распахнуть крылья.

Когда же мы его включим? Я не доживу!

Но миссис В. и не думает торопиться: она ставит «Медитолкер» на зарядку и вытаскивает из коробки толстенную инструкцию.

— М-да, тут год придется читать и разбираться. — С руководством в руках миссис В. усаживается в кресло и берет Пенни на колени.

А мне остается только ждать. И я жду. Жду и жду. Нет, сейчас я взорвусь. Все! Хватит! Я подъезжаю к столику, на котором стоит мой «Медитолкер».

В школе дети без всяких инструкций осваивают новые игры на приставках, закачивают музыку на телефоны, меняют настройки в компьютерах.

Решено! Большим пальцем правой руки я включаю «Медитолкер». Внутри что-то гудит, экран несколько раз мигает, и на нем появляется приветствие.

Я нажимаю другую кнопку, и довольно гундосый мужской голос произносит:

— Вас приветствует «Медитолкер»!

От неожиданности миссис В. подскакивает в кресле. Я довольно дрыгаю ногами.

— Мелоди, ну ты шустрая! Хотя чего я ожидала? — Миссис В. спускает Пенни с колен. — Давай смотреть, что эта штука умеет.

Я чувствую себя Колумбом, впервые ступившим на неведомую землю. То есть земля-то там была и до него, но он ее наконец нашел. Интересно, у него сердце билось так же сильно, как у меня сейчас?

Итак, на «Медитолкере» — полтора десятка уровней, для каждого — своя кнопка. На первом уровне мы с миссис В. вводим и сохраняем имена людей — всех, кого я знаю: мое имя, имена членов семьи, учителей и учеников, докторов, соседей, папиных и маминых знакомых и, конечно, миссис В. На второй уровень мы заносим слова, которые учили на карточках.

Миссис В. набирает слово — и сохраняет, набирает — и сохраняет. Она печатает быстро-быстро, я даже не успеваю следить за ее пальцами. Сколько можно, думаю я, — но карточки все не кончаются: тысячи существительных, глаголов, наречий, прилагательных. На третьем уровне из них можно составить и сохранить сотни фразу и предложений.

А потом я нажму одну-единственную кнопку и скажу, что захочу:

Ты уже видела их последний клип?

Ничего себе!

Что тебе поставили за вчерашний диктант?

В моем распоряжении будут самые обычные слова, и я смогу разговаривать, как нормальный человек. Наконец-то!

На следующем уровне можно делать любые вычисления. Математика теперь не проблема! Но я еще подумаю: может, учителям и не стоит об этом знать.

Уровнем выше сохранена масса шуток, анекдотов и приколов, и можно добавить к ним сколько угодно своих. А на следующем уровне «Медитолкер» воспроизводит музыку; можно подсоединить его к компьютеру и закачивать любимые песни.

Надо будет спросить у Роуз, что сейчас все слушают.

Роуз! Я смогу разговаривать с Роуз.

Из-за Пенни приходится отвлечься от «Медитолкера» — надо переодеть ей подгузник и придумать какое-нибудь занятие. Опять ждать!

Как только миссис В. усаживает Пенни играть с кукольным домиком, мы возвращаемся к «Медитолкеру». Наконец, устав вносить в память слова и фразы, миссис В. предлагает мне опробовать устройство.

Я осторожно провожу пальцем по глянцевому пластику, нажимаю одну кнопку, вторую. И в полной тишине звучит компьютерный голос:

— Большое спасибо, миссис В.!

Мы с миссис В. аж зажмурились от неожиданности. У обеих из глаз полились слезы.

Вытерев платком глаза, миссис В. снова раскрывает инструкцию.

— О, смотри! При помощи вот этого шнура можно сохранить на компьютере все, что ты пишешь на «Медитолкере», — хоть сочинение в школу, хоть стихи.

— Вау! — говорит машина.

Миссис В. кивает:

— Отличная вещь! Только тебе придется попотеть, чтобы заставить эту штуку говорить то, что нужно.

Придется, конечно.

Разработчики оставили несколько свободных уровней: на них можно сохранять слова, фразы, предложения, телефонные номера, даже картинки. Можно вводить их вручную, а можно загрузить с компьютера. Просто не верится!

— В общем, настроим эту штуку под тебя! Это будет твой и только твой мир! У меня прямо руки чешутся! — Миссис В. радуется не меньше меня.

А я готова расцеловать «Медитолкер». Ладно, обниматься с машиной — это слишком, а вот имя я ей дам. Это будет наш секрет. Я даже не стану вводить имя в память. Просто буду звать мой «толкер» Эльвирой — в честь любимой песенки. «Со мной моя Эльвира!»

Пока миссис В. играет с Пенни, я изучаю, что умеет Эльвира. Во-первых, нужно поменять это безликое приветствие и ужасный гнусавый голос на что-то другое. Оказывается, можно выбирать из нескольких женских голосов и даже из нескольких языков!

Вот, голос «Триш» — то что надо: звучит очень даже похоже на настоящую девочку. Если бы я умела говорить, не отказалась бы от такого. «Bienvenue», — произносит Триш по-французски. Я знаю, это значит «Добро пожаловать». Переключаю на немецкий язык — «Willkommen», на китайский — «Фунь-йин» или что-то в этом роде.

А раньше я и не задумывалась, что в других странах — в Китае, в Германии, во Франции — тоже есть дети, которые не могут ничего сказать без такой машины.

Освободившись, миссис В. помогает мне изменить стандартное приветствие. Теперь голосом Триш машина говорит:

— Привет! Меня зовут Мелоди. Давай поговорим?

Скорей бы взять Эльвиру в школу и показать всем! Интересно, что скажет Роуз?

И мама, и папа уже звонили с расспросами. Они там на работе сгорают от любопытства. Мы с миссис В. решили не терять времени и до самого их прихода вводить новые слова и подгонять под меня настройки. По ее мнению, раньше чем через пару недель показывать «Медитолкер» в школе не стоит. Наверное, она права — я должна сначала научиться разговаривать, как все обычные дети. Насколько это возможно.

И мы заносим в память слова. Мне нужны тысячи слов: тетрадь, маркер, задание, тест, правильно, неправильно, ноготь, лак, наряд, ранец, пенал, страшный, неожиданный, сиреневый.

И словосочетания, сотни словосочетаний: торговый центр, тут недалеко, в самой середине, в конце концов.

И даже готовые фразы и предложения. Для начала несколько десятков: Который час? А что случилось? Сейчас умру от смеха. Ух ты, здорово!

Вечером пришли родители. Папа уже вооружился видеокамерой.

— Ну, малышка, покажи, как эта штука работает!

Поверить не могу: папа снимает на камеру, как я произношу первые в жизни слова! Совсем как с Пенни, когда та училась говорить, — ну, или почти совсем.

Аккуратно, чтобы не ошибиться, я выбираю нужные слова и нажимаю кнопку.

— Привет, мамочка! Привет, папа! Я так рада!

У мамы глаза моментально наполняются слезами и краснеет нос. Она смотрит на меня с такой нежностью.

Я вижу, как она разволновалась, и вдруг понимаю, что я никогда в жизни ничего не говорила своим родителям, маме и папе. Я нажимаю несколько кнопок, и звучат слова, которых я раньше не могла произнести:

— Я люблю вас!

Мама ревет и прячет лицо у папы на груди. По моему, он тоже украдкой пустил слезу.

И вся сцена записана на камеру!

Глава шестнадцатая

Все рождественские каникулы под руководством миссис В. я осваивала «Медитолкер». Тренировалась нажимать нужные кнопки, незаметно переключаться между уровнями. Мы даже отучили Эльвиру «чтокать»: теперь она, как нормальный человек, мягко произносит «што» вместо «что», хотя «убедить» ее было непросто. Многое получалось далеко не сразу, но миссис В. повторяла: нельзя сдаваться. Да я и не собиралась.

В первый школьный день мы с Эльвирой оказались в центре внимания. Нет, я не уронила учебник, не облилась соком, не сделала ничего такого. Мы стали «звездами» в хорошем смысле этого слова.

Даже учителя не скрывали удивления.

— Вот это да! — на весь коридор восклицает миссис Шеннон при виде меня. — Мелоди, поздравляю!

С улыбкой я нажимаю одну из кнопок — звучит песня из популярного подросткового сериала.

— О-го-го! Да ты отлично справляешься с этой штукой! Можешь хоть дискотеку устраивать!

К нашему классу миссис Шеннон идет, пританцовывая под музыку. Я смеюсь.

В классе Мария не отходит от меня ни на шаг.

— Какие огонечки! Какие огонечки! Ну, Мелодик! Ну, дай мне поиграться! — Марии очень хочется потрогать сияющие разноцветные индикаторы. Миссис Шеннон удается отвлечь ее новой компьютерной игрой.

Кэтрин появляется почти в самом конце перемены. К встрече я готова. На моей персональной помощнице зеленая клетчатая юбка, голубая рубашка и оранжевые гольфы, так что фраза, которую мы с миссис В. запрограммировали дома, будет очень кстати. С улыбкой я нажимаю кнопку:

— Пройдемся по магазинам?

С минуту Кэтрин стоит открыв рот, а потом со смехом бросается меня обнимать.

— Мелоди! Мелоди, как я рада! Тебе просто необходима такая штука. И знаешь что, надо нам все-таки выкроить денек и прошвырнуться по магазинам — объяснишь мне наконец, как правильно составлять гардероб.

«Ага, и поскорее», — печатаю я. И чувствую себя совершенно счастливой!

— Ну, ты и злючка! — сквозь смех отвечает Кэтрин. — Поехали на урок, похвастаемся!

От нетерпения у меня мурашки бегут по спине. Как всегда, никто в классе не обращает на нас внимания: только Роуз машет мне рукой.

Тогда я включаю Эльвиру на полную громкость и нажимаю кнопку.

— Привет всем! У меня новый компьютер!

Теперь все смотрят на меня, перешептываются:

— А что, для таких, как она, делают специальные компы?

— Ого, говорящий! Мой ноут так не умеет.

— А тебе-то зачем?

— Голос противный.

— У тебя, что ли, лучше?

— Да что она нам скажет-то?

Вдруг Коннор вскакивает и, тряхнув головой, так что светлая челка падает на глаза, говорит:

— Мелоди, это же супер!

Коннор пользуется в классе авторитетом, он самый крепкий и высокий среди мальчишек. Раз он одобрил мою Эльвиру, то и остальные вроде успокоились.

Только Клер неймется. Ей первой в классе купили ноутбук, потом айфон, у нее самые крутые игры для приставки — и конечно, она всем этим хвастается перед одноклассниками.

— Ну и компьютер, — говорит она ехидно. — Игрушечный, наверное? Как раз для тебя! — они с Молли обмениваются «понимающими» взглядами.

Думают, что я слепая.

Мисс Гордон, дай ей волю, стерла бы Клер.

— Клер, я не потерплю хамства на своих уроках. Сядь и молчи.

Но даже Клер не в силах испортить мне настроение. Мы с миссис В. предвидели что-то в этом духе, по нажатию кнопки машина выдает нашу домашнюю заготовку:

— Я имею право разговаривать со всеми. И с тобой тоже, Клер!

Все смеются, а Клер сидит с недовольной миной. Ребятам хочется понажимать кнопки, потрогать компьютер, но Кэтрин никого не подпускает — я сама всем показываю, что умеет моя Эльвира.

Я сразу переключаюсь на третий уровень, где хранятся шутки и приколы, — это зеленая кнопка.

— Что делал слон, когда пришел Наполеон? — громко спрашивает «Медитолкер».

— Траву жевал, — выкрикивают сразу несколько человек. — На поле он!

Я снова нажимаю на кнопку.

— Старушка несла в корзинке тридцать яиц. Одно упало. Сколько осталось?

— Двадцать де… — начинает кто-то, но его тут же перебивают: — Ни одного! Ни одного! Дно-то упало!

И мы вместе смеемся. Ну и пусть руки и ноги у меня дергаются сами по себе, пусть немного течет слюна из-за смеха — впервые в жизни я чувствую себя среди пятиклассников почти своей.

Жаль, у меня нет волшебной кнопки, на которую нажмешь — и этот момент сохранится, чтобы можно было потом возвращаться в него вновь и вновь.

Я набираю фразу «Сегодня понедельник. Холодно» и нажимаю голубую кнопку. Под негромкое гудение из щели сбоку «Медитолкера» появляется тонкий лист бумаги с этими словами.

— Вот это да! — Родни, который лучше всех в классе играет на приставке, даже присвистнул. — Тут и принтер есть!

Когда Кэтрин передает листок ребятам, чтобы они могли его рассмотреть, мисс Гордон одобрительно кивает.

— Устройство, которым пользуется Мелоди, называется «Медитолкер», — объясняет Кэтрин. — Его название означает «помогающий говорить». Он совмещает в себе современный мощный компьютер, музыкальный проигрыватель и устройство воспроизведения речи. Информация хранится на жестком диске. «Медитолкер» изменил мир Мелоди, теперь она может с вами говорить. Так что послушайте ее, пожалуйста.

Клер поднимает руку.

— Что, Клер? — настороженно спрашивает мисс Гордон.

— Честное слово, я не хочу никого обидеть, но я никогда не думала, что у Мелоди в голове что-то есть.

Несколько человек чуть заметно кивают в знак согласия.

Мисс Гордон отвечает спокойно, даже задумчиво:

— Клер, ты в любую минуту можешь сказать то, что пришло тебе в голову. И не только ты, все могут. А Мелоди не может — она вынуждена молчать. Наверное, у нее накопилось, что сказать всем нам.

— Да, — говорит Эльвира. — Да.

Я благодарно улыбаюсь мисс Гордон, а потом показываю Родни с Коннором игрушку, установленную у меня на компьютере. Вряд ли я смогу играть в эту космическую гонялку, но все равно приятно. Думаю, что Родни освоил бы ее за пару минут. Потом показываю мисс Гордон разные уровни.

— Надо же, сколько слов ты теперь можешь использовать! — Она не скрывает восхищения. — Тебе, наверное, кажется, что с тебя сняли очень тяжелый груз, да?

Я киваю.

— Точка, — на весь класс отвечает Эльвира.

Упс! Я хотела сказать «точно», а вышло… Молли с Клер хихикают, я заливаюсь краской.

Но тут ко мне подсаживается Роуз.

— Мелоди, я так рада за тебя! — тихо говорит она. Я разрешаю ей потрогать мерцающие кнопки.

— Я тоже, — отвечаю я и дальше печатаю: — «Друзья?»

— Друзья! — отвечает она не задумываясь.

«Ура!» — Я бью по клавишам, стараясь не дернуть ногой или рукой.

Роуз задумчиво смотрит на меня.

— Даже представить не могу, как это — держать все, что хочется сказать, внутри.

«Фигово», — печатаю я.

Роуз давится смехом.

Глава семнадцатая

За прошедший после каникул месяц я неплохо освоила Эльвиру, и теперь я люблю ходить в школу. Ну, почти люблю. Приятно же переброситься парой слов с Коннором о вчерашнем телешоу или сказать Джессике, что у нее классные туфли.

Январь выдался очень снежным. Как-то я сказала.

— Вот бы началась метель, чтобы школу отменили!

Эта идея всем понравилась. Получается, я выразила общее мнение.

А еще мне стало гораздо легче отвечать на уроках. Раньше учителя даже не ставили мне настоящие оценки, потому что не понимали, знаю я ответ на вопрос или нет. Зато теперь, чтобы у них не возникло сомнений, я распечатываю ответы на вопросы тесты, и мне ставят в журнал самые настоящие заслуженные оценки.

Но перемены я по-прежнему провожу в одиночестве. На улице слишком холодно, поэтому до звонка я сижу в дальнем углу столовой, поближе к батарее. Одноклассницы не обсуждают со мной мальчиков, не договариваются встретиться после уроков, не приглашают на дни рождения, не зовут в гости. Даже Роуз.

Нет, Роуз, конечно, всегда подходит ко мне на пару минут, но, как только Дженис, или Паула, или еще кто-нибудь зовет ее смотреть новые фотки на телефоне, убегает, обещая через секунду вернуться, — и не возвращается.

Я улыбаюсь — главное, чтобы слюна не текла, — и делаю вид, что все в порядке. Через пару минут я нахожу на «Медитолкере» фразу «Поехали в СК-5», и мы с Кэтрин уезжаем из столовой.

Как-то в конце января мистер Димминг торжественным скрипучим голосом объявил:

— Сегодня вместо урока истории мы проведем пробный отбор участников в школьную команду знатоков.

Естественно, все обрадовались: иначе слушали бы весь урок про пустыню Сахару — какая в ней нестерпимая жара.

Каждый год наша школа участвует в игре «Вундеркинды». Отборочные туры среди школ округа проходят в каком-нибудь большом отеле. В прошлом году наша команда заняла второе место в округе среди учеников четвертых, пятых и шестых классов — директриса тогда на радостях заказала пиццу на всю школу.

Победители окружных турниров потом едут в Вашингтон. Общенациональный финал даже показывают по телевизору.

Роуз придвинулась ко мне вместе с партой — это не трудно, школьные парты очень легкие — и прошептала, что в прошлом году она была в команде.

«Я знаю, — напечатала я. — Ты умная».

Роуз довольно улыбнулась и придвинулась еще ближе.

— И Коннора, наверное, опять возьмут в команду. Он, конечно, болтун, зато дает больше всех правильных ответов.

Коннор как раз в красках описывал прошлогодние игры:

— В каком роскошном отеле мы играли. Везде золотые канделябры, мебель старинная, толпа зубрил из других школ — а мы их всех сделали.

— Не, чувак, точно не всех! — беззлобно заметил Родни. — Одна команда вас самих сделала.

Пятиклассники расхохотались.

— А в этом году обыграем всех! Правда, мистер Димминг?

— Попробуем, Коннор, попробуем, — ответил мистер Димминг. — В этом году правила немного изменились, теперь в команду входят только пятиклассники и шестиклассники. Думаю, это неплохо, ведь у многих из вас уже есть опыт. Ну что, посмотрим, на что мы способны? Начнем с легких вопросов, для разминки.

— А призы будут? — спросил Родни.

— Не во всяких соревнованиях положены призы, Родни.

— Зато с ними интереснее. Ну, пожалуйста! — присоединился Коннор.

— Уговорил. Победитель получит слегка подтаявший шоколадный батончик из моего портфеля — останусь без обеда.

Класс засмеялся.

— От шоколада прыщи бывают, — съехидничала Роуз. — Главное не приз, а победа! — с этими словами она передвинулась вместе с партой в свой ряд.

Кэтрин нагнулась ко мне и спросила, буду ли я участвовать. Я набрала ответ:

«Да! Конечно! А, Б, В, Г. Легко».

— Отлично. Посмотрим, что из этого выйдет, — улыбнулась Кэтрин.

Мистер Димминг откашлялся:

— Сезон игр — мое любимое время в учебном году. Надеюсь, в этот раз мы не подведем школу.

Класс одобрительно зашумел.

— Итак, я читаю вопрос и варианты ответов. Ваша задача выбрать правильный и указать букву. Всем ясно?

Коннор поднял руку и, не дождавшись разрешения от учителя, выкрикнул:

— Только выбирайте вопросы потруднее! Супермозг готов к бою!

— И суперболтун тоже, — шепотом добавила Роуз.

— Вопрос первый. Какая планета расположена ближе всего к Солнцу?

A. Венера

Б. Земля

B. Меркурий

Г. Юпитер.

— Тю, это для детского сада! — возмутился Коннор.

— Помолчи, пожалуйста, Коннор! — одернул его учитель, и Коннор наконец замолчал.

Я выбрала букву «В» и приготовилась к следующему вопросу.

— Вопрос второй. Сколько сторон у октаэдра?

A. Четыре

Б. Шесть

B. Восемь

Г. Девять

Д. Десять.

Я снова выбрала «В». Одна буква — два раза подряд? Так бывает? А почему нет? Я же знаю, что права.

— Третий вопрос. На какой срок избираются члены палаты представителей?

A. Один год

Б. Два года

B. Три года

Г. Четыре года

Д. Шесть лет.

Хм, а вот это посложнее. По телевизору показывают одних и тех же политиков, будто они вообще не меняются. Но я все же выбрала вариант «Б».

Мистер Димминг прочитал нам пятнадцать вопросов. Некоторые были по математике, некоторые по грамматике и естественным наукам. Последний вопрос оказался географическим:

— В каком штате находится Большой Каньон?

A. Калифорния

Б. Аризона

B. Южная Дакота

Г. Нью-Мексико

Д. Юта.

Я никогда не была в Большом Каньоне, зато видела его по телевизору и почти уверена, что это Аризона. Выбрав вариант «Б», я распечатала лист с ответами, и Кэтрин отнесла его на учительский стол.

— Мелоди тоже участвовала? — поднял брови мистер Димминг, увидев мой листок. Потом посмотрел на меня и добавил: — Славно.

Мне совсем не понравился его тон.

Мистер Димминг поставил нам фильм о египетских пирамидах, а сам сел проверять работы. Я украдкой за ним наблюдала.

Наконец он встал и, глядя поверх очков в металлической оправе, произнес:

— Результаты готовы. Конечно, тест был пробный, но все же. Сегодня хорошие результаты показали Паула, Клер, Роуз и Коннор.

Коннор, подпрыгивая на стуле, завопил на весь класс:

— Ура! Я знал! Я круче всех! Где мой батончик? — И он рванул к учительскому столу.

— Сядь на место, Коннор! — прикрикнул на него мистер Димминг. — Ты неплохо справился с заданиями, но батончик достается не тебе.

