Владимир Сергеев

Непредсказуемый Берестов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Говорят, что лето в этом году будет жарким и сухим. Взрослым почему-то не нравится слово «сухим». А ребятам что? Они с нетерпением ждут своего лета. Это ведь чудо прямо — пионерские лагеря! Звуки горна, походы в лес, в поле, ночевки на берегах рек, палатки, рыбалки, игры, песни и рассказы у костра… Чего только не рисует безудержное ребячье воображение!

А вчера! Вчера произошло настоящее событие: директор школы Михаил Иванович объявил, что будут отбирать ребят для участия в десятидневном походе под названием «Знай свой край». И предупредил: в поход пойдут самые лучшие, выносливые, дисциплинированные… Некоторые мальчишки сразу загрустили. Наверное, им было от чего: у одного — тройки в четверти, у другого — с выносливостью не очень, а третьего — к директору вызывали…

Женьку Берестова три раза вызывали к директору. Один раз благодарность объявили, а два других — выговаривали, за поведение, конечно. Правда, что касается злосчастных троек, то в последней четверти как-то обошлось без них. Женька даже сам удивился. А если говорить о выносливости, то был он мальчишка крепкий, жилистый, в драках не уступал, хотя и сам бывал не раз битым. Вот и колебалось коромысло Женькиной удачи: поедет — не поедет, возьмут — не возьмут.

А сегодня была генеральная уборка школьного двора. И пионервожатая Ольга Николаевна объявила, что убирать будут «на скорость» и тот класс, который закончит работу первым, получит премию. Что за премия, никто спрашивать не стал. Знали только, что Ольга, как ее про себя звали ребята, не обманет.

Когда классу определили участок, все посмотрели на Женьку. Ведь он был первым заводилой и не уступал этого своего первенства даже старосте класса, длинному Коле Илюшечкину, прозванному «Верста». Вот и теперь Женька «раскинул мозгой» — этих туда, этих сюда, и работа закипела. Ну что говорить! Конечно, управились раньше других, и Верста доложил об этом Ольге. Та сказала, чтобы не расходились, пока все не закончат, а занимались, кто чем хочет.

Девчонки тут же бросились играть в «классики», а Женька, не теряя времени, выстроил мальчишек — это был его красноармейский отряд — и решил, что сегодня будет строевая подготовка. Ходить в ногу, твердо чеканя шаг, как на параде, было в отряде делом обязательным, таким же, как отдавание чести и доклад командиру. Это должен был уметь каждый. Женька страсть как любил, когда ему отдавали честь и докладывали! Ребята, поглощенные игрой, казалось, и не замечали этих Женькиных «командирских» наклонностей, а если и замечали — строго не судили: на то он и командир.

И когда однажды очкастый Додька Григорьев съехидничал: «Чего это он вас мурыжит? Все командиром хочет выставиться…» — то тут же был отправлен самими ребятами в школьную котельную, где и просидел за щеколдой до позднего вечера. Правильно — не мути воду.

Проведя колонну ребят раза два-три вдоль школьной ограды, Женька остановил строй.

— Занятия по артиллерии будут, — вдруг объявил он и, заложив руки за спину, прошелся вдоль строя точь-в-точь, как сам Чапаев, не хватало только усов и папахи на голове.

Ребята покорно молчали, только Витька Щеглов, Женькин закадычный друг, выжидательно шмыгал носом, давая понять, что весь находится в ожидании постижения новой науки.

А Женькины глаза вдруг блеснули — мысль пришла! — и он спросил, прищурившись:

— Кто скажет, как ведет огонь артиллерия?

— Снарядами, ясно… — ответил кто-то.

— Снарядами — это «чем»? А я спрашиваю «как»? Не знаешь — не вылезай. Объясняю. Огонь артиллерия ведет или прямой наводкой, или… из укрытия… Ну, в общем… С закрытых позиций! — вдруг выпалил Женька, вспомнив истинную терминологию из прочитанной пару дней назад книжки «Артиллерия — бог войны».

Вообще Женька любил «почитывать» книги: самому интересно, а при случае «блеснуть» можно.

Ребята лупили глаза, а Женька оттого еще больше распалялся…

— Цель, конечно, не видна, — продолжил он, — но где-то сидит тот, кто видит врага, и следит, куда снаряды попадают, да по телефону и докладывает на артиллерийскую позицию. Наводчик меняет прицел…

В это время раздался крик: «Же-ня!» Женька, узнав голос Юльки Чернышевой, повернул голову и увидал, что за ней гонится очкастый Додька, а тот, услышав Юлькин призыв, тут же отвалил в сторону. Юлька, пунцовая и гордая, возвратилась на прежнее место, где и продолжила игру в классики со своей подружкой — конопатой Ленкой.

— Ах, Юлечка, без Женечки минуточки не проживет, — ехидно улыбнулась Ленка.

— Да уж, Леночка. И не завидуй! — тряхнула короткими каштановыми волосами Юлька.

— Больно надо… — надулась Ленка. — Жених и невеста…

Но Юлька не приняла вызова, и девочки как ни в чем не бывало мирно продолжили игру.

А Женька между тем рассказывал, как сидит где-нибудь на верхотуре наблюдатель и огонь артиллеристам корректирует.

— Он-то все видит, а враг его не замечает…

— С биноклем небось?

— А как же? Конечно, с биноклем. А можно и без него…

И тут Женька кинул взгляд на тополь. Глаза его снова загорелись: высоченный, ветвистый — это было то, что надо!

— Красноармеец Щеглов! Залезай на тополь и доложи, что увидишь!

— Жень… — залепетал Витька. — И так все понятно… — Он шмыгнул покорябанным носом.

— Ты что? — процедил Женька.

— Чего… Что я, псих?.. Ты забыл, как Сашку за это…

Строй мальчишек с любопытством наблюдал противоборство закадычных друзей.

— Ладно, — угрожающе усмехнулся Женька. — Без сопливых обойдемся, — и, скинув сандалии, деловито поплевал на ладони, — подсади-ка.

— Ладно тебе. Шу-уточки… — снова было залепетал Витька, но Женька шутить не собирался.

— Кому сказал!

Уцепившись с Витькиной помощью за нижнюю толстенную ветку тополя, Женька подтянулся на руках и лег на нее животом…

Когда Ольга Николаевна из глубины двора увидела Женьку, тот был уже довольно высоко на стволе.

— Берестов! Немедленно… — аж задохнулась пионервожатая. — Назад! Немедленно! Слезай!

— Вы же знаете, Ольга Николаевна, Берестов не слезет, — съехидничал стоящий рядом Додька.

— Замолчи, Григорьев, — отмахнулась Ольга. — Берестов! — снова закричала она. — Ни в какой поход тебя не возьмут! Вот увидишь…

Женька посмотрел вниз, крикнул:

— Не возьмут? Так я и вовсе не слезу!

— Не смей! Не смей… — не зная уже, как остановить ученика, кричала Ольга.

А Женька между тем перебирался с ветки на ветку, упорно двигаясь к верхушке дерева. Он старался не смотреть вниз, трусил, но, стиснув зубы, карабкался выше.

— Остановись, Берестов! — умоляющим голосом кричала пионервожатая. — Ну я сейчас… — и она со всех ног бросилась в дверь школы.

Что и говорить, Женька уже сообразил, что дороги обратно нет. Он сидел, замерев, на самой верхушке тополя, сам не понимая, как же смог до нее добраться. Ветви раскачивало, в животе было холодно, дурнота подступила к горлу.

Характером Женька был упрям и в действиях невоздержан. А самое интересное в Женькином характере было то, что виноватым он себя ни в чем никогда не считал. Вот и теперь Женька не задавал себе вопроса: зачем полез? Почему не послушался Витьку, не ответил на призыв Ольги? Как это почему? — сразу находит он себе оправдание. Ольга сказала, что в поход не возьмут? Сказала. Пригрозила? Конечно. Ну вот, он вроде бы и не виноват: нечего было грозить…

Снизу донесся голос Витьки:

— Эй, слышишь, Ольга за директором побежала!

Ну и пусть, подумал Женька, а сердце все-таки екнуло: Михаил Иванович таких шуток не любил и в прошлом году запросто исключил Сашку Воробьева. Это факт.

Но Витька хорошо знал своего друга.

— Эй, командир, — завопил он, — держись! Отличный НП!

И Женька приободрился, хотя понимал, что путь вниз ему не осилить. Наверное, это же самое поняла и Юлька. Задрав голову, она только и шептала:

— Женечка, не упади. Только не упади…

А Ленка почему-то безотчетно радовалась и, приплясывая, повторяла:

— А вот не слезет Женечка. Уже не слезет… Вот! Юлечка…

Сначала никто и не сообразил, зачем во двор школы въехала пожарная машина. Пожарка была рядом, в соседнем переулке, и к виду этих красных блестящих автомобилей все давно привыкли.

А во дворе-то уже сам директор! И Ольга. И всякого разного любопытного народу набралось…

Молодцеватый пожарник выпрыгнул из кабины и что-то скомандовал своим подчиненным. Тут же на глазах у всех длинная красная лестница медленно поползла вверх… Ольга закричала:

— Берестов! Не двигайся! Сейчас тебя снимут!

А лестница все ползла и ползла, покачиваясь, поскрипывая стальными тросами. И вот один из пожарников уже пошел по ней, цепко перебирая руками ступеньки-перекладины.

Женька лихорадочно соображал: что это? Поражение или победа? Но ведь он не слез? Не слез. Вот и пусть все думают, что не слез не оттого, что не мог, а попросту не хотел слезать. А верхушка лестницы уже у самых Женькиных ног.

— Ступай на лестницу! Не бойся, — приказывает пожарник, протягивая Женьке руку.

Нет, Женька руки не примет. Никогда! Он сам. Но пожарник, поднявшись еще на две-три перекладины, хватает Женьку за пояс штанов и придерживает, пока тот не ступит ногами на лестницу.

— И не двигайся! — приказывает пожарник.

Женька, который собирался гордо сойти на землю, замер, а лестница вместе с ним и пожарником поползла вниз.

— Вот это да! Сама ползет! Все ахают! А я… — восторгается собой Женька.

Но когда он оказался на земле, директор, не сказав ни слова, повернулся и, заложив руки за спину, ушел в двери школы, Ольга — за ним, а ребят со двора словно ветром сдуло, только Витька стоял по ту сторону школьной ограды.

— Что, добился? — проворчал Витька. — Накрылся поход-то. Я же говорил…

Но Женька, не желая сразу сдаваться, слабо возразил:

— А чего она? Грозит еще…

— Заткнись. Дурачков нет! — Витька шмыгнул носом и, не оборачиваясь, пошел в сторону дома.

2

А Женьке домой идти не хотелось. Он поплелся к Покровским воротам и долго бродил по Чистопрудному бульвару. У «Колизея» толпился народ. Женька, может, и двинул бы в кино, да денег на билет не было. Усевшись на скамейку, Женька долго смотрел на воду, на уток, шмыгавших туда-сюда в погоне за кусочками хлеба, что бросали им с берега.

О чем он думал? А о чем было думать? О том, что произошло с ним? Нет, Женька не любил думать о плохом. И вообще, переживать неудачи было не в его характере. Он гнал от себя мысль, что в поход его теперь не возьмут, что будет он все лето сидеть в Москве, без ребят, без всяких полезных и неполезных занятий… Это бы еще туда-сюда, но было жалко маму, которая, узнав обо всем, станет переживать, браниться и курить папиросу за папиросой…

Вдруг Женька увидел Юльку и Ленку. Девочки шли по аллее, приближаясь к Женькиной скамейке.

«Нашла себе подружку, — огорченно подумал Женька. — Ябеда и пискля эта Ленка. Чего Юлька с ней дружит? А может, не дружит, так просто?..»

— А где Витька? — спросила Юлька, наверное, для того, чтобы что-то спросить.

Женька хмыкнул.

— Домой пошел.

— Витеньке вещички собирать надо, — съязвила Ленка, притоптывая пяткой.

— Ну и что? — Юлька сдвинула широкие темные брови. Ей очень хотелось поддержать Женьку. — Большое дело…

Женька, с прищуром глядя на Ленку, спросил:

— Ты-то чего ехидничаешь? Тебе-то самой что в походе делать? Ябедничать Ольге? Тебя для того и берут.

— Может быть, Женечка, и для того, — не сдавалась Ленка. — А тебя-то вообще…

— Иди отсюда, конопатая! — замахнулся Женька, вставая со скамейки. — Я-то не пропаду… Я-то… Я-то к папиному другу, генералу, в военный лагерь поеду. Я, может, в ваш поход и не собирался!

— Идем, Юлечка, Женечка не в духе… — замельтешила Ленка.

— Ты Юлькой-то не прикрывайся! — почти закричал Женька. — Что ты за ее юбку держишься? Никто тебя в подруги не принимает, да? «Идем, Юлечка»… А Юлечке, между прочим, в другую сторону… — тут он взглянул на Юльку.

Юлька стояла пунцовая, опустив глаза, и казалось, что мягкие каштановые ресницы лежат прямо на щеках девочки. И вдруг Женька почувствовал, что Юлька вот-вот заплачет. Отчего? Чем я ее-то обидел?

Никто не увидел Юлькиных слез. Она повернулась и действительно быстро пошла в другую сторону, почти побежала, подставляя лицо встречному ветру…

Ленка, растерявшись вдруг и присмирев, исподлобья смотрела на Женьку. Что думала она сейчас, кто знает? Но ведь Женька никогда не бывает виноват.

— Ну что, пискля? — гордо сказал он. — Я ж говорил, что Юльке в другую сторону.

— Дурак! Дурак ненормальный! — вдруг выпалила Ленка и побежала так, словно за ней гонятся.

А Женька услышал за своей спиной:

— Скажи, мальчик, зачем ты обидел девочку?

Это сказала старушка, сидящая, оказывается, рядом на скамейке. У нее были седые короткие волосы и нос крючком, как у Бабы Яги, но глаза, большие и добрые, лукаво глядели на Женьку.

— Какую это? — насупившись, спросил Женька.

— А ту, хорошенькую, с пушистыми ресничками.

— Чем же? Я и не хотел…

— И все-таки обидел.

— Я правда не хотел, — совсем смутился Женька.

— Тут, милый мой, важен тон. Понимаешь? Можно было то же самое сказать другим тоном. А ты уж больно грозен. Получилось очень грубо. Очень. И что вышло?..

Дом, где жили Берестовы, стоял на углу двух старых московских переулков. Даже номер дома обозначался через дробь — 4/5. В большой квартире проживали разные люди. Берестовы занимали две угловые комнаты, поэтому окна выходили на оба переулка. За окнами родительской комнаты возвышалась долговязая, с узким высоченным шпилем бывшая немецкая кирха, по-нашему церковь. Только была она давно уже не церковью, а кинотеатром под названием «Арктика». Перед кинотеатром — небольшая, мощенная булыжником площадь, через которую, если напрямик и там еще через проходной дворик, Женька ходил в школу. А из окон Женькиной комнаты был виден переулок, спускавшийся круто вниз. В конце его виднелись строения, похожие на маленький Кремль. Говорили, что когда-то, давным-давно, там был монастырь… Женька страсть как любил сидеть на низком широком подоконнике и смотреть на улицу. Чего только не увидишь…

Хотя Женьке и не хотелось идти домой, но что поделаешь? Надо. Надо еще как-то выкрутиться перед матерью. Он гнал от себя неприятную мысль, что история с тополем может отразиться на его ближайшем будущем, потому что всегда надеялся, что «все обойдется».

Эх, если бы только знал Женька, какую роль сыграет в его судьбе этот старый ветвистый тополь на школьном дворе!

Ключи от квартиры Женька не брал — боялся потерять. И теперь, позвонив у двери, ждал, прислушиваясь к шагам: кто откроет — мама или тетя Дуся? Хорошо, если тетя Дуся дома, — она его в обиду не даст. Женька усмехнулся — за дверью и впрямь послышались шаркающие короткие шаги.

— Входи, входи. Там по твою душу пришли, сидят… И чегой-то тебе неймется? — ворчала тетя Дуся, оглядывая Женьку, словно искала изъян в его одежде.

Но Женька медлил. Он прошел сначала в ванную комнату, не спеша вымыл руки, обнаружив вдруг на ладонях длинные красные ссадины, потом взглянул в зеркало и, не найдя ничего особенного в чуть побледневшем лице своем, поплелся на расправу.

И вот, опустив покаянно голову, стоит он посреди комнаты, а перед ним за большим обеденным столом — мать, пионервожатая и тетя Дуся, — сидят словно судьи, молчат и смотрят…

У матери лицо строгое, глаза прищурены, во рту папироса. Вообще-то мать у Женьки красивая, худенькая только, но сильная. Она — хирург. Эти хирурги ко всему привычные… Сейчас материнские брови сдвинуты к переносице, а это не предвещает Женьке ничего хорошего.

Ольга как Ольга, глаза круглые, щеки розовые, губы пухлые, и родинка на подбородке, будто муха пристроилась. Вид у Ольги какой-то испуганный и потому совсем не взрослый. Она так и пришла в пионерском галстуке, видать, прямо из школы… Вообще-то Ольга — хохотушка. Все помнят ее, когда она училась в девятом и десятом, в самодеятельности выступала, стихи читала про пионерку Валю: «Валя, Валентина. Белая кровать…» …Теперь, значит, жаловаться пришла? Ясное дело.

Про тетю Дусю что говорить? Первая заступница. Своих детей у нее нет, муж погиб в гражданскую. Работает она в домоуправлении, а вообще-то помогает матери по хозяйству. К Женьке отношение у нее самое положительное. Надо сказать, тетя Дуся часто бывает права. Мать может и, не разобравшись, «отломить», а эта все причину ищет. Мать считает, что тетя Дуся потворствует Женьке. Вовсе нет!..

Трое за столом молчат, а Женька переминается с ноги на ногу, глядя куда-то в угол комнаты.

— Ну, что дальше? — спрашивает мать так, будто уже все переговорено. И тут вдруг взрывается, ударяет ладонью по столу и говорит тихо, словно ярость сдерживает: — Ведь тебе, остолопу, скоро двенадцать! Взрослый человек.

— Конечно, взрослый, мам, — спешит вставить Женька и уже понимает, как надо «поворачивать» дело. — А они в толк не возьмут. — Он бросает взгляд на Ольгу. — Я же тренируюсь!

«Молодец, — хвалит себя Женька. — Попал в точку!»

И действительно брови матери разошлись от переносицы.

— Терпение ты мое тренируешь, — уже спокойно говорит она и продолжает, для Ольги, конечно: — Отца месяцами нет в доме, он и сейчас где-то в Закарпатье мост строит…

Ольга понимающе кивает. Мать чиркает спичкой, прикуривая. Тут, пользуясь секундной паузой, вступает тетя Дуся. Поджав губы, разглаживая ладонями скатерть, изрекает:

— А я вам, голуби мои, объясню. Возраст у Женечки такой. И характер. Очень даже боевой характер…

— Тетя Дуся! — чеканит мать. — Я вас тысячу раз просила не вмешиваться. Вы только портите его! — Материнские брови снова поползли к переносице.

— Я ведь и уйти могу… — обиженно поджимает губы тетя Дуся.

— Вот и уйдите. Пожалуйста. Дайте нам самим разобраться с этим бездельником.

Тетя Дуся демонстративно шумно отодвинулась от стола, и хорошо, что в это время послышался из коридора соседкин голос: «Евдокия, щи бегут!» И та с неожиданным проворством подхватилась и выбежала из комнаты.

А мать сказала, повернув лицо к Ольге:

— Сколько таких героев на моем операционном столе побывало. По кускам сшиваешь… Видите ли, Оля, простите, Ольга Николаевна, в поход с вами я, конечно, отпустить его не могу, — и, посмотрев на сына испепеляющим взглядом, добавила с металлом в голосе: — Да! Я не могу поручиться, и никто не может поручиться, что этот ребеночек выкинет через минуту!..

Женька и сам не знал, что он выкинет через минуту, но сейчас надо было защищаться.

— А как же на войне будет? — наивно поднял брови Женька. — Всегда НП на деревьях, на колокольнях! И пулеметные точки…

— Берестов! Это же не кино! — вспыхнула Ольга. — Анна Платоновна, он ничего не понял!

— Поймет, — угрожающе процедила мать.

И тут распахнулась дверь. Это снова появилась тетя Дуся.

— Все он понял, голуби мои! Все!

— Тетя Дуся! — взмолилась мать. — Я же вас просила. Женя, марш умываться!

Женька открыл было рот, хотел сказать, что уже умывался, но возможность увильнуть от дальнейшего разговора вполне его устраивала, и он, как бы нехотя, вышел в коридор. Остановившись под дверью, Женька слышал, что говорила Ольга:

— Вы поймите, Анна Платоновна, ведь их сорок человек! Уж вы не сердитесь, а взять Женю в поход мы никак не можем.

— Я понимаю, Оленька… — устало отвечала мать.

И Женьке вдруг снова стало жаль не себя и не пионерского похода, а хрупкую, маленькую, уставшую и от него, и от своей работы маму, Женька сжал кулаки. Ну, Ольга! Ну, Ольга!..

А бедная, испуганная Оля Березкина, семнадцати с половиной лет от роду, и сама была ох как не рада, выполняя это директорское поручение.

Вечером мама и тетя Дуся, сидя за столом под огромным оранжевым абажуром, пили чай. Из Женькиной комнаты доносились тарахтение, скрежет и гудение. Мать поднялась из-за стола и, приоткрыв дверь, заглянула в соседнюю комнату. Весь пол в комнате был усеян оловянными солдатиками. Сколько их здесь: идущих, бегущих, стреляющих с колен, бросающих гранаты и лежащих за пулеметами! Роты? Батальоны? Целое войско! Одни выстроены в «каре», другие спрятаны в засады за пластилиновыми редутами, третьи движутся в конную атаку…

Вздохнув и покачав головой, мать вернулась к столу.

— Какой он взрослый? Дите!.. — тихо сказала она, чиркая спичкой.

— Известно, дите, — согласно кивнула тетя Дуся. И вдруг оживилась, поправила волосы, найдя пальцами невидимую шпильку, и затараторила: — А я тебе, Ань, так скажу, ты не журись. Давай-ка мы Женечку отправим в деревню! — Мать удивленно подняла глаза на соседку, а та продолжала горячо, убежденно: — А что? В деревню! Да. К Васене. Ты ж ее знаешь. Близнятка моя. А Ваня-то, муженек ее, теперь в председателях. Двух сынов в армию проводили! Одни они теперь… — Дуся раскраснелась, было видно, что идея ей самой пришлась по душе. — А? Как я надумала?! И не сомневайся, Ань!

Анна Платоновна задумчиво глядела на Дусины восторги и тихо улыбалась — то ли посмеивалась про себя над подобным, почти немыслимым предложением соседки, то ли и впрямь решалась на такое предприятие…

3

Впервые в жизни ехал Женька один, самостоятельно, в вагоне поезда дальнего следования. И хотя ехать было недалеко, всего одну ночь да один день, он чувствовал себя совсем взрослым. В купе их было трое — Женька да две молодых женщины с большими неуклюжими чемоданами. Мать и тетя Дуся поручили им «присмотреть» за Женькой, на что одна из женщин сказала: «Чего за ним смотреть? Не маленький, поди… Ладно, не беспокойтесь, доедем благополучно».

Когда поезд остановился наконец у небольшого вокзальчика, Женька был ошарашен — на перроне, напротив вагона, стояла тетя Дуся собственной персоной. Вот это да! Как же получилось?.. «Ага, — вспомнил Женька, — они же близнецы!» Все равно это было удивительно. Ведь Женька никогда еще не видел настоящих близнецов. Тетя Васена сразу понравилась Женьке уже хотя бы по тому, что напоминала тетю Дусю.

А тетя Васена тут же повела Женьку в столовую, что была недалеко от вокзальчика. Обедали не спеша. Новая знакомая расспрашивала Женьку про Москву, про сестру, про то да про се, и Женька отвечал серьезно и рассудительно, как взрослый.