— А кому же тогда? — удивился Коннор. — Роуз? Ладно, Роуз, расквитаемся с тобой на отборочных.

Я посмотрела на Роуз, а она послала мне в ответ довольную улыбку.

Мистер Димминг выдержал паузу. Почесал в затылке. Откашлялся. И наконец заговорил:

— У нас есть победитель, правильно ответивший на все вопросы и заслуживший приз. Это… — Он замолчал, покрутил головой, будто у него затекла шея, и начал заново: — Единственный ученик, вернее ученица, ответившая правильно на все вопросы, — это… Мелоди Брукс.

В классе наступила мертвая тишина. Никто не бросился меня поздравлять. Все удивленно смотрели на учителя.

Тишину нарушил сердитый возглас Молли:

— Так нечестно! Ей Кэтрин подсказывала!

— Да, ей помогали! — выкрикнула Клер.

Кэтрин подскочила с места и, грохоча по полу новыми тяжелыми ботинками, подбежала к Молли и Клер.

— Никто ей не помогал! А вам не приходило в голову, что Мелоди просто умная?

— Да она даже сидеть сама не может. — огрызнулась Клер.

— Hу и что? Это совершенно разные вещи — каков человек с виду и как у него работают мозги. Пойди посмотри на себя в зеркало — и убедишься!

— Ага, Клер, получила? — хмыкнул Коннор. Кто-то хихикнул, но большинство ребят молча смотрели то на учителя, то друг на друга. А на меня боялись взглянуть.

Клер не нашлась что ответить, и Молли тоже решила придержать язык.

Кэтрин вернулась на место, а мне больше всего на свете хотелось провалиться сквозь землю.

Мистер Димминг сделал жест, призывающий к тишине.

— Мелоди, забери свой приз, пожалуйста! Я рад за тебя, ты сегодня хорошо потрудилась. И ребята тоже рады. Давайте похлопаем Мелоди!

Все похлопали — только Клер и Молли сидели надувшись. Я медленно выехала на середину класса. Хорошо, что из-за жужжания коляски никто не слышал, как у меня колотилось сердце.

Думаю, мистер Димминг решил вручить мне приз, чтобы заткнуть Клер и Молли, ну и в качестве поощрения за то, что я случайно ответила правильно на все вопросы. Но моя победа не была случайной: я действительно знала ответы на все вопросы — все до единого.

Хорошо, что учитель сам положил батончик на столик рядом с «Медитолкером». Хоть не уроню его у всех на глазах. Опустив глаза, я вернулась на место.

— Я тобой горжусь! А ты как, довольна? — радостно прошептала Кэтрин и подняла руку, чтобы я но ней хлопнула, но я не пошевелилась.

Посидев немного, я напечатала:

«Нет!»

— Почему? Ты же победила.

Ответ пришлось набирать долго:

«Они думают, раз тело у меня не работает, то и голова тоже».

Хотелось расплакаться.

— Так надо показать им, что они ошибаются! — Кэтрин говорила без тени сочувствия.

«Зачем?»

— Чтобы войти в команду знатоков!

«Не получится».

Но Кэтрин не успела возразить: мистер Димминг объявил, что отбор в команду состоится через неделю.

— Сегодня многие отлично написали тест. Но теперь вам предстоит соревноваться с шестиклассниками, условия будут жесткими, как на настоящей игре. Так что вперед, за учебу! В команду попадут только самые лучшие!

— Как я? — выкрикнул Коннор.

— Это уж как получится, Коннор. Наша задача — победить на окружном турнире! И тогда мы едем в Вашингтон. Ну что, готовы побороться?

— Да-а! — закричали все.

Я и не думала, что перспектива учить все подряд целую неделю их так обрадует. Но мистер Димминг знал, за какие ниточки дергать.

— Готовы работать без устали, чтобы попасть на телевидение?

— Вы купите себе новый костюм, если мы победим? — спросил Коннор.

Мистер Димминг рассмеялся.

— Даю слово! Синий, с красной жилеткой.

Пятиклассники тоже засмеялись и захлопали.

— Мы должны выложиться на все сто. За мной вопросы — постараюсь придумать для вас что-то позаковыристее и поэкстремальнее.

— Видишь, он уже начал вставлять длинные умные словечки, — прошептала Молли своей подружке.

— А вопросы хоть будут сложные?

— Что тебе сказать, Коннор: раз с сегодняшними справилась даже Мелоди Брукс — значит, эти были слишком простые. А впереди у нас серьезный бой!

Все повеселели и оживились.

Кроме меня.

Глава восемнадцатая

Из школы я вернулась мрачнее тучи. Миссис В. приготовила для меня целую стопку новых карточек. Пенни, нахлобучив на себя тюрбан нашей няньки, во все горло вопила какую-то дурацкую песенку. Резким движением я сбросила карточки на пол.

— Ну и дела! Какая муха тебя укусила? — спросила миссис В. Карточки она собирать не стала.

Пенни прекратила петь и таращилась на меня во все глаза. Я выключила Эльвиру и отвернулась.

— Ладно. Дело твое. Но подбирать с пола карточки будешь сама.

Я обиженно выпятила губу и уставилась в стену.

Пенни взяла меня за руку — я ее выдернула. Правда, Пенни не слишком расстроилась и снова заголосила:

Топ-топ, та-та-та,

Скок-скок, да-да-да,

Бум-бум, ля-ля-ля!

Пенни не просто пела: она прыгала, топала, размахивала руками и визжала — будто нарочно. Хоть бы на секунду замолчала, перестала бы орать, прыгать и размахивать руками. Да замолчи же! Прекрати! Пре-кра-ти!

Но Пенни и не думала прекращать. Вместо этого она плюхнула Душку прямо на «Медитолкер» и сказала:

— Пливет, Ди-Ди!

Я сбросила игрушку на пол.

— Иглай с Дуськой, Ди-Ди! — Пенни подняла своего уродца и снова подсунула мне.

Я опять его сбросила. Мне хотелось закричать: «Оставьте меня в покое!»

Пенни давно привыкла, что у меня все падает, и ей даже в голову не пришло, что я в бешенстве. В третий раз я так замахнулась на Душку, что задела Пенни — она потеряла равновесие и плюхнулась на попу.

Ничего не понимая, она посмотрела на меня, схватила игрушку и с ревом побежала к миссис В.

— Да что на тебя нашло, Мелоди? — спросила миссис В., подхватывая Пенни на руки.

Что я должна была ответить?

Я не хотела плакать, но слезы текли сами. Я развернула коляску и уставилась в стену. Зазвонил телефон, и миссис В. пришлось отвлечься от меня и снять трубку.

— Алло! Да, здравствуй, Кэтрин!

Кэтрин? Я повернула голову, чтобы лучше слышать.

— Настроение? Ну, как тебе сказать… немного хмурая. Хотя чего уж там… Вернулась злая как собака! — миссис В. поймала мой взгляд и показала язык.

Я смотрела на нее исподлобья.

— Я и не сомневаюсь, что она правильно ответила на все вопросы. У нее мозги что надо.

А толку?

— Что-что сказал учитель?

Прекрасно. Теперь об этом узнают все. А мне от одного воспоминания о том, что он сказал, уже плохо.

— Перед всем классом? И это — учитель? — миссис В. начинала выходить из себя. — А она что? Можешь не говорить, я поняла. Сидит как та иглобрюхая рыба, что мы видели в аквариуме: надулась и выставила колючки.

Да, точнее мое состояние не опишешь.

— Спасибо, Кэтрин! И позвони, пожалуйста, вечером ее родителям, если не трудно. И я с ними поговорю. Да, и с ней тоже.

Миссис В. положила трубку, спустила Пенни на пол, обернулась и встала, уперев руки в бока.

А я-то думала, она сейчас меня обнимет, поцелует и мне полегчает.

— Итак, сначала ты уделала их, потом они тебя? — почему-то очень сердито спросила миссис В. Шагнув ко мне, она включила Эльвиру.

На меня-то она чего злится?

«Он меня обидел», — напечатала я.

— И что?

«Все смеялись. Даже Роуз!»

Да, вот это как раз было хуже всего: Роуз хихикала вместе со всеми, хоть и прикрывала рот рукой.

— Ты написала тест лучше всех в классе? — Мои попытки разжалобить миссис В. ничем не увенчались. Нечего было и надеяться.

— Да.

— Кэтрин тебе не помогала? Ни капельки?

— Нет.

— Тогда за работу!

Я не поняла.

«За какую работу?»

— Нужно спланировать твою подготовку. Будем тебя натаскивать. Я буду задавать вопросы, ты отвечать. Проработаем всю географию, математику, биологию. Ничего не упустим! — воодушевленно говорила миссис В.

— Зачем? — осторожно спросила я.

— Знаешь, как спортсмены готовятся к Олимпиаде? Тренируются с утра до вечера: заплыв за заплывом, забег за забегом. И никто их при этом не видит.

«Не очень быстро бегаю», — напечатала я и улыбнулась.

— Бегаешь, может, и не быстро, — сказала миссис В., заглянув в мой экран, — зато соображаешь быстрее всех в школе. Так что на следующей неделе попробуешь попасть в команду.

«Они меня не возьмут», — медленно напечатала я.

— Куда они денутся! Еще уговаривать будут! Ты станешь их секретным оружием.

«Думаешь?»

— Уверена. А теперь давай вытрем сопли и слезы — и за работу. У нас всего неделя, я твой тренер. Готовься попотеть!

«Пот воняет», — настучала я и улыбнулась.

— Переживем! Но сначала собери-ка с пола карточки.

Спорить было бесполезно. Миссис В. высадила меня из коляски на пол и ушла в кухню, а я осталась собирать рассыпанные карточки. Спасибо, Пенни мне помогала.

Вернувшись, миссис В. усадила меня обратно в коляску, и мы начали подготовку.

— Какого типа тесты? — спросила миссис В. суровым тренерским голосом.

«А, Б, В, Г», — напечатала я.

— Ага! Выбрать правильный вариант. Ну, тебе это — раз плюнуть.

Я не разделяла ее оптимизма, но спорить не стала.

В интернете миссис В. открыла страничку с названиями штатов и их столиц.

«Делали в школе», — сообщила ей я.

— Отлично. Повторение — мать учения.

Я притворно вздохнула.

Затем миссис В. перешла к столицам государств. Их оказалось ужасно много, но я запомнила все названия с первого раза.

— Столица Венгрии — это…

Я готова была ответить «Будапешт» еще до того, как миссис В. начала читать варианты:

А. Аккра

Б. Берлин

В. Нью-Дели

Г. Будапешт.

Я выбрала «Г». Миссис В., не тратя время на похвалы, перешла к следующему вопросу.

Столица Японии — Токио, Эфиопии — Аддис-Абеба, Канады — Оттава, а Колумбии — Богота. Вот так, все правильно. До самого папиного прихода я отвечала на вопросы.

Засовывая в рюкзачок Пенни несчастную Душку и оставшиеся подгузники, миссис В. рассказала папе, что случилось в школе, изложила свои соображения по этому поводу и сообщила, что мы уже сделали.

— Вы уверены? — спросил папа, глядя то на меня, то на миссис В. — А вдруг мы обрекаем ее на неудачу? Чем выше взлетишь, тем больнее падать.

— Я абсолютно уверена. Может, Мелоди побудет у меня еще? Приведу ее после ужина. А вы там пока поиграете с Пенни.

— Мелоди, ты не против?

«Нет! Нет! Нет! Я готова!» — напечатала я.

— Дерзай, малышка! — сказал мне папа и, широко улыбнувшись миссис В., повел домой Пенни.

Перекусив, мы принялись за естествознание. Оказывается, кожа у человека состоит из трех слоев — это эпидермис, дерма и гиподерма. Неужели нельзя было назвать их попроще: верхний слой кожи, средний слой и жир? Ладно, в любом случае я их запомнила.

Я узнала, что насекомые — членистоногие и что у них, как и у людей, есть голени и бедра!

— Наука, изучающая насекомых, называется «энтомология», — сказала миссис В. — О, у меня идея! Давай-ка выучим все слова на «-логия».

Я картинно приложила руку к голове и громко вздохнула, хотя внутри аж дрожала от нетерпения.

— Как называется наука, изучающая слова и их значения? — спросила миссис В., после того как мы проработали длиннющий список всяких «-логий».

A. Библиография

Б. Археология

B. Генеалогия

Г. Лексикология.

Я ответила не сразу. По-моему, миссис В. пыталась меня подловить. Генеалогия, хоть в ней и слышится что-то похожее на «гений», изучает истории семей и фамилий. Библиография связана с книгами, не со словами. С археологией и так понятно. Значит, ответ — «Г».

На этот раз я удостоилась похвалы.

— Ну что, Мелоди, поехали домой? После тяжелой тренировки нужно отдохнуть. Завтра продолжим.

Я улыбнулась. Странно: я так устала, но хотелось работать еще и еще.

По телефону миссис В. поделилась своим замыслом с Кэтрин и велела ей «фаршировать» меня знаниями даже за обедом. Так что назавтра Кэтрин тоже за меня взялась.

В СК-5 я выслушала кассету про вулканы — качество записи, правда, было так себе, но кое-что я усвоила. Само название «вулканы» происходит от имени древнеримского бога Вулкана (ну, это не сложно, можно было и так догадаться). Еще диктор говорил про лаву и пепел. Интереснее всего было слушать, как целый город Помпеи был похоронен под слоем пепла, извергнутого Везувием.

Я прослушала записи об Австралии и о России, о созвездиях и о разных планетах.

— Ну что, запоминается что-нибудь? Кассеты, конечно, старые, зато полезные, — сказала Кэтрин, вставляя в плеер очередную запись. — Теперь про болезни.

«Лишних знаний не бывает», — настучала я на клавиатуре.

— Согласна. Ты еще переживаешь из-за мистера Димминга?

Ответ получился длинный, но я его все-таки добила:

«Удалила из памяти: требуется место для хранения информации».

Кэтрин подняла два больших пальца вверх.

«Немного боюсь. У меня получится?»

— Что за сомнения? — строго спросила Кэтрин. — У тебя достаточно мозгов, чтобы попасть в команду.

«Выйди во время теста, — напечатала я. — Чтобы Клер не дергалась».

— Договорились! — Клер подставила мне ладонь, и я по ней хлопнула. У меня, правда, получилось скорее за нее уцепиться, но мы друг друга поняли.

На всех уроках я слушала кассеты. Кэтрин натаскивала меня по историческим событиям, датам и королям. Мы с ней старались не упустить математику — мое слабое место. Слова мне давались легко, а вот цифры, уж не знаю почему, не хотели укладываться в голове.

— Давай попробуем еще, — предложила Кэтрин, после того как я в очередной раз не смогла решить задачку про два поезда.

Да кому они нужны, эти поезда с их черепашьими скоростями?

Но Кэтрин не отступала, пока у меня в голове все не встало на место. Оказывается, если представить задачку в виде рассказа, она решается гораздо легче. Надо только заменить цифры словами, и — алле-гоп!

Всю неделю я не ходила на уроки в «нормальный» пятый класс, вместо этого мы с Кэтрин усиленно занимались.

Естественно, никто не страдал из-за моего отсутствия. Никто не прибежал меня разыскивать. Никто не заглянул узнать, не заболела ли я. Никто не стал проверять, а вдруг мне плохо и я бьюсь в судорогах посреди коридора.

Никто даже не заметил.

Глава девятнадцатая

Неделя пролетела как один день. В школе я занималась с Кэтрин, после обеда — с миссис В., а по вечерам — с родителями. Я повторяла слова, хранящиеся в памяти Эльвиры, заучивала коварные сложные термины, запоминала даты и события. Я даже придумывала разные игры со словами. Мама гоняла меня по ботанике и медицине, папа посвящал в тонкости экономики, торговли и спорта. А я впитывала все подряд, как губка.

Иногда я сижу одна в своей комнате и заношу в память Эльвиры предложения, которые могут пригодиться: буква за буквой, слово за словом. На это уходят часы. Зато потом мне достаточно нажать кнопку и Эльвира произносит за меня ровно то, что нужно.

Пожалуй, чаще всего мне задают один и тот же вопрос — немного в разных формах, но суть не меняемся. «Что у тебя?» Окружающим интересно, чем я больна, страдаю ли я, можно ли меня вылечить. Я приготовила два ответа. Один вежливый и длинный для тех, кому действительно интересно, что со мной: «У меня двусторонняя спастическая тетраплегия — другими словами, детский церебральный паралич, сокращенно ДЦП. Болезнь сковала мое тело, но не разум». Последняя фраза мне особенно нравится.

Для таких, как Клер и Молли, у меня заготовлен другой вариант: «У всех свои отклонения. А какие у тебя?» Мне не терпелось поскорее его использовать. Миссис В. чуть не лопнула от смеха, когда его услышала.

Сегодня суббота. Понедельник — день «икс». Мы с миссис В. устроились на крыльце ее дома. На мне только легкая курточка. Хотя на улице февраль, погода прямо весенняя. Глупые гиацинты поверили пригревающему солнышку и собрались цвести. Хочется им сказать: Эй, куда торопитесь? На следующей неделе повалит снег. Подождите еще чуть-чуть! Но они не хотят ждать, и каждый год их заносит последним снегом.

Над нами скользят прозрачные облачка. Чиж с ярко-желтой грудкой уселся на перила и заглядывает в пустую кормушку. Умей он говорить, точно бы потребовал проса — и побольше таких теплых деньков заодно.

— Что бы ты делала, будь у тебя крылья? — спрашивает миссис В.

«Это вопрос к тесту?» — печатаю я с улыбкой.

— А на остальные ты вроде уже ответила.

«Боялась бы летать».

— Боялась бы, что упадешь?

«Нет. Что понравится. И не захочу возвращаться». — На ответ уходит уйма времени.

После долгого молчания миссис В. говорит:

— У тебя и так крылья, Мелоди. В понедельник ты обязательно полетишь.

У нас в доме хлопает входная дверь, и вскоре на дорожке к дому миссис В. появляются мама и Пенни, я машу им рукой. За ними бежит Ириска, довольная, что ее не закрыли дома, — обнюхивает каждый куст.

Пенни решительно вышагивает по дорожке, и выражения у нее на мордочке меняются каждую секунду: то насупит брови, то разулыбается во весь рот. На крыльцо она взбирается ползком, помогая себе руками. На Пенни дутая курточка и «шляпка дня» — синяя, соломенная, изрядно помятая: Пенни успела несколько раз на ней посидеть.

Конечно же, она волочит за собой горемычную Душку.

— Ди-Ди! — радостно кричит Пенни, забравшись на крыльцо. У меня до сих пор дух замирает, когда вижу, как легко у нее все получается.

Я трогаю миссис В. за рукав и, продолжая думать о нашем разговоре, печатаю: «Свобода» — и показываю на Пенни. «Свобода».

Миссис В. кивает. Она поняла меня.

— Какой замечательный день! — Мама втягивает в себя воздух. — Думаете, еще будет холодно?

«Будет» — печатаю я.

— Да, пожалуй. Но все равно, повеяло весной! — говорит мама и расстегивает на Пенни курточку. — Ну, как дела у олимпийцев?

Ириска улеглась у крыльца. Мне кажется — или она улыбается?

— Хорошо, — отвечает за меня Эльвира.

— Виола, ты чудо! Потратить столько времени и сил на то, чтобы Мелоди смогла… — Голос у мамы дрожит, она часто-часто моргает. — Вы, наверное, выучили уже тысячи слов!

Миссис В. пожимает плечами.

— А почему никого не удивляет, что Пенни все хватает на лету и запоминает тысячи слов? Почему с Мелоди должно быть по-другому?

Мама кивает:

— Да-да, ты права! Просто Мелоди для этого надо гораздо больше стараться.

— Нет, это нам надо гораздо больше стараться, чтобы ее понять.

И чего они говорят обо мне, будто меня здесь нет? Надоело! Я включаю Эльвиру на полную громкость.

— Давайте есть печенье!

— Песенье-песенье! — пританцовывает Пенни. Миссис В. поднимается.

— Слышу, слышу, Пенни! — И, оборачиваясь к маме, говорит вполголоса: — Ты же знаешь, я прикипела к Мелоди всем сердцем.

«Не отодрать», — печатаю я.

Мама с миссис В., заглянув в экран, заливаются смехом.

Через пару минут миссис В. возвращается с тарелкой горячего шоколадного печенья и двумя стаканами молока. Оба стакана — малышовские «поильники» с диснеевскими принцессами. Ну что поделаешь, мне, как и Пенни, пить из такого гораздо удобнее.

— Песенье! — Пенни чуть не опрокидывает все на себя, но мама успевает перехватить тарелку.

Подув на одно печенье, мама протягивает его Пенни. Печенье тут же оказывается во рту целиком.

— Посмотрите на этого ребенка-поросенка! — смеется мама.

Мне миссис В. дает печенье маленькими кусочками. Вообще-то я больше всего люблю ириски, но это печенье — точно из шоколадного рая. Каждый кусочек я запиваю молоком: миссис В. держит поильник у моего рта. Мне даже не приходится жевать: печенье тает в молоке и легко проглатывается. Конечно, я бы с удовольствием ела сама, но об этом можно только мечтать. Как и о том, чтобы самой ходить и самой умываться. Да, чуть не забыла! — и летать.

Миссис В. прерывает мои размышления:

— На каком континенте собирают самый большой урожай какао-бобов, без которых мы бы не ели это печенье?

«Африка», — печатаю я.