Потом они ехали в автобусе. Тетя Васена все улыбалась, а Женька смотрел в окно. Старенький, скрипучий автобус, пахнущий пылью и бензином, катил полевой дорогой, переваливаясь с боку на бок, и дребезжал на каждой дорожной колдобине.

А потом ехали в бричке, запряженной большущей рыжей кобылой. Бричка была похожа на чапаевскую тачанку, и Женька ликовал, представляя себя бойцом легендарной кавдивизии. Достав из рюкзачка черный блестящий компас, купленный в магазине «Охотник» на Кировской, Женька тут же надел его на руку и следил за дрыгающейся стрелкой, указывающей, что движутся они точно на запад. Желто-оранжевое солнце жарким шаром висело над горизонтом, день клонился к завершению.

Деревня, где жили тетя Васена и дядя Ваня, была небольшой, зато находилась на возвышенности, над берегом неширокой тихой речки с длиннющим песчаным берегом… Вокруг деревни расстилались поля, окаймленные древними темными лесами и молодыми прозрачными рощами.

Двор дома аккуратный, чисто выметенный, огражден невысоким забором. Во дворе, прямо перед окнами, росли две яблоньки и большая старая груша. В глубине двора из-за высокого сарая выглядывали зеленые грядки огорода…

Комнаты в доме просторные и прохладные. Подоконники уставлены цветочными горшочками с розовыми и голубыми цветками. По некрашеному, выскобленному почти добела полу, вдоль и поперек расстелены серо-красные домотканые дорожки-половики, а стены украшены множеством фотографий в рамочках из белых речных ракушек. Между окнами — большая черная тарелка громкоговорителя. Его, наверно, никогда не выключали — постоянно слышались хрипловатые голоса и звуки музыки…

Женьке очень понравилось у тети Васены, и теперь только один вопрос оставался невыясненным: есть ли в деревне его сверстники? Кем же в конце концов предстоит ему тут командовать?.. С этими мыслями он и заснул на широкой деревянной кровати в мягкой постели, пахнущей чистым бельем и сеном.

Проснулся Женька, как ему показалось, очень рано. В доме стояла такая тишина, что слышно было, как во дворе, перекудахтываясь, ходят куры, а за стеной, в другой комнате, тикают ходики. Прошлепав босиком в большую комнату, Женька взглянул на часы. Стрелки показывали половину восьмого. Но ни дяди Вани, ни тети Васены нигде не было. Однако не успел Женька снова забраться в постель, как стукнула во дворе калитка и тут же на пороге появилась тетя Васена.

— Ой, Женечка, ты уж и проснулся? Сейчас, голубчик, завтракать будем. Уж и дядя Ваня следом идет…

А Женька никак не мог понять, откуда это они пришли? В такую-то рань… А тетя Васена засмеялась, заметив Женькино недоумение.

— Мы уж и в поле были. Там дела много, невпроворот… Теперь уж на завтрак пришли.

— А когда вы ушли?

— Мы-то? А уж в половине пятого.

«И когда они высыпаются? — недоумевал Женька. — Ничего себе работенка! С работы на завтрак приходят… Вот это да!»

Вошел в дом дядя Ваня. Улыбнулся. Подмигнул Женьке.

— Ну как, брат, спалось? Мухи тебя не одолели? У нас с мухами война! Ты, Васка, навесь этой липучей бумаги, а то сожрут они парня.

— Да я мух-то и не видел… — постарался успокоить хозяина Женька.

— Зато они тебя видят. Просто еще не познакомились. — И он засмеялся, показывая из-под широких темных усов длинные белые зубы.

Завтрак был необычным, зато очень вкусным. Яйца, лук, сметана, хлеб, чай с конфетами-подушечками и даже мед в большой глиняной тарелке…

После завтрака дядя Ваня сказал:

— Ты, брат, дома-то не сиди. Ступай на речку. Там благодать. До леса пройдись. Между прочим, земляника уже пошла. Тут, брат, не Москва. Никаких тебе трамваев да машин. Ходи себе на здоровье. И вообще занимайся, брат, чем хочешь. А заскучаешь, ко мне приходи, в сельсовет. — Он хитро улыбнулся. — Я тебя, брат, на добрую работенку приспособлю…

— Какую еще работенку? — забеспокоилась тетя Васена. — Ребенок на отдых приехал, с учебы. Чего это ты вздумал? Каждого уж надо тебе приспособить! Вон свои шалопаи по деревне стрекочут, их уж и приспосабливай!

Дядя Ваня молчал, улыбался, а на прощание подмигнул Женьке — дескать, чего они, женщины, в наших делах понимают? Женьке это очень даже понравилось. Ага, подумал он, в крайнем случае, есть кому за него заступиться. Всяко может быть. Ведь Женька постоянно жил в предчувствии чего-то непредсказуемого в себе самом — что-то толкало его на такие поступки, что, с одной стороны, — это как посмотреть — выглядели они просто баловством, а с другой — могли сойти и за хулиганство… Конечно, хулиганом Женька себя не считал, но что-то близкое к тому все-таки было в его непоседливом, неуправляемом характере. Вот тут-то без заступника и не проживешь. И уж куда лучше, если это сам председатель!

Долго не раздумывая, Женька вышел во двор, толкнул калитку, и широкая деревенская улица — песок да трава — открылась его взору. Улица была прямая, шла под уклон, вдали поблескивала светлая тонкая лента — река… Чтобы получше осмотреться, Женька присел на скамеечку у ворот и только теперь увидел сидящих на траве по ту сторону дороги деревенских ребятишек, с любопытством глядевших в его сторону. Конечно! Они небось только и ждали, когда Женька появится на улице…

Сделав безразличный вид, повертел Женька головой вправо и влево, словно осматриваясь, а сам краем глаза следил за ребятами. Ясно, тот белобрысый в майке старший, остальные четверо на год-два помоложе. Все пятеро босиком. И Женька тут же подосадовал, что не оставил в доме свои сандалии…

И вдруг ребята поднялись с земли и прямо пошли на него, пошли не маскируясь, не «делая вид». Остановились. Несколько мгновений Женька и пацаны изучающе смотрели друг на друга.

— Ну? Чего? — первым нарушил молчание белобрысый в майке.

— А чего? — в тон ему спросил Женька.

— Москвич, да? — выступил вперед парнишка в широченной, видать, отцовской рубахе, заправленной в черные, доходившие до колен трусы.

— Москвич. И чего такого? — Было видно, что Женька вовсе не собирается идти на обострение.

— А у Кешки… — вдруг сообщил худенький мальчуган в синей линялой майке, перепачканной землей, — у Кешки мускулы — железо! Кеш, покажи ему.

Кешка — а это, оказывается, и был белобрысый, — сжав в кулак пальцы и согнув руку, напряг бицепс.

— Щупай, щупай, — снисходительно прищурился Кешка.

Деваться Женьке некуда, он с видом знатока оглядел со всех сторон Кешкин мускул, пощупал двумя пальцами и сказал таким же снисходительным тоном:

— Ничего. Сойдет…

— Ох ты! Можно подумать… — справедливо обиделся Кешка. — Давай ты показывай! Не стесняйся, чего там…

Мускулатурой Женька вряд ли уступил бы Кешке, так что стесняться ему было нечего, но вдруг — вот вечно у него это «вдруг» — озорная мысль осенила Женьку.

— А мне мускулы вообще ни к чему, — бросил он вполне пренебрежительно и добавил, щуря глаза куда-то в небо: — Приемы знать надо.

— Какие еще приемы? — сразу повысил голос Кешка, учуяв «слабину» в заявлении москвича.

— А такие!

И тут Женька, проведя известный ему прием с подсечкой и рывком на бедро, опрокидывает Кешку в дорожную пыль.

Оторопевшие пацаны аж рты пооткрывали. «Вот это да!», «Здорово!..», «Самого Кешку»… — переглядываются они.

А Кешка, стараясь не глядеть на товарищей, окончательно сконфуженный, говорит, охлопывая штаны:

— Это что же? Без предупреждения! Так всякий сможет. Давай по новой. На силу!

— Давай! — обрадованно соглашается Женька. По правде, он уж боялся, что сейчас вся компания набросится на него да извалтузит как миленького, а получилось вполне по-хорошему…

И вот, обхватив друг дружку, мальчишки сопят, топчутся, но пересилить один другого они явно не в состоянии. Так продолжается минуту-другую, пока кто-то из ребят крикнул: «Ничья! Ничья!» И соперники одновременно и с заметным облегчением опустили руки.

— Кешка! — еще не переведя дух, говорит Женька. — Знаешь что? Давай в заставу играть.

— В какую это? — отдуваясь, спрашивает тот.

— В пограничную!

— В Карацупу, что ли?

— Почему в Карацупу? Мы свою организуем. Будет как настоящая! Я — командир. Ты — комиссар!

Кешка удовлетворенно шмыгнул носом — ну совсем как Витька! — а мальчишка в отцовской рубахе сказал, смешно оттопыривая губу:

— А где граница-то? У нас ее и нет…

Но Женька доволен своей выдумкой и никаких возражений не терпит:

— Как это нет? — Он простирает руку, указывая в конец улицы, где виден плавный изгиб реки. — Вот же она! Куда еще лучше? — И, сделав вдруг серьезные глаза, говорит, переходя на заговорщический полушепот: — Теперь самое главное — вооружение!

Подъем боевого духа охватил деревенскую ребятню. Через три дня не пять-шесть, а со всей деревни человек пятнадцать уже «служили» в погранвойсках. Вооруженные деревянными саблями, пистолетами и винтовками, мальчишки с утра собирались у старой мельницы, которая была определена по Женькиному предложению погранзаставой. Около нее командир проводил свои излюбленные занятия — водил ребят строем, заставлял ползать по-пластунски, маскироваться… Кстати, к пограничной службе эти занятия имели прямое отношение. Кроме того, расставленные в разных местах дозоры и наблюдательные пункты несли свою обязательную службу. А на мосту стоял главный пост. Там проверяли всех, кто ходил за реку и обратно. Взрослые посмеивались про себя, но мешать ребятам не хотели, подыгрывали им, как могли: останавливались, изображая смирение, объясняли, куда и зачем идут. Ребята были на седьмом небе, а в деревне наступило затишье — пацаны не носились без толку, не лазили по огородам, а к их родителям не приходили с жалобами соседи…

4

Так пролетели недели три. Женьке, если говорить честно, малость поднадоела однообразная «пограничная» жизнь. Он выдумывал все новые занятия, походы в лес и за реку для «сбора данных о противнике», которым были, конечно же, ребята из соседней деревни, но количество этих выдумок иссякало… И вдруг наконец-то потянуло Женьку к книгам — вот бы мама обрадовалась! Правда, их было всего две «Три мушкетера» и «Остров сокровищ». Всего две, но какие! Надо признаться, что Женька не очень-то любил просиживать за книгой, но если книга была с приключениями, погонями, сражениями и таинственностями, он прочитывал ее запоем, оставляя «на потом» все другие дела, и прежде всего, конечно же, приготовление уроков…

Сейчас, во время каникул, сам бог, как говорится, велел заняться чтением не в ущерб ничему, а в полное свое удовольствие. И Женька собрался уж было распустить своих пограничников по домам — должен ведь у военных людей быть отпуск, — как случилось непредвиденное.

День обещал быть жарким, поэтому вся застава уже с утра собралась на берегу. Ожидали командира, который, надо сказать, стал частенько опаздывать, хотя сам требовал от подчиненных четкости и дисциплины. Ребята резвились, делали из речного песка гранаты и швыряли их друг в дружку, обсыпаясь песком и водорослями. Чего там, все равно сегодня суббота, а в субботу топят бани. Вот уж наплещешься!

Появился Женька.

— Подъем! — кричит он на ходу. — Становись!

Настроение у командира отличное. Сегодня он объявит ребятам об отпуске, за время которого все должно быть подготовлено к новой, теперь уже мушкетерской жизни — шпаги, шляпы, кинжалы, плащи… Тут была только одна загвоздка: ребята почти наверняка не читали этой книги, не слыхали и про д’Артаньяна… Не пересказывать же все прочитанное! Женька пока еще не придумал, как поступить… А сейчас — через мост, за реку, в поле, в рощу, а там… А там видно будет.

Строй уже стоял перед ним. Мальчишки, щурясь от нестерпимо палящего солнца, переминались с ноги на ногу, а Женька, стараясь быть серьезным, придирчиво оглядывал свое войско…

Вдруг мальчишка в отцовской рубахе выбежал из строя и, приблизившись к Женьке, зашептал:

— Жень, я чего увидел… Глянь…

— Встать в строй! Докладывать по уставу! — грозно проговорил Женька.

— Товарищ командир! — заорал мальчишка, вернувшись на свое место. — На мосту. С велосипедом. Не наш. Шпион это!

Женька круто повернулся. И верно: по мосту в сторону деревни двигался на велосипеде неизвестный.

— Застава! В ружье! — сверкнул глазами Женька. — Взять живым! — приказал он.

А велосипедист — худой нескладный парень в очках, в белом картузе, с объемистой сумкой на боку, — съехав с моста, свернул на бережок, остановился, слез с велосипеда и, вытащив за цепочку часы из кармана брюк, поразмышлял секунду, а потом, положив велосипед на песок, стал раздеваться. Оставшись в трусах, он разбежался было, да, вспомнив, видать, об очках, вернулся к одежде, бросил их на рубаху и с разбега ухнул в воду. Сделав несколько гребков, нырнул и, вновь показавшись на поверхности, уже довольно далеко от берега, пофыркал там от удовольствия и быстро поплыл назад.

Выйдя на берег, он близоруко сощурился, растерянно оглядываясь по сторонам — ни сумки, ни велосипеда, ни одежды…

— Руки вверх! — раздался за его спиной резкий окрик.

Это Женька. Он стоит, расставив ноги, держа в руках пистолет, окрашенный в черную краску…

— Ах ты, мелочь! А ну иди сюда! Где вещи? Очки отдай… — негодует неизвестный. Он в два прыжка чуть было не настиг Женьку, но в это время Кешка по всем правилам наносит ему штыковой удар чуть пониже спины. Парень аж подскочил. — У, ворюги чертовы! Вы что делаете?! — И, оставив Женьку, он бросается за Кешкой, а тот, улепетывая со всех ног, орет:

— Сдавайся по-хорошему, шпион проклятый!

— Я тебе дам шпиона! — взвивается парень. — У, хулиганье поганое! Отдавайте вещи сейчас же!

— А это видел! — Кто-то из ребят засемафорил его рубахой.

— Сумка где? Сумка! — уже чуть не плача, заорал парень и, увидев вдруг свой велосипед, бросился к нему. — Отдай!

Но мальчишка, продев ногу в раму, погнал к деревне. Парень — за ним. А вся ватага — следом.

— Урра! Шпиена пымали! — вырвался из кустов захлебывающийся от восторга голос. На дорогу выбирается мальчуган лет пяти. — Полкан! След! — орет он, дергая за веревку.

Упираясь всеми четырьмя лапами, появляется небольшая рыжая дворняга, сама, как видно, насмерть перепуганная.

— След, Полкан! След! — не унимается хозяин, волоча на буксире упирающееся животное.

У околицы длинный парень вдруг остановился — не идти же ему по деревне в одних трусах. Смекнув, что криком он только раззадоривает ребятню, заговорил спокойно:

— Ладно вам, ребята. Хватит. Отдавайте вещи по-хорошему. А то хуже будет, — и все же не выдержал, закричал: — Я почтальон! Государством охраняюсь! Говорю, хуже будет!..

Тут и Женька смекнул, что и впрямь «будет хуже», но совладать со своим разгулявшимся войском уже не мог. Как их усмирить, если ребята, видя растерянность и беспомощность близорукого парня, в щенячьем восторге носились вокруг, размахивая перед носом почтальона его личным имуществом?.. И Женька принял, на его взгляд, самое правильное в этой ситуации решение.

— Тихо! — заорал он. — В сельсовет его! Выполняй приказ!

Картина была более чем комичной: «шпион» в трусах шлепает по деревенской улице, а за ним ватага ребят в полном вооружении. Замыкает шествие упирающийся Полкан. Он что есть силы пытается освободиться от веревки и одновременно от своего хозяина. А тот, намотав веревку на кулак, сопит, пыжится, стараясь не отстать от товарищей. Неизвестно, каким образом, псу все-таки удалось освободиться — веревка соскользнула с собачьей морды, и Полкан с обиженным лаем пустился наутек.

— Назад! — завопил мальчуган, копируя своего командира. — Назад! Выполняй приказ!

Женьке ох как не хотелось встречаться в сельсовете с дядей Ваней. Хорошо бы не застать его там, отдать почтальону вещи и разбежаться по домам. Но должность и совесть командира не позволяла ему отступать, оставить своих бойцов один на один с председателем.

И, как всегда бывает в таких случаях, желаемое не сбывается — дядя Ваня оказался на своем рабочем месте…

Почтальон ворвался в председательский кабинет, и ребятам, которые предусмотрительно остались за порогом, был слышен его взвинченный тонкий голос:

— Иван Прокофич! — выкрикивал почтальон. — Ваш дядя Коля со вчерашнего дня в отпуске. По болезни… Я, можно сказать, сверх нормы… Начальница упросила. Опять же, воскресенье завтра. Без газет бы остались… И вот пожалуйста! Хулиганство! Раздели, разули… Где сумка?! Письма. Одно заказное. Перевод! На пятнадцать рублей…

Председатель подошел к распахнутому окну:

— Эй! Где вы там? Кому говорю!

— А вещи на крыльце! — послышался тонкий голосок.

— А ну иди сюда, герой!

— Мы ж как лучше хотели…

Иван Прокофьевич узнал Женькин голос и пригрозил:

— Вот я тебе вечером задам перцу!

— А детей бить не положено!.. — донеслось из-за угла.

Председатель фыркнул в усы. А почтальон в это время лихорадочно одевался.

— Ты уж прости, Василий. Что с них взять? — миролюбиво ворковал председатель. — Руки вверх, говоришь? — И, больше не в силах сдерживаться, расхохотался. — Да как же ты, брат, поддался этим шкетам?

Тут над подоконником появилась всклокоченная голова мальчугана в отцовской рубахе.

— А мы у него очки…

— Геть отсюда! Ах, шалопаи!

Теперь председателю была видна из окна вся улепетывающая ватага, только пятки сверкали. А вслед за ребятней с лаем несся рыжий Полкан, поднимая за собой облако пыли…

Бегство было, конечно, позорным, но дело-то сделано. Настоящий шпион или ненастоящий, а задержали его все-таки и до сельсовета довели. Вот что было главным! Примерно так и размышлял Женька, сидя за столом, уплетая с аппетитом вкусный Васенин борщ.

Надо покончить с обедом поскорее, чтобы успеть улизнуть до прихода дяди Вани… Но Женька не успел. Мысли его были прерваны мощным фырканьем у рукомойника во дворе — хозяин пришел обедать. Женька, как щенок, сидел прижавши уши, не поднимая лица от тарелки…

— Слышь, Васка, наши-то сегодня шпиона поймали! — хохотнул дядя Ваня, переступая порог, и, увидев Женьку, добавил: — Все честь по чести. Задержали. Проверили культурно документы и доставили в сельсовет…

Тетя Васена так и уселась на лавку у двери, держа в вытянутых руках горячую кастрюлю.

— Господи, как же это?

— Потом тебе Евгений все расскажет. — Дядя Ваня прятал улыбку в усы, стараясь оставаться серьезным.

Женька покраснел до ушей, однако не проронил ни слова. А дядя Ваня сказал так, словно бы ничего и не произошло:

— Слышь, командир, дело есть. — Он помолчал и добавил: — Надо, брат, народу помогать. Армия, как тебе известно, не только заступница, но и помощница в делах наших. Так или нет? — Женька согласно кивнул, но глаз пока не поднимал. — Сейчас, брат, пора горячая, сенокос. А если дождь натянет, что тогда? Опять сушить, опять веять?.. Так вот, брат, в понедельник с утра все войско выведешь в поле, на второй участок. Там дед Кирюша покажет, что делать. Сколько у тебя штыков?

— Семнадцать, — серьезным тоном сообщил Женька.

— Во! Это же сила, брат! Сегодня поставь людям задачу и чтоб в понедельник без опоздания. Все понял?

— Ясно! — Теперь Женька уже не прятал глаза. Он восхищенно смотрел на дядю Ваню, и все, наверно, было в этом взгляде — и благодарность за то, что не ругал его председатель, не «наставлял на путь истинный», и за то, что вот так, вроде бы все забыв, разговаривает с ним, и командиром называет, и настоящее взрослое дело поручает. Особенно понравились Женьке слова: «Поставь людям задачу». Людям! А не шкетам каким-нибудь!

До позднего вечера, выполняя поручение, Женька «готовил людей». Правда, в сенокосном деле он абсолютно ничего не понимал, но здесь главным было то, чтобы все собрались в одном месте и в срок, а уж там дед Кирюша разобъяснит, что к чему.

В дом Женька спать не пошел — тетя Васена разрешила ему вместе с Кешкой ночевать на сеновале. Первый раз в жизни будет Женька ночевать там, наверху, под самой крышей в пахучем сене, где все было не так, как на земле!.. Вот это да!

Спать друзьям не хотелось. Вспоминали, хохоча, «поимку шпиона», а потом Женька все-таки решил хоть вкратце, а рассказать Кешке, что помнил из прочитанного про мушкетеров. Рассказывать Женька умел, да еще любил прибавить, нафантазировать, и получалось у него очень складно и интересно. Кешка лежал с открытыми глазами и даже вопросов не задавал.

Уже бледное рассветное небо проглядывало в узенькие щелочки торцовой чердачной стенки, и уже не первый раз прокричали деревенские петухи, когда Женька вдруг спросил:

— Вот ты, Кеш, кем хочешь быть?

— Не знаю еще…

— А я знаю! Командиром буду. В училище пойду…

— В конницу?

— Может, и в конницу.

— Буденный… — усмехнулся сонный Кешка.

Но Женька не хотел кривить душой перед товарищем и честно признался:

— Только мне, по правде, больше пехота нравится. Представляешь, дивизия! Тыщи бойцов, а ты — командир! Здорово!

— А летчиком? — уже не открывая глаз, спросил Кешка.

— Летчик, Кеш, один летает. А я люблю, когда народу много. Тут и командовать можно. Все тебе подчиняются! Здорово?

— Ты на это мастак… — окончательно засыпая, проговорил Кешка.

Во дворе хлопнула калитка. Кто-то прошел по двору и громко постучал в оконное стекло.

— Прокофьич! Эй, Прокофьич! Подымайся. К телефону. Срочно!

Женька улыбнулся:

— Во, председательская должность. И в выходной покоя не дают. — Он повернулся на бок и, сладко почмокав, прикрыл веки.

Рядом уже спал Кешка.

Снова прокричали петухи. А где-то далеко, словно громом, раскатисто отозвалось небо…

5

Завтрак Женька, конечно, проспал. Кешка убежал домой, а он, поплескавшись у рукомойника, несмело шагнул в дом. Так и есть — на столе еда газетой прикрыта. Мухи по газете ползают. Вот ненасытные!

А чего это тетя Васена сидит, прижав стиснутые ладони к подбородку, словно молится на черную тарелку репродуктора? Женька прислушался.

«…Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами, интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии…»

— Что это, тетя Васена? — шепотом спросил Женька.

И та, обхватив вдруг мальчика, прижала его к себе, шепча:

— Война, Женечка, война…

Война? Вот здорово! Давно пора дать этому фашисту по зубам! О, Женька хорошо помнит рассказы отца об Испании… Ну наконец-то фашистам придет погибель!

Женька вырывается из объятий Васены и выбегает из дома. Два прыжка — и он уже за калиткой.

— Эй, ребята! — кричит Женька, и на лице его восторг и азарт. — Ребята, выходи! Война началась! Ура-а-а!..

«Ура! — отзываются по дворам. — Война-а-а!»

Секунды прошли, а ребячья ватага уже мчится к реке, а там через мост, а там по скошенному лугу, размахивая своим деревянным оружием…

«Ура-а-а! Ура-а-а!»

Сейчас, вспоминая эту «атаку», Женька чувствовал, как щеки его заливало горячей волной стыда. Он видел со стороны и себя, и деревенских ребят, поддавшихся его азарту, его детской бесшабашности…

Шел уже третий день с того момента, когда дядя Ваня, суровый и грустный, стоял во дворе перед крыльцом и говорил жене:

— Ничего, Васка… Только доберитесь благополучно. Люди вокруг. Люди помогут. — Он гладил широкой ладонью плечи жены, а Женька смотрел на настоящую винтовку, прислоненную к стене дома, на черный кожаный подсумок с патронами и… ни о чем не думал. Боясь себе признаться, что трусит, он трусил самым настоящим образом…

Теперь он плелся за подводой, загребая сандалиями дорожную пыль. Дорога шла лесом навстречу поднимающемуся солнцу. Беженцев было человек восемь, а может, и десять.

Вчера навстречу им еще попадались идущие в запыленных гимнастерках группы красноармейцев. Раза два обгоняли беженцев санитарные фургоны. Расщепленные борта грузовиков, рваные тенты, дымящиеся моторы…

Все это показывало на то, что война была не где-то там, позади, а тут, в нескольких километрах, и словно дышала в затылок огненным смертельным жаром.

Шли третий день.

Женька и не вспомнит, кто, где и когда пристал к их маленькой группе. Сначала их было четверо — Женька, тетя Васена, женщина — уполномоченная из районо, бывшая учительница, и старичок по фамилии Коробочка. Женька слышал такую фамилию, но не мог припомнить где. Этот старичок, Васенин сосед, направлялся в район, где его старуха находилась в больнице.

У сидящих на подводе и вещей-то почти не было, так — узелочки да чемоданчики… Женька, естественно, со своим неразлучным рюкзачком цвета хаки. Мальчишка любил этот рюкзачок за его цвет и потрепанный вид — уж больно похож он на армейский вещмешок… Женька вообще берег все, что хотя бы чем-то напоминало военную амуницию.

Теперь в телеге, запряженной низкорослой бурой кобылкой, выделенной Васене для эвакуации, лежал молодой паренек-пограничник с перебинтованной головой. На бинтах проступили бурые пятна засохшей крови, левая нога его обложена привязанными к ней щепками. Он все рассказывал:

— Мы на них в атаку, ура. И отбросили за реку. А тут ихние танки. Хорошо, мост успели подорвать. Пехота сорокапятку выкатила. Три атаки отбили!.. Как дало мне по башке, так ничего не помню. Кто меня вытащил?.. А винтовка моя при мне…

Кому рассказывал? Себе, что ли? С ним в телеге две белоголовые девчушки лет пяти-шести, сестрички, наверное.

За телегой идет тетя Васена. Рядом с ней пожилая женщина. Она держит на плече веревку, зажатую в кулаке, ведя на ней корову. Корова покорно переступает короткими ногами, мотая пятнистой мордой и обхлестывая хвостом бока.

— И девчушки тоже твои? — спрашивает женщина Васену.

— Все они мои, — Васена улыбается девочкам, а сама добавляет тихо, — мать их потерялась. На станции под бомбежку попали… — и вдруг сказала громко и бодро: — Ничего! Мамку мы найдем! Нам уж только до Москвы добраться, — скосила глаз на Женьку. — Доберемся. Куда уж мы денемся?

А вслед за коровой — двое пожилых, муж и жена, наверное. Они толкают садовую тачку, на которой еле уместился здоровенный узел… Хромой парень идет кромкой дороги, ведя за руль велосипед, навьюченный поклажей. За седло велосипед подталкивает бывшая учительница, а впереди всех шагает старик Коробочка, держа под уздцы лошадь. Старичок этот сухонький, маленький, но кажется, не уморился вовсе. На ходу что-то жует, доставая из кармана широкой холстяной куртки, на ходу сворачивает самокрутку и дымит, как паровоз. В другой раз Женька непременно подшутил бы в адрес старика, но теперь не до того. Все уже не то, все ни на что в жизни не похоже…

Вот впереди на дороге, что спускается с пригорка к развилке, показалась женщина. Идет одна. Спешит, видно. Одета по-городскому. Туфли на каблуках, в руке здоровенный чемодан, тяжелый, наверно, потому что она то и дело ставит его на землю и меняет руку. Не обращая внимания на приближающуюся к ней группу людей, останавливается. Сняла туфли, глянула на них и зашвырнула в кусты. Потом открыла чемодан и стала торопливо потрошить его внутренность. Достала белье какое-то, тапочки, которые тут же надела, завернула вещи в простыню, сунула этот сверток под мышку и пошла вместе со всеми…

А мимо брошенного чемодана проехала телега, прошли люди, и даже никто не обернулся. Чудно — валяется на дороге чемодан, да еще с вещами, и никому не нужен… Такого Женька еще не видел. Это тоже, наверно, называлось войной…

А где же этот старший лейтенант, что появился вчера под вечер? Бросил в ноги пограничнику худосочный вещмешок и, не сказав никому ни слова, пошел рядом. Нервный он какой-то. Засунет руки в карманы, втянет голову в плечи, сведет лопатки и так может идти хоть целый час… Но все равно с ним как-то спокойнее, увереннее, что ли, только он постоянно куда-то исчезает, а потом вдруг выныривает неизвестно откуда и снова молча идет за телегой. Вчера пограничник спросил его:

— Как же это вы, товарищ старший лейтенант, один и без оружия?..

Зло зыркнул командир на парня:

— А вот так. Один. И без оружия. Чего еще надо?

— Извините, товарищ старший лейтенант… Я просто… Война все же…,

— Известно, не свадьба.

И вдруг, сорвавшись с места, он побежал в сторону, к невысокому холмику. Долго стоял, словно суслик в степи, всматриваясь в даль, кружась на одном месте. Вернувшись, сказал, ни к кому не обращаясь:

— Нет. Никого! Ну, пустыня, елки-моталки! Куда все девались? Драпанули, что ли?

Пограничник, наверно, понял то, что было загадкой для других, и для Женьки тоже. Сказал:

— Почему драпанули? Стоят где-нибудь впереди нас. Что у них, наша скорость, что ли? За нами уж точно никого нет…

— Никого… — передразнил командир. — Если никого, значит, за нами немцы. Хоть оборону занимай и стой с дубиной, дожидайся. Ну, повезло же мне! — он усмехнулся, сплюнул и вдруг сказал почти весело, как показалось Женьке: —Дожил, елки-моталки, застрелиться и то не из чего!

— Что это вы говорите, товарищ старший лейтенант? — встрепенулся пограничник. — Как же это? Вы, что ни говори, старший среди нас. Что мы, не люди, что ли?

Командир посмотрел на пограничника, словно впервые увидел. Спросил:

— Что с ногой-то?

— Вывихнул небось. А может, сломал. В бою-то не заметил сгоряча. А на санитарный «газик», что нас вез, истребитель ихний пикировал. Все рассыпались по кустам… Сгорела машина. А кто жив-то остался, люди подобрали. Может, когда бежал? Голова-то не варила. Это я сейчас вроде как оклемался.

— Идти не можешь?

— Известно, не могу. Хотел было, да не наступить. Вон дедок шины наложил, а что толку?

— Так надо ж было сразу вправить. Тоже мне, доктора!.. — Командир усмехнулся. — Ладно, сделаем, дай срок…

— Хорошо бы. А то какой с меня толк?

— Ладно, не ной. С меня тоже толку нет, хоть и на двух ногах. — И снова зло сплюнул. — Ну и везет же мне, елки-моталки! Из отпуска — в часть. Пересадка на узловой — а тут война. Бомбит, сволочь!.. Я к военкому. А он орет: «Отправляйся в часть!» А где она? Я на попутку. Километров двадцать отмахали, наших нигде нет, а впереди немецкие танки. Мы развернулись и назад. Они даже стрелять не стали. Ну, пока бензин был, перли вперед… Ведь где-то наши должны стоять! Елки-моталки!

Женька слышал тогда этот разговор и теперь, припоминая все сказанное, сообразил, почему это командир бегает туда-сюда, высматривает: просто ищет наших. Хоть каких-нибудь! Как же он безоружный будет воевать?.. У пограничника винтовка при себе, вон она лежит в телеге…

Становилось жарко. Хотелось пить. Хныкали девчонки. Мать вспомнили или есть хотят. Беженцы идут молчком. А о чем говорить? Иди и все. А Женька соображал: как же это, если наши далеко впереди? А если сзади немцы? Командир так и сказал. Еще тогда сказал. А теперь и вовсе тишина. И наших нет, и немцев нет. Как же это? Но что мог сообразить Женька?.. Не мог сообразить, только вопросы сам себе задавал: где же наши танки? Самолеты, «ястребки» где? Тачанки буденновские с черными сверкающими пулеметами где? И пехоты нет… Где же пехота краснозвездная? Где же они все теперь? Чего ждут?

6

Когда послышался позади мотоциклетный стрекот, Женька похолодел, екнуло в животе от страха. Он даже присел на корточки, прячась за телегой, а стрекот приближался. Старший лейтенант схватил винтовку, щелкнул затвором. С лесистого пригорка, лавируя между деревьями, катил мотоцикл.

— Наши! — воскликнул пограничник.

Старший лейтенант бросился навстречу, размахивая руками. Мотоцикл медленно спускался к дороге. За рулем красноармеец в черном танковом шлеме, за ним сержант с двумя треугольничками в петлицах, без пилотки, рука бинтом обмотана.

— Ребятки, миленькие! — Старший лейтенант не скрывал радости. — Где же вы есть, елки-моталки?!

— В Зыкове.

— А теперь куда?

— Наши где-то отстали… Саперы… Ищем вот.

— До Зыкова далеко ли?

— Восемь. Разрешите следовать, товарищ старший лейтенант? — по-уставному осведомился сержант у старшего по званию.

— Давайте, ребятишки! А мы на Зыково… Спасибо вам! — Старший лейтенант на радостях, видно, позабыл о субординации.

Мотоциклист скрылся за поворотом. Командир повеселел.

— Ну, что я говорил? Стоят наши! Стоят, елки-моталки! А как же? Нам эти восемь километров раз плюнуть. Давай-ка твою ножку, браток, сейчас мы ей сделаем туда-сюда с поворотом. Люди! — вдруг закричал он, — Надо бойцу пожертвовать материи на перевязку, все равно какой!

А тетя Васена сказала, с улыбкой глядя на девочек:

— Вот уж до Зыкова дотопаем и каким-никаким, а обедом разживемся, — и она провела рукой по Женькиному затылку.

Появление мотоциклиста вселило надежду в людей, уже отчаявшихся дойти до своих… Они заговорили, даже заспорили о чем-то. У Женьки тоже полегчало на душе. Сразу захотелось есть, пить, спать, снять с себя рубашку, о чем-нибудь спросить, что-то сказать… Много ли в таком случае человеку надо?..

Когда послышался рокот моторов, все посмотрели в небо. А смотреть-то надо было в сторону поля, что начиналось тут же, за придорожными посадками. Три грузовика, крытые тентами, один за другим, пыля, пронеслись по полю к лесу и, словно в воду, нырнули в его черную чащу.

— Наши. Санитарные, — спокойно резюмировал старший лейтенант. — Хоть движение какое-то, а то прямо как в могиле…

Не прошло и десяти минут, как тем же путем прокатил знакомый мотоцикл.

— Не нашел, видать, сержант саперов, — сказал пограничник.

— Почему не нашел? Может, нашел, — отозвался старик. — Ты же не спросил.

— И то верно, — согласился парень. Он сидел и усердно двигал ступней, туго перебинтованной командиром. Сапог с разрезанным до союзки голенищем лежал рядом с ним в телеге.

— Все! Вперед, люди! Без задержки. Привал закончен, — скомандовал старший лейтенант.

Шли более часа.

Вдруг старший лейтенант насторожился, даже руку поднял. Снова послышался стрекот мотоцикла, теперь уже спереди. На дороге показался тот же экипаж. Сержант что-то кричит, привстав на подножках, машет рукой, указывая в лес. Подъехал.

— В Зыкове немцы!

— Как так? Сам видел? Давай-ка без паники! — повысил голос старший лейтенант.

— А я и не паникую. Обстреляли нас. Пехоты там, кажется, нет, а танки стоят колонной на дороге. Так что сворачивайте на проселок и лесом.

— А вы-то сами куда?

— А черт его знает! — Сержант выругался. — Пока бензин есть, прошурую лесной дорогой. Видать, немец в лес не заходит…

— Может, с нами, ребятишки? Пропадете ни за грош, — вмешался старик.

— Если пропадем, дедуля, то уж точно не за грош, а за целковый. — Сержант показал себе на живот. Между ним и спиной водителя находился вещмешок, чем-то туго набитый. — Поделиться не могу, а парочку пожертвую. — Он протянул командиру две гранаты. У Женьки снова похолодело в животе. А сержант сказал: — Если город не отдали, лесом до него — километров десяток выгадаете. Я эту местность знаю…

И мотоцикл укатил. В наступившей тишине проскрипел голос старика:

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

— Вот уж мы харчами и разжились, — вторила ему Васена. — Вот уж я детишек и накормила.

Командир молчал. Сунув гранаты в карманы, он глядел в сторону леса, и глаза его превратились в узенькие щелочки. Пограничник, спрыгнув с подводы, стоял как цапля на одной ноге, другой боясь еще ступить на землю, примерялся только.

Тут Женька увидел, что пожилая пара развернула свою тачку и, никому не сказав ни слова, покатила ее в обратную сторону. Старик Коробочка чесал затылок, словно соображая, что ему теперь делать: идти в город, в больницу к жене, или возвратиться восвояси. Не глядя на Васену, он спросил:

— Чего Ивану-то говорить?

— Ты что, дурья башка! — вскинулась тетя Васена. — Думаешь, Иван сидит в сельсовете, бумаги переворачивает? Тебя дожидается? Мой Иван уж давно фашистов бьет! — Она демонстративно отвернулась от старика. — Давай-ка залезай, товарищ пограничник, некогда нам уж тут рассиживаться. Ну, Зойка, пошла! — Тетя Васена натянула вожжи, и подвода тронулась.

Женщина с коровой — следом. А хромой парень все стоял с велосипедом на обочине дороги. Ничего не сказав ему, бывшая учительница обошла велосипед и молча пошла за коровой. В нерешительности стояла посреди дороги и женщина в городском платье. Но вот подхватила поудобнее свой сверток и побежала вслед за всеми к лесу. А старик все чесал затылок, потом сплюнул и пошел назад. Сделав десяток шагов, остановился, снова сплюнул, повернулся и ходко заковылял за остальными.

Часа два, а может, и три, шли лесом. Зойка справно тянула подводу. Было прохладно. Пахло разогретой солнцем сосной и влажной травой. Женька спал на подводе, уткнувшись лицом в свой рюкзачок. Когда он открыл глаза, подвода стояла на лесной просеке, тетка доила корову, командир лежал на траве, закинув за голову руки, пограничник дремал рядом с Женькой… Бывшая учительница и женщина в городском платье разговаривали, сидя в траве у дороги, а Васена рылась в вещах, разыскивая что-то, наверно, оставшиеся кусочки хлеба… Женька снова закрыл глаза. Не спит, просто глаза закрыты…

— Парное молочко! — слышит Женька голос коровиной хозяйки. — Корми мальцов. Раненого-то буди, пусть напьется.

Женька не любил молока, поэтому и глаз не открывает. Чудно, есть хочется, а молока не хочется. Васена расталкивает его.

— Женечка, ну-ка молочка…

— Не хочется мне.

— Ты что уж это задумал? — повышает голос тетя Васена. — А ну пей! Совсем уж ослабнуть хочешь? Что мне тогда с тобой делать?

— Сказал: не буду. — Женька соскочил с подводы и отбежал в сторону.

Тетя Васена не успела и рта раскрыть — издали послышался нарастающий гул, и командир закричал:

— Воздух! Лошадь убирайте. Лошадь, елки-моталки!

Все зарылись лицами в траву. А Васена, как наседка, накрыла девчонок своим телом.

Оглушив ревом моторов, стервятник пронесся над головами, чуть ли не цепляя брюхом за верхушки деревьев, и даже не слышно было, стреляли его пулеметы или нет. Только сразу же за лесом начали рваться бомбы. На некоторое время все смолкло. Но вот самолет снова и тем же путем прошел над лесом, и снова загрохотали взрывы. И снова глухота. Женька не успел даже испугаться, лежал, страшась поднять голову, оторвать от земли отяжелевшее тело. Однако воцарившаяся тишина возвратила всех к дороге, и обоз в молчании двинулся дальше, туда, к краю леса, за которым показалось неширокое зеленое пространство.

— Чего им там бомбить? В лесу-то… — ворчал старик, прислушиваясь и косясь на небо, сияющее в кронах деревьев.

Видать, было чего! Страшная картина открылась вышедшим из леса людям. Замерев, смотрели они с небольшой возвышенности в лощинку, туда, где на просеке горели три санитарных фургона, один из которых лежал на боку, окутанный черным маслянистым дымом. Огонь с треском пожирал красные кресты на бортах и крышах машин… Люди, которые могли двигаться, перемещались в пространстве между грузовиками, словно во сне. Раненная в голову женщина-военврач в залитой кровью гимнастерке закричала, увидев вышедших из леса людей:

— Товарищи, на помощь! Помогите раненым!

— Дети остаются в лесу! — тут же откликнулся на ее зов старший лейтенант. — Остальные за мной!

Стряхнув оцепенение, все бросились в лощину. A Женька, обхватив руками тонкую березку и прижавшись к ней всем телом, чтобы устоять на ногах, дрожащий, полными ужаса глазами смотрит на происходящее перед ним.

Разматывая по траве бинты, ползет к лесу раненый, за ним другой… Старший лейтенант и старик вытаскивают из опрокинутого фургона бойца с перевязанной грудью. Одежда на нем горит. Старик сбивает огонь своим пиджаком, а командир уже ведет другого бойца, и Женьке показалось, что боец этот без головы: лицо и голова раненого перевязаны так, что и глаз-то не видно, а бинты черны от копоти…

Вот военврач побежала к горящему фургону, крича что-то старшему лейтенанту, маня его за собой…

— Назад! Назад! — орет он ей вслед.

Но врач уже нырнула в фургон и… в этот момент машина взорвалась.

— Мама! — закричал вдруг Женька. — Мамочка!

— Ты чего? — ошалело вскинулся пограничник, стоящий на одной ноге у телеги. — Сдурел? Какая мама? Откуда ей тут быть?

И Женька затих, только слезы сами покатились из глаз.

— Ладно, чего там, — виновато пробубнил пограничник. — Ты и меня напугал… Конечно, может, она и есть чья-то мама… Не плачь…

— Я не плачу! Не плачу я! — захлебывался слезами Женька, гвоздя кулаками по упругой моховой кочке…

От кострища к лесу вели и несли раненых, тех немногих, что остались живы и кого удалось спасти из огня. Сбросили с подводы узлы… Да разве всех разместишь? Положили поперек. Вот поднесли еще одного.

— Потеснись, граница! — нарочито бодрым голосом говорит старший лейтенант. — А ну, дедуля, взяли…

Наклонились, бережно подняли раненого и… снова опустили в траву.

Женька понял, что это значило. Отвернулся, закусил губу. Слез у него уже не было.

7

Остаток дня и всю ночь шли лесом. Куда шли, никому толком не было ясно. Шли просто на рассвет, на восток. Вот и все.

Стонали раненые. Кто-то все время просил пить. Телега двигалась медленно. Лесная дорога, прорезанная глубокими колеями, оставшимися от старых, еще весенних дождей, была тяжела Зойке, и лошадь шла с натугой, низко опустив голову. Женька, держась за край подводы, плелся с закрытыми глазами, дремал на ходу. Сипло и протяжно кашлял старик. Девчушек несли на закорках тетя Васена и женщина в городском платье. Старший лейтенант с винтовкой пограничника шел впереди лошадей. Он командир, ему так и положено. Небольшую группу измученных людей замыкала женщина с коровой. Корова была, оказывается, еще раньше ранена… то ли и вправду обстрелял дорогу немецкий самолет, то ли напоролась скотина на что-то. Теперь она тяжело и коротко дышала, изредка издавала хрипы, похожие на стоны, а не на обыкновенное коровье мычание. Хозяйка ее плакала, что-то говорила бывшей учительнице…

А вокруг была тишина. Такую тишину и в мирное время не всегда приметишь; все где-то что-то стукнет, гулкнет, послышится… А это была глухая, черная, будто всю ее заключили в большой звуконепроницаемый ящик. Ее потом назовут «ничейной» — когда свои уже покинули местность, а враг еще не ступил сюда поганым своим сапогом. А сейчас казалось дивным это глухое, никаким звуком не нарушаемое лесное спокойствие.

Уже совсем рассвело, когда старший лейтенант поднял руку и крикнул: «Стой! Привал!» Люди остановились и, хотя все еще было в росе, опустились на мокрую траву. Тяжелее всех, конечно, Васене и худенькой женщине в городском платье. Они так и сели на землю с девочками на руках, а те безмятежно спали, согретые теплом чужих женщин…

Как только остановились, корова завалилась боком на дорогу и лежала, вытягивая к хозяйке огромную пятнистую морду. Бок у коровы вздулся, был мокрый и блестящий. Да это же кровь! Женька отвернулся. А старший лейтенант сказал женщине:

— Чего уж теперь, хозяюшка… Не надо животине мучиться. Такое дело, елки-моталки… Иди-ка, милая, вперед, да не оглядывайся.

И женщина пошла, прижимая руки к груди и распахнув оказавшиеся вдруг огромными мокрые светлые глаза, полные отчаяния и ожидания того, что должно произойти через секунду. А когда грянул выстрел, зажала ладонями рот, чтобы не заорать, не завыть, да так и повалилась в траву и долго лежала бесформенным неуклюжим комом, вздрагивающим от беззвучных рыданий.

Проснулись, захныкали девчонки, застонали раненые, а лесные мухи, словно разбуженные выстрелом, набросились на окровавленные бинты. Женщина в городском платье, сломав ветку, гнала ею мух от подводы. Но вот рука ее застыла в воздухе, и она, тихо отойдя в сторону, что-то зашептала на ухо командиру. Женька слышал, как тот, не повернув даже головы, сказал:

— Не сейчас. Пусть люди разойдутся, — и добавил громко: — Всем в лес! У кого какая нужда… Дедуля! — позвал он. — Ко мне подойди-ка.

Что произошло, Женька понял, когда вернулся из леса. Одним раненым на подводе стало меньше.

Можно ли привыкнуть к смерти, окружающей тебя со всех сторон? Наверно, нельзя. Но одеревенеть, ожесточить сердце свое, пусть еще маленькое, детское, можно. На такой войне все можно…

Женька вспомнил, что впервые увидел мертвого человека еще давно, и лет-то ему было всего ничего… Лютая начиналась тогда зима в Москве. На улицах палили костры, чтобы люди, идущие нескончаемыми вереницами в Колонный зал Дома союзов, не закоченели на ледяном ветру.

Вся страна хоронила одного человека. Им был Киров. Для Женьки — просто дядя Мироныч, который когда-то держал его на руках, и он хорошо запомнил широкое, скуластое лицо и улыбку, обрамленную глубокими, продолговатыми складками…

В Колонном зале отец поднял Женьку на руки, чтобы он «попрощался с дядей Миронычем»… Женька не сразу увидел Кирова среди груды цветов, венков и полотнищ. Он тогда обманул отца. Отец спросил: «Видел?» — «Видел», — ответил Женька. «Ну вот…» — отец отвернулся. «Не плачь, Петя», — тихо сказала мать, но Женька услышал. Он сильнее прижался к отцу и стал гладить его по небритой щеке. Рукавичка цеплялась за шершавую отцовскую щеку, и Женьке стало так жалко отца, что он расплакался… «А почему дядю Мироныча убили?» — громко навзрыд проголосил Женька, и несколько лиц обернулось. В глазах у людей тоже были слезы. «Вырастешь, поймешь», — ответила мать. И рядом зарыдала какая-то женщина.

В ту ночь Женька долго не мог уснуть и слышал, как мать говорила отцу:

— Может быть, не надо было брать Женю в Колонный зал?

— Нет, надо! — жестко ответил отец. — Пусть растет и помнит. Крепче будет.