Миссис В. кивает и дает мне еще глоток молока.

— А какой штат производит больше всего молока?

«Калифорния».

— Думаю, ты готова, Мелоди! — объявляет миссис В.

Мама нагибается и легонько щиплет меня за щеку.

— В понедельник ты им всем покажешь! — говорит она.

«И что потом?» — печатаю я.

— А потом будешь баллотироваться в президенты, — опережает маму миссис В.

«О, точно!»

К нашему дому сворачивает папин джип. Какой грязнющий — папа, наверное, забыл дорогу на автомойку.

— Чак раньше освободился, — с улыбкой говорит мама. — Вот и хорошо, наконец-то поужинаем вовремя.

Папа вылезает из машины, потягивается и машет нам рукой.

Сияющая Пенни вскакивает на ножки и кричит на всю улицу:

— Папоська!

И смотрит на нас так хитренько. Ну, ясно, что она задумала.

— Пенни, не смей! — грозно говорит миссис В.

Но Пенни уже не остановить.

— Посьла в масинку!

Пенни просто обожает ездить на машине, причем совершенно не важно куда, хоть в магазин, хоть на почту: ей главное — сидеть в своем автокресле. Что она в этом находит, непонятно — уже через сто метров сопит в обе дырочки.

Пенни спускается на две ступеньки, потом, оглянувшись на маму, еще на две.

— Пенни Мэри Брукс, ну-ка вернись! — громко говорит мама. Если в ход идет полное имя, то это серьезно.

Но Пенни уже стоит внизу и с хитрой улыбкой выдает:

— К папоське! Усла лаботать!

Быстро-быстро, как только позволяют маленькие пухлые ножки, она пускается бежать.

Маме это совсем не нравится. Как, впрочем, и Ириске: собака, до сих пор мирно дремавшая на дорожке, быстро поднимается, трижды коротко гавкает — это, наверное, по-собачьи означает «Пенни Мэри Брукс» — и встает у Пенни на пути.

— Умница, Ириска! — говорит мама. — Ах ты, егоза! — Мама уже успела спуститься с крыльца и взять Пенни за руку. — Этот маленький пончик, — она оборачивается к подошедшему папе, — сбежит от кого угодно. Прямо не знаю, как за ней уследить… — Мама вытирает шоколадные разводы с мордочки Пенни, а потом чмокает «егозу» в нос.

— Хорошо, что у нас есть Ириска, — говорит папа и треплет собаку по холке. — Ну, рассказывайте, как прошел день! — Папа целует маму в щеку и берет Пенни на руки. В ту же секунду Пенни умудряется вытереть остатки шоколада о папину рубашку. — Я как раз об этом мечтал. Рубашка в шоколадной глазури! — Папа безуспешно пытается спасти рубашку салфеткой.

— На лаботу, папоська?

— Папочка только с работы, пупсик, и хочет отдохнуть. — Он передает Пенни на руки миссис В. и садится рядом с мамой на качели. — А у тебя как дела, Мелоди?

«Супер!» — стучу я на клавиатуре.

— Готова к бою?

«А то!»

Папа встает с качелей и садится на корточки, глядя мне в глаза. Он молчит, но я знаю, что он хочет сказать: «Ты справишься, ты будешь в команде!»

Я верю в себя. Моя семья верит в меня. И миссис В. верит.

А вот насчет всех остальных я сильно сомневаюсь.

Глава двадцатая

С погодой вышло, как я и предполагала: опять подморозило. Наверное, первые весенние цветы теперь мечтали о шерстяных одеяльцах. В школе и то зябко.

По школьному радио, как всегда, рассказывали, когда в буфете будут горячие булочки и во сколько сегодня тренировка по футболу. Только радио в СК-5 никто не слушает, даже миссис Шеннон: утром у нас в классе и без него чокнуться можно.

Уж не знаю как, но миссис Шеннон удалось раздобыть для нас игровую приставку. Вилли — самый настоящий фанат бейсбола. Когда он, не отрываясь от экрана, изображает, что отбивает мяч, я стараюсь держаться подальше: в замахе он легко может зашибить кого угодно. С воплями «Хит! Хит! Хит!» Вилли носится между партами — как бы пробегает базы. Даже Фредди за ним не угнаться.

Так что по утрам я предпочитаю тихо сидеть в уголке с наушниками.

Но сегодняшнее утро — исключение: я внимательно слушала школьное радио. Наконец директор объявила, все желающие принять участие в отборочном турнире знатоков должны после уроков подойти в кабинет мистера Димминга. Мое сердце радостно забилось.

Весь день я была как на иголках. Я не стала рассказывать о своих планах Роуз: сначала хотела, а потом передумала. А вдруг она начнет меня отговаривать?

В обед я облила томатным супом всю блузку — белую. Кэтрин пыталась вытереть огромное красное пятно, но безуспешно. Я чувствовала себя ужасно. Ведь можно же было предусмотреть, что так выйдет, и попросить у мамы сменную одежду! А я все никак не привыкну, что могу теперь объяснить, что мне нужно.

На уроки в обычный класс я не пошла — хотела выучить как можно больше. По звонку с последнего урока я схватила Кэтрин за руку и врубила Эльвиру:

— Скорее! К мистеру Диммингу!

Чтобы доехать побыстрее, я переключила коляску на ручное управление, и Кэтрин меня довезла.

В классе уже собрались ребята, с которыми мы вместе ходим на уроки истории: они шептались и повторяли карточки. Когда Кэтрин вкатила меня, все удивленно подняли глаза.

— Привет, Мелоди! — поздоровалась Роуз. — А ты чего здесь? — Голос у нее не такой дружелюбный, как раньше.

«Отбор в команду», — печатаю я.

— Куда ей в команду? Она же из дебильного класса! — шепчет Клер Джессике.

Молли смеется — кудахчет как курица.

Их поведение меня страшно злит, но я стараюсь не обращать внимания: сейчас важнее другое. Подошли еще несколько учеников из пятого и шестого классов. Шестиклассников я почти не знаю: у них переменки не совпадают с нашими. Они, наверное, умнее и больше знают, ведь они проучились на год больше. Некоторые кивают на меня и шепчутся.

Наконец появляется мистер Димминг, в руках у него запечатанный прозрачный пакет с заданиями. Он обводит взглядом класс. Увидев меня, озадаченно поднимает брови. Потом кладет пакет на стол и здоровается:

— Добрый день! Я рад, что вижу здесь так много желающих принять участие в состязании. Думаю, всем будет интересно, хоть и нелегко. Вопросы есть?

Конечно же, есть: Коннор тут же вскидывает руку.

— Слушаю, Коннор, — вздыхает мистер Димминг.

— А в этом году будет пицца и всякие вкусности во время тренировок, как в прошлом?

— Ты сначала в команду попади! — с места выкрикивает Родни.

— Родни прав. Давайте решать проблемы по мере их поступления. — Мистер Димминг берет со стола пакет с заданиями. — У меня в руках официальные вопросы, присланные из центрального офиса игры в Вашингтоне. Сегодня все будет как на настоящей игре: я буду читать вам вопросы, а вы… — мистер Димминг прерывается на полуслове.

Все вертят головами, пытаясь понять, на что или на кого он смотрит. Он смотрит на меня.

Мистер Димминг кладет пакет на стол, снова берет его, откашливается и, обращаясь к Кэтрин, говорит:

— Мне кажется, Мелоди не следует здесь находиться. Все же это не развлекательное мероприятие. Мы будем набирать школьную команду.

Вот так: смотрит на Кэтрин поверх моей головы, будто меня тут нет.

Я не выдерживаю, включаю звук на максимум:

— Я буду писать тест.

Мистер Димминг аж рот открыл.

— Мелоди, тест очень сложный. Боюсь, ты сильно разочаруешься.

— Я умная.

— Я просто хотел уберечь тебя от лишних огорчений. — Он, наверное, искренне верит в свои слова.

— Я сильная.

Тут Роуз говорит на весь класс:

— Ну и молодец!

И даже раздаются редкие хлопки в знак поддержки. Мне становится легче. Ну, чуть-чуть легче.

— У вас нет оснований не допустить ее к тесту, — отвечает Кэтрин мистеру Диммингу. — Вы прекрасно это знаете.

— Вы собирались читать вопросы? Вот и читайте. Просто все будут писать свои ответы на листках, а Мелоди — вводить в память машины. А потом распечатает.

— А вдруг вы будете ей помогать? — не удержалась Клер.

— Я выйду. Мелоди справится сама, а вот насчет тебя я не уверена, — с улыбкой парирует Кэтрин.

Клер отводит глаза.

«Все, уходи! Спасибо!» — тороплю я Кэтрин.

— Мама тебя заберет?

«Да».

— Удачи, Мелоди. Я буду за тебя болеть!

«Знаю», — печатаю я и машу Кэтрин на прощание.

Пожав плечами, мистер Димминг возвращается к правилам:

— В тесте сто вопросов. Вопрос и варианты ответа я читаю только один раз. На каждый вопрос дается тридцать секунд. Вы должны указать только букву правильного ответа: А, Б, В, Г, в некоторых вопросах — Д.

Клер подняла руку.

— Что, Клер?

— А вдруг у Мелоди в компьютере есть ответы на вопросы? Нам, нормальным людям, нельзя пользоваться компьютерами.

— А что это тебя так волнует? — вмешивается Роуз. — Боишься, Мелоди наберет больше баллов, чем ты?

— Еще чего!

— Тогда закрой рот.

Мистер Димминг улыбается Роуз и продолжает:

— Вам понадобятся два листа бумаги — на нижнем пишем ответы, верхним прикрываем. Тут, конечно, собрались честные люди, но подстраховаться никогда не лишне.

Все шуршат — ищут бумагу, ручки. Наконец застывают в ожидании. Распечатав пакет с заданиями, мистер Димминг произносит страшно официальным голосом:

— Начинаем! Вопрос номер один. Столицей Колумбии является:

A. Брюссель

Б. Сантьяго

B. Богота

Г. Джакарта.

Мистер Димминг молчит, пока все выбирают и записывают ответ. Мой вариант — «В». Спасибо миссис В. и ее карточкам со столицами!

— Номер два. Геронтология — это наука о:

A. Старости

Б. Герундии

B. Жизни Геракла

Г. Драгоценных камнях.

Я выбираю вариант «А». Пока ничего сложного.

Тест длится около получаса. В нем вопросы о молекулах и облаках, о рыбах и млекопитающих, о религиях и давно умерших президентах. В большинстве вопросов я была уверена на все сто. В паре случаев сомневалась. А вот математические задачки стали настоящим испытанием: я аж вспотела, пока их решала. Последний вопрос самый сложный.

— Вопрос номер сто, — с явным облегчением объявляет мистер Димминг. — Тонкая кишка взрослого человека в расправленном состоянии имеет длину.

A. От двадцати до тридцати сантиметров

Б. От тридцати до шестидесяти сантиметров

B. От полутора до двух метров

Г. От шести до семи метров.

Выбираю «Г», хотя и не уверена. Будем надеяться, я не ошиблась. Теперь можно свободно вздохнуть — тест позади.

— Отложите ручки. Проверьте, чтобы работа была подписана, накройте ее вторым листом и передайте на учительский стол, — говорит мистер Димминг.

Все начинают шелестеть — кто-то второпях подписывает фамилию, кто-то уже передает работу, я нажимаю на кнопку «Печать». Сбоку медленно появляется лист бумаги. Подходит мистер Димминг и, не глядя на меня, выхватывает мои ответы.

— На сегодня все. Ваших родителей предупредили, когда вы освободитесь, а если вдруг кого-то не встретят, подойдите ко мне, что-нибудь придумаем. Я дождусь, пока все разойдутся.

Я остаюсь в классе последней. Мама, скорее всего, зайдет за мной сюда, но я хочу уйти самостоятельно, поэтому направляюсь к двери. Мистер Димминг меня окликает. Я разворачиваю коляску.

— Надеюсь, ты не слишком расстроилась. Я просто хотел оградить тебя от ненужных переживаний.

— Все в порядке, — отвечаю я Эльвириным голосом.

— Завтра я объявлю результаты и скажу, кто вошел в команду. Ты ведь понимаешь, что нет никаких причин огорчаться?

— Я понимаю. В команду войдут восемь лучших?

— Да, четыре основных игрока и четыре запасных.

От усталости мне тяжело себя контролировать — изо рта стекает нитка слюны. Мистер Димминг точно считает меня умственно отсталой, да еще и неряхой. С кричащим пятном от супа на блузке.

— Хорошо. До свидания.

— До свидания, Мелоди. До завтра. И… м-м… тебе бы надо вытереть рот.

Я вытираю рот рукавом — рукавом блузки, залитой супом. Представляю, что он обо мне думает.

В дверях на меня налетает запыхавшаяся мама.

— Как дела, доченька?

— Хорошо.

— Спасибо, что дали ей возможность участвовать, мистер Димминг!

— Не за что, миссис Брукс. Мелоди — славная девочка, она делает удивительные успехи.

Ага, такая славная слюнявая девочка в заляпанной кофте.

«Мам, пойдем!» — печатаю я.

Мне нужно в туалет. И вообще, хочу домой.

Глава двадцать первая

Сходить в школе в туалет — целое дело. Меня надо достать из коляски, посадить на унитаз и держать, чтобы я не упала. Естественно, вытереться сама я не могу.

Когда это делает мама — еще ничего. Но когда помощница в школе — всегда ужасно. По инструкции ей положено надевать одноразовые перчатки наверное, чтобы не подцепить от меня какую-нибудь заразу. Это самый неприятный момент во всей процедуре. Обычно в школе я стараюсь терпеть, но во вторник так нервничала, что пришлось проситься в туалет дважды.

Потом я отправилась на уроки в пятый класс. Писавшие тест оживленно его обсуждают. Я прислушиваюсь к каждому слову.

— Легкотня! — говорит Коннор.

— Все равно я наберу больше баллов, чем ты, — самоуверенно заявляет Клер.

— Ничего себе легкотня, — вмешивается Роуз. — А вопросы по географии? Я про некоторые страны даже не слышала.

— Да и по математике тоже, — добавляет Джессика.

— Чего вас так заклинило на этом тесте? — говорит Родни.

— Нас покажут по телику, чувак! — отвечает ему Коннор. — Сначала по местному каналу, а потом, если выйдем в финал и поедем в Вашингтон, то на всю страну. А если там победим, нас позовут в «Доброе утро, Америка!». Меня увидит бабушка в Филадельфии и тетя в Сан-Франциско, понял?

— Что значит «если»? Нужно говорить «когда победим»! — вмешивается Клер.

— Точно. Мне даже новый костюм купили — по телику выступать.

— Ты, что ли, один собрался выступать? — поддразнивает его Роуз. — Я думала, это командная игра.

— Да ладно, все равно без меня у вас кишка тонка выиграть! — Коннор поднимает вверх раскрытую ладонь, чтобы остальные по ней хлопнули.

Я молча сижу в дальнем конце класса. Звенит звонок на урок, и мои ладони сразу становятся потными. Кэтрин подкатывает меня поближе.

— Расслабься, — шепчет она. — Ты лучшая.

Мистер Димминг делает всем знак замолчать. И почему учителя любят так тянуть время, особенно когда тебе от них что-то надо?

Наконец он достает из портфеля лист бумаги.

— Вчера вечером я проверил ваши тесты. Вы писали их почти всем классом, поэтому я объявлю результаты прямо на уроке. Результаты остальных участников я раздал их учителям — они их сейчас тоже объявляют.

— Ну не тяните! — выкрикивает Коннор с места.

— Если бы в команду отбирали по поведению, ты бы туда точно не попал, Коннор. Посиди тихо хоть минуту.

Коннор временно замолкает.

— Во-первых, вы все молодцы! Тест был не из легких, но вы отлично с ним справились.

Роуз поднимает руку.

— Что, Роуз?

— А мы будем потом разбирать вопросы, чтобы знать, где мы ошиблись?

— Обязательно. Мы используем этот тест для подготовки к главной игре. И конечно, любой из вас может взять у меня свои работы и посмотреть, где ошибся.

— Ну пожа-а-луйста, читайте результаты! — Коннор сейчас наизнанку вывернется от вежливости.

Мистер Димминг улыбается:

— Хорошо. Сначала я назову запасных игроков. Среди них двое пятиклассников и двое шестиклассников. Аманда Файерстоун, Молли Норт, Элена Родригес и Родни Мосул.

У меня внутри что-то обрывается. Неужели я допустила столько ошибок? Может, я случайно попадала пальцем не по тем клавишам? Кэтрин берет меня за руку.

Молли и Родни не скрывают радости. Аманда и Элена — обе из шестого класса. Коннор притих.

— А теперь я назову учеников, набравших больше всех баллов. Именно они войдут в основной состав и будут представлять нашу школу на окружном турнире. Запасные игроки тоже будут присутствовать: если игроки основного состава по каким-то причинам не смогут участвовать, запасные их заменят. Вы готовы?

— Готовы, — шепчет Коннор. Он даже тайком скрестил за спиной пальцы.

— Во-первых, все четыре победителя — из нашего класса. Кто бы мог подумать, что пятиклассники побьют шестиклассников?

— Вау! Мы круче шестиклассников! — выдает Родни. — Мистер Димминг, называйте имена, а то Коннор описается от нетерпения.

Коннор тут же перегибается через парту и отвешивает сидящему впереди Родни подзатыльник.

Мистер Димминг набирает побольше воздуха и начинает:

— Итак, больше всего баллов набрали и вошли в команду: Коннор Бейтс…

От радости Коннор подскакивает на стуле и вопит как резаный. Ну еще бы!

— С вашего разрешения, я продолжу, — говорит мистер Димминг, глядя на класс поверх очков. — В команду также попали Клер Уилсон и Роуз Спенсер.

Клер самодовольно улыбается.

— Но это только три, — растерянно произносит Коннор.

— Я умею считать, Коннор.

— Так кто четвертый-то? — не выдерживает Молли.

Внимание! Внимание! Экстренное сообщение! Отмечены странные тектонические колебания в районе школы. Неужели их причина — удары сердца одиннадцатилетней девочки?

Мистер Димминг откашливается:

— Я должен принести извинения. Думаю, мы все недооценили одного ученика нашего класса.

Внимание! Внимание! Эпицентр землетрясения находится в пятом классе…

Мистер Димминг продолжает:

— Я уже пятнадцать лет провожу школьный этап этого конкурса, но еще никогда ни один ученик не набирал максимальный балл. Тест не простой, его задача — отсеять слабых. Да что там говорить, трудные были вопросы.

— Ой, да ладно, — бурчит Коннор.

— Неделю назад Мелоди Брукс отлично справилась с пробным тестом — я решил, что это случайность. Но вчера Мелоди умыла нас всех. Она ответила правильно на все, абсолютно все вопросы. — Закончив, мистер Димминг обводит глазами пятиклассников, будто проверяет реакцию.

Внимание! Внимание! Школьное здание уже рушится под воздействием толчков!

— И что, она будет в команде? — недоверчиво спрашивает Роуз.

— Да, она будет в команде.

— Но… нас же засмеют! — не выдерживает Клер. — В нас все будут пальцами тыкать!

— Я больше не желаю слышать ничего подобного, ясно? — осаживает ее мистер Димминг. — Я горжусь Мелоди. Я сожалею, что недооценивал ее, и рад видеть ее в команде.

Внимание! Внимание! Срочно «скорую помощь»! Сердце пятиклассницы вот-вот выскочит из груди!

Все смотрят на меня. Кэтрин меня обнимает, Роуз улыбается, а я изо всех сил стараюсь сдерживать движения рук и ног и сжимаю зубы, чтобы не потекла слюна. Я не хочу, чтобы ребята в команде меня стеснялись.

— А вдруг организаторы конкурса будут против? — спрашивает Молли.

Мистер Димминг задумывается.

— Я заранее сообщу организаторам, что у нас будет особенный игрок. Но это мои заботы, вас они не касаются. Ваше дело — готовиться к игре: в оставшиеся две недели мы будем тренироваться после уроков ежедневно, по два часа. И чтобы никаких пропусков. Я раздам уведомления для ваших родителей, пусть они распишутся, что не возражают. Завтра принесете их мне.

Внимание! Внимание! Зарегистрированы повторные подземные толчки!

Чем больше я думаю о предстоящей игре, тем больше волнуюсь. Телевидение. Напряжение конкурса. Зрители. От волнения я начинаю терять контроль над своим телом: руки и ноги вскидываются и пускаются в судорожный пляс. Голова дергается. Из меня вырывается то ли скрип, то ли визг.

Все оборачиваются. Молли и Клер передразнивают меня: по-дурацки дергают головами, дрыгают руками и ногами, мычат как слабоумные. Кое-кто хихикает. Мистер Димминг напрягается.

Собрав все силы, я подношу руку к Эльвире и большим пальцем бью по клавишам:

«Идем».

Кэтрин тут же поднимается и быстро увозит меня.

Хочется забиться в какой-нибудь дальний угол, чтобы никто никогда меня не нашел.

Глава двадцать вторая

Следующие две недели пронеслись как один день.

В среду я приехала на тренировку, будто накануне ничего особенного не случилось. А может, и правда ничего особенного. Я просто такая, какая есть. Не знаю, что обо всем этом думали остальные, — никто мне ничего не сказал.

Как и все игроки — основные и запасные — каждый день с половины четвертого почти до шести я сидела на тренировке.