Где они теперь, отец и мать? Где теплая, всегда пахнущая книгами квартира, абажур, низко висящий над обеденным столом, вечно горячий пузатый чайник, большая синяя стеклянная сахарница с блестящим металлическим ободком?.. Где Витька и груды солдатиков на полу, на подоконниках, где жаркие баталии во дворе, и нескончаемые «ура», и неизменная победа во всех боях? Стало грустно. Сердце сжалось, и оттого захолодело сразу в животе, где-то под ложечкой. А где эта «ложечка»? Ведь никто не знает…

— Подъем! Вперед, обозники! — послышался голос старшего лейтенанта.

— Обозники? — Женька даже улыбнулся. — Конечно, обозники. А кто же мы?

Странно. Но воспоминания не расслабили Женьку, как бывало раньше, еще до войны… До войны? Конечно! Теперь так и пойдет в жизни: до войны, а потом — после войны… А будет ли это «после» для Женьки? Вот где теперь Москва? В какой стороне? Сколько до нее? По складу характера Женька вовсе не похож на нытика, но неизвестность так или иначе рождает нерешительность, а за ней идет ее родной брат — страх. Женьке казалось, что он ничего не боится, ему не раз говорили: ты смелый парень, молодец, так держать!.. Оказывается, страх бывает такой, что и не унять его — зубы стучат и ноги слабеют и даже не идут, когда им бежать надо…

Впервые за эти четыре страшных дня Женька стал размышлять, вспоминать, судить о чем-то. Может быть, страх начинал проходить, может быть, чем страшнее — тем меньше страха? Ведь, говорят, страх от неизвестности. Говорят: запугали человека. Запугали чем? Тем, что «может быть», тем, что «будет». А раз это уже есть? То чем запугать можно? Что еще Женьке не известно? Теперь ему известно столько, что на всю жизнь хватит, — бомбы и взрывы, кровь и смерть людей вокруг, совсем рядом… Отец часто говорил: «клин клином вышибать». Может быть, и страх вышибается страхом? Похоже, что так.

Женька шел и размышлял, и даже не услышал свиста над головой. Закричал командир:

— С дороги! В лес! Подводу убрать! Ложись!..

И в это время — разрыв, другой, третий. Нет, это не самолеты бомбят. Теперь в лес летят артиллерийские снаряды и мины. Они врезаются в землю, взрываются вразброс, и кажется, что бежать уже некуда, а Женька все равно бежит, обезумев от страха, бежит, не разбирая дороги, ничего не видя перед собой, дальше, дальше в глубь чащи.

Вот он наткнулся на кого-то из бегущих, да так лихо, что повалил того на землю, а взрыв, раздавшийся сзади, горячей волной ударил ему в ноги.

Едкий тошнотворный запах, как туман, заполняет лес, а снаряды рвутся, и осколки визжат, срезая ветви деревьев, раздирая лесной воздух. Сил больше нет! Женька падает, и в ту же секунду что-то подбрасывает его, переворачивает на бок, засыпая землей и травой… И тишина. «Почему тихо? Убит я, наверное, убит, и все. Как же я убит, если соображаю? Просто уже не стреляют… — Женька чувствует, как врезается в плечо ремешок от рюкзачка. — Живой я», — решает Женька. Он силится подняться, но тело стало таким тяжелым… И тут мальчишка понимает: землей его завалило. С трудом разогнул спину, поднялся, стоит, пошатываясь, еще ничего и никого не видя вокруг себя.

Где же все? Женька хочет крикнуть, позвать, но голоса нет. Сделал шаг, другой… И пошел.

— Тетя Васена… — шепчет он, идя напролом по тлеющему лесу. — Тетя Васена…

Сознание того, что остался один, страшит более всего. Он идет, а тишина глушит, и соображать трудно. Лесок понемногу начинает редеть, но за едким дымом ничего толком не видать.

Может, они в другую сторону побежали — успокаивает себя Женька. А может, убило их?.. Нет, теперь это невозможно. Не может быть, чтобы он остался один в этом страшном лесу. Так не бывает!

Вот стало совсем светло за деревьями. Да вот же она, дорога! Вот и люди! Идут… Их много. Кто же это? Прислонившись грудью к дереву, Женька всматривается в даль. И по спине вдруг побежали, побежали мурашки. Да это… это… немцы! Фашисты! Вот они. Так близко. Как будто плывут по дороге. Почему же никаких звуков? И вдруг, сообразив, что уши заложило, Женька трясет головой, прижимает ладони к вискам и глотает, глотает слюну, которой и нет в его пересохшей гортани… Но слух возвратился, и Женька слышит теперь рокот машин и тарахтение мотоциклов… А лес до дороги пуст и тих, и никого вокруг…

Страшная, неуправляемая уже ничем злоба закипела в Женькином затылке, именно в затылке, потому что вся она, не уместившись в целом теле, лезла в уши, в нос, в рот и горела там душным огненным жаром. Дрожащей рукой поднял Женька с земли толстую обгорелую ветку… Но не успел сделать и шага, как чья-то рука тяжело опустилась на его плечо.

— Спокойно, малец. Спокойно. Так дело не пойдет.

Боясь ошибиться, Женька оборачивается. Конечно! Это он — старший лейтенант! И пограничник поодаль, с костылем, что прихватили ему еще там, у горящих санитарных машин. А командир продолжает:

— Да ты никак в бой собрался? Молодец, елки-моталки.

Женька уловил иронию. Но к чему она сейчас, когда фашист в ста метрах, может, даже ближе.

— А чего они? — зло цедит Женька.

— Ну, это детские разговоры, — командир явно недоволен. — Ты всегда так: сначала делаешь, потом думаешь? Или не так? — Женька молчит. — Куда ж ты с палкой? На танк. Сам-то откуда?

— Из Москвы.

— Ого-го! Что ж теперь с тобой делать?

— А где же все? — спешит спросить Женька.

— Кто ж теперь знает, где? Тебя б не встретили и тоже не знали бы… Телегу нашу накрыло двумя снарядами. Это видели. Там уж никого не осталось…

— А тетя Васена? Ну, которая с девочками? — Готовый уже ко всему, Женька, набычившись, ждал ответа.

— Которая с девочками?.. — словно припоминал старший лейтенант. И покачал головой. — Нет, не видел. И врать не буду. — Он посмотрел на пограничника. Женька перехватил его взгляд. Но пограничник еле пожал плечами, глядя в землю. — Может, кто жив и остался, — продолжал командир, — так теперь наши дороги разошлись. Нам вперед, к фронту. А гражданскому населению что? Женщины, дети… Куда им теперь идти? Где-то оседать надо…

— Я с вами! — не дослушав командира, но почуяв ход его мыслей, поспешил Женька. — У меня тут и дома-то нет…

Устало посмотрел на Женьку старший лейтенант. О чем он думал? Скажет сейчас: «Иди-ка ты, паренек, куда подальше и не мешай военным людям дело делать», и тогда все, конец. А командир перевел взгляд на пограничника, потом вновь на Женьку и вновь на пограничника. И не было в этих взглядах никакой игры или «воспитательных» штучек, просто решал он, соизмерял свои силы, как рабочий, грузчик, например, — брать этот груз или не брать, донесет ли? И командир сказал:

— Только без моего приказа ни шагу! Сам погибнешь и нас погубишь. А нам с Сеней еще долго жить надо. Целую войну. Понял?

— Понял! Конечно! Я все понял… — затараторил Женька.

И пограничник, которого, оказывается, звали Сеня, оживился:

— Да наши их… Ведь какая сила в округе! Как даванут…

— И шапками закидают, — усмехнулся командир. — Хорошо бы, елки-моталки, только уже мало верится.

— Не верите? — не то со страхом, не то с вызовом громко спросил Женька.

— Отставить разговоры! И вообще помалкивай. Лес тишину любит!

— Может, вы трус, дядя? — Женька сам испугался своего вопроса.

Старший лейтенант круто повернулся к Женьке, но мальчишка выдержал его взгляд. И вдруг командир спросил просто, даже с улыбкой:

— Звать-то тебя как, смельчак?

— Женей.

— А я Еремеев. А это Савушкин Сеня…

Тут послышался уже знакомый гул, нарастающий с молниеносной быстротой. Все трое припали к земле. Над лесом пронеслось несколько самолетов. Еремеев сказал Женьке:

— Привыкай, Евгений. Надо привыкнуть. А твою задачу мы тебе с Сеней определим.

8

Вот уже месяц, наверно, а может, и больше шли эти трое по тылам врага, шли по своей родной земле, таясь, обходя стороной человеческое жилье. Еремеев был строг и вынослив, как конь, хотя роста был обыкновенного, не больно-то широк в плечах и совсем не походил на плакатных командиров из довоенных фильмов.

У Сени нога поначалу вроде бы стала проходить, он даже ступал на нее, а потом снова опухла, сделалась как култышка. Еремеев из куска мешковины соорудил что-то вроде мягкого ботинка. Опираясь на костыль, который берегли как зеницу ока, и на палку, Сеня порой даже бойко шагал, но уставал быстро, и тогда долго сидел или стоял, прислонившись к дереву, виновато глядя в землю. Была у Сени такая привычка.

Женьке задачу определили на всю дорогу сразу.

— Твоя работа, — учил Еремеев, — идти впереди и ничего и никого не бояться. Собака кого кусает? Кто от нее бежит или трусит, боится ей дорогу перейти. Конечно, фашист не дурак и собаки той поумнее будет, он понимает — если обходят его или обегают стороной, стало быть, боятся. А тогда вопрос: почему? Тут надо ему отчет давать. А тебе это вовсе не с руки. Что ответишь? Куда идешь? Местности не знаешь… То-то.

Идти впереди. Это — разведка. И тут уже была не детская игра. И потому Женька не сразу привык к своей новой роли. На словах все выглядело проще простого: первое — выяснить, есть ли впереди немцы? Если есть, то на каком расстоянии? Что за род войск, а может, просто гарнизон, оставленный в деревне или в поселке? И второе — добыть еду, хоть какую, как говорится, «что подадут». А что могут подать люди, если фашист, как саранча, шурует по хатам и отбирает все подряд?..

И Женька привык. Он знал, что говорить немцам и как и где раздобыть еды. Однажды он «обнаглел», как выразился потом Еремеев, до того, что, не найдя ничего в деревне, стал попрошайничать у… немцев. Стояла на дороге колонна машин, и повар раздавал солдатам еду. Женька смело подошел к кухне и долго стоял в молчании, ожидая, что повар кинет ему что-нибудь в виде куска хлеба или галеты: весь вид Женьки указывал на это. Нет, повар даже не повернул головы, но зато долговязый солдат, что помогал при кухне, поманил Женьку пальцем и, зайдя за машину, вытряхнул в его торбу остатки галет из картонной коробки, а потом, воровато озираясь, сунул банку консервов, большую, железную, еще не открытую, сказав: «Ком, киндер, ком, шнель», — «Беги, дескать, отсюда быстрее» — и быстро отошел в сторонку. Но Женька помнил приказ Еремеева: не бежать ни при каких обстоятельствах, даже если бить станут, — в бегущего стреляют иногда просто так, из спортивного интереса попасть в движущуюся цель или из баловства. Ничего себе! Убить человека из баловства! Но что делать? Это была правда…

Когда Женька рассказал своим товарищам о том, как все вышло, Еремеев произнес беззлобно: «А ты обнаглел, парень. Только это было в первый и в последний раз. Понял?» Женька кивнул, но все равно чувствовал себя героем.

Вот и сейчас. Женька шагает быстро, деловито. Раннее утро. Тишина. Птицы щебечут… Женька в стираной рубашке-косоворотке, выпущенной на латаные штаны, обрезанные внизу, и босой. За плечом котомка. Он оброс и нечесан. Волосы уже давно закрывают уши, ну прямо как со старинной картины про деревенских ребятишек… Дорога сбегает с невысокого холма, вплетаясь в другую, чуть большую дорогу, а раз так, Женька пойдет по этой, другой — она больше наезжена, значит, ведет к жилью. А что там — деревня, село, поселок — не так уж важно.

Еремеев и Сеня ждут его в лесу, что темнеет в километре позади на дальнем краю поля. Целую неделю кружат они и куда ни сунутся — открытое пространство. А что знают? Только то, что солнце всходит на востоке, а этого мало, чтобы идти вперед, к фронту, о существовании которого никто из них ни на минуту не сомневался… Фронт существовал и сражался, потому что на восток летели самолеты, шли колонны танков и машин, а на запад один за другим громыхали немецкие санитарные составы.

— Муку везут, — усмехаясь, констатировал Еремеев, следя из леса за железной дорогой. Это значило, что перемалывает наша армия фашистские войска. Перемалывает, и мука получается. Еремеев, конечно, страдал от медленности их передвижения, ио Сеню Савушкина он никогда бы не бросил…

Женька не сразу увидел выезжавший со стороны поля мотоцикл. Вот он уже на дороге. Немцы! Остановились. Их двое. Деваться некуда. Встреча неизбежна. И Женька идет прямо на них.

— Хальт! Где пошель?

— Я-то? — Женька делает удивленные глаза и тычет себя пальцем в грудь. — Домой пошел. На хауз.

— Где есть твой хауз?

— Там есть хауз, — махнул Женька рукой вперед, в направлении невидимой деревни.

— Такта пошель. Пошель! Шнель!

Женька делает шаг. А немец, сволочь, подставляет ему ногу, и мальчишка плашмя грохается на землю. Фашисты хохочут. Женька медленно поднимается, шмыгая разбитым носом…

— Пошель! Пошель! — скалится фашист.

Загребая ногами глубокую пыль, Женька с ожесточением шагает по дороге, не смахнув со щек слез бессильной злобы.

Вот и село. Такое же, как и другие, хотя с виду меньше разрушено. Женька, как всегда, сунулся в первую же калитку. Затявкал пес, загремел цепью. Из-за дома показалась женщина в подоткнутой юбке.

— Тебе кого?

— Тетенька, — делает Женька плаксивое лицо. А чего его «делать»? И так видны следы слез, превратившиеся в темные бороздки, да еще разбитый опухший нос. — Хлебца бы, тетенька… Беженцам…

— Не плети зря! Беженцы месяц как прошли, — громко, но беззлобно отозвалась женщина. Приложив ладонь козырьком ко лбу, она разглядывает Женьку.

А на дороге вдруг показался грузовик. Женщина проворно схватила мальчишку за руку и втолкнула в темные сени. Грузовик остановился прямо у калитки. Женька струхнул. С чего бы это? Может, видели, как она меня?..

В калитку ввалились трое немцев. Пес залился хриплым лаем и, рванув цепь, встал на задние лапы, показывая желтые короткие клыки. Немец, что шел первым, выстрелил из пистолета. Пес, не пискнув, рухнул в траву.

— Ироды! — закричала женщина. — Что же вы делаете? За что собаку-то?

— Карашо, карашо, матка! — весело и беззлобно осклабился стрелявший. — Курка дафай, яйка, млеко! Млеко дафай! — и засмеялся неизвестно чему.

— Какого вам молока? Корову сами увели… Молока им…

Не слушая ее, жизнерадостный немец прошел в глубь двора. Отфутболил ногой дверь сараюшки и отпрянул с радостным криком:

— Ия! Ия!

Из сарая вылетел поросенок и, пробежав по двору, остановился подле хозяйки, виляя закрученным розовым хвостиком. Стоявший рядом другой солдат вдруг навалился на поросенка всем телом, но поросенок успел выскочить из-под него и с диким визгом понесся вдоль забора к кустам смородины. Немцы с хохотом ринулись в погоню. Женщина голосила, но это нисколько не охладило мародеров. Раздались два выстрела. Все стихло. И вот уже двое тащат за ноги розовую тушку к машине. Пряча пистолет в кобуру, жизнерадостный подошел к женщине.

— Карашо, карашо, матка. Данке шен! Спа-си-на! Зер гут.

— Чем я, ироды, детей зимой кормить буду? — не унималась хозяйка. — Чем?

У нее был разъяренный вид, и немец нахмурился. Ткнув указательным пальцем ей в грудь, пригрозил: «Пух-пух» — и снова захохотал. Потом повернулся и пошел к машине. Его товарищи уже перебросили тушку через борт и, довольные, улыбающиеся, полезли в кузов.

Закрыв лицо руками, женщина опустилась на крыльцо. А с улицы, сквозь шум заведенного мотора, доносилось: «Спа-с-и-на! Данке шен!» — орали и гоготали немцы.

«Вот же скоты! — подумал Женька. — Ограбили и спасибо говорят. Издеваются, гады!» Его трясло от гнева.

Машина укатила, и Женька, приоткрыв дверь, вышел из своего укрытия.

— Я пойду, тетенька.

— Куда это еще? Пойдет он… — сквозь слезы почти кричала женщина.

— Туда… — неопределенно махнул рукой Женька. Ведь он понимал, что сейчас клянчить у нее что-либо было бы по меньшей мере свинством. Только спросил вроде невзначай: — Фронт далеко небось?

Перестав плакать, женщина пытливо взглянула на Женьку. Подолом юбки быстро вытерла лицо, вошла в дом.

— Да ты не один, видать… — И вдруг засуетилась, заметалась по дому. — До фронта шестидесяти километров не будет. Немцы в деревне стоят, которые по электричеству — связисты. Туда-сюда ездят. Утром уедут, вечером — обратно. Вот и выходит, километров шестьдесят, не больше, — быстро говорила она, наполняя Женькину котомку вареными картофелинами, луковицами, непочатым караваем хлеба. — Все одно растащат, ироды. Уж лучше своим… — Она сунулась в подпол и тут же вынырнула с изрядным шматом сала. Поискала, во что бы завернуть его, и, не найдя ничего под рукой, обмотала чистым рушником. Запихнув все в котомку, вдруг заторопилась. — Ну, иди, иди, милок. Нашим передай, чтоб поскорей там… и возвращались. У самой мужик воюет.

— Я передам, тетя, — серьезно сказал Женька. — Вернемся! — твердо пообещал он.

Вот теперь-то надо встречи с немцами избегать. Полный мешок еды — это, не шутка. И Женька, зорко озираясь, петлял полем, как заяц, стремясь скорее добраться до спасительной лесной чащи.

Наконец-то он в лесу! Вот и овражек. Цепляясь за кусты, Женька соскальзывает по крутому склону…

Сеня спит или так лежит, не видать. А Еремеев разбирает немецкий автомат «шмайссер», найденный прошлой ночью, очищает его от налипшей земли… У ног Еремеева теперь целый арсенал. Две «лимонки», четыре немецких гранаты с изогнутыми деревянными рукоятками, да еще Сенина винтовка в придачу.

Когда Женька с победоносным видом опустил на землю котомку, Еремеев, заглянув вовнутрь, аж присвистнул:

— Ух ты, елки-моталки! Ну, теперь-то прорвемся! Подъем, Сеня, кормилец вернулся. Сало-то, сало!

— Фронт в шестидесяти километрах, — торжественно произнес Женька.

— Опять в шестидесяти… — недовольно проворчал Еремеев. — Стоим мы, что ли, на месте? Мы — за ним, он — от нас…

Разложив каждому по порции: картофелину, половину луковицы, по два длинненьких кусочка сала и по куску хлеба, Еремеев аккуратно завернул остальное в рушник и сунул в котомку.

Ели молча. Каждый думал свою думу. Только как ни называй ее своей, была она одна на всех — дойти.

— Товарищ командир, — прерывает молчание Женька. — Может, дадите автомат?

Еремеев крякнул.

— Да уж, такие дела. Сеня опять идти не может. Так что… и автомат я тебе дам, и винтовку, да еще и гранаты в мешок. Сдюжишь? Сам понимаешь…

— Конечно, сдюжу! А если что, я ведь стрелять умею…

— Об этом и думать не смей! Это уж если… Или не понимаешь?

— То понимаешь, то не понимаешь… — заворчал Женька.

Еремеев усмехнулся:

— Так в том учение и есть.

— Что со мной-то делать, командир? — вдруг спросил пограничник. Конечно, Сеня чувствовал себя обузой, неловко ему, стыдно даже… — Так и ехать мне, словно царь какой?

— Отставить разговоры! — отрезал Еремеев. — Раз такое дело… Поедешь как царь.

А Женька подумал: хорошо, что Сеня такой щуплый, легкий, а то как бы Еремеев тащил его на себе, сам-то уж больно невелик.

Со стороны дороги, что идет краем леса, послышалось урчание моторов. Все ближе, ближе, вот и голоса, резкие, каркающие — команды подают. Это опять движется колонна. Привыкшие к таким встречам, все трое выбираются на край оврага, ложатся и замирают, наблюдая из лесной чащи за движением врага.

— К фронту, — определяет Еремеев.

— Вот бы стать невидимками! — горячо шепчет Женька. — Прицепиться и ехать аж до самого фронта.

— А мы кто? — делает удивленные глаза Еремеев. — Мы и есть невидимки. Соображай! — и добавляет серьезным тоном: — Это хорошо, что колонна протащилась. Следом и двинем. Чего лучше, когда враг перед глазами. И ночи нечего дожидаться. Подъем!

Сеня кряхтит, поднимается, держась за ствол дерева, бормочет что-то и стоит на одной ноге.

— Терпи, казак, — веселым голосом поддерживает пограничника Еремеев. — Карета подана господину царю, елки-моталки! — И он взваливает Сеню себе на спину.

9

Женька все недоумевал: почему нет следов войны, следов боя?

— Какие тебе следы? — удивился Еремеев. — Окопы, что ли? Ну посуди, во-первых, идем лесом, а зачем в лесу окопы? Тут ровики роют и то редко. А вот в поле… Да что говорить… Небось и времени на то не было. Видишь, как прут, гады. Ничего, — зло цедит Еремеев, — где-то уж нарыли небось… Стоят ребятки. Вишь, муку-то везут, полны вагончики!

Еремеев вообще-то не любил говорить на эти темы, и Женька понимал, почему: где-то воюют его товарищи, а он, командир Красной Армии, прячется по лесам. Сеня, понятно, раненный, он и так и так лежал бы в госпитале — не вояка. А Еремеева жалко, мучается он… И чем больше старался Еремеев быть бодрым, всем видом своим показать неутомимость и даже веселость, тем более Женька жалел его. И вот чудо — сам начинал подражать командиру. И тогда становилось ему легко, не так болели спина и ноги… Только ночами было одиноко и зябко, и становилось жалко себя… Женька силился не думать о доме, о маме, об отце, а старался вспоминать веселые и смешные случаи из своей маленькой довоенной жизни. О школьных проделках он даже рассказывал Еремееву и Сене, желая рассмешить их. Еремеев после одного такого рассказа серьезно сказал Женьке: «Молодец ты, парень, понимаешь ситуацию. Из тебя толк выйдет». А Женька не сразу уловил, за что такая похвала. Он просто хотел развеселить Сеню. Но Женька любил, когда его хвалили или хотя бы замечали. Может, потому и «безобразничал» иногда до войны. Опять «до войны»! Прямо какая-то линия фронта в человеческой жизни! Ничем не замажешь, не залепишь.

Теперь шли они зыбким болотом. Страшно оттого, что движется земля под ногами, дышит словно. Женька идет первым — он легче и «маневреннее», как сказал Еремеев. А командиру где ж быть маневренным, если на спине у него Сеня, а глаза заливает едким горячим потом? Посмотреть на них со стороны — родная мать не узнает. У Еремеева усы и борода русого цвета. Светлые глаза стали большими и даже выпуклыми. Он походил сейчас на какого-то киноартиста, но Женька никак не мог вспомнить фамилию. Сеня тоже оброс рыжеватой щетиной, только она у него хотя и длинная, по какая-то кустистая и мягкая. А сам Женька — большая голова на тоненькой шее, шапка спутанных волос вокруг маленького темного личика. Все трое худы и грязны неимоверно — одежда пропитана соками травы, землей, болотной жижей…

Ходит под ногами трясина, хлюпает вода, руки и плечи оттягивает оружие, особенно неудобна и тяжела винтовка. И как с ней воюют? — думает Женька. Насколько автомат легче и огня дает больше!.. Гранаты тоже тяжелы, но в рюкзачке это не так чувствуется, хотя спина беспрестанно ноет.