И все-таки я так и не могла до конца поверить, что меня взяли в команду. То есть — была команда, была я, мы находились в одном помещении. Но я не чувствовала себя частью команды. Все, конечно, были довольны, что я почти не делаю ошибок, но…

С тестами, в которых надо выбирать правильный ответ, у меня проблем не было: я думала пару секунд — и нажимала нужную кнопку. Но большую часть тренировки все кругом шумели, спорили и обсуждали варианты, а я просто физически не могла участвовать в обсуждении.

— А слабо придумать слова, в которых впереди и в конце идут четыре согласных подряд? Вскрик! И монстр! — сам спросил и сам же ответил на одной из тренировок Коннор, чавкая карамельным батончиком.

— Это про Мелоди, — сказала Клер и откусила у Коннора кусок батончика.

Я не успела ничего ответить, а вступиться за меня никому и в голову не пришло.

— Как называется недоразвитый остаточный орган, бывший полноценным на предшествующих стадиях существования организма? — спросила Элена.

Я знала ответ, но, пока я его набирала, Аманда выпалила:

— Рудимент. Совсем как мозг у пятиклашки.

А через секунду все уже обсуждали следующий вопрос. Спорили, перебивали друг друга, шутили, перескакивали с темы на тему.

— Как звали первого ребенка, родившегося у американских колонистов? — прочла Роуз вопрос с одной из больших карточек, которых она заготовила целую стопку.

— Вирджиния Дейр, — ответила Элена. — Теперь я! — Она выбрала одну из своих разноцветных карточек. — Как звали первую «мисс Америка»?

— Тупой вопрос. Там не будут спрашивать про всякую девчоночью чепуху, — скривился Коннор.

— Ты просто не знаешь, — фыркнула Клер.

— А вот и знаю! Маргарет Горман. В тысяча девятьсот двадцать первом году. Ей было шестнадцать лет… и, кажется, она была покрасивее тебя!

Засмеялись только Коннор и Родни.

— Ни за что не ответите! Что такое педикулез? — влез со своим вопросом Родни.

Роуз тут же ответила:

— Это когда в голове полно вшей. Бедный! Наверное, замучился с ними, да?

— Никогда их не видел, просто нашел в словаре слово потруднее, — буркнул Родни. Теперь только они вдвоем с Коннором не смеялись.

— Надо потруднее? Вот вам: гексадактилия! — сказала Аманда.

Никто не знал, что это такое, и у меня было время нажать на цифру «6», слово «пальцы», а потом на кнопку «Медитолкера», чтобы Эльвира произнесла ответ вслух.

— Молодец, Мелоди! — сказала Элена.

— Откуда она все знает? — прошептала Клер.

— Она умная, — ответила Роуз, перебирая карточки.

— Все равно, в телевизоре она будет смотреться ужасно, — озабоченно добавила Клер, будто меня рядом нет.

Я знала, что Клер не оставит меня в покое, так что подготовилась заранее. Накануне вечером я занесла в память Эльвиры несколько фраз — осталось только выбрать и нажать кнопку:

— На экране любой может выглядеть по-дурацки. Даже ты, Клер!

— Молодец, Мелоди! — расхохотался Коннор. — Ты ее сделала!

Я бы запрыгала от радости — если бы могла.

Но мой звездный час длился недолго. Через минуту все уже обсуждали скорость света, перебрасываясь интересными фактами, — у меня не было ни единого шанса вклиниться в разговор. Но я слушала и все запоминала.

— Какой камень не тонет в воде?

— Пемза.

— Сколько хромосом у человека?

— Сорок шесть.

— В каком штате женщинам впервые разрешили голосовать?

— В Вайоминге.

— Как зовут мистера Димминга?

— Уэллас!

Все, включая меня, рассмеялись.

В конце каждой тренировки мистер Димминг давал нам очередной тест, разработанный организаторами конкурса. С этими тестами у меня проблем не было — я всегда успевала нажимать кнопки и ошибалась только изредка, но мне хотелось вместе со всеми участвовать в обсуждениях.

Один раз мама Роуз заказала для всех пиццу прямо в школу, чтобы мы подкрепились на тренировке.

— Классная у тебя мама! — восхитился Коннор.

— Надо же, как тебя легко задобрить, — ответила Роуз с улыбкой.

Вся команда набросилась на горячую ароматную пиццу.

Мне хотелось есть ничуть не меньше остальных, но я сидела в стороне.

— Будешь пиццу? Принести тебе кусочек? — предложила Элена. Она меньше всех участвовала в обсуждениях, зато постоянно что-то записывала и в итоговых тестах показывала неплохие результаты.

— Я не голодна, — ответила я Эльвириным голосом.

Не хотелось объяснять, что я не могу есть сама, без помощи мамы, Кэтрин или миссис В. Меня кормят как маленького ребенка, и то я умудряюсь перепачкаться с головы до ног.

По пути домой мама предложила заехать в пиццерию, но я отказалась.

Глава двадцать третья

День игры выдался морозным и солнечным. Утром, пока мы с миссис В. ждали школьного автобуса, я успела замерзнуть на мартовском ветру. Зато на мне красивая куртка. Мы решили ехать на старой ручной коляске, потому что электрическую мама потом не затащит в машину, даже по пандусу.

— Ну что, Мелло-Йелло, готова?

Я отвечаю Эльвириным голосом:

— А то!

— Небось голова лопается от знаний? — поддразнивает меня миссис В.

— А то! — улыбаюсь я.

— Ты им там покажешь! Они рты пораскрывают от удивления.

— А то!

— Мы все придем, чтобы поболеть за тебя.

«А за команду?» — печатаю я.

— А ты там не одна? Как это я забыла? — Миссис В. хлопает себя ладонью по лбу. — Ну, ты бы и одна справилась.

«А другие школы?»

— Ты умнее их всех, вместе взятых. Мы будем самыми рьяными болельщиками: я, родители и Пенни.

«Как я выгляжу?»

Миссис В. щурится, окидывает меня оценивающим взглядом.

— Как телезвезда! На всякий случай у тебя в ранце запасная блузка. Кэтрин в курсе.

Я рада, что Кэтрин будет со мной. Думаю, мистер Димминг тоже рад.

«Расскажи еще раз, что за чем», — печатаю я.

— Мама заберет тебя из школы, покормит и привезет в студию на пятнадцать минут раньше остальных. Мы с папой и Пенни приедем прямо туда.

«На телевидении не разозлятся, когда меня увидят?»

— Они про тебя знают. Наверное, с тобой захотят побеседовать журналисты.

«Почему со мной?»

Что интересного для журналистов в человеке, вместо которого разговаривает компьютер? Ничего!

— Потому что таких, как ты, больше нет! Всем интересно будет про тебя послушать.

«Смеяться не будут?» — При мысли об этом у меня потеют ладони.

Миссис В. берет мои руки в свои:

— Что значит «смеяться»? Ты же школьный Стивен Хокинг! Все будут восхищаться. И завидовать твоей команде.

«Надеюсь».

— Вон уже автобус. Ну, удачи, Мелоди. И до вечера!

За день мне удалось ничем не облиться. Наконец приходит мама. В машине она кормит меня макаронами и яблочным пюре — слава богу, ничего красного! — и мы едем на телевидение.

Остановившись на парковке для инвалидов прямо напротив входа, мама спускает по пандусу коляску, усаживает меня, пристегивает, устанавливает Эльвиру, и мы едем к зданию. Администратор — ярко накрашенная толстушка с мелкими кучеряшками — объясняет нам, как добраться до съемочного павильона.

Я моргаю, озираюсь. Оказывается, на телевидении все ненастоящее. Вот студия новостей. По телевизору кажется, что у диктора за спиной огромное окно с видом на город, но это всего лишь картинка, причем совсем маленькая. Дикторский стол тоже маленький — а на экране кажется таким внушительным.

Ух ты! Вон стоят болтают самые настоящие дикторы. Ведущая утренних новостей ужасно тощая, прямо кожа да кости, — а по телику это вообще не заметно. Я, наверное, буду выглядеть на экране бочкой!

Камеры! Их так много, и они огромные, просто чудища на колесах. Повсюду бегают какие-то парни в наушниках и девушки с папками для ведущих. В глубине студии совсем темно, зато игровая зона ярко освещена. Каждого участника ждет стойка с четырьмя большими кнопками. За спинами операторов — скамейки для зрителей, отделенные от съемочной площадки прозрачной стеной. На некоторых уже сидят.

Кто-то кладет мне руку на плечо — я вздрагиваю от неожиданности. Это Кэтрин.

— Впечатляет?

«Еще бы!» — стучу я пальцем по клавишам.

— Здравствуйте! Это ты — Мелоди Брукс? — К нам подходит человек в джинсах и футболке с надписью «Цинциннати Бенгалз».

— Да, — удивленно отвечаю я. Откуда он знает?

— Меня зовут Пол, я ассистент режиссера. — Пол пожимает мне руку, и она на секунду исчезает в его огромной ладони. — Молодцы, что приехали пораньше, как раз успеем все проверить. Просто замечательно, что ты будешь участвовать, Мелоди.

Пол обращается не к маме, не к Кэтрин, а ко мне. Конечно, он мне сразу понравился!

Через всю студию мы направляемся к игровой зоне, стараясь не наезжать на разбросанные повсюду провода.

— Вот здесь будут стоять команды, — объясняет Пол. — У каждого игрока на стойке четыре кнопки: красная — «А», голубая — «Б», желтая — «В», ну и последняя, зеленая — «Г».

Я киваю.

— Смотри, Мелоди, здесь будет твоя команда, а вот это твое место. Я специально сделал для тебя стойку пониже, чтобы можно было нажимать на кнопки сидя.

По лицу Пола видно, что он очень доволен.

«Супер! — печатаю я. — Как вы догадались?»

Пол пожимает плечами.

— У меня сын колясочник. Его зовут Русти. Я все время что-нибудь для него приспосабливаю. Правда, в вундеркинды он пока не выбился. — Пол опускается передо мной на одно колено и, глядя мне прямо в глаза, говорит: — Задай им, девочка! Русти будет смотреть передачу.

«Хорошо, — стучу я по клавишам. — Постараюсь для Русти».

Пол подкатывает меня к моему месту, чтобы я освоилась. Кнопки большие, попадать по ним легче, чем по Эльвириным. Можно даже не целиться большим пальцем, а нажимать кулаком.

Для пробы я нажимаю красную кнопку — на вмонтированном в стойку мониторе загорается буква «А».

«Спасибо, Пол, — печатаю я. — Большое-пребольшое!»

Он подмигивает мне и, еще раз проверив все кнопки, прощается.

— Я готова. У меня все получится, — говорю я маме и Кэтрин.

Один за другим подходят ребята из команды. Коннор отлично смотрится в новом черном костюме с красным галстуком. На Роуз светло-голубое платье, а сама она вся разрумянилась от волнения.

— Привет, Мелоди! — здоровается она. — Как тебе, страшно?

«Ни капельки».

Коннор тянет себя за ворот и недовольно вертит головой, пытаясь ослабить галстук.

— И зачем мама напялила на меня эту удавку? Хочет, чтобы я в обморок хлопнулся в прямом эфире?

Ладно, если Коннор хлопнется, мне хотя бы достанется меньше любопытных взглядов. А вдруг оператор наведет на меня камеру, а у меня от волнения слюна потечет — что тогда?

Запасные игроки — Аманда, Родни, Молли и Элена — печально слоняются по студии. Они смогут участвовать, только если с кем-нибудь из нас что-то случится. Например, Коннор упадет в обморок или у меня начнутся судороги.

— Как дела? — спрашивает Роуз у Аманды.

— Нормально. Чувствую себя как дура с мытой шеей.

— Понимаю.

— Ну — чтоб ты сломала ногу!

— Ага, какая хитренькая, — смеется Роуз. — Я сломаю ногу, а ты на мое место?

— Так в Англии актеры желают друг другу удачи перед спектаклем, — объясняет Аманда.

— Да знаю я! Ладно, не переживай, в финале же играют шестеро — может, и ты войдешь.

— Только для этого надо, чтобы вы сегодня победили!

— Обязательно.

Клер с Молли гримасничают перед камерами, будто их уже снимают. Со мной никто не разговаривает.

— Смотри-смотри, Клер! — дергает подругу за рукав Молли. — Мы с тобой вон в той камере отражаемся.

— Как я выгляжу? — спрашивает Клер, одергивая платье.

— Шикарно!

— Хорошо. — Кивнув, Клер добавляет погромче, чтобы я слышала: — Это ты должна была играть вместо Мелоди!

— Если что, я готова, — шепчет в ответ Молли. — У нее еще, может, какой-нибудь припадок случится.

Я стараюсь не думать об их словах. Стереть из памяти. Стереть. Пусть даже не надеются выбить меня из колеи.

В студию влетает мистер Димминг — в новеньком темно-синем костюме, белоснежной рубашке, красной жилетке и в галстуке. Вся команда радостно кричит ему: «Здравствуйте!»

Мистер Димминг деловито осматривает нас, студию, раздает последние указания и, пожелав удачи, отправляется в зрительскую зону: во время игры учителям запрещено находиться рядом с командой. Кэтрин, на случай непредвиденных обстоятельств, разрешили стоять у меня за спиной, только не попадать в кадр.

В студию подтягиваются другие участники. Игроки одной из школ все в ядовито-зеленых свитерах. Идея, конечно, неплохая, но цвет так себе.

В другой команде у каждого игрока на голове небольшая корона — как на эмблеме их школы.

А нашей команде не пришлось ничего придумывать, чтобы выделиться. Меня вполне достаточно.

Глава двадцать четвертая

Игра начинается.

— Камеры готовы! Пять, четыре, три, два… — громко отсчитывает один из ассистентов и делает знак ведущему.

Ведущий, сухопарый дядечка в смокинге, стоит наготове в центре студии. У него смешная прическа — волосы как приклеенные к голове. Он смахивает с плеча несуществующую пылинку, поправляет красный полосатый галстук и идеально поставленным голосом (от рождения, что ли, у всех ведущих такие?) начинает:

— Добрый вечер! Меня зовут Чарли Кингсли, и я рад приветствовать вас на окружном этапе национальной игры «Вундеркинды» в Юго-Западном Огайо!

Все аплодируют.

— Через две недели победитель сегодняшней игры отправится в Вашингтон, чтобы достойно представить наш округ на национальном первенстве.

Все опять аплодируют.

— Мы желаем удачи юным игрокам!

Студия затихает.

— Правила игры просты. Команды должны ответить на двадцать пять вопросов. За правильный ответ каждый игрок получает один балл. Таким образом, команда может заработать сто баллов.

Мистер Кингсли делает паузу, а камеры крупным планом показывают табло.

— В суперигре сразятся две команды, заработавшие наибольшее количество баллов. Победитель получит звание лучшей команды нашего округа и отправится в Вашингтон. Команде, которая победит в Вашингтоне, обеспечено приглашение на передачу «Доброе утро, Америка!». Так что в субботу утром самых умных школьников Америки увидит вся страна!

В зрительской зоне — дружные аплодисменты.

— Сегодня первыми сразятся команды Вудлендской и Сполдингской школ. Итак, команды «Сполдинг» и «Вудленд» — встречаем!

Четверо игроков команды-соперницы и трое наших подходят к своим игровым стойкам, по дороге каждый машет рукой в камеру. Меня к стойке подкатывает Кэтрин. Она проверяет, чтобы я легко дотягивалась до кнопок, быстро обнимает меня и отходит куда-то в тень.

— Прежде чем мы начнем игру, я хочу представить вам нашу необычную участницу, — объявляет мистер Кингсли. — Поприветствуйте Мелоди Брукс!

Все камеры направлены на меня. Яркий свет ослепляет — приходится часто моргать. От софитов очень жарко, я вмиг покрываюсь потом.

— В виде исключения Мелоди во время игры будет сидеть. Мы немного опустили стойку, чтобы ей было удобно нажимать кнопки. В остальном она на равных с другими участниками. По словам тренера команды, Мелоди — очень сильный игрок!

Я хотела было помахать, но представила, как это будет выглядеть со стороны, и сдержалась.

Рядом со мной Роуз, дальше Коннор, за последней стойкой — Клер.

— По-моему, меня сейчас стошнит… — шепчет Клер.

— Не вздумай! — шипит в ответ Коннор.

— В качестве разминки и чтобы участники освоились с кнопками — пробный вопрос. Готовы? Какое из следующих животных относится к млекопитающим?

A. Кот

Б. Птица

B. Черепаха

Г. Паук.

Все, включая меня, выбирают вариант «А». Буква тут же загорается на экранах игроков.

— Вот бы все вопросы были такими же легкими, правда? — шутит мистер Кингсли.

Хорошо бы!

— Не забывайте, что вы играете в команде, — дает последние рекомендации ведущий, — и что главное в этой игре не скорость, а правильный ответ. Чем больше игроков ответит правильно, тем больше баллов получит команда. Две команды, набравшие наибольшее количество баллов, сразятся в финале. Готовы?

— Готовы! — хором отвечают семеро игроков.

Я протягиваю руку к кнопке, чтобы Эльвира тоже ответила за меня вслух, но потом решаю не отвлекаться.

— В первом туре вы должны ответить на двадцать пять вопросов. Поехали! Вопрос номер один.

Соберись! Начинается!

— Муха-поденка живет в среднем:

A. От минуты до часа

Б. От трех часов до суток

B. От суток до недели

Г. От двух недель до месяца.

Бим! Бим! Бим! Бим! — одна за другой загораются кнопки игроков. И тут же на дисплеях появляются ответы. Все в нашей команде выбрали вариант «Б», один игрок из «Вудленда» выбрал вариант «А».

Мистер Кингсли с улыбкой объявляет:

— «Вудленд» заработал три балла, «Сполдинг» — четыре.

У нас получилось! У меня получилось! Так, едем дальше.

— Вопрос номер два. Сражение под Лексингтоном и Конкордом состоялось:

A. В 1774 году

Б. В 1775 году

B. В 1776 году

Г. В 1777 году.

Этот посложнее. Я выбираю вариант «Б». Все остальные тоже. Восемь — семь в нашу пользу.

Ведущий читает следующий вопрос:

— Литературоведческий термин «оксюморон» означает:

A. Сочетание взаимоисключающих слов

Б. Результат, к которому привел ряд событий

B. Отсылку к литературному или историческому событию

Г. Символическое повествование.

Ответ — «А», точно знаю. Калека из спецкласса, которая надеется победить на национальном конкурсе эрудитов, — вот что такое оксюморон.

Коннор и два игрока из «Вудленда» отвечают неправильно. Теперь у нас одиннадцать баллов, у них девять. Пока мы ведем, но впереди еще двадцать два вопроса.

— Следующий вопрос — математический.

Все! Мне крышка!

— В коллекции художественного музея две тысячи триста пятьдесят семь полотен. Всего в музее сто двадцать четыре выставочных зала. По скольку полотен можно повесить в каждом зале?

A. Десять

Б. Двадцать

B. Шестьдесят

Г. Двести.

Спета моя песенка… Но все равно: надо представить себе музей, и залы, и картины… Сколько в каждом зале? Не понимаю, что на что делить. Пусть будет шестьдесят.

На экранах загорается правильный ответ — «Б». Чувствую себя полной идиоткой. Но не я одна ошиблась: неправильно ответила Роуз и двое из «Вудленда». Счет тринадцать — одиннадцать.

К двадцать пятому вопросу я вся взмокла, страшно хочется пить, но я готова к последнему рывку. Не всю игру мы вели, несколько раз соперники выходили вперед. Я ответила правильно почти на все вопросы по гуманитарным дисциплинам, а вот с математикой были осечки.

У Коннора грамотность хромает. Роуз не сильна в истории. Клер слабо разбирается в биологии и географии. Но и у наших соперников те же проблемы: у каждого своя ахиллесова пята.

— И, наконец, последний вопрос! — торжественно объявляет мистер Кингсли. — Оцениваться в шесть с половиной баллов по шкале Рихтера может:

A. Торнадо

Б. Ураган

B. Землетрясение

Г. Цунами.

Бим! Бим! Бим! Бим!

Я нажимаю «В» и могу теперь вздохнуть с облегчением. Удалось продержаться без приступа и судорог. В нашей команде все ответили верно, а у соперников двое выбрали вариант «ураган». В итоге у нас восемьдесят один балл, у «Вудленда» — семьдесят семь.

— «Сполдинг» — наш первый победитель, — провозглашает улыбающийся ведущий. — Две команды, набравшие наибольшее количество баллов, скоро сразятся в финале. Поздравляю вас, «Сполдинг»! Надеюсь, мы с вами сегодня еще увидимся!

Ура! Первый тур позади.

Шоу прерывается на рекламу, а нас отводят в специальное помещение, где мы будем ждать финала. Наши соперники чуть не плачут. Для них игра окончена: им остается только растерянно смотреть, как занимают места в игровой зоне две новые команды.

За кулисами на меня набрасывается группа поддержки — мама, папа, Пенни, Кэтрин и миссис В. Они обнимают, целуют и поздравляют меня так, будто я выиграла миллион в лотерею. Кэтрин на радостях даже исполняет что-то вроде танца хоббитов. Папа, оказывается, всю игру снял на камеру.

— Мелоди, ты им показала! — кричит миссис В.

— Малышка, ну ка-а-ак же я тобой горжусь, — говорит мама и целует меня.

«Хочу колу», — торопливо стучу я по клавишам. Кажется, еще минута — и умру от жажды.

Все смеются, а Кэтрин уносится разыскивать стакан, чтобы налить газировки, которую оставили для участников на подносе со льдом.