И вот — наконец-то! — короткий свист. «Стой!» — значит. Тут только Женька заметил, что идет уже по сухому. Неужели болото кончилось? Все равно земля мокрая… Ну и что ж, что мокрая, стульчик тут тебе никто не подставит. Женька опустился на землю, и все тело его сразу загудело, как телеграфный столб.

Сеня лежит ничком, подогнув под себя здоровую ногу.

— Что-то не могу я совсем. Верно говорю, командир… Все, видать… — забубнил пограничник.

— Да ты что, чучело огородное! — хохотнул Еремеев, отирая ладонью пот с лица. — Столько идти, елки-моталки, и загнуться в вонючем болоте? Я этого тебе не могу позволить. Командир я или не командир? — И Сеня счастливо улыбается в ответ на эти слова. А Еремеев повернулся к Женьке. — Ты-то как, разведка?

Женька не отвечает. Что тут скажешь? Хочется есть, пить, дать телу хоть какой-нибудь отдых. Что, Еремеев не понимает, что ли? И Женька все-таки сказал:

— Может, где-нибудь отлежимся?.. Ну хоть один день.

Серьезно глянул на мальчика командир. Как поступить? Объяснять? Просить? Уговаривать? Было у Epeмеева природное, наверное, чувство понимания ситуации, и служба в армии с людьми разными, всякими научила его собирать их волю в единый механизм для выполнения одной для всех задачи. Но ведь сейчас перед ним ребенок, мальчик еще совсем… «Да нет, не мальчик, не ребенок, — думал Еремеев. — Дух в нем не детский уже, а косточки выдержат. Выдержат косточки!» И он сказал:

— Вперед, ребятки! Болото надо пройти засветло. А там отдыхать будем. Даю слово! Ну-ка, Сеня, браток, залезай в свою карету!..

С усилием поднялся с земли Женька, мокрый, изможденный, страшный, как маленький лесной идол.

И снова шли, соблюдая установленную Еремеевым дистанцию, и снова была тишина, и лесная духота, и крики птиц, и шорохи лесной чащи, и хруст прошлогодних веток под ногами.

Уже солнце докатилось до верхушек деревьев, и скоро поплывет клочковатый туман с невидимых озер и речушек… Еремеев приказал остановиться на вершине небольшого лесного холмика, сплошь заросшего кустарником. Командир называл такие места: «Я тебя вижу, а ты меня нет».

Женька первым вошел в кустарник. И Еремеев видел, как тот упал вдруг ничком и продолжал лежать, не подавая никаких знаков. Опустив Сеню на землю, Еремеев вынул из-за пазухи пистолет и пополз в Женькину сторону. А вот и взмах руки мальчика, означавший: «Опасность, но подойти можно». Если бы просто поднятая рука — «лежать, ни с места».

Еремеев вплотную подполз к Женьке, спросил шепотом:

— Что?

— Люди, — коротко ответил Женька.

— Сколько?

— Никого.

— Ты что? — нахмурился Еремеев.

— Ящики лежат… Костер тлеет… Два ранца немецких и канистра…

— Назад! — приказал Еремеев, отбирая у Женьки Сенину винтовку и «шмайссер».

Они укрылись за деревьями, метрах в тридцати от кустарника. Еремеев положил перед собой автомат и две «лимонки», Сеня — с винтовкой, Женька поодаль от них в траве за деревьями. Перед ним рюкзачок с распахнутым горлом, откуда высовываются рукоятки немецких гранат. Женьку бьет озноб, не то от страха, не то опять от той самой неизвестности…

Лежали долго. Женька даже успокоился, решив, что если до темноты долежать, то и уйти можно незаметно. Первый раз, что ли?.. И что там за люди? Конечно, это не немцы. Тут много ума не надо, чтобы понять. А кто? Может, такие же, как мы? Или дезертиры какие-нибудь?

И вдруг совсем близко раздался зычный голос:

— Ну что, мальчики, належались? Хватит землю греть! Выходи! И без глупостей!

Женька обернулся на голос. Четверо мужчин стояли метрах в десяти друг от друга, держа на изготовку немецкие автоматы. Лиц их не было видно, потому что стояли они спинами к заходящему солнцу.

И тут, развернувшись, словно волчок, Еремеев крикнул:

— Кто такие?

— А это я у вас спрошу, — спокойно ответил один из мужчин. — Брось автомат и подойди.

— Оружие не брошу!

— Дурья башка! Нас-то четверо…

— Кто такой? — повторил вопрос Еремеев.

— Сержант Красной Армии Друянов. Еще что?

Еремеев встал, закинул автомат за спину.

— Старший лейтенант Еремеев.

— Ну вот, сразу бы так.

Из своего укрытия Женька видел: они сошлись, здоровенный сержант и маленький Еремеев. Вот пожали друг другу руки. Что-то подозрительно долго пожимают, засомневался Женька, детским рассудком еще не понимая совершившегося. Подошли остальные трое, тоже руки протягивают и тут же направились к Сене. Тот уже поднялся и стоял на одной ноге, притулившись к дереву. Ему подставили плечи, и он, прыгая, двинулся со всеми.

— Евгений! — позвал Еремеев. — Выходи!

Все обернулись, ища глазами «Евгения», а тот уже бежал, завязывая на ходу рюкзачок.

— Чудно! — сказал сержант. — Пацана-то мы и не заметили. Ничего себе…

— А его служба такая, — деловито произнес Еремеев. — Он у нас человек-невидимка.

И все поздоровались с Женькой за руку.

Сидели у маленького костерка, ели картошку с солью, хлеб, пили пахнущий дымком сладкий чай с немецкими галетами. Никто друг друга ни о чем не спрашивал. Наверно, потому, что похожие судьбы не требовали никаких выяснений. Все четверо были одеты в гимнастерки, армейские брюки и сапоги. Гимнастерки латаные, брюки засаленные, а сапоги стоптаны и уже, как заметил Женька, побывали в починке.

Темнело быстро. Огонь костерка становился все ярче…

Вдруг раздался свист. Тонкий, охотничий. Тут же сержант сломал лежащую у его ног ветку, получилось словно игрушечный выстрел. Спина Еремеева сразу приняла вертикальное положение. А к костерку подошли трое, одеты были в гражданскую простую одежду. Удивительно, но факт — один из них был даже в пиджаке и при галстуке. Вот это номер! Женька ничего не мог понять. Он покосился на Еремеева, а тот с независимым видом тянул горячий чай из железной кружки.

— Здравствуйте, товарищи, — негромко сказал человек в галстуке. — Окруженцы?

— Я такого слова что-то не знаю, — не поднимая головы, ответил Еремеев.

— Ну что ж… Значит, вы не участвовали в боях.

— Верно, не участвовал. Вот товарищ пограничник участник. Одного боя.

— Так точно… — глухим голосом подтвердил Сеня.

— Издалека идете?

— Наверное, издалека, если больше месяца плутаем. — Еремеев тряхнул головой. — Не скажете, какое число?..

— Седьмое августа.

— Во как! Слышь, Сеня? Полтора месяца!

— Да… — протянул человек в галстуке, доставая из кармана пиджака пачку папирос. — Курите? — спросил у Еремеева.

— Спасибо. Не курю, слава богу…

Человек в галстуке глубоко затянулся, выпустил дым и вдруг спросил:

— Куда путь держите?

— На восток.

— Через фронт собираетесь…

— А то как же?

— Товарищ-то ваш ранен?

— Ранен.

— И мальчик с вами?

— С нами… — и тут Еремеев спросил: — А я с кем, так сказать, имею честь? Я ведь могу и не отвечать.

Красноармейцы заулыбались. С чего бы это? Женька насторожился, а человек в галстуке сказал серьезно, без улыбки:

— Можете не отвечать… Только от того, что местность эта временно оккупирована врагом, Советская власть не кончилась, и я, как ее представитель, могу предложить вам и вашим товарищам остаться у нас в группе. Кадровые военные здесь очень нужны. Надо обучать людей военному делу.

— Плохи, значит, наши дела, — ни к кому не обращаясь, проговорил Еремеев.

— Дела плохи. Скрывать не стану. Давно пал Минск. Немцы под Киевом… Фронт от нас не ближе сорока километров… — и вдруг он усмехнулся, спросил: — И вы думаете пройти через фронт с вашим раненым и с мальчиком?

— Думаю пройти, — не дал договорить ему Еремеев. — Я не доктор, не инженер, я — строевой командир. Я должен прибыть в свою часть. Ведь не дезертир же я!

— Не надо горячиться. Эти товарищи тоже не дезертиры. Стояли до конца… Но, попав в окружение…

— Я никого не обвиняю, — снова прервал его Еремеев. — Просто я так решил!

— Товарищ старший лейтенант, — жестко проговорил человек в галстуке, скосив глаз на петлицы Еремеева, — я не могу вам приказывать, но… погибнуть и погубить людей было бы просто преступлением… — Еремеев открыл рот, но человек в галстуке нахмурился и поднял руку. — Погодите. Вы знаете, что фронт остановился? Вы представляете, какова плотность немецких войск? Я все сказал. Решайте сами, — и он снова закурил.

Но Еремеев — умный мужик! — ответил:

— Утро вечера мудренее. — И человек в галстуке, пожав плечами, отошел, поманив за собой красноармейцев…

Костерик еле тлел, превратившись в маленькое мерцающее пятно, и Женька смотрел не отрываясь на это красно-голубое, завораживающее мерцание. Один из штатских сказал тихо, оборотись к Еремееву:

— Чего ты хочешь доказать, старлей? Уперся рогом… Знаешь, сколько собрали таких ребят? Сотни полторы. Пленных семьдесят человек отбили… Что, думаешь, здесь не война? Погоди, мы им такого шороха наведем! — Еремеев молчал, а штатский сказал еще тише: — У тебя раненый на закорках. Не обуза?

Еремеев резко повернул голову, прошептал:

— Это моя обуза!

— А пацан? Не забота?

— И это моя забота.

— Ты чего злой такой? Ведь не воевал еще.

— Потому и злой.

— Сам-то откуда?

— С Урала.

— А пограничник?

— Саратовский…

— Понятно тогда… Ты еще не мститель.

Еремеев удивленно посмотрел на говорившего. Потом спросил:

— Жилье близко?

— Три километра. Рабочий поселок. Станция. Гарнизон там.

— Леса?

— Километров с десяток. А там все открыто, только вдоль железки лесопосадка…

— Карта есть, хоть какая?

— Да на что она нам? Мы тут всю округу, как свою ладошку…

— А кто этот, в галстуке? — вдруг спросил Еремеев.

— А бог его знает, инженер какой-то…

— Конспираторы, елки-моталки! — усмехнулся командир.

— Без этого теперь нельзя.

— Эхма! Много же вы тут навоюете?

— Да уж себя в обиду не дадим.

— Ну ладно, вояки, на ночь глядя не прогоните? Хоть поспать под вашей охраной…

— А мы тебя вовсе и не гоним, — штатский улыбнулся. — Живи сколько хочешь.

— Утро вечера мудренее, — снова повторил Еремеев.

Глаза у Женьки слипались. А что до Сени, так он уже давно спал, свернувшись калачиком, прижав к животу колени с зажатой между ними винтовкой…

10

Действительно, утро вечера мудреней. Получилось так, что проснулись они одновременно. Грело солнышко, и перекликались птицы, решив, наверно, что войны в их лесу уже не будет.

Красноармейцев не было, и штатских тоже. Горел незаметный теперь, под солнцем, костер — разожгли небось для тепла перед уходом… А это что?! В траве лежал большой каравай хлеба, а рядом — приколотая веткой к земле записка. «Поступайте так, как считаете нужным. Если решите остаться — ждите связного в полдень. Записку сожгите. Смерть немецким оккупантам! Дед».

Еремеев долго держал листок перед глазами. Потом, словно решившись, прочел вслух. Сеня молчал. Женька, свыкшийся с мыслью, что там, за фронтом, Москва, дом, мама, теперь и вовсе не знал, что думать. «И зачем этот в галстуке сказал: людей погубите? Может, напугать хотел? Плотность войск, плотность войск… Просто хотел, чтобы Еремеев остался»,

— Дела, конечно, плохи, — прервал молчание Еремеев, словно отвечал на Женькины мысли, — плотность… Понатыкано небось на каждом метре… Ну как, граница? — Он подмигнул Сене. — Решай.

Сеня молчал. А что скажешь? Пройти фронт на командирских закорках?.. Еремеев понял его мысли.

— О своей ноге не думай. Это моя забота. Главное, что ты есть боевая единица. Вооруженная!

Сеня слабо улыбнулся и продолжал молчать, а Женька спросил, не дожидаясь, пока очередь дойдет до него:

— А чего этот, в галстуке, считает, что мы обязательно погибнем? Вон сколько шли и ничего.

Еремеев сразу посерьезнел:

— Детский вопрос. Погибнуть мы уже сто раз могли… — Он встал. — Что до меня, то я иду. Сеня может остаться. Переоденут, вылечат. Тебя, Евгений, в любой дом возьмут. Там, где двое, там и трое, — и добавил, чтобы закончить разговор: — Решайте. Неволить не имею права.

Он разрезал каравай на две половины. Одну отложил в сторону, другую разделил на три части. И Женька все понял. Каждый молча съел свою порцию и занялся обычными, вполне обыкновенными делами, как всегда… Все происходило молчком. Никто не проронил ни слова, никто не сказал «нет», никто не сказал «да». Будто и разговора на эту тему не было.

Конечно, тяжелее всех Еремееву. Рисковать собой — это совсем не то, что рисковать другими. Были бы они его бойцами, тогда иное дело: приказ командира — закон, и нет ничего выше этого закона, тем более на войне… Вот Еремеев и нервничал. Чудно: он переживает, а Женька и Сеня, не сговариваясь, уже, казалось, и не думали ни о какой другой возможности их существования, кроме движения вперед, за командиром.

И вот позади еще несколько суток пути. Шли и ночью, и днем, но гораздо медленнее. Километр, ну, три — от силы. Еремеев оказался прав: понатыкано немцев на каждом метре. Эдак и ночью можно напороться на них за милую душу, тем более на открытом месте.

В деревнях уже не только гарнизоны стоят, а еще и расквартированные фронтовые части да лазареты… Вот, оказывается, что такое «плотность войск». Теперь добывание еды — дело почти смертельное: кругом охрана, не подойдешь: «Хальт! Цурюк!» Да и в деревнях ничего не осталось, немцы злые, крикливые ходят по хатам, забирая все, что попадется под руку. Что ни говори, а тут и ежу понятно: фронт уже совсем близко.

Двигались лесом, параллельно дороге, держа ее под пристальным наблюдением. Женька семенил кромкой леса, а Еремеев с Сеней двигался в глубине, метрах в тридцати-пятидесяти от него и почти на одной линии. Уже не раз появлялись немцы: то машина с имуществом под конвоем мотоциклистов, то легковушки с офицерами, то грузовики-фургоны, полные солдатни… Держать под контролем дорогу было удобнее, чем выходить из леса «наобум», а потом лежать часами и ждать, «уясняя обстановку», как выражался Еремеев.

Правда, один раз Женька чуть не засыпался. Обождав в траве, пока очередная машина пройдет по дороге, он тут же поднялся и почти бегом двинулся вперед, потому что Еремеев-то продолжал идти и надо было «держать линию». Но тут вдруг прямо перед ним — спины двух гитлеровцев! Оказывается, машина остановилась за поворотом дороги, и те решили зайти в лес, черт его знает зачем, может, по нужде… Хорошо, что двигатель машины, продолжая работать, заглушил Женькины шаги. О том, чтобы дать знать Еремееву, не могло быть и речи — свист тут же услыхали бы враги и полоснули очередью из автомата по кустам, а то и по лесу. Немцы без оружия в лес не заходили…

Женька решил не рассказывать об этом Еремееву. Но на первом же привале Еремеев сказал:

— Ты, Евгений, не наглей. Не наглей, разведка! В чем твоя сила? Я тебя вижу, а ты меня нет. Иначе всему делу грош цена. Понял? Учись, елки-моталки!

Женька виновато кивнул. Как же узнал Еремеев? Он ведь шел далеко. Женька удивился: и как это командиры видят сразу всех своих бойцов? Он вспомнил разговор с Кешкой на сеновале. Усмехнулся. Оказывается, не такая простая наука — командовать. Недаром что — наука. Вот и Еремеев говорит «учись». До войны тоже все подряд говорили: «Учись!» — и понималось: читай, пиши, считай… А теперь это слово означало — жить или умереть! Теперь-то школьник твердо усвоил, что такое «учиться» по-настоящему.

Уже в сумерках Женька определил: в полукилометре от дороги, на той стороне, через поле, небольшая возвышенность, там, на фоне лиловато-желтого неба, резкими неуклюжими силуэтами торчали остовы печных труб… Сколько их было на пути, сгоревших дотла, брошенных людьми сел и деревень, уже не имевших даже своих названий.

Дождавшись в лесочке темноты, они пересекли дорогу и вскоре подошли к пепелищу.

Остановившись в проеме бескрышего строения, Женька коротко свистнул, и Еремеев внес туда пограничника. Сеня со стоном и кряхтеньем тут же улегся и вытянул вдоль тела затекшие руки. А Еремеев, сев на корточки, застыл в этой позе, давая, как он говорил, другое «направление» мышцам спины и ног. Женька скинул с плеч рюкзачок, автомат, положил рядом с Сеней его винтовку и сказал, сгибая и разгибая руку:

— Закопать ее где-нибудь. Три патрона всего…

— Закопать? — тут же отозвался Еремеев. — Ты что! Оружие? Винтовка свой номер имеет и за Сеней записана. Учись!

Снова учись! А что, все правильно. Женька ведь такого раньше и не знал…

А Сене что-то худо совсем. Кряхтит, чтобы не застонать.

— Надо бы меня у какой-нибудь бабки оставить… — цедит он сквозь зубы, — уж как-нибудь…

— Как-нибудь… — передразнил его Еремеев. — Что та бабка? Найдут тебя и расстреляют, елки-моталки, вместе с бабкой, да еще пяток ее родственников прихватят… Как-нибудь…

Еремеев ворчит, елозя по полу, устраивая себе, по его выражению, «плацкарт», а Женька вспомнил объявление, что расклеивают немцы по деревням: «За укрывательство командиров, коммунистов, комсомольцев… расстрел». Прав, конечно, Еремеев. Да самому каково?

— Спим, ребята, — весело проговорил командир. — В этих развалинах немцу делать нечего. Утро вечера мудреней…

Когда все улеглись, Еремеев вдруг сказал так, вроде вспомнил что-то хорошее, доброе и далекое:

— А ведь стоят наши. Держатся, елки-моталки! — и, хмыкнув, добавил: — Какие же мы окруженцы? Тоже слово придумали…

Уже давно лучи солнца осветили их бескрышее пристанище, а трое измотанных дорогой и нервотрепкой людей еще «добирали» — по выражению Еремеева — свой сон. Спит командир, держа под головой руку с пистолетом. Спит Сеня, положив пальцы на затвор «шмайссера». Спит Женька, уткнувшись носом в свой рюкзачок…

Над ними в синем утреннем небе парят жаворонки. Теплый ветер шарит по углам бывшего чьим-то дома, гонит белую пыль по комнатам…

Застонал Сеня. Женька проснулся и сразу подумал: где же тут взять воды?

Он открыл глаза. Прислушался. Тишина. Вдоль стены прошел к оконному проему, а самого окна и нет вовсе… Что там, за стеной на улице? А что там может быть? Что от этой улицы осталось? Горы щебня, битого стекла, кирпича и обугленных бревен. Женька достал из торбы флягу и, озираясь, покинул развалины. Вдалеке он увидел колодец. Колодец! С журавлем! Вот это да! Такое случалось редко и считалось большим везением. Потому что воду, как правило, приходилось набирать из ручьев, рек, другой раз просто из луж, а потом через тряпицу цедить в ладони и пить, стараясь не дышать, чтобы запаха этой воды не чувствовать… А колодец — это дело!

Перебегая от пепелища к пепелищу, Женька устремился к колодцу. Ура! И ведерко на месте! Телепается себе на веревке.

И хотя Женька не деревенский житель, а удивился — почему ведро не на цепочке, а просто привязано за дужку на три узла?.. Бесшумно пошло оно в глубокое, холодное горло колодца, плюхнулось, наполнилось водой и так же бесшумно поднялось на поверхность. Опустив в ведро флягу, Женька прикинул, сколько раз ему бегать туда-сюда. Нет, это дело неподходящее, решил Женька и, недолго думая, достал свой ножик и перерезал веревку. Полное ведро воды! Теперь всем и напиться, и умыться можно…

Только успевает Женька появиться с ведром в развалинах дома, как раздалось поблизости урчание мотора. Так и есть! Ползет грузовик с немцами. Вот он поравнялся с их пристанищем. Слышно, как гомонят в кузове солдаты.

Командир с пистолетом в руках застыл у проема. Сеня распластался на полу, направив автомат в сторону обрушенной стены… А немцы проехали мимо. Ведь правильно сказал Еремеев: что им делать в этих развалинах?

Но вот мотор перестал работать. Немцы подъехали к колодцу, и оттуда послышалась брань — ведра-то нет! Женька доволен, улыбается. Но почему Еремеев смотрит на него так сурово?

— Хорошо, если немцы не заметят, что веревка свежесрезанная… — зло говорит командир. — Умник! Мы же договорились: наперед думать, потом делать…

Улыбка сползает с Женькиного лица. Но тут снова — урчание мотора — грузовик двинулся дальше.

— Зато нам воды на весь день хватит, — снова заулыбался Женька. — А здорово я им!

Еремеев долго исподлобья смотрел на Женьку и, тряхнув головой, сказал:

— Дите ты еще… елки-моталки!

Через три дня, воротясь из разведки, Женька закричал:

— Немцев в селе нет! И не было!

Еремеев встрепенулся, но вопросов не задавал. А Женька, выкладывая из торбы теплые еще картофелины, огурцы, хлеб, помидоры и лук, захлебываясь, продолжал:

— Немцы по дорогам идут, колоннами. Километрах в двух отсюда, но мимо деревень. Мимо!

— Ну и что? — спокойно проговорил Еремеев, а у самого сердце колотится, словно хочет немедленно выскочить наружу.

— Как что? Фронт-то, видать, вот он! — не сдается Женька.

— Был бы вот он, было б слышно, — пробубнил Еремеев, не в силах все-таки успокоиться.

А Сеня почему-то отвернулся, смотрит куда-то вверх, на деревья. Голова запрокинута, а пальцы нервно перебирают траву.

11

Теперь они шли так, словно под ногами было сплошное минное поле. Еремеев сказал:

— Идем, ребята, по сто метров, и баста. Ждем. Тише едешь — дальше будешь, а то чепуха получится: столько мыкаться и угодить фашистам в суп. Э, нет! Мы так не договаривались! Если немец остановился надолго, дело хуже. Нароет, накопает, понатыкает… Если думает вскорости переть дальше, значит, зарываться в землю не станет, только силы подтянет… Такая, братцы, военная наука. Она для каждого времени одинакова.

Еремеев объяснял все не спеша, обстоятельно. Спешить-то теперь было некуда.

За две ночи прошли совсем немного. Было такое впечатление, что фашисты заполнили все вокруг. Даже в ночные часы стало небезопасно находиться в самой глубине лесной чащи. То и дело слышалось урчание моторов, тарахтение мотоциклов. Теперь немцы в лесу маскировали артиллерию и танки. Приходилось забираться в овраги и словно прилипать к их дремучим, кустистым склонам… В ночное небо с шипением взвивались белые ракеты, и тогда за деревьями, на открытом пространстве, на несколько секунд становилось светло, как днем. Когда первый раз увидали такую ракету, Еремеев сказал:

— Ну, ребята, теперь фронт — вот он! Передний край освещают. И видно, и слышно. Теперь хоть десять дней пролежим на пузе, а рисковать не будем. Вот, Евгений, это и есть «плотность войск». Понял? Учись. Идем, как по минному полю. А сапер сколько раз ошибается? — Еремеев перевел глаза с одного на другого. Сеня и Женька молчали. — Эх, вы! Один раз ошибается сапер, потому что ему одной мины за глаза хватит. Эх, вы…

Женьку лихорадило не то от той ответственности, что лежала теперь на нем, идущем впереди, не то от страха и досады не дойти, когда осталось, по словам Еремеева, «раз плюнуть».