Мама понемногу вливает мне в рот ледяную колу — главное, не облиться. Пить хочется так сильно, что мне плевать на игроков из других команд, которые таращатся во все глаза.

Мистер Димминг уже успел поговорить с Коннором, Роуз и Клер и с сияющей улыбкой подходит к нам:

— Мелоди, ты просто умница! Я рад за всю нашу команду, но за тебя — особенно!

«Спасибо! — печатаю я. — Что дальше?»

— Дождемся, пока доиграют остальные школы, победим в финале и можем собирать чемоданы в Вашингтон!

«Не рано говорить „гоп“?» — Я улыбаюсь.

— Нет уж! Я десять лет ждал — и наконец дождался. У нас самая сильная команда! Это наш год, я уверен.

Мистер Димминг уходит разговаривать с другими родителями. Я никогда не задумывалась, о чем мечтают учителя. Оказывается, эта игра для него так много значит.

Подходит Роуз и присаживается на корточки рядом с Пенни:

— Какая у тебя красивая шляпка!

Пенни сегодня в голубой шляпке в белый горошек, украшенной красным перышком. При ней неизменная Душка.

— Лоус! — узнав Роуз, радостно пищит Пенни.

— Как дела, малыш? — спрашивает Роуз и тут же оборачивается ко мне. — Мелоди, ты молодчина!

«Ты тоже», — печатаю я.

— Думаешь, мы попадем в финал?

«Ага!»

— А в Вашингтон?

«Ага!»

— И в «Доброе утро, Америка»?

«А то!»

Клер в противоположном конце комнаты разговаривает с родителями, а к нам подходит довольный Коннор.

— Молодец, Мелоди! Ты сделала меня на нескольких вопросах.

— Ты супер в математике.

— Это да, — улыбается Коннор. — Вот если бы я всегда знал, что как пишется… Хорошо бы в финале не было вопросов по языку.

— Я в туалет. Не могу, нервничаю, — говорит Роуз и убегает. Я ее понимаю. Сама сижу как на иголках. Да что там на иголках — на раскаленных углях.

Вот интересно: мы вроде бы играли целую вечность — а две другие команды вернулись из игровой зоны так быстро, я и глазом не успела моргнуть. Команда с коронами на головах победила с результатом семьдесят девять баллов. Еще через полчаса вернулись ребята из школы Эдисона. Восемьдесят баллов.

В четвертом раунде выиграла команда под названием «Перри-Вэлли»: они обошли нас на один балл.

— Знаешь, я смотрела, как они играют. Сильные соперники, — делится наблюдениями миссис В., когда довольные победители входят в комнату ожидания.

«Надо волноваться?» — спрашиваю я.

— Ни в коем случае! Наша команда лучше всех, ведь у нас есть секретное оружие!

Начинается суматоха. Влетают ассистенты, выкрикивают:

— «Сполдинг»! «Перри-Вэлли»! В студию! Финал!

Мы снова на площадке. Кажется, софиты раскалились и светят еще жарче.

Мистер Кингсли уже на месте. Дождался, пока ему поправят микрофон, и восторженным голосом объявляет:

— Дамы и господа, мы приветствуем вас в финале игры «Вундеркинды»! Уже через две недели победитель сегодняшнего финала будет представлять наш округ в Вашингтоне. Организаторы игры берут на себя все расходы: члены команды и сопровождающие получат возможность провести в столице три дня, будут жить в отличном отеле и наслаждаться экскурсиями по городу!

— А призы? — выкрикивает кто-то из зрителей.

— Разумеется! Как я мог забыть! Команда-победитель привезет домой огромный золотой кубок, выступит в передаче «Доброе утро, Америка!» и заработает для своей школы две тысячи долларов на развитие!

Студия радостно вопит в ответ.

— Пора начинать! Команды готовы?

— Готовы! — хором отвечают игроки.

Я тоже готова.

Глава двадцать пятая

Боже, что это был за вечер! Я до последней секунды не могла поверить, что играю в финале. Мистер Кингсли опять начал с объяснения правил:

— В финале вас ждут более сложные вопросы. Баллы начисляются так же, как и в отборочных турах. Победит команда, набравшая наибольшее количество баллов из ста возможных.

Наконец он взял карточки и, улыбаясь, задал первый вопрос.

— Вопрос номер один. Что такое диплопия?

A. Двойное видение

Б. Леворукость

B. Болезнь десен

Г. Вид рака.

Да уж, мистер Кингсли не преувеличивал — легкие вопросы кончились. Хотя, в общем-то, я была уверена в ответе «А». Ну, почти уверена.

Высветился правильный ответ. Ура! Я права.

Из наших ошиблась только Клер. А в «Перри-Вэлли» все ответили правильно. Значит, они ведут, счет четыре — три.

— Вопрос номер два. Кто из этих композиторов написал «Голубую рапсодию»?

A. Моцарт

Б. Гершвин

B. Коупленд

Г. Бетховен.

Бим! Бим! Бим! Бим! — загорелись одна за другой кнопки игроков.

Ну, это попроще — спасибо родителям и миссис В. Я выбрала Гершвина. Ошибся один игрок в команде соперников, и Клер — у нас. Счет стал семь — шесть. Напряжение росло.

Остались позади еще два десятка вопросов: об африканских львах, о невесомости, о знаменитых писателях. Конечно, не обошлось без математики — кстати, с некоторыми задачками мне удалось справиться.

Бим! Бим! Бим! Бим!

Коннор ухитрился правильно ответить на вопрос по языку, Клер угадала трудный вопрос по истории, но мы все равно отставали то на один, то на два балла. А потом, под самый конец, мы завалились на математике, и команда «Перри-Вэлли» вырвалась сразу на три балла вперед: восемьдесят один — семьдесят восемь. Кранты. Хуже некуда. Я глянула на Коннора — с него лился пот, даже на кончике носа висела капля.

— Состояние, при котором человек способен, слушая музыку, видеть цвета или ощущать запахи, называется:

A. Синтез

Б. Симбиоз

B. Символизм

Г. Синестезия.

Я уверенно нажала кнопку «Г» и улыбнулась. Про синестезию я знаю из собственного опыта, а не только по карточкам миссис В.

И все наши тоже справились! Я вздохнула с облегчением. А у «Перри-Вэлли» — только один правильный ответ. Счет сравнялся. Остался последний вопрос — и будет ясно, кто поедет в Вашингтон. Я покосилась на Роуз, Коннора и Клер: они тоже волновались. Мне даже показалось, что мы все одновременно сглотнули слюну.

— Последний вопрос финала — задача.

Внутри у меня все сжалось. Ну? Или я еду в Вашингтон, или еще тыщу лет буду обрастать мхом в СК-5.

— Итак, — медленно произнес мистер Кингсли, — вопрос номер двадцать пять. Каждое утро Лиз заводит будильник, чтобы не опоздать в школу. Двадцать две минуты у нее уходит на одевание, восемнадцать — на завтрак, десять — на дорогу до школы. На какое время Лиз должна поставить будильник, чтобы быть в школе в 7.25?

A. 6.15

Б. 6.20

B. 6.25

Г. 6.35.

Сначала нужно сложить минуты, потом вычесть. Но как вычесть время? Если бы посмотреть на часы! Ничего не понимаю! Времени не осталось! Ошибиться нельзя!

«В» или «Г»? Почти не думая, я бью по кнопке «Г». Меня тошнит от напряжения. В нашей команде все выбрали последний вариант. Или мы правы, или у всех с математикой полный завал. В команде «Перри-Вэлли» оказалось три варианта «Г» и один «В».

— И у нас есть победите-е-ель! — завопил мистер Кингсли. — Дамы и господа, я рад сообщить вам, что в этом году представлять наш округ в Вашингтоне и, надеюсь, блистать в передаче «Доброе утро, Америка!» будет команда-а-а… под название-е-ем… — ведущий выдержал паузу, — «Сполдинг»!

Я не сдержалась. Из меня вырвался визг, руки и ноги задрыгались и задергались. Я старалась как могла, но мое тело будто с цепи сорвалось.

— Заткните ее, — зашипела Клер, и даже Роуз испуганно шикнула.

— Спасибо, что были с нами! — стал закругляться мистер Кингсли, поглядывая на меня. — Через две недели смотрите на нашем канале трансляцию из Вашингтона. С вами был Чарлз Кингсли, до встречи!

Ведущий дал сигнал, и мониторы тут же погасли, камеры выключились, софиты перестали слепить.

Я молотила руками, я визжала от радости. Слава богу, из-за шума и толчеи — зрители бросились в студию поздравлять победителей — на меня уже никто не обращал внимания.

Папа подбежал с Пенни в одной руке и камерой в другой, мама, Кэтрин и миссис В. кинулись меня обнимать. Миссис В., конечно, всем своим видом показывала, будто она и не ожидала ничего другого, но ошалелая улыбка ее выдавала.

Все обнимались, хлопали друг друга по плечам, обменивались поздравлениями: мистер Димминг, запасные игроки, основной состав, родители. Чья-то мама обсыпала нас конфетти. Кто-то принес целую связку воздушных шаров. Кто-то включил веселую музыку. Народ тут же кинулся под нее танцевать.

Повсюду щелкали фотоаппараты, мигали вспышки, и половина объективов почему-то была направлена на меня. Я очень старалась успокоиться.

Какой-то парень в бейсболке:

— Мелоди, улыбочку!

Щелк!

— Эй, посадите ее поровнее!

Щелк!

А это, кажется, репортер из газеты:

— Да-да, девочку в коляске обязательно!

Щелк!

— Где команда-победитель? Нужен групповой снимок. Так, становитесь все ближе к Мелоди. Отлично! Снимаем!

Щелк!

Из-за вспышек я почти ничего не вижу, в глазах рябит.

— Надо отснять интервью с победителями. Давайте их всех сюда!

Вокруг все засуетились, какие-то люди принялись нас переставлять. Рядом со мной на стульях посадили Коннора, Роуз и Клер, а у них за спинами поставили Аманду, Молли, Элену и Родни. Мистер Димминг встал рядом с Родни.

Интересно, что у меня на голове? Не хочется выглядеть чучелом.

Журналистка махнула рукой, включилась камера.

— Добрый вечер! В эфире Элизабет Очоа. Специально для программы новостей на Шестом канале. Мы берем интервью у победителей телеигры «Вундеркинды». Перед вами восемь самых настоящих вундеркиндов! Давайте познакомимся с ними поближе. Начнем с запасных игроков, готовых прийти на помощь, если вдруг кому-то из основного состава придется выбыть из игры. Скажите нашим зрителям, как вас зовут и сколько вам лет. — Журналистка шагнула вперед, держа микрофон в вытянутой руке.

— Аманда Файерстоун, мне двенадцать лет.

— Молли Норт, одиннадцать лет.

— Элена Родригес, двенадцать.

— Родни Мосул, одиннадцать с половиной.

Все рассмеялись.

Журналистка продолжила:

— Мы познакомились с запасными игроками. А теперь — сами победители. Пожалуйста, представьтесь.

— Меня зовут Клер Уилсон, мне одиннадцать, у меня больше всех правильных ответов.

— Поздравляю! Наверное, тебе пришлось много готовиться. — Мисс Очоа с микрофоном уже передвинулась к Роуз. — А тебя зовут…

— Роуз Спенсер, одиннадцать лет. — Роуз говорит тихо, стесняется.

— А что тебе больше всего запомнилось из сегодняшней игры? — спросила ее журналистка. Камера подъехала ближе.

— В прошлом году я тоже была в команде, но мы отстали на несколько очков и проиграли. А сегодня победили, — Роуз улыбнулась. — Я так рада!

— Замечательно! Мы тоже рады. Ну, молодой человек, а тебя как зовут?

— Здравствуйте, мэм. Меня зовут Коннор Бейтс, — выпалил Коннор прямо в микрофон.

— Какой вопрос показался тебе самым трудным?

— Да все они пустяковые, — ухмыльнулся Коннор. — Я специально сделал несколько ошибок, чтобы другие не расстраивались.

Мисс Очоа рассмеялась и продолжила:

— Ну и наконец… В вашей команде есть один очень необычный игрок. Коннор, ты можешь сказать нашим телезрителям несколько слов о своей соседке?

— Конечно. Мелоди классная. И очень умная. Позвольте, я вас с ней…

Но я не собиралась уступать Коннору свою очередь.

— Меня зовут Мелоди Брукс. Мне одиннадцать лет, — громко и четко произнесла я Эльвириным голосом.

Журналистка аж опешила.

— Потрясающе! Скажи, Мелоди, а каково чувствовать себя победителем?

— Супер!

Мисс Очоа широко улыбнулась:

— Трудно было готовиться к игре?

— Нет. У меня было много помощников.

— А во время игры? Что сегодня было для тебя труднее всего?

— Держать себя в руках.

— Да, нам всем это иногда нелегко, — снова улыбнулась журналистка. — Хочешь в Вашингтон?

— Конечно!

— Ты бывала там раньше?

— Нет.

— Как ты думаешь, а после сегодняшней победы твоя жизнь в школе изменится?

Хороший вопрос.

— Не уверена, — сказала я и кое-что еще набрала на клавиатуре. Журналистка терпеливо ждала, пока я закончу и нажму на кнопку. — Может, теперь ребята будут со мной больше общаться.

— А я все время с ней общаюсь, — влезла Клер.

Роуз и Коннор покосились на нее удивленно. Роуз даже хмыкнула.

Мисс Очоа шагнула к Клер с микрофоном.

— Вы с Мелоди подруги?

— Конечно! — ответила Клер, красиво тряхнув распущенными каштановыми волосами. — Мы всегда вместе обедаем в школе. И вместе готовились к игре! Мелоди гораздо умнее, чем выглядит.

Роуз хотела что-то сказать, но журналистка помотала головой.

— К сожалению, наше время истекло. — Она повернулась к камере. — Сегодня мы познакомились с самыми умными школьниками нашего округа. А также с двумя удивительными девочками — они такие разные, но это не помешало им стать подругами и вместе бороться за победу. Пожелаем же им удачи на финальной игре в Вашингтоне!

Я не могла прийти в себя. Клер — моя подруга?

Глава двадцать шестая

Когда телевизионщики начали выключать свет и сворачивать свою аппаратуру, мистера Димминга вдруг осенило.

— А пойдемте все вместе в ресторан! — предложил он. — Отпразднуем победу.

— Отличная идея! — мгновенно отозвался Коннор.

— Я готова слона съесть! Хоть я и не играла, все равно от волнения у меня весь день кусок в горло не лез, — сказала Аманда.

— И у меня, — поддержала ее Элена.

— Пошли в «Лингвини». Там можно есть спагетти сколько хочешь! Сам берешь и накладываешь.

Еще бы, по части кормежки Коннор в нашей команде — главный знаток.

— А они там после тебя не разорятся? — засмеялся мистер Димминг.

— Что вы, мистер Димминг. Я больше двенадцати порций не съем.

— Кстати, это и правда отличное место, — вмешался папа Роуз. — И совсем рядом. Устроим детям небольшой праздник?

Я вопросительно смотрела на маму, не зная, как быть.

Ко мне подошла Элена:

— Мелоди, ты ведь с нами?

— Да, Мелоди, пошли с нами, — обернулась ко мне Роуз. — Ты так отлично играла!

— Без тебя мы бы не выиграли, — добавил Коннор, застегивая пальто.

Мне стало так легко, будто я гелиевый воздушный шарик.

— Ну, это ты загнул, — сказала Молли, переглянувшись с Клер.

Шарики иногда лопаются.

— Мне виднее. Тебя-то там не было! — ответил Коннор.

— Так что, идешь? — спросила меня Роуз.

«Конечно. С удовольствием», — напечатала я и посмотрела на маму. Та кивнула. Папа с Пенни поехали домой. Миссис В. обняла меня на прощание и пообещала утром зайти.

На улице было свежо. По дороге к ресторану все болтали о разной ерунде.

— Кто знает, сколько окон вон в том доме? — выкрикнул Коннор, указывая на самое высокое здание на улице.

— Пять тысяч двести семьдесят четыре, — ответила Роуз.

— Вау! Откуда ты знаешь? — удивился Родни.

— А ты как думаешь, почему меня взяли в команду? Я умная!

— Да она наугад ляпнула, — сказала Молли. — Ну, ты и доверчивый!

В «Лингвини» мы с мамой еще ни разу не были, хотя этот ресторан находится тут давным-давно. Снаружи он оформлен как закусочная в каком-нибудь провинциальном итальянском городишке. Прямо на кирпичной стене нарисована виноградная лоза, а над входом висит гирлянда из электрических лампочек.

Отец Коннора еще придерживал массивные двери, пропуская девочек и родителей, а Коннор и Родни уже взлетели по ступенькам.

Ступеньки. Чтобы попасть в зал, нужно подняться на пять ступенек. Все, в том числе мистер Димминг, спокойно пошли наверх, забыв про нас с мамой. У двери остался только отец Коннора. В голове у него, видно, что-то щелкнуло, потому что он посмотрел сначала на нас, потом на лестницу и спросил:

— М-м… вам помочь?

Отец у Коннора крупный мужчина. Думаю, пяток порций спагетти для него, как и для сына, не проблема.

— Спасибо, — сказала ему мама. — Не могли бы вы узнать у администратора, где у них пандус для инвалидов?

Мистер Бейтс с явным облегчением устремился вверх по лестнице. Мы с мамой остались ждать на холодной улице. Вдвоем.

Через минуту к нам выскочил официант в длинном черном фартуке.

— Знаете, у нас с той стороны здания есть подъемник, но он как раз сломался. Мы уже вызвали ремонтников. Завтра утром его починят. Извините!

— А сегодня нам что делать? — сдержанно спросила мама.

— Я с удовольствием помогу вам поднять ее по ступенькам.

«Нет!» — напечатала я и умоляюще посмотрела на маму.

— Спасибо, молодой человек, просто придержите для нас дверь. Мы сами справимся.

Мама повернулась спиной к лестнице, покрепче ухватилась за коляску — хорошо, что я не на электрической. — немного отклонила ее назад, передние колеса приподнялись, она набрала побольше воздуха и втащила задние колеса на нижнюю ступеньку. Они глухо стукнулись: тук — первая есть. Мама поднялась на одну ступеньку и снова потянула коляску на себя.

Тук — вторая.

Тук — третья.

Мама остановилась передохнуть. Она тяжело дышала. Но нам с ней не привыкать.

Тук — четвертая.

Тук — пятая.

Наконец лестница осталась позади. В ресторане было людно и шумно, многие смеялись.

Наша команда вместе с родителями и мистером Диммингом заняла чуть ли не ползала: сдвинули несколько столов. Слава богу, догадались оставить для нас место.

В некоторых кафе и ресторанах столики для меня стишком низкие — с коляской я за ними не помещаюсь. Здесь высота стола оказалась в самый раз. Мама помогла мне снять куртку и села рядом, залпом выпила стакан воды и попросила еще.

Официантка стала принимать заказы. Семья Родни заказала большую пиццу с грибами и луком. Оказалось, они вегетарианцы — я и не знала.

— Папа, можно мне бифштекс? — спросил Коннор.

Отец похлопал его по спине.

— Можно. И я себе возьму. Сегодня проси что хочешь!

— Даже целый шоколадный торт?

— Тебя ж стошнит, — ответил ему отец.

— Мне спагетти «Карбонара», пожалуйста, с двойным сыром, — выбрала Роуз.

— И мне тоже, — сказала Аманда.

Элена заказала спагетти с фрикадельками. Клер и Молли — лазанью.

Когда очередь дошла до нас с мамой, я уже была готова.

— Мне ракушки с сыром, пожалуйста! — произнесла Эльвира.

У официантки даже лицо вытянулось от удивления — компьютер было почти не видно из-за стола, — но она тут же овладела собой и как ни в чем не бывало, приняла заказ.

— Хорошо, котик. Сделаем. Может, какой-нибудь салат?

— Спасибо, не нужно.

Официантка послала мне широкую улыбку и приняла заказ у мамы. Только маме могло прийти в голову заказать в итальянском ресторане запеченную рыбу!

Все были в приподнятом настроении. На столах вместо салфеток лежали листы белой бумаги. Каждому, включая взрослых, официантка раздала мелки и маркеры.

— Смотрите! Смотрите! У меня гигантский кроликомонстр! — показал свой рисунок Коннор, глянул на рисунок Роуз и снабдил своего кроликомонстра огромными зелеными клыками. — Он сейчас сожрет твоего жалкого таракашку.

— Это не жалкий таракашка, это смертельно ядовитый паук, — «страшным» голосом произнесла Роуз. — Он ка-ак укусит твоего худосочного кролика!

Потом Родни с Коннором выстроили в ряд солонки с перечницами и принялись запускать через импровизированную баррикаду пакетики с сахаром, приспособив ложки и вилки вместо катапульт.

Я заметила, что Клер, сидевшая рядом с Родни, почти все время молчала. Она даже не взяла в руки мелок.

— Прямое попадание! — заорал Коннор.

— Ты промазал, — возмущенно закричал Родни. — И вообще, стрелять сахарозаменителем нечестно! Тебе только пол очка.

Я наблюдала, как они рисуют, смеются, шутят и бесятся. Я очень старательно делала вид, что мне тоже весело, но больше всего на свете мне хотелось домой.

Наконец официантка принесла наши заказы. Война сразу закончилась: Коннору и Родни понадобились вилки. Все накинулись на еду и замолчали. Коннор откусил сразу чуть не половину огромного бифштекса.

— У-у, вот это вкуснятина! — с набитым ртом проговорил он.

Мама растерянно ковыряла вилкой рыбу. Мы с ней думали об одном и том же.

Моя тарелка стояла передо мной.

Вообще мы иногда ходим в рестораны и кафе. Если честно, то с Пенни проблем больше, чем со мной, — она так и норовит везде залезть, ни секунды не сидит на месте и роняет еду на пол.

Я привыкла есть на людях и нисколько этого не стесняюсь. Родители по очереди меня кормят, и плевать мне, если кто-то на нас пялится.

Но сейчас все было иначе. В школьной столовой «особенные» ученики всегда едят за перегородкой. Нам завязывают слюнявчики, кормят нас, а потом вытирают нам рты. Ребята из команды никогда не видели, как я ем (пара глотков колы после игры не в счет). Вернее, как меня кормят.

Я кивнула маме. Очень осторожно она положила мне в рот ложку ракушек. Я их проглотила. Вроде ничего не упало.

Молли ткнула Клер в бок, и подружки переглянулись.

Мама положила мне в рот еще несколько ракушек. Я снова проглотила. Не обляпалась.

Как же мне хотелось есть!

За столом никто ничего не сказал, все принялись старательно ковыряться в своих тарелках. Повисла тишина. Даже Коннор молчал.

Почти ничего не съев, я отодвинула тарелку.

— Может, возьмем с собой, Мелоди? — шепотом спросила мама.

Я с облегчением кивнула. Официантка принесла меню десертов.

Услышав слово «десерт», Коннор оживился. Правда, целый шоколадный торт он заказывать не стал, ограничился двумя кусками. Родни взял яблочный пирог, Роуз — пудинг.

Клер попросила официантку упаковать ей заказ с собой. За весь вечер она почти ничего не съела.

— А как вам последний вопрос, про будильник? — спросил вдруг Родни.

— На один зуб, — ответил Коннор, доедая второй кусок торта, и рассмеялся над собственной шуткой.

— Слушайте, а что у ведущего с волосами? Как он их так прилизал? — спросила Аманда.

— Приклеил, наверное, — улыбнулась Роуз и тут же спросила Клер, что та наденет на финал в Вашингтоне.

Клер только пожала плечами.

— Интересно, нас повезут в Белый дом? — не унималась любопытная Аманда.

— Думаю, в субботу обязательно свозят, — вмешался мистер Димминг. — Я сам мечтаю там побывать.

— А что, Клер, вы с Мелоди теперь подружки? — спросила Элена.

Вместо ответа Клер приложила ладонь ко лбу:

— Что-то мне нехорошо. Здесь так душно.

Никто и слова не успел сказать, как Клер, закрыв рот рукой, вскочила из-за стола.

— Что такое, Кле… — обеспокоенно начал мистер Димминг, но так и не договорил: Клер вырвало прямо на его новые туфли.

— Оп-па! — сказал Коннор, очень стараясь не засмеяться.

— Бедная, — сказала Роуз.

— Фу-у, ну и вонища! — Родни брезгливо зажал нос.

Мама Клер потащила ее в женский туалет. Мистер Димминг ринулся в мужской — наверное, спасать туфли.

Интересно, Клер было сейчас так же неловко, как и мне, когда мама меня кормила?

Все засобирались домой. Клер вернулась из туалета очень бледная. Никто и словом не упомянул о случившемся. Родители оплатили заказы, и мы направились к выходу.

М-да, Клер стошнило посреди ресторана, а все продолжают пялиться на меня.

Мы с мамой спускались первыми. Теперь всем пришлось нас ждать. А мы никуда не спешили.

Тук. Одна ступенька есть.

Тук — три.

Тук — четыре.

Наконец-то ровный пол. Как же мне хотелось есть!

Глава двадцать седьмая

На следующее утро мама влетела ко мне в комнату с газетой.

— Просыпайся! Ты знаешь, что ты звезда?

Звезда? О чем это она? Я смотрю на нее вопросительно.

— Ты стала знаменитостью!

Чего?

Мама вытаскивает меня из кровати, усаживает в коляску, пристегивает, потом снимает с зарядки «Медитолкер» и пристраивает на коляску. А на него кладет утреннюю газету.

На первой полосе — моя цветная фотография!

«Ого!» — печатаю я.

— Видишь, статья про команду-победительницу, и твоя фотка при ней!

«Почему моя?»

— Потому что ты чудесная и удивительная, — говорит мама со счастливой улыбкой, — и читать про тебя гораздо интереснее, чем про обычных пятиклашек. Почти вся статья посвящена тебе!

«Ребятам не понравится».

— Я уверена, они порадуются за тебя.

Я нажимаю клавишу «Нет».

— Вот слушай! — Мама читает: — «В этом году победителями окружного этапа национальной игры „Вундеркинды“ среди восьми команд стали умные и талантливые ученики пятого и шестого классов Сполдингской школы, которым удалось обойти противника на один балл. Продемонстрировав отличную подготовку и высокий уровень знаний, ребята легко справились со сложнейшими вопросами».

«Прямо вундеркинды!» — печатаю я.

— Вы и есть вундеркинды.

«От задач меня пот прошибал». — Даже сейчас, стоило мне вспомнить про математику — сразу руки вспотели.

— А вот что пишут о тебе, только послушай! «В команде-победительнице есть один необычный игрок. Это одиннадцатилетняя Мелоди Брукс, которая страдает церебральным параличом. Несмотря на физические ограничения, у нее быстрый и хваткий ум. Именно он привел команду к победе».

«Они меня возненавидят», — мрачно печатаю я. Дремавшая в ногах Ириска поднимается и тычется носом мне в руку. Она понимает, когда мне плохо, но сейчас это не очень помогает.

— Не выдумывай. Отличная статья. Твои друзья будут тобой гордиться.

«Ты не понимаешь».

Даже не взглянув, что я напечатала, мама собирает меня в школу. Две голубые футболки — одна запасная. Вместо джинсов — опять две пары трикотажных штанов. Ладно, не буду сегодня спорить. Все равно в школе меня не ждет ничего хорошего.

— Ты так отлично вышла на этой фотографии! Надо купить еще несколько газет, — оживленно говорит мама, подтягивая на мне носки. — Всем-всем на работе покажу.

Заходит папа с одетой Пенни. Увидев в газете мою фотографию, она роняет Душку на пол, верещит «Ди-Ди», хватает газету и принимается ее целовать.

Да уж, в школе никто так радоваться не будет.

— Я так горжусь тобой, дочка! Прямо лопаюсь от гордости! Я люблю тебя! — говорит папа и целует меня в щеку.

А у меня слезы текут из глаз. Как же хочется хоть раз в жизни по-настоящему обнять сестренку или самой, без компьютера, сказать папе, что я тоже его люблю.

В школе все отреагировали, как я и ожидала. Мне говорят приятные слова, а в глазах холод. Будто я силой заставила журналистку написать про себя.

Даже Роуз ведет себя неестественно.

— Ты хорошо вышла на фотографии, Мелоди.

«Спасибо. Там должны были быть мы все».

— Да, я тоже так думаю.

Я вздыхаю. Опять у меня все наперекосяк. Я не хочу ничем выделяться — хочу быть как все.

Мистер Димминг заходит в класс в новом костюме, но уже в другом — наверное, купил по акции «два по цене одного». С лица у него не сходит улыбка. Мистер Димминг кладет на стол пачку газет и говорит:

— Всю ночь сегодня не спал. Даже выразить не могу, как я доволен нашей командой и нашей школой!

Класс оживает. Все поздравляют победителей. Роуз, Молли и Клер довольно улыбаются. Коннор с Родни раскланиваются во все стороны. Несколько человек даже повернулись ко мне и ободряюще улыбнулись.

— А бесплатная пицца от директора будет? — Коннор в своем амплуа.

— Естественно. Приказом директора ближайшая пятница объявлена Днем команды вундеркиндов! Все ученики школы смогут угоститься пиццей и газировкой.

Класс радостно гудит. Коннор расплывается в улыбке.

— И еще, — продолжает мистер Димминг, дождавшись тишины, — давайте скажем отдельное спасибо Мелоди, которая столько сделала для победы! Поблагодарим ее аплодисментами!

Мистер Димминг начинает хлопать, а вслед за ним и остальные — но скорее просто из вежливости. Куда мне тягаться с бесплатной пиццей!

Мистер Димминг продолжает сиять.

— Кто-нибудь вчера смотрел вечерний выпуск новостей? — спрашивает он.

Половина класса поднимает руки. Я не смотрела — я вчера так устала, что уснула, как только мы вернулись домой.

— Я все записал и выложил на MySpace, можете смотреть. Ну а теперь пора вернуться к учебе, — говорит он с явной неохотой.

— А как мы будем готовиться к Вашингтону? — спрашивает Роуз, чтобы оттянуть начало урока.

Провести учителя — проще простого. Естественно, мистер Димминг попадается на эту удочку. Он снова улыбается и пускается в объяснения:

— На подготовку у нас две недели. Для каждого участника я распечатал всю необходимую информацию. — Он передает по классу распечатки. — Здесь все: как оформить бесплатные авиабилеты, информация об отеле, программа пребывания в Вашингтоне. И заодно расписание тренировок, чтобы ваши родители были в курсе. Мы будем заниматься ежедневно после школы и полдня в субботу.

— В субботу? — тоскливо спрашивает Коннор.

Мне тоже эта идея не очень по душе. Если Кэтрин не будет, я не смогу сходить в туалет, не смогу поесть.

— Я принесу с собой пончики и фрукты. А на обед закажем гамбургеры, — утешает Коннора мистер Димминг.

— Прямо здоровое меню, — ехидничает Коннор. — Ладно, буду как штык.

— Кто пропустит хоть одну тренировку, вылетит в запасные. Ясно, Коннор? Нам нужна победа!

Родни тут же оборачивается к Коннору.

— Слышь, друг, а ты прогуляй пару дней, а я тебя заменю! — Похоже, он не шутит.

— И не надейся, — быстро отвечает Коннор.

Молли поднимает руку.

— Мистер Димминг, а запасные тоже едут в Вашингтон?

— Естественно!

— Я тогда куплю новое платье — вдруг мне тоже придется играть.

— Как хочешь, Молли.

Теперь Клер тянет руку.

— Мистер Димминг, Молли, наверное, хотела спросить, кто еще войдет в основной состав. Ведь в финале играют шестеро.

— Ваши успехи на тренировках будут оцениваться в баллах. Играть будут те, кто наберет больше всего баллов.

Клер с Молли довольно переглядываются.

Мистер Димминг начинает урок. Мы проходим Испанию и Португалию, я стараюсь сидеть как можно тише, чтобы не привлекать внимания. Даже на вопросы не отвечаю, лишь бы про меня забыли. Скорее бы звонок!

Остаток дня в СК-5 нам показывают мультики про Тома и Джерри. Правда, замечательно?

Перед тренировкой Кэтрин кормит меня пудингом из стаканчика и поит соком. Наконец она не выдерживает:

— Мелоди, ну что не так? Ты должна быть на седьмом небе от счастья, а ты как в воду опущенная.

Печатаю:

«Они не хотят, чтобы я была в команде».

— Ерунда! Ты была звездой вчера вечером!

«Вот именно!»

— Они бы продули без тебя.

«Они меня стыдятся», — пытаюсь объяснить я.

— Раньше тебя это не волновало.

Мне трудно объяснить, что я чувствую. Они стесняются, что они со мной в одной команде. Наверное, как-то так, по-другому не скажешь. Сначала мое присутствие им не мешало, было даже по-своему интересно. Но местное телевидение и трансляция на всю страну — разные вещи. Они будут из-за меня выделяться — но не так, как им бы хотелось.

Я опять стучу по клавишам:

«Из-за меня они выглядят… — подбираю слово, — по-дурацки».

— Ты самая умная среди них!

«У меня течет слюна».

— Ничего, прихватишь лишнюю упаковку бумажных платков.

«Я мычу».

— А Коннор пукает.

Попробуй тут не улыбнуться.

— Так! Хватит себя жалеть! — заявляет Кэтрин. Поехали на тренировку, зададим им!

«Поехали».

В класс я въезжаю с высоко поднятой головой. Ну, насколько возможно, когда голова постоянно дергается. О газете никто больше не вспоминает, тренировка проходит как обычно. Я справилась почти со всеми вопросами, и к маминому приходу настроение у меня немного поднялось.

Когда мы с Кэтрин уходили, Молли, Клер и Роуз о чем-то шушукались. Может, о новом клипе или о распродаже в торговом центре. А может, обо мне.

Глава двадцать восьмая

Разве можно подготовиться за такое короткое время? Безумие! Нужно успеть оформить билеты и всякие разрешения, подписать кучу бумаг и при этом постоянно тренироваться.

Каждый вечер, почти две недели, мы с миссис В. усиленно готовились. Мы учили все подряд. В меня потоком вливались слова и определения. Города и штаты. Государства и столицы. Океаны и реки. Цвета. Болезни. Природные явления. Даты. Числа. Животные. Короли. Королевы. Птицы. Насекомые. Войны. Полководцы. Планеты. Писатели. Президенты. Законы. Крылатые фразы. Меры длины. Формулы. От обилия фактов и цифр кружилась голова. Зато я точно знала: теперь я готова. Наша команда — готова.

Как мистер Димминг и обещал, на последней тренировке он объявил шестерку основных игроков. Естественно, как и остальные, я прекрасно помнила, кто и сколько набирал баллов на тренировках, поэтому не сомневалась, что войду в команду.

Мистеру Диммингу самому было невтерпеж приоткрыть завесу тайны. Он нервно вышагивал по классу, только что не приплясывал.

— Ну что же, время пришло. Эх, сюда бы барабанную дробь…

— Не тяните, мистер Димминг! — подпрыгивал от нетерпения Коннор.

Мистер Димминг заговорил очень медленно:

— Итак, в основной состав команды вошли… — и снова замолчал. По-моему, Коннор готов был чем-нибудь в него запустить. — Роуз, Коннор, Мелоди, Элена, Родни и Молли. Клер и Аманда будут запасными.

— Почему я в запасных? — подскочила Клер.

— Ты набрала на два балла меньше Молли, — объяснил мистер Димминг. — Но ты обязательно полетишь с нами, будешь за нас болеть и участвовать во всех экскурсиях.

— Но я же помогала ей готовиться! Это несправедливо! — Клер была на грани истерики.

Я качнула головой и улыбнулась про себя. Как же мало Клер знает о справедливости и несправедливости.

Зато Молли вполне довольна и ничуть не расстроилась из-за подруги. За ней как раз пришла мама, и тренировка на этом закончилась.

Игра состоится уже завтра вечером, в четверг. Если мы выиграем, то в пятницу нас покажут в передаче «Доброе утро, Америка!» и отвезут на экскурсию в Белый дом. В субботу запланирована большая экскурсия по городу, а в воскресенье мы прилетим домой. Возможно, в понедельник утром мы вернемся в школу настоящими чемпионами. С огромным кубком.

В среду вечером мы складываем вещи и готовимся к поездке. Я никуда раньше не ездила, поэтому к сборам мы подошли серьезно. Я места себе не нахожу. Папа специально для моих вещей купил красный чемодан на колесиках: он пахнет как салон новой машины. Я прикасаюсь к нему и улыбаюсь.

Вчера мы с мамой ходили по магазинам. Жаль, что это не часто случается. Я сама выбирала себе вещи. Мы купили джинсы! И никаких трикотажных штанов — будь они хоть в сто миллионов раз удобнее и практичнее!

Когда мы проезжали мимо магазинчика с открытками, мне вдруг пришла в голову идея. Я напечатала:

«Зайдем, купим открытку? Пожалуйста!»

— Кому будешь дарить? — спросила мама, вкатывая меня в павильончик.

«Кэтрин. Поблагодарить. За помощь в подготовке».

— Ты у меня совсем взрослая. — Маме понравилась моя идея.

«И миссис В.?»

— Обязательно!

Мы нашли для миссис В. просто идеальную открытку: сотни ярко-оранжевых апельсинов, среди них один синий. И внутри надпись: «Ты одна на миллион! Спасибо!»

— Ей понравится, — сказала мама.

Для Кэтрин я выбрала открытку, на которой был изображен стол с ноутбуками, мониторами, плеерами, видеоиграми и девушка в наушниках. А снизу надпись: «Для меня ты всегда на связи. Спасибо!»

— Прямо как для нас делали, — сказала мама, расплачиваясь на кассе. Действительно, отличные открытки.

Около семи вечера приходит миссис В. помочь со сборами. Они с мамой принимаются за дело.

— Так, проверяем по списку от мистера Димминга, — начинает мама. — Черная юбка и белая блузка на игру.

— Есть, — отвечает миссис В., укладывая вещи в мой чемодан.

— Есь! — повторяет Пенни.

— Запасная белая блузка — просто на всякий случай, мало ли.

— Отличная мысль, — кивает миссис В.

Мама аккуратно складывает еще две блузки и мои любимые джинсы.

— Удобная одежда для экскурсий по городу. Деньги на сувениры. Солнечные очки. Фотоаппарат.

— Есть. Есть. Есть. Есть, — кивает миссис В.

— Пижама, зубная щетка, дезодорант, заколки.

— Все есть.

— Теплая курточка. Погода в марте часто меняется.

— Есь! — кричит Пенни.

— Зарядное для «Медитолкера», запасные аккумуляторы, бумажные платки, салфетки.

— Положила.

— Зонт берем?

— Для тебя или для Мелоди? Слушай, а ты свои-то вещи сложила? — смеется миссис В.

— Ну-у, почти. Я тоже переживаю. — Мама на секунду замолкает. — Виола, ты самая лучшая. Я совершенно спокойно оставляю с тобой Пенни. Знаю, ты присмотришь за ней не хуже…

— А Ириска? — перебиваю я.

Мама с миссис В. хохочут.

— Нет, правда, — говорит мама. — Если бы не ты, Мелоди и мечтать бы не могла об этой поездке.

«Мама, открытка», — печатаю я и пытаюсь дотянуться до ранца, закрепленного на спинке коляски. Мама достает из него конверт с открыткой и кладет передо мной, а я подталкиваю его к миссис В.

Миссис В. читает открытку и прижимает меня к себе так крепко, что у меня ребра трещат.

— Повешу ее на холодильник, — говорит она непривычно тихо. — Буду любоваться каждый день.

И миссис В. принимается сосредоточенно оттирать несуществующее пятнышко с туфель, в которых я не сделала ни шагу.

«Немного боюсь», — печатаю я.

— Глупости, Мелло-Йелло. Я уже приготовилась смотреть, как ты будешь выступать в передаче «Доброе утро, Америка!». На фоне громадного кубка.

«Было бы здорово!»

— Так, Диана, давай повторим план действий на завтра. Во сколько вылет? Пенни, глупая девчонка, это же трусы Мелоди, сними их с головы!

У мамы все записано в блокноте.

— Рейс завтра в двенадцать. Значит, нам нужно выехать из дому не позднее девяти утра, чтобы быть в аэропорту в десять, пройти регистрацию, проверить, как погрузят коляску, и еще иметь время в запасе.

— Странно, почему они выбрали дневной рейс. Вы будете в Вашингтоне в два, а игра — в семь. Маловато времени, — с сомнением произносит миссис В.

— Мистер Димминг говорит, это связано со временем заселения в отель. Студия от отеля через дорогу, так что не опоздаем.

Мама захлопывает мой новый чемодан, закрывает молнию, а у меня из глаз льются слезы. Не верится, что это происходит на самом деле. Завтра я буду в Вашингтоне, меня покажут на всю страну! Только бы все не испортить.

Мне так хочется позвонить Роуз, расспросить обо всем. Волнуется ли она? В чем она пойдет в Белый дом? Интересно, а встречу с первой леди нам устроят? Было бы супер! А может, мы с Роуз будем сидеть рядом в самолете? Так хочется быть обычной девчонкой.

В ночь накануне игры я почти не сплю. Утром мама умудряется умыть, одеть и накормить меня в рекордные сроки. Папа в это время собирает Пенни.

— Будем смотлеть самолетик? Будем смотлеть самолетик? — спрашивает она.

Папа хватает ее, поднимает над головой и, воя как реактивный двигатель, кружит на вытянутых руках. Пенни заливается смехом.

Мы выходим из дома. Миссис В. время от времени забегает вперед с фотоаппаратом, чтобы сохранить весь процесс «для истории». Она снимает, как меня усаживают в машину, как грузят мой красный чемодан, как я довольно улыбаюсь. А потом берет у папы камеру и снимает на видео. Да уж, теперь мы это утро не забудем, даже если захотим.

Пенни носится за Ириской вокруг вымытой до блеска машины. Мама, в симпатичном джинсовом костюме и паре модных кроссовок «Найк» — молодец! — ставит вещи в машину, и мы наконец можем ехать.

Папа отводит Ириску в дом и закрывает дверь.

— Все готовы? — спрашивает он.

— Ну, поехали! — говорит мама.

Пенни передается общее возбуждение, она хлопает в ладоши. Я все время улыбаюсь.

Я знаю, что у нас в запасе уйма времени, но все равно хочется, чтобы папа ехал быстрее. Вдруг мы опоздаем, вдруг забыли билеты, вдруг меня стошнит и придется вернуться?

В аэропорту на парковке для инвалидов полно свободных мест. Папа выгружает меня, коляску, вещи, Пенни с Душкой. Миссис В. фотографирует.

Мама несет Пенни, папа толкает тележку с багажом и Душкой, миссис В. везет меня. Уже через пару минут мы у регистрационной стойки, хотя кажется, что прошла целая вечность. На часах ровно десять утра.