Но как веревочке ни виться, пришел и ей конец — кончился лес. Кончился, и все, и нет его, и не скоро предвидится. А впереди — открытое поле, черная взрыхленная земля. Долго лежали у лесного края.

Вдруг Еремеев сказал шепотом:

— Шансы выжить у нас, братцы, равны. И все же… — Он толкнул Женьку локтем в бок. — У тебя, Евгений, на полпроцента этого шанса больше. Верь на слово. И по сему случаю, — Еремеев вынул из кармана гимнастерки какие-то тоненькие книжицы, — возьми, спрячь за пазуху. — Он усмехнулся. — Не хочу, чтобы потом посчитали, что я дезертир какой-нибудь…

— А я? — вдруг закопошился Сеня, расстегивая карман гимнастерки. — Бери и мои. Дойдем, не дойдем, видно будет. А командир дело говорит.

— Я всегда дело говорю, — весело откликнулся Еремеев— Ну, братва, как сказывал фельдмаршал Суворов: с богом, ура!.. Поползли, елки-моталки! Женька, не отставай, разведчик! Теперь мой черед идти передом. За мной!

Женьке казалось, что конца и края нет этому полю, которое полем никак не назовешь, даже травы нет, комья земли и все время какие-то ухабы. Да не ухабы это — воронки от снарядов! Иногда Еремеев останавливался и, лежа в такой воронке, дожидался Сени и Женьки.

— В воронке нам ракета не страшна, пусть себе освещает… — сказал Еремеев и спросил: — Ты как, Сеня, держишься?

— Держусь… — отвечал Сеня, но видно было, что ползание дается ему ох как нелегко: ногой-то не оттолкнешься. Еремеев понимал это:

— Держись, граница! Еще повоюем, елки-моталки.

И снова они ползли. И если бы Женьку до войны спросили, сможет ли он по-пластунски переползти такое поле, то даже при великой любви прихвастнуть он ответил бы отрицательно.

И тут неизвестно почему, быть может, чтобы просто не думать и не поддаваться страху, стал Женька вспоминать школьный двор, старый тополь, Витьку, Юльку, маму, тетю Дусю, Васену, вожатую Ольгу. Где они? А отец? Вернулся ли из этой Бессарабии?..

И вдруг поле дрогнуло под Женькиным телом, и загремело слева и справа, оглушило, засыпало комьями земли. Женька даже подумал, что это осколки стучат по его спине… Распластавшись, он лежал с бьющимся сердцем, а снаряды рвались и рвались вокруг. В какое-то мгновение он услышал крик Еремеева: «Ко мне!» Пополз, еле перебирая ослабевшими руками и ногами. А Еремеев, схватив его за ворот, стащил в большую вонючую воронку. Сеня уже был там. Так и лежали они в воронке, положив ладони на затылок. Реже и реже стали разрывы снарядов, и вот совсем рядом послышался лязг гусениц, запахло горячей соляркой. Танки! Танки идут! Но лязг уходит куда-то вправо и вперед…

— Живы, ребята? — спросил Еремеев.

— Ага, — первым отозвался Женька.

— Живы пока, — доложил Сеня.

— Тогда порядок! — Еремеев спокоен, но в голосе слышится радость. — Теперь ориентир у нас что надо! Я так думаю, под своим огоньком полежали. Скоро будем дома! Вишь, гады, хвосты прищемили и ракет не кидают. Так бы им почаще!.. А нам — вперед. И посмелее!

То ли поле кончилось, то ли лес начинался?.. Понять было невозможно. Теперь под животом стелилась трава, и было мокро от росы. Трава все выше, выше… Посевы, что ли?

— Отдыхай, — послышался голос Еремеева.

Когда они сошлись, или, правильнее сказать, сползлись, Еремеев встал в рост, и трава доходила ему до плеч. Сеня продолжал лежать, перевалившись на спину. Женька стоял теперь на ногах, и они казались ему чужими, и все тело ныло, и саднило ладони. Еремеев сунул ему Сенину винтовку — обопрись, мол. Женька увидел лицо Еремеева, черное, бородатое… Занимался рассвет. Туман стелился по полю, скрывая землю. Видны были только дымчатые верхушки высоких трав. Впереди, метрах в ста, темнел лесной массив. Кто там, в этом лесу? Немцы или наши?

Еремеев тоже думал об этом. Вглядываясь вперед, он размышлял вслух:

— Лес как лес. Если там немец — дело табак. А если наши?.. Пока остаемся здесь. Маскировка что надо. Сюда немцу нет резона, у него все силы позади остались, а поле под нашим огнем… Однако если стреляли немцы, значит, в лесу наши. Эх, знать бы, чьи это танки лязгали по полю! — И вдруг, повернувшись к Женьке, улыбнулся. — Не установил, чьи танки были? — Женька, не поняв шутки, покачал головой. — Эх, ты, а еще разведка, елки-моталки. Все равно, ребята: сидим, как утки в камышах, и ждем. Само покажется. День-ночь, сутки прочь. Утро вечера мудреней.

И они ждали. Ждали утра, чтобы увидеть или услышать… Да и кто бы стал рисковать в самом конце пути?

Женьке не хотелось опускаться на траву. Было сыро, и зябко. И он прошел чуть вперед, обернулся на Еремеева, тот наклонил голову, поднял палец, дескать, давай, но недалеко. Сделав несколько шагов, Женька увидел, что трава поредела и под ногами вместо рыхлой земли твердый грунт. Дорога! Просто полевая дорога. Обычная, в ширину телеги и только. Мало ли истоптал Женька таких дорог за два военных месяца? Они всегда ведут через поле, через лес, через село. А вот, наверно, через фронт специальной дороги не бывает…

Что это? Что там чернеет? Женька остолбенел. Танк?! Вокруг тишина. Были бы люди, был бы слышен разговор. Или убиты там все, или их просто нет? Пригибаясь и приседая, Женька шажок за шажком двигался вперед. Силуэт хотя бы увидеть.

Да это грузовик! Обыкновенный! Кабина пуста, дверца открыта, заднего борта и вовсе нет, а из боковых торчат щепки. Осколками побило, решил Женька. Он поспешил вернуться.

Когда все трое приблизились к машине, Еремеев сказал:

— Никак наш…

— Точно! — подтвердил Сеня. — «Газик».

— Может, там кто есть?.. — начал Женька.

А Еремеев, держа палец на спусковом крючке «шмайссера», уже пошел к машине.

Кабина и кузов были пусты. Он свистнул. Когда подошли Сеня и Женька, Еремеев сказал:

— Да его тут просто бросили. Горючка небось вышла…

Сеня на одной ноге обскакал вокруг грузовика, держась за борта.

— Цел вроде, — доложил он. — Побитый, конечно…

— И ключик торчит! — добавил Женька, сунув голову в открытую дверь кабины.

— Да-а… Эдак километров с десяток прокатиться… Экономия! — усмехнулся Еремеев.

— Все равно нарвались бы, — парирует Сеня.

— Нарваться так и так можно. Э, да что толковать, — Еремеев рукой махнул. — Ты можешь? — Сеня отрицательно покачал головой. — И я не могу. Не научен я этой технике, елки-моталки.

— Так я ж могу! — выпалил Женька, ударив себя ладошкой в грудь.

Еремеев строго взглянул на него.

— Ладно, без шуток!

— Честно! Могу я. У нас шофер был, Володя Стрельников, он мне и руль давал, и ездил я… А по прямой и вовсе ерунда. У папы на стройке… — Женька в доказательство своей правоты уже собирался рассказывать дальше, но Еремеев сказал:

— А ну, полезай!

— Вы только крутните ручкой. Вон она, на полу, в кабине.

— Сеня, в кабину. Держи автомат! — приказал Еремеев.

Женька облизнул высохшие враз губы и включил зажигание. Еремеев предупредил:

— Если горючка есть и драндулет заведется, поезжай сразу, не газуй здесь, на открытом месте. Я сам запрыгну в кузов.

Когда Еремеев крутанул ручкой в пятый раз и мотор зарокотал, у Женьки похолодело в животе, даже капельки пота выступили на лбу. Опять испугался! — обозлился на себя мальчишка.

Держась за руль, согнув руки в локтях, чтобы подтянуться повыше, Женька давил самым кончиком носка на педаль газа, и за какие-нибудь секунды грузовик выскочил с полевой дороги на лесную… Он катил неизвестно на какой скорости. В кабине, развернувшись к окну и выставив автомат наружу, сидел Сеня, а Женьку и вовсе не было видно — полголовы торчало над рулем.

Лес оказался недолгим. Вон уже снова виднеется полоса поля, за которым опять начинаются деревья. Женькины глаза устремлены на дорогу, зубы сжаты, а нога на педали газа дрожит, скорее всего от напряжения… Он и не замечает, как справа от него с лесистого пригорка наперерез машине бегут три немецких солдата. Они явно не поспевают к дороге и на ходу открывают огонь из автоматов. Сеня отвечает им короткими очередями. Машину бросает на корнях, пересекающих дорогу, — где ж тут вести прицельный огонь! Женька это понимает, но не видит, что один из немцев все-таки грохнулся и теперь катится по лесистому склону вперед головой, вслед за своей каской…

Вдруг Сеня откидывает голову назад и сползает с сиденья, коленями вниз… Шея и грудь пограничника залиты кровью. В ужасе и злобе Женька жмет на газ, и машину оттого кидает меньше. Ага, говорил же ему Володя, вспомнил Женька, «больше газа — меньше ям»! Так и есть. Скорей бы! Только скорей…

Женька не видит, да и не смог бы увидеть, что двое оставшихся немцев выскочили на дорогу, когда грузовик уже промчался мимо. Распластавшись на полу кузова, Еремеев стреляет, кузов подбрасывает. Мимо. Опять мимо. В винтовке остается один патрон. Выстрел. То ли попал Еремеев, то ли просто споткнулся фашист — растянулся на земле, его напарник ринулся в сторону, в лес. И в это же время на дорогу, проколыхнув через кювет, уже выезжал мотоцикл с коляской. Фашистов трое. Тот, что сидит в коляске, бьет из автомата по колесам. Пули поднимают за грузовиком струйки пыли, Еремеев, прижавшись к полу грузовика, не отвечает. Да и нечем. Мотоцикл все ближе, немцы уже не стреляют. Зачем? Добыча сама идет в руки. Вот видны их открытые рты и распахнутые воротнички тужурок. Еще мгновение… Пора! И Еремеев бросает одну за другой обе свои гранаты… Взрывы опрокидывают мотоцикл. Гитлеровцы вываливаются на дорогу. Старый, давно изученный в армии способ «отрыва» сработал.

А грузовик, пронесшись через неширокое поле, въехал в лес и снова запрыгал по корням. Но вот он зачихал, задергался и, остановившись, затих.

Женьке не доводилось видеть, как плачут взрослые мужчины. Плачут, не отворачиваясь, не пряча лица в ладони, не промокая глаза платком.

Еремеев все говорил:

— Как же так, как же так?.. Сколько шли. Сеня, друг, как же так?.. — Он вспомнил бесконечную эту дорогу, и вспомнил свою долгую муку, и дорогую цену воинского долга, — не брось товарища… И вот в конце пути…

Хорошо хоть лопату нашли в кабине за сиденьем. Еремеев вырыл могилку в лесу прямо у дороги. Он вынес из кабины Сеню и вдруг снова заплакал, глядя на его поросшее длинной мягкой щетиной лицо, успокоенное, тихое, с выступившими вдруг невидимыми ранее веснушками на носу и на щеках.

Женька, казалось, ничего не чувствовал. Он сидел на подножке грузовика и просто следил глазами за тем, что происходило перед ним. Усталость придавила все его тело и все его чувства. А вокруг шумел тот самый ничейный лесок — тот самый, ради которого столько шли, которым бредили, который снился во сне. И Сене тоже снился…

— И все-таки своего немца Сенечка уложил. Эх, жить бы Сеньке да жить!.. — громко сказал Еремеев.

И только когда последняя ветка укрыла земляной холмик над Сениной могилой, Женька понял: Сени больше нет. И не вернется он в Саратов, про который рассказывал, застенчиво улыбаясь, перебирая пальцами травинки. А как он тихо и аккуратно ел. Он никогда не просил пить, если только во сне, а потом стеснялся и краснел. Он был единственным сыном у «мамани», как он называл ее. Он любил кормить снегирей и лечил лисенка, которому перебили лапку, держал в сараюшке ежей и всю свою небольшую жизнь мечтал, что купит когда-нибудь настоящего попугая и научит его разговаривать… И тут Женька заплакал, слезы просто текли и текли по его щекам.

— Ну вот что! — вдруг сказал Еремеев, словно решившись на какой-то важный и вполне обдуманный шаг. — Дорогой мой товарищ Берестов… — Женька с удивлением вскинул на командира мокрые глаза. А тот разворачивает замызганный носовой платок, достает что-то… — Дорогой наш боевой товарищ! — Он берет Женькину ладошку и накрывает ее своей твердой, как камень, широкой ладонью. — Вот… Она тебе полагается. Законно! — Женька еще ничего не может понять… — Держи. Насовсем! Не сомневайся! — И Еремеев отпускает Женькину руку.

В Женькиной ладони лежала медаль. Настоящая медаль! Законно? Насовсем? За что же?! За что?! Женька ошеломлен. Он смотрит на серебристо-матовый тяжеленький кружочек, где под красными буквами «СССР» и над скрещенными саблями четко и выпукло начертано: «За боевые заслуги».

12

Как ни рвалось сердце вперед, как ни жаждали глаза вот-вот увидеть своих, Еремеев приказал ждать. И Женька не понял: теперь-то зачем?

Они отошли с полкилометра от Сениной могилы, в сторону от дороги, и Еремеев, усевшись у ствола дерева, вытянул ноги и закрыл глаза.

— Отдыхай, разведка, — сказал он. — Береженого бог бережет. — Однако, учуяв в молчании Женьки немой вопрос, добавил, чтобы все стало ясно: — Не обидно ли будет от своих пулю схлопотать? — И сам себе ответил: — Не только обидно, смешно даже, елки-моталки!

— Может, я потихоньку двину вперед? Пустой лес-то.

— Ни шагу!

Чтобы сменить тему, Женька сказал:

— Документы отдать?

— Рановато еще, — ответил, как сквозь сон, Еремеев.

И тут Женька понял: рано еще радоваться — впереди последние, но, может быть, самые опасные метры их двухмесячного пути. Хотелось пить, есть и… спать. Но после таких слов командира сон уже не брал его. Становилось жутко от стоявшей вокруг тишины. И Женька, сидя с закрытыми глазами, рисовал себе картину «противостояния войск». Что он знал? Э, нет, теперь-то кое-что знал, только не мог еще привести в порядок свои мысли. Это ведь не игра в солдатики там, дома, на низком широком подоконнике… Чтобы не думать о доме и, как выражался Еремеев, «не травить душу», Женька открыл глаза. В небе послышался нарастающий мерный гул: это шли немецкие бомбардировщики. Вот они уже над головой, а вот гул затихает. Еремеев сказал, не открывая глаз:

— Теперь понятно.

А когда вдали за лесом послышалось частое и дробное «пук-пук-пук», словно ударяли по бумажному пакету, надутому воздухом, Еремеев встрепенулся, поднялся с земли и, глядя в небо, произнес тихо и убежденно:

— Наши! Ей-богу! Наши зенитки бьют. Елки-моталки!

Женька тоже вскочил. За лесом слышались глухие взрывы, рвались бомбы, и тут уже не было сомнения, что немцы бомбят что-то там, впереди, близко, совсем близко… Женька машинально надел рюкзачок…

— Поспешишь — людей насмешишь, — не глядя на Женьку, сказал Еремеев. И вдруг, взглянув на мальчика счастливыми глазами, засмеялся. — Гляди! — Он сел на корточки и, расшвыряв ладонью листья и ветки, взял одну из них. — Вот фронт. — Командир провел веткой полосу. — Так ведь фронт не какая-то нитка, не веревочка протянута. Вот здесь немцы, здесь — наши. Сколько между ними? Может быть, сто метров, а может, и километр? Это называется ничейная земля. А где она сейчас? Я уж думал, что там, в поле, артиллерия по «ничьейке» лупила, ан нет. Оказалось, нет. Ошибочка вышла. Если бы не твой грузовик, чепуха бы получилась. За полем-то опять наткнулись… Что за немцы были? Основные части или батальон какой-нибудь выдвинулся вперед? Мы с тобой не знаем. — Он передохнул. — А что мы сейчас слышим? Бомбят немцы. Что бомбят? Ясно — наших. Зенитки слышал? Ну вот. А все равно не знаем мы, что перед нами в непосредственной близости. Ну, например, в полукилометре. Однако по всему выходит, что пусто перед нами. Почему? Да никакого движения ни в какую сторону. Понял? Учись.

Женька открыл рот, чтобы задать вопрос, но Еремеев остановил его.

— Знаю, что спросишь. Почему тебя не пускаю вперед? Объясняю: это не там, в тылу, где таких, как ты, сотни шатается по дорогам. Здесь каждому — пуля. Немец в окопе — это уже не тот, что в деревне безобразничает. Понял?

— Понял, — убежденно ответил Женька. — Все понял.

— А наши? — продолжал Еремеев. — Ты что думаешь, если со стороны врага появляется фигура, они ждать будут? На тебе не написано, кто ты есть. Тут фамилии, брат, не спрашивают. Учись, елки-моталки! — И, довольный, что Женька усвоил урок, Еремеев признался': — Я и сам не решил еще, как будем подбираться к нашим. Не кричать же во всю глотку: «Не стреляйте, свои идут!» — Он помолчал, раздумывая, и сказал: — А если и кричать, то ночью. В темноте тебя не сразу на мушку словят. Вот и выходит: поспешишь — людей насмешишь. Да уж, плохой потом будет смех.

Сколько таких уроков получил Женька за это время. Что ни шаг — то урок. Здорово! В такой школе всю бы жизнь учился…

И снова они молчали. И снова была тишина. Только птицы перекликались да летал от дерева к дереву легкий теплый ветер.

Вот и солнце уже за спиной. В лесу темнеет быстро, а тем более — ближе к осени. Вечера становятся прохладнее, роса выпадает раньше и свежими утрами долго не высыхает.

Сумерки сгущались. Обтекая стволы деревьев и лепясь к кустам, пополз по земле туман.

— Река близко, — задумчиво сказал Еремеев. — А нам пора. Тут ракетами светить не будут, на ощупь пойдем. — И снова, вспомнив Сеню, вздохнул: — Теперь-то налегке… Сеня, Сеня… — и вдруг обернулся к Женьке. — Он ведь и тебя от смерти спас. Снесло бы тебе макушку, не попади пуля Сене в шею. Такое дело…

Мурашки побежали по Женькиной спине к затылку. Он молчал и уже чувствовал себя в чем-то виноватым. Сам не знал, почему.

Не сговариваясь, шли они, держась на одной линии, но в достаточном удалении друг от друга. Женька подумал: вот уж я ребятам задам науку!.. Тут же сам себя обругал: сравнил, дурило!..

Это верно, все, что было до войны, теперь казалось невзаправдашним, ненастоящим, таким, чего вроде бы никогда не было, снилось, как будто в далеком детском сне…

Уже совсем стемнело, когда Еремеев вдруг остановился и подозвал Женьку. Тот не успел и рта раскрыть.

— Молчи, — приказал командир.

Что это он? Услышал что-то, чего я не усек? Стоило только Еремееву стать ведущим, а Женьке ведомым, как зрение и слух притупились и мозги начали ворочаться, словно старые жернова. Возбуждение от близости долгожданной встречи, смешанной с горем, голод, жажда, усталость — все сразу навалилось на мальчишку, обернувшись опасной апатией и даже слабостью.

— Слышишь? — шепотом спросил Еремеев.

— Не…

— Ложись. Тихо ты, елки-моталки, со своим рюкзаком.

Впервые за все время дороги они лежали рядом, плечо к плечу.

— Вынь гранаты. Тихо! Положи передо мной.

Еле шевеля пальцами, Женька вынул из рюкзачка две немецкие гранаты с кривыми рукоятками и только теперь услышал шаги, услышал по хрусту веток. И голоса. Вернее, один голос: слово — и молчок, слово — и молчок. Немцы! Вот они! Тоже двигаются к фронту… Сколько их? Два. Еще два. И один. Пять. В темных пятнистых маскхалатах.

— Смело идут, гады, — зашептал Еремеев. — А чего им бояться? Охранения нашего и нет небось… Разведка ихняя! Глянь, прут, как по деревне. Значит, наши еще далеко…

Далеко. И все же в ночной тишине были слышны малоразличимые звуки. На слух и не определить — то ли машины, то ли тракторы… Танки, может быть?..

— Лежи, — сказал Еремеев, когда разведка немцев прошла вперед. — Ни с места! Не вздумай идти за мной. Береги документы, если что… — и вдруг произнес, как показалось Женьке, даже весело: — Порядок, елки-моталки! Прощаться не будем, — и, поднявшись, схватил гранаты, сунул за ремень…

Женька не успел еще ничего сообразить, а Еремеев уже бежал, пригнувшись, вслед за немцами. И понял Женька: теперь верх Еремеева! Один против пяти. Зато — внезапность! Вот оно что! Но как ни хорохорился мальчишка, зубы нет-нет да постукивали. Он положил подбородок на ладони и лежал, замерев, в ожидании неминуемой стрельбы и взрывов.

И все же он вздрогнул всем телом, когда рванули гранаты. И тут же застучал автомат. Очередь, еще одна. Короткие, гулкие. Все смолкло. Что там? Лежать было невмоготу. Женька встал на колени и, вытянув шею, прислушался.

— Боец Берестов! — раздалось вдруг далеко, но зычно, будто на весь лес прогремело. — Ко мне!

Еще не зная, что и как и почему это слово «боец» появилось, Женька бросился бежать на голос. Бежал, не разбирая дороги, продираясь сквозь темные кусты. А тяжелая Сенина винтовка — сейчас — словно соломина.

Вот он, Еремеев! Стоит, широко расставив ноги. Перед ним на земле, положив на голову руки, лежит немец. Остальных четверых и не видать…

— Встать! — заорал Еремеев и ткнул сапогом немца в бок. Тот вскочил. — Руки! — Немец оказался здоровым бугаем. Он вытянул вверх руки, а Еремеев сказал Женьке: — Сними с него ремень! — Но Женька никак не мог дрожащими руками справиться с пряжкой на ремне солдата. — Не тот! Брючный ремень! — Еремеев говорил громко, громче, чем надо.

Под маскхалатом у немца было тепло. Женька нащупал ремень на брюках. Он был тонкий, кожаный, с обыкновенной застежкой шпинечком, выдернул его из шлеек и протянул Еремееву.

— Подними его автомат. Приставь ему к груди!

Еремеев связал немцу руки.

— Вперед! — приказал он.

И они пошли. Не прячась. Не пригибаясь. В рост.

Еремеев шел и говорил без остановки, говорил что попало, ругался даже, кричал, да так громко, зычно, словно своей ротон командовал. И Женька понял: чтоб наши услышали его русскую речь, чтоб не стреляли, чтоб поверили…

Лесок кончился. Впереди не то широкая поляна, не то поле — не видно уже ни черта! Вдруг немец остановился. Сказал громко, не поворачивая головы:

— Минен! Рус минен!

— Я тебе дам мины! — заорал Еремеев. — Ты шел сюда, скотина, и знал, что тут мины? Сволочь поганая! Вперед!!! — снова заорал командир, однако отпустил немца на несколько шагов впереди себя. — Поотстань, Евгений. Иди точно в след! Слышишь?

— Слышу, — ответил Женька и опять все понял…

И вдруг крик, чужой, далекий и родной!

— Стой! Стой, язви вас в душу!

— Стою, браток, стою, милый… — срывающимся голосом заорал в ответ Еремеев. — Со мной пленный!

— Ждите! — прокричал другой голос потоньше.

Эти томительные полчаса! А Еремеев, положив немца лицом на траву, рассказывал Женьке, наверное, для того, чтобы скоротать время до встречи и хоть немного успокоиться:

— Подхожу сзади. Они, паразиты, идут себе, разговаривают, лясы точат. Вдруг останавливаются, сходятся в кучу. Гляжу, закуривают. Ей-богу! Накрылись маскхалатом и курят. Ладно, думаю, покурите перед смертью. А гут этот, — Еремеев кивнул в сторону немца, — вылезает из-под крыши, нужда ему вышла… Все, решаю, хватит! Пока не расползлись… Ну и шваркнул из-за дерева гранатами. Хорошие у них гранаты, удобные… От четверки ничего не осталось! Так под плащ-палаткой и подохли. Я из автомата по этому. Он еле штаны успел натянуть, а уж руки поднимает. Ладно, думаю, пригодится нашим. Разведчик все-таки…

Впереди послышались голоса. Светили под ноги фонариком. Несколько человек шли гуськом. Кто-то спросил громко:

— Кого это на минное поле потянуло?

И Еремеев ответил так, словно ничего не случилось:

— Да кто ж его знал? Немец закричал: «Рус минеи». Знает, сволочь! А потом вы нас остановили.

— Слышали мы вашу войну…

— Было дело. А где командир?

— Что вы хотели? — отозвался человек в фуражке.

— Там четверо лежат. Оружие небось при них, карты… Похоже, разведка к нам шла, товарищ… командир.

— Придется вернуться, показать, — строго сказал тот.

— Вот мальчик покажет. Ты не уморился, Евгений?

— Покажу, конечно! — обрадовался Женька. Он был возбужден и усталости не чувствовал.

Странно, но встреча со своими оказалась не такой, как представлял себе Женька: объятия, слезы, тары-бары — как в кино. Нет, говорили спокойно, сдержанно, никто не пожимал рук, не хлопал по плечу.

По дороге к месту еремеевского боя никаких вопросов Женьке не задавали. Шли молча. Он и еще три бойца, один из которых, ясно, был старшим. Женька, как ни старался, не мог разглядеть в темноте, что у того в петлицах — треугольнички или кубики.

Зато на обратном пути этот старший говорил много, вернее, задавал вопросы, переспрашивал, словно не расслышав поначалу Женькины ответы. Вот опять спросил:

— А в Москве где живешь?

— На Маросейке.

— Совсем земляк! А я у кинотеатра «Аврора». Знаешь?..

— А как же, у Покровских. А у нас в переулке «Арктика».

— В Колпачном, что ли?

— В каком Колпачном! В Старосадском!

— Точно! Как это я забыл?..

У минного поля их ждал боец с фонариком. Он и пошел впереди. Еремеева уже не было.

Немецкое оружие занесли в землянку. Скорее всего это была не землянка, а что-то наподобие погреба. Пахло сыростью и свежей землей. А потом долго шли лесом. Навстречу попадались люди, повозки, машины… Нигде пи огонька… И вдруг вышли на дорогу, за которой леса уже не было. Зашли в бревенчатый большой дом. В доме светло, и горят керосиновые лампы, а окна все занавешены одеялами одинакового бурого цвета.

— Посиди здесь. Устраивайся поудобней… — указал старший на широкую скамейку в коридоре, похожую на те, что ставят на вокзалах или на почте. Он вошел в комнату напротив и тут же вышел. — Где у тебя документы командира?

Женька деловито расстегнул штаны. Из-под рубашки достал тряпицу, в которой были книжечки Еремеева и Сени Савушкина. Протянул старшему. Ого! Старший-то оказывается капитан — алая шпала в малиновых петлицах. На рукаве капитановой гимнастерки овал, внутри которого помещался меч. «Эге, — подумал Женька, — важный чин, из НКВД. То-то он меня расспрашивал как маленького». Женька не обиделся — работа, знать, у него такая. Женька страшно уважал чекистов. Во всех фильмах они были героями — разоблачали врагов, ловили шпионов и диверсантов…

Женька лег, подложив под голову рюкзачок с двумя оставшимися гранами… Зачем они теперь? Надо отдать. Он тихонечко постучал в дверь, за которой скрылся капитан. И, услышав: «Войдите», вошел, так и держа гранаты в руках. Грузный человек за столом что-то писал, и от того большая рыжая шевелюра скрывала его лицо. Капитан стоял у стола. Еремеев сидел спиной к двери.

— Кому отдать, товарищ капитан? — Женька вытянул вперед руки. — Я уж наспался на них…

Все посмотрели на Женьку. Еремеев спросил:

— А где Сенина винтовка?

— Винтовка у нас, не беспокойтесь, — ответил капитан.

Грузный человек широко улыбнулся:

— Положи-ка свой боезапас вон в тот угол. — Он посмотрел в бумагу перед собой, спросил: — Это и есть Берестов?

— Он и есть, — ответил капитал и тоже улыбнулся.

— Так ему ж надо в баню и в стрижку? Зарос, как овца! — прогрохотал грузный и отодвинул бумаги, лежащие перед ним. — Мне все ясно, старший лейтенант. Вот вам ваши документы. Тут штамп проверки. И дуйте к майору Тычине в штаб. Капитан вас проводит. Кстати, вам тоже не дурно бы привести себя в надлежащий вид. Сегодня баня. Торопитесь. Желаю успеха, — приподнявшись, он пожал Еремееву руку.

По дороге в штаб капитан сказал:

— В рубашке вы родились, старший лейтенант. Все при вас, и все за вас, даже парнишка… Скажу честно, редкий случай! Даже приятно… — Он положил руку Женьке на плечо. — А тебе желаю благополучно добраться…

— Спасибо, — скромно ответил Женька. Ведь он не забыл, что считался культурным мальчиком, из интеллигентной семьи.

Еремеев шел молча, а потом сказал:

— Я все понял, товарищ капитан, с первых же вопросов. Понимаю теперь, как повезло мне… С этими немцами… Так ведь случайно получилось. А как же другие? Их тысячи ведь, окруженцев этих, ребят наших, ну, как те в лесу, о которых рассказывал. Что ж, не будет им веры? А какая их вина?..

— Вина? — ядовито так переспросил капитан. — Ну-ну… А сколько в плен сами сдались?

— Ну пусть тыща… На такой-то войне…

— Тыща? — снова переспросил капитан и усмехнулся. — А миллион не хотите? На сегодняшний день только.

— Да вы что?! — Еремеев скрипнул зубами.

Но капитан, видно, учуял, что сказал лишнее, и перепел на миролюбивый тон:

— Это вопрос не простой. Давайте его не касаться. Сложно сейчас… — и вдруг спросил, остановился даже: — Как вы думаете, под видом окруженцев сколько можно к нам заслать?…

— Ну так не тысячи?

— А как узнать, кто из этих тысяч? Ну, скажем, на тысячу один? Мало? Вам, строевому командиру, до таких вещей, может, и дела нет. Но кто-то должен чистить ряды? Бывает и нам тяжело. Веришь вроде человеку, а ничего сделать для него не можешь, Нет нам такого права… Ну вот, Сергей Михайлович, прибыли.

Они подходили к кирпичному дому с обрушенным углом. А Женька улыбнулся, сообразив, что Еремеева вполне можно было бы называть «дядя Сережа», но только это совсем уж не подходило к военному времени.

Часовой спросил пароль. Капитан ответил. Часовой опять что-то сказал. Но Женька, занятый своими мыслями, ничего не услышал. Как же так, не услышать самый настоящий фронтовой «пропуск» и «отзыв»? Непростительно!

Свою первую с начала войны баню Женька не оценил по достоинству. Где уж там! Он дважды засыпал, сидя на скользкой широкой лавке в тесном полутемном подвальчике разрушенного дома. Было жарко и душно, пахло болотной водой и мокрой березой…

Поздней ночью вышли они с Еремеевым во двор дожидаться парикмахера, за которым послал старшина, банный начальник. Еремеев, словно узник, обретший наконец свободу, стоял, заложив ладони за голову, глядя в черное тревожное небо. Вздохнув глубоко, сказал:

— Знаешь, брат, выходит, я взаправду в рубашке родился… — И вдруг сник, понурился, как старый дрозд… — Эх, как жалко ребят! Да разве тебе понять?.. Ведь их тысячи. Многие тысячи!

Женька молчал. Что он понимал? Прав Еремеев — ничего!

Пришел парикмахер, молодой неразговорчивый парень — его небось подняли среди ночи, — он ежился и хлюпал носом… Вернулись в подвальчик, запалили лампы. Женьку стригли, а он уже был не в силах держать голову, и парикмахер то и дело дергал его за ухо. А когда дело дошло до Еремеева, Женька уже вовсю дремал, привалясь к стене, и последнее, что он слышал сквозь сон — это спор, оставить старшему лейтенанту усы или не оставлять…

13

А наутро было так или почти так, как рисовал в своем воображении Женька. Глаза у мальчишки разбегались. Все здесь было — машины, повозки, пулеметы, пушки, минометы, лошади… Только куда же его теперь? Широколицый майор с рукой на перевязи сказал:

— Присматривайся, хлопец. Там решим, чем тебе заняться. — И ушел вместе с Еремеевым.

А Еремеева и не узнать! Усы-то, усы! Прямо как у Чапаева! Гимнастерку новую ему принесли и галифе… Женьку тоже «прибарахлили» — рубашку раздобыли почти впору и брюки, длинноватые немного, но зато синего военного цвета. Обувки, правда, не сыскалось подходящей. Но сержант, что «добывал» обмундирование, пообещал к вечеру обязательно «спроворить».

Переодевались они с Еремеевым вместе, за кустами, прямо на траве. Женька перетрясал свой рюкзачок, перекладывал вещи из карманов. Развернул тряпицу, в которой была завернута медаль, долго разглядывал ее, словно в первый раз увидел. Еремеев заметил это, сказал весело:

— Чего не носишь? Носи, не стесняйся! — Женька удивленно поднял брови. Тогда Еремеев сказал уже серьезно: — Ты что? Это, брат, не подарок, а награда. На ней все написано. Понял?

Женька, как обычно, кивнул, но привинчивать медаль не стал, сложил аккуратно в платок и спрятал в карман. А как хотелось! Медаль на груди мальчишки — это не так себе! За боевые заслуги! И он не удержался. Снова развернул тряпицу и привинтил медаль на рубаху. Красная колодочка, под которой висела на колечке медаль, потемнела и замахрилась, да это ли было важно…

Теперь Женька сидел на большом ящике, жевал хлеб и озирался вокруг. Слышался чих паровоза и лязганье сцепок. В нескольких метрах за деревьями начиналась железнодорожная насыпь…

А вот и широколицый майор! Еремеева рядом уже нет. За майором семенит толстый, небольшого росточка очкастый человек в мешковато сидящей гимнастерке и в фуражке с зеленым околышем. Он что-то говорит майору, а тот машет здоровой рукой:

— Знаю, доктор! Все знаю. Пока не отгрузят технику, ни один состав со станции не уйдет.

— Каждую минуту могут начать бомбить.

— Бомбить? — Майор аж остановился. — Бомбежки надо бояться в пути. Там вам никто не поможет… А здесь у меня две зенитные батареи! Ночью! Только ночью…

— Да-да… Вы, кажется, правы… Конечно! Я не сообразил…

— Ну вот, порядок, — тут майор увидел Женьку. — Хлопец! Давай-ка на станцию. Найдешь старшину, усатого такого, скажешь, я прислал. Даст тебе работу… Бегом! — и вдруг майор нахмурился. — Постой. Нехорошо, хлопче… — Он ткнул пальцем Женьку в грудь. — Такое заслужить надо. Сними, сними, это не игрушка…

Женька закусил губу, тряхнул головой и опрометью бросился к насыпи. «Вот! — негодовал он. — Хорошо Еремееву! А мне никто и не поверит. И доказать нечем… Нашел? Украл? Снял с убитого? Не ходить же всю жизнь рядом с Еремеевым!»

На станции Женька появился уже без медали. Там красноармейцы споро разгружали вагоны, передавая по цепочке плоские, но, видно, тяжелые ящики. На крыше вагона — боец с винтовкой. Он неотрывно наблюдает за небом… Вот и старшина! Усы на месте и четыре треугольничка в петлицах.

— Товарищ старшина! Меня к вам. То есть разрешите доложить! Майор приказал прибыть к вам! — Женька на радостях чуть было все не перепутал.

Старшина улыбнулся.

— Все понятно. Пополнение, значит! А кто ж таков?

— Берестов я.

— Будем знать. — Он повернулся и крикнул. — Эй! Кирюха! Твоего полку прибыло! Принимай помощника!

Вовсе недружелюбно обернулся мальчишка, что сидел поодаль на корточках, вытаскивая клещами гвозди из деревянного ящика. И вдруг заорал:

— Женька!

— Кешка! Ты? Вот здорово!

— Глянь-ка! — удивился старшина. — Земляки! Чудеса!

Чудеса, не чудеса, а сидят теперь два друга-товарища под стеной станционного пакгауза и едят из одного котелка фронтовую кашу.

— Я теперь всему научен, — говорит Кешка, облизывая большую алюминиевую ложку.

— И чего делаешь? — допытывается Женька, который, пройдя через фронт и повидав такого, что не всякому взрослому бойцу впору, теперь с завистью взирает на Кешку, «приписанного» к настоящей Красной Армии, — и пилотка на нем со звездой, и гимнастерка, хоть и не совсем по росту, но с петлицами…

Кешка серьезен и немногословен. Отвечает важно:

А что прикажут, то и делаю. Можно патроны сортировать, можно и картошку чистить. Тут каждое дело — по приказу.

— А в разведку ходил?

Кешка покровительственно улыбнулся.

— Тебе, Жень, все шпионы снятся? — И, не выдержав до конца марки, зашептал: — Помнишь нашу заставу? А как почтальона словили?.. — Но вместо улыбки лицо Кешки вдруг стало кислым, он шмыгнул носом, отвел глаза. — Знаешь, как нас бомбили… Зверюги! Мамка и сеструха так и остались… Из дома не успели…

Женька вскочил. Бросил в котелок ложку.

— Гады! Они тетю Васену… И всех там… И Сеню, — набычившись и раздув ноздри, чтоб не зареветь следом за Кешкой, Женька процедил сквозь зубы: — Ничего! Мы им дали с Еремеевым! Семерых уложили…

Кешка поднял мокрые глаза на товарища:

— Правда, что ли? Семерых?..

— Ну! А если Сениного считать — восемь!

— Молоток! А дядя Иван, знаешь, в партизаны подался.

— Какие еще партизаны?

— Ты что! Теперь кто не успел с армией уйти, партизанят.

— А ты чего же?.. — спросил Женька, а сам вспомнил тех «окруженцев», и дядьку в галстуке, и записку, и хлеб… Вот оно что… И правда, а чего ж Кешка не с ними?

— Я пошел бы, сам знаешь… Только наши танкисты меня с собой забрали, я им дорогу показывал… А уж возвращаться некуда было. Где бы я их искал, партизан-то?..

Женька еще издали заметил идущих по шпалам майора, а с ним Еремеева.

— Вон Еремеев! Гляди! — сказал он Кешке. — Старший лейтенант. Ротой командовал на финской. Медаль имеет.

— С ним, что ли, останешься? — спросил Кешка, с уважением поглядывая на подходившего Еремеева.

— Не знаю, — проговорил Женька и сам удивился, как это он до сих пор не подумал об этом. Вроде такое само собой разумелось. Не разлучать же его с Еремеевым! Но… А как же?.. Как же тогда Москва? А мама? Женька растерялся. Что ж теперь будет? И вдруг вспомнил слова командира там, в разрушенном доме: «Дите ты еще…» Э, нет, теперь с этим Женька никак не мог согласиться! Какое же он дите? Смешно подумать. А медаль? А боевые заслуги?.. В голове у Женьки уже ничего не умещалось.

Командиры между тем приближались, переговаривались. Майор кивал головой, а Еремеев что-то ему доказывал… Когда они подошли, ребята встали. А как же? При подходе командира положено вставать.

— Ну как, хлопцы, познакомились? — спросил майор, почему-то пристально разглядывая Женьку.

— А мы сто лет знакомы, — ответил Кешка, утирая рукавом нос.

— Еще до войны, — уточнил Женька.

— Во как! — хохотнул Еремеев. — До войны, елки-моталки! Сколько ей, этой войне, а уже «до войны».

А майор все смотрит на Женьку. И вдруг, положив ему руку на плечо, сказал:

— Вот что, герой… — Он взглянул на Еремеева. — Словом, домой поедешь… С медалью! Носи медаль. Носи!

— Товарищ майор! Вы же сказали…

— Сказал. Да не знал ведь, что ты не сирота, что дом у тебя в Москве имеется…

— Два месяца ни слуху ни духу от тебя! — вмешался Еремеев. — Ты же не ребенок, понимать надо, елки-моталки! Мать небось с ума сходит…

— Вот что! — строго сказал майор. — Решаем так. Это будет тебе как отпуск домой. За боевую работу. Хочешь, я бумагу напишу, чтоб все знали? С печатью!

Женька молчал, глядя себе под ноги. Что же это получается? Прав Еремеев. Прав майор. А Кешка, значит, остается…

И вдруг Кешка сказал тихо:

— Поезжай, Жень. Мать… Ждет ведь… — Он отвернулся.

А майор, видя, что бежит к нему сломя голову красноармеец, повторил, уже не глядя на Женьку:

— Словом, первым составом. Ночью уходит в тыл санитарный. Готовься. За бумагой не забудь…

Подбежал запыхавшийся боец-связист.

— Товарищ майор, шестой передал… Немцы пошли… Чтобы мы два часа продержались…

А к пакгаузу уже бежали командиры. И майор закричал:

— Все по местам! Эшелоны убрать! Санитарный вперед! Батальоны! К бою!

Еремеев схватил Женьку и прижал к себе:

— Прощай, родной, прощай, мальчишка… — и, оттолкнув его от себя, сказал громко: — В эшелон! Немедленно!

Это уже был приказ. А вдоль полотна между путей бежал красноармеец, крича:

— Танки! Танки брод прошли!

Лязгнули одновременно буфера обоих составов. Уже нет рядом ни Еремеева, ни майора с перевязанной рукой, ни Кешки… Да вот же он, Кешка! Бежит, перепрыгивая через шпалы, тащит Женькин рюкзачок, что оставался у ящиков, рукой машет, кричит.

— Садись! Садись! Прыгай!

Куда? Куда садиться? Женька в растерянности смотрит на движущийся состав пустых вагонов, откуда утром выгружали боеприпасы… Санитарный тоже двинулся, но за ним, по второму пути… А Кешка подбежал, толкает Женьку, кричит:

— Быстрей! Давай! — и закидывает рюкзачок в открытую стенку теплушки.

Значит, в этот — решает Женька. А эшелон набирает скорость… И Женька побежал. Даже обогнал вагон, но одолеть на ходу высокий коварный порог теплушки он не в силах. А на станции уже разорвался снаряд. Вот еще один, ближе к составу… Схватившись за поручень тормозной площадки, Женька подтаскивает тело к ступенькам, ложится на них животом и, перебирая коленями, залезает на площадку. Отсюда он видит, как бегут в сторону боя красноармейцы, как выкатывают прямо на рельсы сорокапятку… И удаляется, удаляется маленькая фигурка Кешки. А снаряды, перелетая через станцию, лупят теперь по уходящим эшелонам. Один разрыв, другой, третий… Визжат осколки… Снаряды врезаются в насыпь, словно бегут за составом. Вот один из них взрывается у самого колеса вагона, оторвав ступеньки… Женьку бросило на пол, ударило, вдавило в стенку… Все заволокло едким белым туманом, и возникшая вдруг тишина поглотила звуки, кроме протяжного, раздирающего голову звона…

14

Очнулся Женька в вагоне. Не в силах открыть глаза, он слышал, как стучат на стыках колеса, чувствовал знакомую качку, и постепенно мысли начинали вращаться в голове, словно несмазанные шестеренки. Вот он уловил запах лекарств, горьковатых и пряных… Услышал чей-то голос: «Сестра… Подойди, сестра». Голос совсем рядом, но Женька не может повернуть голову. Зато он сообразил, что находится в санитарном поезде, и в памяти возникло случившееся с ним, возникло словно только что виденный сон. Одного не понять — как очутился он в этом госпитале на колесах? Может, ранен? Женька тихонечко подвигал ногами, руками — целы, не больно ему… Голова? Конечно! Голова как чугунная чушка… Оттого и смотреть больно, и глаза не открываются.

К соседу подошла сестра.

— Пить, касатик? Не хочешь? Ага, перевернуть тебя? Давай, милый, давай. Вот оно и полегче. Известное дело, на одном боку не выгодно… — причитала она тихим голосом. А потом спросила: — Мальчонка не очнулся еще?

— Да двигался как будто, — ответил грубый мужской голос.

И Женька, не открывая глаза, проговорил:

— Очнулся я. Только голова большая очень…

— Какая голова? — переспросила сестра. — Какая она?

— Большая. Как котел.

— А какой же ей быть, касатик, если она у тебя вся побитая? Ты лежи, лежи. Я сейчас… — И сестра ушла.

— Эта санитарка хорошая. Ласковая тетка, — пояснил сосед. — Если что надо, попроси. Не откажет…

— Ничего мне не надо, — отозвался Женька.

— Вон, гляди-ка, доктора ведет. А ты что ж, не чуял, что третий день едешь?

Третий день! Как же он мог «чуять»? От такой новости Женька открыл глаза. И тут же перед ним возник тот самый толстенький военврач 2-го ранга. Он нагнулся к соседу.

— Ну-с, батенька, как у вас?..

— Товарищ военврач, пусть мне костыль дадут! — взмолился сосед. — Ну нет моих сил лежать всю дорогу.

— Костыль? Да-да, конечно. Костыль можно. Через недельку… Косточки лишних движений не любят. Так-то вот. Ты думал, не болит, и значит, ладно. А косточки свою работу делают. Заживают потихоньку… — Говоря это, он ощупывал маленькими ручками плечи и грудь раненого, который оказался молодым парнем со щербатым ртом и длинным рябым носом.

Вдруг военврач шумно повернулся к Женьке:

— Ну-с, батенька, куда вы изволите направляться?

— В Москву, — хмуро ответил Женька и добавил: — В отпуск.

— Да-да, конечно… В Москву? Интересно… А голова болит?

— Болит, только не очень.

Тогда хирург сжал пальцами Женькины скулы, подергал за нос, надавил на подбородок…

— А так?

— Не больно, — честно ответил Женька.

— Прекрасно! А как же вас, батенька, угораздило?

— Не знаю я…

— Да-да, конечно…

— А что там у меня? — тихо спросил Женька, заранее страшась ответа.

— Швы, батенька, швы, как на футбольном мячике. — Он обернулся к санитарке. — Легкую повязку на височную кость. Остальное снять. Пусть дышит.

— Я дышу, — отозвался Женька.

— Да ну? Неужели дышите? А голова, батенька, тоже должна дышать. Все должно дышать… — Военврач встал и, шурша халатом, проследовал в следующий вагон.

А потом пришла чернявая девушка. Она разбинтовала Женьке голову. Помазала что-то там мокрой ваткой, накрученной на длинную щепку, и, снова забинтовав, сказала:

— Теперь можешь сидеть. Тебя не тошнит, мальчик?

Мальчик! Нашла мальчика! — возмутился про себя Женька. Он даже улыбнулся, как ему показалось, очень презрительно. А чернявая — скажи пожалуйста! — уловила Женькину гримасу.

— Ну прости меня! Вас тут не разберешь, ху из ху… — и улыбнулась.

— Во дает, Розалия! — воскликнул сосед.

А Женька тоже в ответ улыбнулся. Он знал это английское выражение — так говорил отец, и на него повеяло домом… Чернявая сразу показалась какой-то очень домашней и хорошей.

Когда она ушла, Женька сказал соседу:

— Ничего тут такого… Это она по-английски, в смысле: «кто есть кто», — и тут же спросил: — Как ее зовут, Розалия?

— Да просто Роза, — отозвался щербатый.