— Доброе утро, — здоровается мама с девушкой-регистратором и протягивает ей билеты. — Мы на двенадцатичасовой рейс до Вашингтона.

— На двенадцатичасовой? — озабоченно переспрашивает девушка. Она щелкает по клавиатуре, ждет, снова щелкает и хмурится. Наконец говорит нам: — Простите, мэм. Этот рейс отменен. Сегодня отменено много вылетов: на северо-востоке страны сильные снегопады.

Отменен? Внутри у меня все сжимается.

— Какие снегопады? — спрашивает мама внезапно охрипшим голосом. — На улице солнце, даже туч нет.

— В Бостоне высота снежного покрова сто тридцать миллиметров, южнее погодные условия продолжают ухудшаться. Федеральное управление авиации не разрешает вылеты в такую погоду. Мы не принимаем на посадку рейсы, которые потом возвращаются на восток, а значит, не можем отправлять наши дневные рейсы. Все связано между собой. Извините, пожалуйста.

Разговаривая с нами, девушка продолжает что-то быстро печатать на компьютере, потом говорит:

— Я могу зарегистрировать вас на ближайший прямой рейс до Вашингтона, который вылетает в девятнадцать двадцать три и прибывает в Вашингтон в двадцать один ноль семь. Будем надеяться, к тому времени погода наладится и мы начнем отправлять рейсы. На завтра уже обещают дождь.

Сердце у меня перестает биться.

— Так зарегистрировать вас на вечерний рейс? — девушка приветливо улыбается. Она не понимает.

— Но в семь уже начинается игра! — говорит мама тихо-тихо.

— Извините? Я не расслышала…

Я начинаю задыхаться.

Мама спрашивает чуть громче:

— А как же остальная группа? Мы должны лететь все вместе — группа школьников… команда эрудитов. У всех билеты на этот рейс. Игра сегодня вечером.

— А, помню, я их видела сегодня рано утром. Славные ребята, такие вежливые. Они говорили, что летят в Вашингтон, будут бороться за главный приз.

— Они были здесь рано утром? — уточняет мама.

— По-моему, они вместе завтракали в каком-то кафе и прямо оттуда приехали в аэропорт. Молодцы, как раз вовремя успели.

— А сейчас они где?

— Улетели девятичасовым рейсом, последним, после него вылеты закрыли. Им даже пришлось бежать, чтобы не опоздать на посадку. Да-да, точно. — Девушка щелкает по клавиатуре. — Самолет улетел чуть больше часа назад.

— Они улетели? — шепчет мама.

Я сейчас потеряю сознание.

— А вы летите в Вашингтон за них болеть, да? — сочувственно спрашивает девушка. Она по-прежнему не понимает.

— Нет. Моя дочь в команде. Мы должны, мы просто обязаны попасть в Вашингтон. А может, есть другие рейсы, у других авиакомпаний?

Девушка за стойкой смотрит на меня во все глаза.

— Ваша дочь в коман… — начинает она, но тут же спохватывается, переводит взгляд на монитор и начинает отчаянно стучать по клавиатуре.

Папа перегибается через регистрационную стойку. Я никогда не видела его таким злым.

— Как такое могло случиться? Вы же должны были предупредить нас об отмене рейса.

— Сэр, не всегда получается предупредить всех пассажиров, хотя мы очень стараемся, — говорит девушка, и видно, что она по-настоящему за нас переживает. — Мы рекомендуем пассажирам самим звонить в аэропорт и проверять статус рейса.

— Но мы так ждали эту поездку! Вы не представляете, насколько она важна для моей дочери.

Я зажмуриваюсь. Из динамиков льется глупая музыка, у нее нет ни цвета, ни запаха. Я ничего не вижу — под закрытыми веками темнота.

— Мне правда очень, очень жаль, — говорит девушка.

— А какой-нибудь непрямой рейс, с пересадкой? Нам необходимо попасть сегодня в Вашингтон. До вечера.

Девушка стучит и стучит по клавишам. Проходит целая вечность, прежде чем она снова поднимает глаза.

— Ни у одной авиакомпании нет сегодня рейсов на Вашингтон, ни прямых, ни с пересадкой. Первые вылеты будут только вечером. Извините, — почти шепотом заканчивает она.

Я открываю глаза, они наполняются слезами.

Папа отходит от стойки, лицо у него как сжатая пружина. Резко размахнувшись, он вдруг бьет кулаком по стене рядом со мной.

Я дергаюсь от неожиданности. Наверное, ему больно.

— Ай-й-й! Лупить по стене было не обязательно, конечно… — бормочет он, потирая пострадавший кулак.

Конечно. Но если бы я могла, я бы тоже лупила.

Миссис В. смотрит то на меня, то на папу.

— Не понимаю, — обращается она к маме, — как такое могло случиться? Почему никто из команды вам не позвонил? — В ее голосе появляется металл. — Учитель, например?

— Может, просто не успели? — пытается убедить себя мама. — Надеюсь, что так. Не могли же они бросить ее специально? Не могли?

Мне не хватает воздуха.

— Мэм, извините, что вмешиваюсь, — говорит девушка за стойкой. — Я проверила вылеты в соседних аэропортах. До вечера нет рейсов. Если хотите, я могу зарегистрировать вас на семичасовой самолет.

— Спасибо, не нужно, — тихо отвечает мама. — Это поздно.

Мне кажется, что вокруг пустота. Без звуков. Без голосов. Без воздуха.

Мама медленно подходит ко мне.

Я сижу как дура в новых голубых джинсах и белой футболке, в голубых теннисных туфлях, рядом со своим ярко-красным новеньким чемоданом. И злюсь.

Как они могли так со мной поступить?

Я чувствую себя совершенно беспомощной: так в детстве я лежала на спине, как перевернутая черепаха, и не могла ничего сделать. Ненавижу это ощущение.

— А сколько до Вашингтона на машине? — спрашивает миссис В.

Я даже не поднимаю глаз, я знаю ответ.

— Минимум десять часов, — тихо отвечает папа.

— Где самолетик? — спрашивает Пенни.

— Нет сегодня самолетиков, — говорит папа и проводит здоровой рукой по ее волосам.

Мама откатывает меня к пластиковым креслам. Становится передо мной на колени. Она плачет.

Мне кажется, я никогда больше не смогу дышать.

Мама обнимает меня.

— Все образуется, малышка. Ты самая лучшая, самая умная, самая чудесная девочка в мире. Мы как-нибудь это переживем.

Нет. Я — нет.

Миссис В. тоже плачет. Она садится в соседнее кресло и берет мои руки в свои.

— Малыш, я знаю, тебе тяжело. Видишь, никак у нас не получается отвезти тебя в Вашингтон.

Я просто сижу. Хрустальное утро обрушилось вниз разбитым стеклом.

Глава двадцать девятая

Дома я прошу маму сразу уложить меня в постель. Я не хочу есть. Пытаюсь заснуть, но в висках стучат вопросы: сначала из игры, потом те, которые начинаются со слова «почему».

Почему они мне не позвонили?

Почему не сказали, что завтракают в кафе?

Почему я не могу быть такой, как все?

Больше нет сил сдерживаться — и я рыдаю, уткнувшись в подушку. Ириска облизывает меня и тычется в руку холодным носом, но мне все равно.

Они нарочно меня бросили! Как они могли? Нарочно! Нарочно!

Мне хочется затопать ногами — и топать, и топать изо всех сил. И я злюсь еще сильнее, потому что я даже этого не могу! Не могу выпустить наружу злость, как все.

Пенни тихонько приоткрывает дверь и, увидев, что я не сплю, заходит и забирается ко мне под одеяло. От нее пахнет арбузным шампунем. Она пересчитывает пальцы сначала у меня на руках, потом у себя: «Один, два, тли, пять» — и начинает считать сначала. Она даже учит Душку считать и грозно повторяет: «Два, Дуська, два!» Мне становится немного легче.

— Пенни, вот ты где! — заглядывает папа. — Развлекаешь Мелоди?

— Ди-Ди холосая!

— Хорошая, самая лучшая, — соглашается папа. — Мелоди, дочка, ты как, ничего? — Он гладит меня по голове.

Я киваю. И показываю на его забинтованную руку.

— Да уж, болит. Конечно, это было глупо, стена же не виновата. Но мне полегчало.

Я снова киваю.

Папа вытаскивает Пенни из-под одеяла.

— Есть хочешь, мисс Пенни? — спрашивает он.

— Сосиску! — требует Пенни.

— Мелоди, а тебе что приготовить?

Мне ничего не хочется. Я трясу головой и показываю на часы.

— Позже? — догадывается папа.

Я улыбаюсь в ответ, он забирает Пенни и уводит ее на кухню.

В коридоре звонит телефон, мама берет трубку.

— Да, здравствуйте, мистер Димминг! — Она быстро заходит ко мне, сжимает трубку так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Нет, я не понимаю, — резко отвечает она. — Почему нам никто не позвонил? — Мама долго слушает, что он ей говорит, наконец взрывается: — Мы спокойно могли приехать в аэропорт на час раньше. Мы могли приехать хоть в пять утра. Вы понимаете, какой это страшный удар для моей дочери?

Мистер Димминг что-то отвечает, мама молчит, слушает.

— Да, очень возможно, что она самый сильный игрок в команде. Была самым сильным игроком. Вы слышите? Была! Потому что она уже больше не в команде! — Опять пауза. — Что? Вы все уладите? В следующий раз? Вы шутите, мистер Димминг?

Мама нажимает на сброс и швыряет телефон в угол. Взяв у меня на столе салфетку, она вытирает глаза, тяжело опускается на стул возле кровати и сморкается. Я поворачиваюсь к ней.

— Мелоди, доченька, если бы я могла облегчить твою боль, — тихо и грустно говорит мама.

Я тоже реву.

Мама сажает меня к себе на колени. Конечно, мне уже не так удобно, как в детстве, но все равно очень хорошо. Слегка покачиваясь, мама гладит меня по голове, и под стук ее сердца я засыпаю.

Глава тридцатая

В том, что сегодня случилось, виновата только я. Мне надо было послушаться родителей. Надо было остаться с ними дома. Но я не захотела.

Утром лил дождь, сверкали молнии. Порывистый ветер стучал в окно. В такую погоду от зонтов и плащей толку мало. Пропитанный влажностью воздух казался сизым и плотным.

Пришел папа с рукой на перевязи и опустился на стул, на котором всегда читал мне по вечерам.

— Ну и погодка.

Я кивнула.

— Твоя команда вчера продула в Вашингтоне. Девятое место, так себе результат.

Только это уже не моя команда. Я постаралась сделать вид, что мне все равно, быстро заморгала и отвернулась к стене.

— Что тут скажешь, Мелоди.

Когда папа закрыл за собой дверь, слезы хлынули у меня из глаз.

Сначала я не собиралась идти в школу. Все равно считается, что я в Вашингтоне. А если пойду, придется весь день сидеть в СК-5 вместе с Вилли, Марией и Фредди. Какой смысл?

Но потом я передумала. Вот просто перестала себя жалеть, разозлилась и решила: чего ради я должна отсиживаться дома как побитая собака? Пойду в школу, и пусть все видят, что им меня не сломать.

Заглянула мама.

— Может, останешься? Никто же не будет ругаться.

Я затрясла головой: нет! нет! нет! Ногами сбросила одеяло.

Мама вздохнула.

— Хорошо, хорошо! Просто погода кошмарная, а у меня мигрень, а у Пенни сопли, а Ириску вырвало на ковер — пришлось закрыть ее в подвале.

Мама умыла меня, одела и снесла вниз. Обычно меня таскает по лестнице папа, но у него болит рука — пришлось маме. Она усадила меня в старую коляску (электрической в грозу лучше не пользоваться), прикрепила к ней старый планшет из оргстекла (Эльвирой тоже лучше не пользоваться) и, смахнув пот со лба, присела отдышаться.

— По-моему, это на весь день. — Отвернувшись от окна, по которому лились потоки воды, мама провела расческой по моим волосам и шепнула: — Мелоди, девочка, мне так жаль.

Я прикоснулась к ее руке.

Дождь не переставал.

Мама накормила меня омлетом и манной кашей. Она подносила ложку к моему рту молча, вторую руку прижимала ко лбу. Может, думала о том, сколько раз она уже меня вот так кормила и сколько раз ей еще придется это делать.

Громко шмыгая носом и кашляя, в кухню вошла Пенни. На ней была желтая пижамка с уточками, на голове панама. Мама на секунду отвлеклась от моей каши и вытерла Пенни нос бумажным платком. Пенни терпеть не может сморкаться и, естественно, завопила так, будто ее пытают. Обычно мама превращает все в игру — сначала вытирает нос Душке, потом Пенни, — но, видно, сегодня ей было не до того.

Зазвонил телефон. В одной руке у мамы была ложка с кашей, в другой — сопливый платок, поэтому она прижала трубку к уху плечом.

— Алло! Что? Выйти сегодня? Но у меня же выходной! Я вообще должна быть в Вашингтоне. — Пауза. — Долго рассказывать.

Я сжалась. Пенни продолжала реветь.

Закрыть бы ее в подвале вместе с собакой, хмуро подумала я, пусть там ревет.

Ириска отчаянно скреблась в подвальную дверь.

— Пенни, тише! Ничего не слышно! — прикрыв трубку рукой, крикнула мама.

Но Пенни и так уже успокоилась. Она нашла себе занятие: присев возле Ирискиной миски с водой, она радостно засунула туда обе руки и стала расплескивать воду на пол.

— Серьезная авария? Много пострадавших. Поняла. Хорошо, буду, только отправлю дочь в школу.

Она положила трубку и, вздохнув, скомкала бумажный платок.

— Чак! Мне надо выйти на работу! На шоссе большая авария. Ты уже оделся?

Папа спустился в пижаме.

— Я сегодня дома.

— Ты взял выходной? — удивленно спросила мама.

— Рука болит, погода жуткая, Пенни простуженная. Мелоди, может, останешься со мной дома?

Нет! Я замолотила руками и ногами, завизжала.

«Должна идти! — показала я на планшете. — Должна идти!»

Мама обхватила голову руками.

— Забери ребенка из собачьей миски, — только и сказала она.

Папа отмотал полрулона бумажных полотенец, вытер разлитую воду и мокрым бумажным полотенцем вытер Пенни нос — Пенни с рева перешла на визг.

А потом развернулась и опрокинула стакан с соком у меня на подносе — на моей белой блузке тут же расплылось желто-оранжевое пятно. Она специально, сердито подумала я.

Мама молча пожала плечами и одним движением стащила с меня блузку.

— Мелоди решила, что ей непременно нужно сегодня в школу — я, правда, не очень понимаю зачем. Но пусть идет, раз хочет, — сказала она папе.

Как объяснить им, что мне надо увидеться с Кэтрин? Я была уверена: поговорю с ней — и мне полегчает. Она все-таки учится в университете, она найдет нужные слова. И еще, я должна отдать ей открытку. Обязательно сегодня.

Мама долго искала мне новую блузку и только потом вспомнила, что все мои чистые вещи — в красном чемодане. Когда она вкатила чемодан в кухню, я взглянула на ее лицо — и отвела глаза. Не буду больше плакать, решила я.

Почему-то школьный автобус пришел раньше обычного. Водитель уже просигналил — гудок у нашего автобуса резкий, как утиное кряканье, его не заглушит никакой ливень. А мне еще надо было сложить ранец — книжки, еду, открытку для Кэтрин — и сходить в туалет.

Папа выглянул на крыльцо и сквозь дождь и ветер прокричал:

— Гус! Поезжайте! Она еще не готова! Мы сами ее отвезем.

Водитель просигналил нам на прощание и уехал. Вообще Гус очень хороший. Он давно работает на школьном автобусе и всегда ждет, если кто-то из учеников чуть опаздывает. Просто тогда мы приезжаем в школу немного позже.

— Мелоди, оставайся с папой и Пенни, а? Ну пожалуйста! Сегодня такой поганый день! — взмолилась мама, усаживая меня на унитаз.

Я снова с визгом замолотила руками и ногами. Нет! Нет! Нет! Не знаю, почему я была уверена, что это так важно. Может, мне хотелось, чтобы все узнали, как команда поступила со мной, а может, и нет — но я должна была идти в школу.

Со вздохом мама натянула на меня джинсы и усадила в коляску.

«Спасибо, мама», — показала я на планшете. Но она только покачала головой и молча сунула коробочку с обедом в мой ранец.

Дождь и не думал стихать. Мама опять обреченно вздохнула, и мы стали грузиться в машину. Со школьным автобусом все просто: я съезжаю на коляске по пандусу, еду к автобусу, потом прямо с коляской заезжаю на площадку подъемника, а внутри мою коляску фиксируют ремнями.

Поездка в машине — целое дело: нужно вынуть меня из коляски и усадить в машину, погрузить коляску и вещи, а когда приедем — выгрузить коляску, усадить меня в нее, не забыть вещи. Тяжело, даже с легкой ручной коляской.

А у папы болит рука, он ничем не может помочь. Он смотрел на нас с крыльца и очень старался выглядеть виноватым, но, по-моему, в глубине души радовался, что у него есть уважительная причина не мокнуть под дождем. А мама от этого только еще больше сердилась.

Дождь и ветер все набирали силу, хотя, казалось бы, куда уже. Мама прикрыла меня вместе с коляской большим полиэтиленовым дождевиком и набросила такой же на себя, но резкий порыв ветра сорвал с нас капюшоны, и мы тут же вымокли. Под бьющими ледяными струями мама медленно свозила меня по пандусу.

А мне даже нравилось! Я еще никогда не видела такого темного неба в восемь утра. Сверкали молнии, грохотал гром, вода лилась потоками — совсем как в кино. У меня короткие вьющиеся волосы, в мокром виде они даже еще лучше лежат. А вот мамины мокрые волосы висят безжизненными сосульками — ничего удивительного, что она терпеть не может, когда у нее мокрая голова. Ей тогда лучше вообще спрятаться и не показываться никому на глаза.

Мама распахнула переднюю пассажирскую дверь, но ветер тут же ее захлопнул. Тогда она подперла дверь моей коляской, которая сразу намокла. Мама наконец усадила меня, пристегнула и стала складывать коляску. Хорошо еще, на ней почти нет ткани — в основном металл, пластик и кожа, но все равно, она будет сохнуть целый день, даже если в школе кто-нибудь догадается вытереть ее как следует.

Мама погрузила коляску вместе с моим старым планшетом и захлопнула багажник. Дождь продолжал лить. На водительское место она села ужасно мокрая и сердитая.

— Как хочется обратно в постель! — сказала мама, вставляя ключи в зажигание. — Голова просто раскалывается. Зачем я согласилась выйти на работу? Я вообще должна сейчас быть в Вашингтоне. — Она тяжело вздохнула.

В ответ я легонько дернула ногами, не резко, чтобы не расстраивать маму еще сильнее. И тут я заметила, что ранец-то остался дома! А в нем открытка для Кэтрин. Я схватила маму за руку и показала на свои ноги.

— Что еще? — раздраженно спросила она.

Я мычала, дрыгала ногами, показывала на пол, но мама не понимала. Тогда я указала на дом. На крыльце стоял папа в теплом спортивном костюме и, улыбаясь, держал в руке мой джинсовый ранец. Из-за спины у него выглядывала Пенни, на ней по-прежнему была пижамка с уточками, но вместо панамы — желтая клеенчатая шляпка; в одной руке Пенни держала Душку, в другой — мамин красный зонт. Сверкнула молния, почти сразу прогремел гром. Лило как из ведра. Мама в отчаянии вцепилась в руль.

— Рррр! — зарычала она, распахнула дверь, добежала под дождем до дома и выхватила мой ранец у папы из рук. В машину она вернулась насквозь мокрая. Папа помахал нам с крыльца забинтованной рукой, развернулся и зашел в дом. Входная дверь закрылась за ним, но не до конца.

И вдруг краем глаза я увидела, как из дома выскользнула Пенни — желтая пижамка, красный зонт волочится по крыльцу! Я видела ее только мгновение сквозь запотевшее стекло, но видела!

Я закричала, замолотила руками и ногами.

Мама вытаращила на меня глаза, будто в меня бес вселился, и закричала:

— Прекрати! Ты с ума сошла?

Но я не могла прекратить! Я била по стеклу, хватала маму за одежду, лупила по голове, щипала — во всяком случае, пыталась ущипнуть.

— Мелоди! Прекрати! Сил моих больше нет! — Мама пыталась перекричать гром. — Ненавижу, когда ты так себя ведешь! Прекрати! Учись себя контролировать! — И она взялась за ключ зажигания.

Я с визгом дернулась вперед, чтобы вырвать его из зажигания, но только поцарапала маме пальцы. И она ударила меня по ноге. Ударила меня впервые в жизни! Но я все равно визжала и билась. Мне нужно было ей сказать, что Пенни на улице! Никогда еще слова не были мне так необходимы.

Я и правда будто сошла с ума.

— Да отвезу я тебя в школу, отвезу! Можешь хоть оставаться там, если хочешь, — процедила мама сквозь зубы и повернула ключ. Заревел мотор, потоки теплого воздуха ударили по запотевшему стеклу, дворники заметались перед глазами.

Я заплакала. Зарыдала. Снова вцепилась в маму, но она отбросила мою руку. Было видно, что ей опять хочется меня ударить, но она сдержалась. Сжав губы, она глянула в зеркало заднего вида и включила заднюю передачу.

Я орала и визжала. Хлестал дождь. Гремел гром.

Джип медленно покатился назад.

Глухой удар.

Я замерла.

Дальше все было как в замедленном кино. Мама нажала на тормоз и медленно повернула голову влево. Потом, так же медленно, вправо — на крыльцо уже выскочил папа с перепуганным лицом.

— Пенни! Где Пенни? — кричал он.

Мама опустила мое стекло. На меня хлынул дождь, но мне было все равно.

— Что значит «где Пенни»? Она должна быть с тобой! — Мама говорила тихо, но в ее голосе звенел страх.

Она выскочила из машины, глянула на землю. И закричала. Она кричала долго, очень долго. И очень громко.

Громче, чем сирены машин, которые с воем мчались к нашему дому, — сначала подъехала полицейская, за ней пожарная, за ней «скорая»; громче, чем мой безмолвный крик.

Время будто остановилось. Дождь лил в открытое окно, а я так и сидела, пристегнутая на переднем сиденье, забытая всеми.

Мне было страшно.

Глава тридцать первая

Воздух был сырой и почему-то очень плотный, как и тишина, сменившая мамины крики и вой сирен. Ливень утих, превратился в мелкую морось.

После того как родители уехали на «скорой» в больницу, миссис В. вытащила меня из машины и усадила в коляску. На столик она положила мокрую, перепачканную в грязи Душку.

— Нашла под машиной, — сказала она дрожащим голосом.

Я дотронулась до игрушки и всхлипнула.

— Отмоем ее, она будет ждать Пенни дома, — сказала миссис В., толкая коляску в сторону своего дома. — Слышишь, Мелоди? — Не понятно, кого она пыталась успокоить: меня или себя.

Тошнота подкатывала волнами.

Миссис В. переодела меня в теплый спортивный костюм, поймала по радио какую-то ненавязчивую мелодию и приглушила звук. Я не видела цветов: музыка была серой.

— Есть будешь? — спросила она.

Я покачала головой. Потом она массировала мне плечи и спину, пока нам обеим не стало чуть легче.

— Схожу к вам, принесу «Медитолкер» и выпущу Ириску. Тебе что-нибудь нужно?

Я покачала головой и погрузилась в бледную пепельно-серую музыку.

Выпущенная Ириска не находила себе места: она носилась по дому миссис В. и что-то вынюхивала.

— Ищет Пенни, — сказала миссис В. — Собаки все чувствуют.

Она прикрепила и включила Эльвиру. Но нам обеим было тяжело говорить. Наконец миссис В. нарушила молчание:

— Ты не виновата, ты же знаешь.

Я яростно замотала головой. Зачем она так говорит — просто чтобы меня утешить?

— Нет, Мелоди, послушай меня! Ты правда ни в чем не виновата.

— Виновата! — Я включила громкость на максимум.

Миссис В. подошла ближе, наклонилась надо мной и сказала, пристально глядя мне в глаза:

— Ты сделала все, чтобы предупредить маму. Ты можешь гордиться собой.

«Не могу, — напечатала я. — Не все».

— Ты все сделала правильно, Мелоди. Просто некоторые вещи не в нашей власти.

Но я должна была признаться, в чем моя вина.

«Я злилась на Пенни», — напечатала я медленнее, чем обычно.

— Пенни знает, что ты ее любишь.

У меня по щекам текли слезы.

«Я заставила маму ехать в школу».

— И что? Ты захотела пойти в школу, несмотря на вчерашнее. Это только доказывает, какая ты сильная. Ты лучше их всех.

«Нет».

— С Пенни все будет хорошо, я уверена, — сказала миссис В., но в ее голосе не было и тени уверенности — впервые на моей памяти.

«Она умрет?»

— Когда ее увозила «скорая», она была жива, дышала — значит, она должна выкарабкаться. Дети очень выносливые, ты же знаешь.

Мне было необходимо знать еще одну вещь, и я спросила:

«А голова? Мозг — пострадал?»

Я не раз видела по телевизору, какие последствия бывают при травмах головы. Моя одноклассница Джилл в детстве попала в аварию. Я не вынесу, если Пенни станет такой.

Миссис В. ответила не сразу:

— Пока неизвестно. Будем верить в лучшее.

«Два ребенка-инвалида?» — от этой мысли я чуть не задохнулась.

— Такого не случится, Мелоди. — Голос миссис В. дрогнул.

Я немного посидела тихо, потом напечатала:

«Лучше бы это была я».

— Мелоди, ты что?!

«Из-за меня никто бы не страдал».

— Что ты несешь! Да если с тобой что случится, для меня весь мир разрушится! И для твоих родителей тоже.

Трудно сказать, поверила я ей или нет. Я наклонила голову.

«Правда?» — напечатала я.

— На твой выпускной в колледже я сошью себе сиреневое платье!

«Не верится».

— А помнишь, как ты не верила, что войдешь в команду?

«Они меня бросили».

— Вот и проиграли.

За окном мокрые ветви раскачивались на ветру. Я смотрела на них и думала: как объяснить? Медленно-медленно я начала набирать на клавиатуре:

«Хочу быть как другие дети».

— То есть ты хочешь быть злой и безответственной? — лицо миссис В. пылало гневом.

Я опустила глаза.

«Нет. Нормальной».

— Быть нормальным еще ничего не значит! — резко ответила она. — Тебя любят, потому что ты — это ты, а не потому что ты можешь то-то или не можешь того-то. Неужели ты нам не веришь?

«Хочу, чтобы опять было вчера».

— Вчера тебя предали. Ты помнишь, как тебе было плохо?

«Сегодня еще хуже».

— Мелоди, девочка, я все понимаю.

«Мне страшно».

— Мне тоже.

Мы замолчали, но невысказанные мысли продолжали висеть над нами.

«У меня была золотая рыбка. Она выпрыгнула из аквариума», — напечатала я.

— Да, твоя мама мне что-то про это говорила.

«Я хотела спасти ее. Не смогла».

Когда раздался телефонный звонок, мы с ней обе вздрогнули. Миссис В. схватила трубку:

— Алло!

Я напряженно вслушивалась.

— Господи, — сказала она.

У меня внутри все оборвалось. Довольно долго миссис В. слушала молча.

— Хорошо, — сказала она наконец и, повесив трубку, расплакалась.

«Пенни умерла?» — напечатала я. Комната вдруг стремительно закружилась.

Миссис В. вытерла глаза, посмотрела на меня и глубоко вздохнула.

— У нее несколько внутренних повреждений и серьезный перелом ноги. Но она уже пришла в себя после наркоза и будет жить. — И она опять заплакала.

Быть нормальным — это очень много значит.

Глава тридцать вторая

Сегодня понедельник, я иду в школу. На улице похолодало, солнце висит в серо-голубом небе, как тусклая золотая монетка. Погода наладилась, но не совсем.

С пятницы мама живет у Пенни в больнице — спит на раскладушке в ее палате. Я еще не видела маму после всего. Может, она теперь меня ненавидит.

За мной ухаживает миссис В. — кормит, переодевает. Даже Ириска скучает без Пенни, кладет голову мне на колени и грустно смотрит в глаза. А что я могу сделать?

Папа сам не свой. Он все время что-то роняет: ключи, вилки. Начинает говорить — и замолкает на полуслове. Не бреется.

— Чак! Да возьми же себя в руки! — наконец не выдерживает миссис В. — Прими горячий душ, выпей стакан апельсинового сока, и тебе станет легче, вот увидишь. Ты же напугаешь ребенка, если заявишься в больницу в таком виде!

— Ты права, — соглашается папа. — Мелоди готова?

— Я сама посажу ее в автобус. Вперед, в душ!

И папа уходит в ванную.

Я стучу по клавиатуре, спрашиваю:

«Пенни лучше?»

— Да! Да! Лучше! Мама утром сказала, что ей отменили капельницу. Она ела яблочное пюре. И жаловалась, что ей гипс мешает. Требовала Душку — я ее уже постирала, сегодня отнесу. Пенни поправится, не переживай.

Я с облегчением вздыхаю. Миссис В. кладет мне в рот очередной кусочек омлета, но я даже не могу глотать. Желудок сжался от страха.

«Нога?»

— Нога в гипсе. Неудобно, конечно, но что делать. Врачи говорят, она еще носиться с ним будет, когда немножко окрепнет.

Хорошо, что миссис В. никогда мне не врет.

«Коляска?» — печатаю я.

Нет ничего ужаснее, чем инвалидная коляска для такой малышки.

— Никаких колясок! Наоборот, ей надо как можно больше двигаться — так врачи говорят.

Меня понемногу отпускает.

«Голова?» — спрашиваю я.

Миссис В. понимает, о чем я.

— Мозг не пострадал. Ни капельки.

Я медленно выдыхаю.

«Точно?»

— Да точно, точно. Я же была у нее вчера. Она ударилась головой, когда упала, но машина повредила ей только ногу, голова не задета.

Сигналит автобус, и миссис В. выкатывает меня на улицу. Она еще раз проверяет, на месте ли ранец, надежно ли застегнуты ремни, и крепко обнимает меня на прощание.

— Ты готова с ними встретиться? Выдержишь?

Я киваю. После того, что случилось с Пенни, горстка надутых пятиклашек мне нипочем.

Пока опускается подъемник, водитель сочувственно спрашивает:

— Как твоя сестричка? Такая беда…

«Поправляется, — печатаю я. — Спасибо».

Гус кивает, прочитав ответ, и закатывает меня на подъемник.

Вот как быстро разлетаются плохие новости. Наверное, в школе тоже уже все в курсе.

Я машу на прощание миссис В. Всю дорогу до школы в автобусе непривычно тихо — никто из детей «с особыми потребностями» не визжит, не рычит и не кричит, как обычно.

На улице холодно, поэтому нас сразу ведут в класс. Я будто новыми глазами смотрю на своих одноклассников. Вот они все:

Фредди, который хочет «вж-ж-жик» на луну.

Эшли, наша топ-модель.

Вилли, фанат бейсбола.

Мария, для которой любой человек — друг.

Глория, которая любит музыку.

Карл, который любит поесть.

Джилл, которая была раньше как Пенни.

Никто из них не умеет злиться.

И я, одиннадцатилетняя мечтательница, которая стремится вырваться из СК-5, как из заточения, и разговаривает через компьютер с женским именем Эльвира. Я уже не знаю, где мое место — здесь или в другом, большом мире.

А вот и Кэтрин. Она сегодня отлично одета — на ней широкие горчичные брюки, черный свитер и жилетка.

— Классный прикид, — говорю я ей.

— Спасибо! Представляешь, сама все выбирала!

— У меня для тебя кое-что есть, — говорю я и показываю на ранец.

Порывшись, Кэтрин выуживает из него открытку, которая чуть не стала причиной непоправимого. Она читает и начинает часто-часто моргать.

— Мелоди! Спасибо тебе! — Кэтрин наклоняется ко мне, обнимает. Потом ее лицо становится очень серьезным. — Миссис Валенсия мне рассказала. Как Пенни?

«Лучше», — печатаю я.

— Знаешь, а ты ведь, наверное, ее спасла.

«Как?»

— А так! Ты же задержала маму. Ей пришлось соображать, чего ты вопишь и дерешься, будто тебя живьем режут.

«Не смогла остановить».

— Ты все сделала правильно. Я тобой горжусь.

«Правда?»

— Конечно, правда. А если еще учесть, что ты до этого пережила в аэропорту… Поговорим об этом?

«Нет», — печатаю я и отворачиваюсь.

Ко мне подходит Мария и крепко обнимает.

— Ты молодец, Мелодик. Большая молодец.

Я не знаю, то ли она об игре, то ли о чем другом, но глаза у меня уже на мокром месте, и нос покраснел. Вот бы так же крепко обнять Марию, чтобы она поняла, как мне нужна ее поддержка! Но я не могу ее обнять. Просто говорю:

— Спасибо.

Я до сих пор не знаю, понимает ли Фредди, что вокруг него происходит, или живет полностью в своем мире. Поэтому я удивлена его вопросом:

— Мелли вж-ж-жик на самолетике? — Он смотрит на меня с явным интересом и даже немного с завистью.

— Нет, Фредди. Ни вжик, ни самолетика, — печатаю я и нажимаю на кнопку, чтобы Эльвира произнесла это вслух.

Фредди, сразу погрустнев, разворачивает коляску и уезжает.

Подходит миссис Шеннон, присаживается на корточки рядом со мной.

— У тебя, наверное, голова лопается от всего, что случилось за эти дни.

«Бум!» — печатаю я, но даже не улыбаюсь.

— Поговорим за обедом, хорошо?

«Да».

— Пойдешь на инклюзивные уроки?

«Да».

Все выходные я думала или о Пенни, или о том, как вести себя дальше в школе. И в конце концов решила не прятаться.

— Ты молодчина! — миссис Шеннон сжимает мою руку, улыбается и уходит к другим ученикам.

По расписанию у пятиклассников литература, но мисс Гордон заболела, поэтому на первый инклюзивный урок я иду к мистеру Диммингу.

— Ты уверена, Мелоди? — спрашивает Кэтрин.

Вместо ответа я разворачиваю коляску и направляюсь к дверям кабинета истории. Кэтрин кладет руку мне на плечо — так вместе мы и заходим.

На столе мистера Димминга стоит невзрачный пластмассовый кубок. В классе необычно тихо.

Мистер Димминг откашливается, переступает с ноги на ногу, ослабляет пальцем воротничок слегка застиранной белой рубашки (на нем снова старый коричневый костюм и поношенные туфли).

— Здравствуй, Мелоди! — с преувеличенной радостью произносит он.

Я молчу.

Он топчется на месте, будто хочет в туалет. Я на удивление спокойна: ни одного случайного движения, ни единого звука. Просто смотрю на него — и всё.

Потом перевожу взгляд на Роуз, но та делает вид, что смотрит в другую сторону.

Все молчат.

Наконец я нарушаю тишину. Спрашиваю, включив звук почти на максимум:

— Почему вы бросили меня?

Жаль, нет видеокамеры, чтобы заснять редкие кадры: в пятом классе — абсолютная тишина, все застыли. Только незаметно переглядываются: кто первый начнет?

Наконец поднимается Роуз, оборачивается ко мне и говорит:

— Честное слово, Мелоди, мы не собирались тебя бросать.

Я никак не реагирую: просто смотрю на нее и жду.

— Мы встретились пораньше, чтобы вместе позавтракать…

Я перебиваю:

— Мне никто об этом не сказал. Почему?

Все молчат, и я все понимаю без слов: потому что без меня лучше, вот почему.

Я быстро моргаю.

— Ну, мы решили, что из-за тебя мы ничего не успеем. Тебя ведь надо кормить и все такое, — запинаясь, объясняет Клер.

И опять становится тихо-тихо. Кажется, слышно, как у меня стучит сердце.

— Тебя вырвало за столом, но тебя никто не бросал.

— Вообще-то да, — шепчет Родни.

Клер смотрит в парту.

— Кто занял мое место?

Клер, не глядя на меня, медленно поднимает руку.

— Мы позавтракали за десять минут, — говорит Роуз, ковыряя пальцем какое-то пятнышко на учебнике истории. — Из-за нервов есть никому не хотелось. И сразу же поехали в аэропорт.

Встает Коннор — он, кажется, не знает, куда девать руки.

— Короче, мы приехали в аэропорт рано, а там выяснилось, что двенадцатичасовой рейс отменили, но еще можно успеть на утренний.

Молли продолжает:

— Мы быстро-быстро прошли регистрацию, а на посадку вообще пришлось бежать. Мистер Димминг и тот несся как спринтер.

— Обо мне никто не подумал?

Снова становится тихо, а потом Элена — она тоже здесь — говорит:

— Я подумала. Я первая садилась в самолет и, как только отдала посадочный талон, вспомнила про тебя и сказала мистеру Диммингу.

Мистер Димминг опять переступает с ноги на ногу.

— Мне было не до того. Я всех пересчитывал, проверял, у кого какие места, смотрел, чтобы никто ничего не забыл. Я попросил ребят позвонить к тебе домой — у Роуз ведь есть в мобильном твой номер.

Теперь все смотрят на Роуз. Медленно она поднимает на меня глаза, по щеке у нее катится слезинка.

— Ты бы все равно не успела. Я… уже достала телефон, нашла твой номер, а потом посмотрела на остальных и… — Роуз умолкает.

Я будто вижу, как там все было. Они стоят в аэропорту и уже представляют себя в передаче «Доброе утро, Америка!»: вот огромный кубок, а вот — я.

— Мы переглянулись, — продолжает Роуз еле слышно, — и каждый качнул головой: нет.

Каждый? Все до единого?

Всхлипнув, Роуз договаривает:

— Я захлопнула телефон, и мы сели в самолет. И я… так и не позвонила.

Тишина, оказывается, может быть оглушительной.

Наконец мистер Димминг произносит:

— Прости нас, Мелоди. Прости.

Роуз плачет, уткнувшись носом в парту.

— Перед самой игрой у нас хотел взять интервью журналист из «Вашингтон пост», — говорит Молли. — Но он сразу ушел, когда узнал, что тебя нет в команде.

Коннор встает, выходит в центр класса, берет с учительского стола кубок, несет его мне и, запинаясь и облизывая губы, говорит:

— Мелоди, команда, ну… мы то есть… хотим отдать его тебе. Ну, как бы извиниться. — С этими словами он ставит кубок на мой столик.

Маленький кубок только с виду бронзовый, на самом деле это крашеная пластмасса. Название школы на табличке — и то написано с ошибкой. Мне становится смешно — я сначала улыбаюсь, а потом начинаю хохотать в голос. Даже не знаю, случайно или намеренно, я задеваю кубок рукой — он летит на пол и разбивается.

Сначала все растерянно смотрят на меня, но, видя, что я не бросаюсь на них с кулаками, тоже начинают смеяться — не очень уверенно, но все же. Даже Роуз улыбается сквозь слезы.

Я врубаю Эльвиру на полную мощность и говорю:

— Обойдусь без вашего кубка. — Потом отыскиваю нужную клавишу и добавляю: — Так вам и надо.

С улыбкой на лице я включаю коляску, плавно разворачиваюсь и уезжаю.

Глава тридцать третья

Наверное, у обычного пятиклассника в жизни полно проблем. Домашние задания. Отношения с родителями. Желание быть самым крутым и модным. Желание играть в любимые игрушки — и казаться взрослым, в одно и то же время. Запах под мышками.

И у меня проблемы все те же, и еще миллион других. Объяснить людям, чего я хочу. Выглядеть прилично. Быть как все. А может, и я однажды понравлюсь какому-нибудь мальчику? Может, он что-то во мне увидит?

Иногда мне кажется, что у меня есть пазл — много-много мелких кусочков, — но нет коробочки с целой картинкой. А часть кусочков вообще, возможно, потерялась. Хотя сравнение не очень удачное: мне никогда не собрать даже самую элементарную картинку. На уроках я могу ответить почти на любой вопрос, но все-таки о многом я и понятия не имею.

Пенни вернулась из больницы с большой шишкой на лбу, в синяках, с гипсом на ноге и в новой красной шляпке. И конечно же, с Душкой под мышкой. Родители ее балуют. Я не обижаюсь, пусть. Даже Ириска решила, что Пенни больной щенок, и перетащила к ней в комнату все свои игрушки.

Сегодня я села писать автобиографию по заданию мисс Гордон. Для этого миссис В. подключила Эльвиру к компьютеру. Из ее нового «айпода» сиреневыми волнами разливается по комнате спокойная классическая музыка.

Работа над биографией — дело не одного дня. Столько всего накопилось, о чем хочется рассказать, а печатаю я медленно, большим пальцем.

Итак, начну с начала…

Слова.

Меня окружают тысячи, миллионы слов.

Цитадель. Майонез. Грейпфрут.

Миссисипи. Неаполитанец. Гиппопотам.

Шелковистый. Страшный. Радужный.

Щекотно. Чешется. Хочу. Тревожно.

Слова снежинками вьются вокруг меня — все разные, двух одинаковых не найдешь — и, опускаясь, тихо тают на моих ладонях.

Внутри у меня вырастают сугробы — нет, целые горы из слов, фраз, умных мыслей, глупых шуток, песен.

В раннем детстве, когда мне еще не было года, слова казались мне сладким чудесным напитком. Я его пила, и все становилось на свои места: сумбурные мысли и ощущения получали имена. Родители разговаривали со мной — обо всем и ни о чем, по слогам и скороговоркой. Папа пел, мама шептала на ухо что-то ласковое.

Я все впитывала и запоминала — каждое слово, навсегда.

Не знаю, как я научилась разбираться в путанице слов и мыслей, это произошло само собой. К двум годам для каждого воспоминания у меня уже было свое слово и у каждого слова был свой смысл.

Но только у меня в голове.

Мне почти одиннадцать. За всю жизнь я не произнесла ни слова…

Примечания

1

Детская книга американского писателя и иллюстратора Мориса Сендака. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Детская книга американского писателя и мультипликатора Доктора Сьюза (Теодора Сьюза Гейзеля).

3

Американская детская книга в стихах, написанная Маргарет Уайз Браун, с иллюстрациями Клемента Херда.

4

Детская сказка американского писателя Роберта Мак-Клоски с иллюстрациями автора.

5

Всемирно известный британский физик-теоретик, который, несмотря на тяжелую болезнь, активно занимается наукой и популяризацией науки.

6

Приключениям четырех сирот, которые, как настоящие детективы, распутывают непростые загадки, посвящена серия книг Гертруды Ворнер «Обитатели товарного вагона».

Content

Шэрон Дрейпер
Привет, давай поговорим

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Примечания