Потом от Розы Женька узнал, что порожняк разбомбили недалеко от станции, названия которой он так и не узнал. Теперь здесь в санитарном лежат машинист, двое бойцов охраны и он, Женька, которого и обнаружили-то случайно в последнем вагоне на тормозной площадке… Вагон горел, как свеча, хорошо, что пустой был, один мешок на полу валялся…

— Мешок? Это ж мой рюкзачок! — заволновался Женька.

Роза улыбнулась:

— Ну вот и хозяин нашелся. Я как знала! Он с твоими вещами на складе, в седьмом вагоне… — Она помолчала и сказала, не обращая внимания на радостную Женькину физиономию: — Вообще-то поезд наш очень тяжелый.

— Как это?.. — не понял Женька.

— Почти все вагоны с тяжелоранеными.

— А когда я поправлюсь? — спросил Женька, сообразив, что числится легкораненым.

— Ну ты-то скоро поправишься. Пока доедем до стационара, на своих ногах пойдешь, — улыбнулась Роза. Но она сама не знала, где этот стационар, а проще говоря, тыловой госпиталь — может, до Волги, а может, за Волгой. Этого никто не знает, кроме тех начальников, что распределяют раненых «по разнарядке».

— А можем мы в Москву попасть? — В глазах Женьки вспыхнула надежда.

Роза пожала плечами.

Состав шел медленно, то и дело останавливаясь, иногда даже в открытом поле, где и семафоров-то не могло быть. К этому все уже привыкли. Все равно спешить некуда…

За окнами ночь. Густая, черная. Лампочек в вагоне не зажигали — светомаскировка, — чтобы окна могли быть открыты и ветерок мог освежать изуродованные тела раненых. В полутьме, под стук колес Женьке было легко и свободно лежать, думать и разговаривать с Розой. Она была сегодня дежурной. То и дело уходила на зовы раненых, потом возвращалась, садилась на Женькину полку и молчала. Женьке от этого было хорошо и даже уютно. Состав раскачивало на стыках, убаюкивая, навевая воспоминания…

Женька вообще любил путешествовать… Часто ездил с мамой в ее командировки, где требовалась помощь медиков-специалистов. По всей стране путешествовал! Иногда Женьке приходилось по нескольку месяцев учиться в школах разных городов. Так уж была устроена жизнь… Женька никогда не забудет эти дороги. Уютные тихие купе, где горели настольные лампочки и дрожали чайные ложечки в стаканах… Мама читала книгу, а Женька рисовал или просто сидел и смотрел в окно. Поскрипывали широкие полки, застланные мягкими ворсистыми одеялами. Проводники подметали коврики и уносили пустые стаканы… В соседних купе разговаривали попутчики, рассказывали разные истории… Тихо, тепло, уютно. А Женьке какая была разница, чем ехать — поездом или пароходом, машиной или верхом — всякая дорога бывала… Но рядом были отец или мать, а в конце дороги — всегда чистая, теплая постель и добрые люди… Конец дороги… Кто знает, где он, этот конец? И разве угадаешь, конец это или начало нового пути?..

— Знаешь, — начал Женька, и Роза почувствовала, что мальчишка улыбается, — я однажды лимонную косточку проглотил. Испугался до смерти. В поезде мы с мамой ехали, уж не помню куда, в Ташкент, что ли… С чаем ее выпил. Матери признаюсь, а сам трушу — вдруг будут живот резать. Маленький был, что с меня возьмешь? А мать говорит: «Теперь у тебя в животе лимонное дерево вырастет». Пошутила, а получилось у нее очень серьезно. Я уже и на дерево согласился, только спрашиваю: «А я не умру теперь?» — Женька рассмеялся. «Нет, — говорит, — не умрешь…» Смех смехом, а я потом дней десять все живот щупал — не растет ли там дерево…

И опять молчали. А Женька думал о Москве, словно все, что связано с ней, умещалось сейчас в одну тревожную, собранную в фокус мысль. А колеса стучали на стыках, как будто спрашивали: кому куда дорога? Кому куда дорога?..

А может быть, Женька, так же как и Еремеев, родился в рубашке?! Ему даже припомнилось, что когда-то отец шутил на этот счет с мамой. Но тогда Женька не обратил внимание на отцовскую шутку, а попросту говоря, не понимал, не знал, что это должно означать в человеческой жизни… Но это — тогда. А сейчас? Сейчас простейшие понятия «повезло», «не повезло» имеют очень важное значение. И Женька стал в этом убеждаться.

На пятые или на шестые сутки санитарный, простояв день и всю ночь на какой-то узловой станции, вдруг на рассвете поехал в обратную сторону. А утром появился толстенький и, мельком взглянув на Женьку, распорядился: «В операционную!» Дежурная повела Женьку в другой вагон. Он казался длинным, широким, совсем без полок и перегородок. Посреди вагона стояли высокие белые столы, а над ними — большущие лампы, как прожектора, в круглых блестящих металлических абажурах. Рефлекторы, — вспомнил Женька. Ведь как-никак он был сыном хирурга…

— Ну-с, показывайте ваши драгоценности, — сказал военврач. С Женьки сняли повязку. Доктор касался головы мальчика прохладными пальцами, а сам глядел в окно, словно пальцы сами решали, что делать с Женькой дальше. Тут появилась Роза. А толстенький сказал женщине в белом халате:

— Снимайте.

— Ты потерпи, сынок, — сказала женщина, и Женька понял, что она тоже хирург, совсем как мама.

Тут Роза почему-то взяла его за руку и сжала ее крепко-крепко своей маленькой темной ладошкой. Смотри-ка! Наверное, так надо в этой хирургии — ведь Женьке сразу стало нестрашно.

Швы сняли в одно касанье, как говорят футболисты, и Роза наложила чистую повязку. А военврач уже ушла.

— Вот и все, Женечка! Еще с недельку походишь с повязкой, а там и выбросить ее можно, — сказала Роза, как-то странно улыбнувшись, словно заговорщица. — А теперь идем в седьмой вагон. За вещами. — Женька вздрогнул, боясь спросить… Роза досказала сама: — Через два часа Москва!

У Женьки комок подкатил к горлу. Он сразу набычился и раздул ноздри. Только бы не заплакать. Только бы сдержаться!..

А зачем? Слезы — это не так уж плохо, когда они счастливые слезы.

15

Чувства, с которым Женька вскочил на подножку трамвая «А», идущего к Покровским воротам, он никогда еще не испытывал. Мало того, что он уже в Москве, — до дома оставалось всего ничего, несколько трамвайных остановок!

Москва сильно изменилась за эти месяцы. Все вроде бы как было до войны, и все совсем не так. Что? Женька увидит и поймет это потом. А сейчас он не замечал ничего, кроме знакомых с детства улиц, переулков, номеров трамваев — всего того, что должно было привести его к дому.

Вот и Чистые пруды! А где же теперь Юлька и Витька?.. А вот наконец и Покровские ворота!

Он бежит мимо аптеки, сворачивает в Колпачный несется под горку, мимо школьной ограды, за которой высится тот самый тополь, что сыграл не последнюю роль в Женькиной судьбе, поворачивает в темную узкую арку, выбегает на мощенный булыжником церковный двор, мимо бывшей немецкой кирхи, где теперь кинотеатр «Арктика», и… задохнувшись, останавливается. Перед Женькой окна их квартиры, все четыре на третьем этаже, пыльные, серые, крест-накрест расчерченные белыми лентами… Кажется, сердце сейчас вырвется из Женькиной груди, и в такт сердцу вдруг застучало в висках и больно отозвалось в затылке…

А если никого дома нет? Если мама на дежурстве? Если разъехались соседи?.. Ну и что! Он будет сидеть под дверью и ждать. Это он теперь умеет — ждать. Вспомнил, что на одной из станций попросил Розу послать телеграмму маме… Жив, дескать, здоров, не волнуйся. Но ведь там о Москве — ни слова… А смешно тогда получилось: Женька забыл, что на свете бывают деньги — ведь за телеграмму надо платить, — а Роза бежала… Потом Женька сказал, что деньги он отдаст, что деньги у него есть. Это была правда. За обложкой блокнота, что лежал в рюкзачке, — две трешки и пятерка. Их дала мама на «личные расходы», отправляя Женьку в деревню. Но Роза не напомнила, а Женька забыл, ошарашенный близкой встречей с Москвой.

Перепрыгивая через две ступеньки, Женька взбегает по широкой пологой лестнице на третий этаж. Все как было! Даже ящик под дверью для молочных бутылок… Руки не слушаются, пальцы не попадают на кнопку звонка… Что это? Большая дубовая дверь не заперта! Он распахивает ее, и знакомые с детства, такие родные запахи дома первыми встречают Женьку.

Оказавшись в квартире, Женька, сам не зная почему вдруг останавливается перед своей дверью, терпеливо снимает рюкзачок, одергивает рубашку, поправляет пояс, пилотку со звездой — подарок кладовщицы из вагона номер семь — и… стучит. Он слышит шаги в дальней комнате и прежде, чем прозвучал голос матери: «Да. Войдите. Кто там?» — Женька толкнул дверь.

— Это я, мам.

— Женечка… — хриплым, будто чужим голосом простонала мать. — Сыночек мой… Сыночек мой. Родненький… — Лицо матери сморщилось, стало вдруг маленьким, некрасивым. Она, как слепая, вытянула вперед руки… — Живой! Сыночек мой. Господи. Господи…

Нет, Женька более не мог сдерживаться, и, как ни хотелось ему предстать перед матерью взрослым и мужественным, он бросился ей навстречу, обхватил за шею и разрыдался.

А телеграмма, посланная Розой, пришла в Москву на третий день после Женькиного приезда. Война, ничего не попишешь.

Странное дело, Женька, страстно любивший прихвастнуть, пофантазировать, умевший пересказывать прочитанные книги «с добавкой», как выражался отец, сейчас почему-то говорил мало, скорее просто отвечал на вопросы матери и тети Дуси. Почему? Может быть, устал? Расскажет еще, расскажет взахлеб, покажет даже «как было»… Женька это умел в детстве. В детстве? Вот оно что! Может быть, просто прошло его детство, осталось там, на берегу деревенской речки, на игрушечной погранзаставе или у горящих санитарных фургонов, сожженных деревень с одиноко торчащими черными скелетами печных труб, у могилы Сени Савушкина, или на полке санитарного поезда? Может быть…

16

Вечером они сидели уже вчетвером: мама, тетя Дуся, соседка Ира — молодая энергичная женщина, учительница английского языка, а теперь зенитчица войск ПВО — и Женька, купанный в ванне, заново перебинтованный мамой и переодетый в свою одежду, что стала мала ему — рубашка тянула в плечах, а сатиновые штаны не доходили до щиколотки…

Теперь Женька рассказывал. Его рассказ, спокойный и, казалось, маловыразительный, вовсе не красочный, потому, наверно, и был страшен своей неумолимо правдивой простотой. Нет, Женька ничего не упустил. Он смотрел в стену невидящими глазами и говорил, говорил, перебирая дни, будто перелистывал книгу…

Никто не восторгался Женькиным мужеством, и даже сообщение о медали было воспринято, как само собой разумеющееся, только мать провела рукой по его спине, словно одобряя или поздравляя сына с наградой. Тетя Дуся плакала, прижимая к глазам полотенце, а Ира беспрестанно дымила, прикуривая одну папиросу от другой…

Когда Женька замолчал, мать заговорила первой:

— Дуся, милая, на такой войне всяко бывает. Вы же слышали… Может быть, и Васена где-нибудь сейчас… Все могло быть. Подождем. Зачем хоронить человека, если…

— Нет-нет, — плача, шептала тетя Дуся. — Чует мое сердце, чует сердце… Мое горе, пусть — мое горе…

— Горе теперь у всех общее! — резко бросила Ира, выходя из комнаты, унося пепельницу, доверху наполненную окурками.

— Ты, Ань, счастливая… — продолжала плакать Дуся.

— Не счастливая… Это теперь не так называется. Повезло! Вот как. Могла потерять сына и не потеряла. Повезло. А Петя там… Повезет ли Женьке не остаться сиротой?

Женька почувствовал, что мать вернулась в свое обычное состояние. Военврач, она не могла быть иной. Всегда тоненькая, она казалась еще тоньше, перетянутая широким командирским ремнем с портупеей через плечо. И — две шпалы в петлицах! А как она сказала, бинтуя после мытья Женькину голову! «Хорошая работа. Накладывали швы золотые руки». А Женька и не знал, кто ему накладывал швы. Может быть, толстенький?..

Было совсем уже темно, когда опустили светомаскировку на окнах и знакомый оранжевый абажур засиял над столом теплым довоенным светом.

— Иди, Женя, поспи пару часов, — сказала мать.

Женька удивленно посмотрел на нее.

— Почему пару?

— А потому. Тревоги у нас начинаются ровно в десять. Немцы и здесь педанты. Вчера бомба упала совсем рядом, в Комсомольском. Говорят, никого не убило… Бомбоубежище наше во дворе… Иди поспи, а мы с Дусей посидим еще.

Женьке и вправду хотелось спать. Он пошел в свою комнату и слышал, как раздался телефонный звонок. Чудно! Женька даже и забыл о существовании телефона… А мать говорит кому-то:

— У меня, знаете, такая радость! Сын вернулся. С фронта! Да-да, не удивляйтесь. Да, тот самый школьник… Но с медалью! И еще дырка в голове. Нет, не проникающее. Конечно. До свадьбы наверняка заживет. Спасибо. Спасибо. Привет девочкам. До встречи.

Женька усмехнулся. Получается, что он поменялся с мамой ролями. И чего она хвастает? Как маленькая…

Он подошел к темному окну, за которым… За которым тоже было ушедшее детство — двор, школа, Витька, Юлька, Валя Черенкова, Додька, Коля Илюшечкин… Даже пионервожатая Ольга тоже была в детстве. Женька уже не злился на нее, чего там — девчонка. Вот Роза такая же, а под бомбежками, с ранеными… Небось в вожатые не рвалась…

Женька нащупал шнур от маскировки, и черная штора упала на подоконник. Зажег свет. Странно, широкий низкий подоконник стал еще ниже, но так же, как и до войны, стояли на нем оловянные солдатики. Целая армия! И каких только нет! Женька взял того, что размахнулся гранатой, и долго смотрел на него, словно видел впервые. «Разве так швыряют? Швыряют так, как Еремеев…» — подумал Женька и бросил солдатика на подоконник. Потом подвинул к окну большую картонную коробку и смел в нее свою армию.

Услышав грохот, появилась на пороге мама.

— Ты что, Женя?

— Ничего особенного. Надо же навести порядок…

— Я тебе сейчас постелю…

— Я сам. Вы разговаривайте себе…

Как и предсказала мать, ровно в десять из черной тарелки радио завыла сирена… «Граждане, воздушная тревога. Воздушная тревога!..»

Ну вот! А Женьке только-только начинал сниться сон. Ему давно не снились сны. Ничего, теперь будет время.

Лестница заполнялась людьми. Топот ног, шарканье, хлопанье дверьми на этажах… А сирена воет и воет…

— Без паники, голуби мои, без паники. Все успеют! — Это голос тети Дуси. Глаза красные, заплаканные, а на боку противогаз. Она поднимается по лестнице против потока людей, и те уступают ей дорогу. Следом за Дусей — несколько женщин и растрепанный старичок… Да это же дядя Яков из 46-й квартиры!

— Куда это они? — недоумевает Женька.

— На крышу. У нас теперь Дуся дружиной командует. — Мать улыбнулась. — Знаешь, как ее в доме зовут? Дуся-противогаз!

— Чего тут смешного? — нахмурился Женька. — Тоже работа.

С лица матери сползла улыбка. Серые глаза стали большими, серьезными. «Что я с ним играю? Зачем? Просто надо привыкнуть — у меня взрослый сын».

Бомбоубежище размещалось в подвале, где по стенам и потолку тянулись толстенные трубы парового отопления, а на полу стояли громаднющие котлы… Тускло горели слабосильные лампочки. Пахло углем и дымом. Люди сидели тесно на широких досках, положенных рядами на массивные круглые чурбаки. Переговаривались вполголоса, прислушиваясь к хлопанью зениток…

Женька подумал: Ира небось на батарее. Интересно, как там, над Москвой? Какое оно, небо? Раньше его и не видно было — кругом светло от окон, витрин, реклам… Теперь одни звезды светят. Прожектора, конечно! Женька видел их днем, зачехленными, у вокзала, у Чистых прудов… На какое расстояние доходит их свет? С какой высоты немцы бомбят? Это не в лесу, не в поле, низко не спикируешь.

Женьку снова клонит ко сну. Что ему эти бомбежки! Сидишь тут, как улитка, и ждешь, когда даст по кумполу… Конечно, при прямом попадании.

У дверей послышалась возня. Строгий голос пробасил:

— Только попробуй выскочи!

Дружинник с противогазом и красной повязкой на рукаве цепко держит за ворот…

— Витька! — вскочил с места Женька. — Вить!

— Женьк! — округляются и без того круглые безбровые Витькины глаза. Под всеобщее ворчание и недовольство он протискивается к Женьке. — Ты когда приехал?

— Утром. Сегодня.

— А у нас тут дела! — захлебывается Витька, не зная, с чего начать.

— Ребята где?

— Кто где… — Витька смотрит на Женькину повязку. — Женьк, ты ранен, что ли? Вот здорово!

— Чего хорошего? Ладно, проехали, — сразу же вспоминает Женька любимые довоенные словечки. — Ты говори, где ребята.

— Многих повывозили. Эвакуация теперь. Хочешь не хочешь, а дуй из Москвы. А вообще-то здесь здорово! Слышишь, зенитки! Осколки от снарядов так и дзинькают по асфальту. Аж искры летят! — Витька достал из кармана два белых, острых осколка. — Тепленькие еще. Эх, если б не дружинник…

— Ты что? — перебивает его Женька. — Под бомбежкой бегаешь? За этими железяками?

— А когда еще? К утру их подметут или малышня' расхватает…

— Ты что? — Женька придвигается к Витьке. — А если тебя осколком по кумполу? Думать надо! Ты попробуй сначала подумать, а потом сделать. Получится у тебя? — Витька лупит глаза на друга, а Женька сказал просто: — Это же война, Витек. Понял?

Но Витька, наоборот, ничего понять не мог. Выходило, что тот самый Женька, бесстрашный командир и заводила, теперь, когда началась та самая война, к которой они так упорно готовились, «спраздновал труса»? Как же это понимать? Витька хлопает белыми ресницами, морщит нос и не «врубается». Если бы не забинтованная Женькина голова, Витька уж и не знал бы, как относиться теперь к закадычному другу.

А Женька говорит примиряюще, с усмешкой:

— Ладно. Потом поговорим. Утро вечера мудреней!

Во, как впору пришлись еремеевские присказки.

17

На следующий день, выспавшись после бессонной ночи, проведенной в бомбоубежище, друзья встретились во дворе. На Витьку без улыбки нельзя было смотреть. Глаза блестят, физиономия — сплошное сияние. Он восхищенно глядит на Женьку.

— Ну, ты даешь! Мне тетя Дуся все рассказала! Женьк, покажи медаль!

А Женька рад, что не надо ничего Витьке растолковывать. Правда, насчет медали… И Женька находит выход:

— Что я ее, в кармане ношу?

— А ты носи! Ты чего? Это ж, это ж…

— Ладно, Витек, проехали.

И Витька уже не возражает. Все, как было до войны: Женька сказал — так тому и быть.

— Отряд соберем, что ли? — спрашивает Витька.

— Хорошо бы вообще ребят повидать, — уклончиво отвечает Женька. — Чего-нибудь придумаем.

— Может, к Юльке зайдем?

Женька замер: к Юльке? Как же быть?.. А тот случай на Чистых прудах? Чего вспоминать!.. Когда это было! До войны. И Женька спросил, вроде без особого интереса:

— А что, Юлька в Москве?

— Ясно! Ее нельзя эвакуировать. Их бабушка больная. Они и в бомбоубежище не спускаются. Идем, что ли?

— А что? Пошли.

Женька не представлял, как Юлька встретит его. Только подумал: как бы ни встретила — хоть погляжу на нее, а там видно будет…

Они обогнули большой дом и вошли в арку. В Юлькином дворе, где всегда бушевала ребятня, было пустынно и тихо…

Первый этаж. Несколько ступенек — и квартира № 4. Витька позвонил долгим пронзительным звонком. Женька даже поморщился — зачем так? Вот уже слышен звук знакомых шагов… Женька вдруг испугался: сейчас он увидит Юльку! Что она скажет, как посмотрит? А что он скажет? Нет, не надо было сегодня идти к ней… Поздно — Юлька открывает дверь. И вдруг глаза ее заискрились и лицо озаряется радостной улыбкой.

— Женечка! Женя! — быстро, неумело Юлька обнимает Женьку, прижимается лбом к его щеке. — Заходи! — и вдруг видит Витьку, вспыхивает на мгновение и, тряхнув головой, произносит как ни в чем не бывало: — Заходи, Вить!

Что говорить о Женьке, если даже Витька смутился и покраснел — конечно, кто мог ожидать от Юльки, гордой, никого не замечающей воображалы, такого приема!

Они вошли. Отдельная квартира — их семья живет без соседей, это в Москве редкость. У Юльки даже своя комната. Маленькая, зато своя…

— Юлечка… — слышится слабый голос. — Кто там?

— Это мальчики из нашей школы! — кричит в ответ Юлька.

— А… Хорошо…

Тут Женька спросил, серьезно глядя на Юльку и одновременно рассматривая ее, чуть повзрослевшую, немного незнакомую:

— Вы чего в бомбоубежище не ходите?

— А мы все равно на первом этаже, — улыбнулась Юлька.

— Ты что? Деточка? Не понимаешь?

— Из-за бабушки, — понизила голос девочка. — Она ходить не может. Совсем…

— Так надо что-то придумать…

— Жень, — нахмурилась Юлька, — ты какой-то другой стал…

— Факт, другой! — тут же подтверждает Витька.

— Даже не верится… — В темных прищуренных глазах Юльки, словно искорки, запрыгало любопытство.

А Женька всерьез обозлился:

— Чего вам не верится? Все вы знаете, все вам растолковали, какие бомбы и как они падают… А я сам под этими бомбами належался…

— Ой, что ты? — Юлькины глаза широко распахнулись.

— А ты как думала! — выпаливает Витька. — Между прочим, медаль имеется! И ранение. Скажи, Жень.

— Ладно тебе, проехали, — махнул рукой Женька, хотя на этот раз все было чистой правдой.

Жизнь людей в столице шла своим порядком, и Женькино существование ничем особым от них не отличалось. Чуть свет — в булочную за хлебом. Отстоишь очередь, оторвет продавщица «сегодняшний» талон от хлебной карточки, отвесит хлеба, сколько положено, и можно бежать домой… Если есть довесок, Женька съест его, долго жуя и перекатывая во рту, как учил Еремеев: тогда кажется, что хлеба много и спешить нечего… Но вот довесок съеден, а домой идти не хочется. И Женька слоняется по улицам. В кинотеатрах, при полупустых залах крутят довоенные фильмы, а Женьке не хочется в который раз смотреть старые ленты. А «Боевые киносборники» Женьке не нравились — там все немцы показаны смешными и дурашливыми, с выпученными глазами и дрожащими конечностями. Их запросто брали в плен, купали в речке, потешались над их трусостью и неумелостью… «Брехня! — возмущался про себя Женька. — Если бы немцы были такие, мы бы с ними в два счета расправились…» Он поделился своими мыслями с матерью. Она не разделяла Женькиного возмущения: «Нельзя бесконечно держать в себе страх. Люди хотят отдохнуть от постоянного напряжения и ожидания чего-то. Им этого вдоволь хватает и дома, и на работе…» Женька вспомнил, что действительно зрители в кинозале смеются до слез, а знаменитые артисты дурачатся, стараясь рассмешить своих поклонников. Да, наверно, мама тоже права, но Женька — это уже не в первый раз — остается при своем мнении.

И все-таки куда интереснее — хроника! Сидя в темном кинозале, Женька ловил себя на том, что ищет в документальных кадрах среди множества командиров и бойцов знакомые лица. Да разве узнать в мимолетном появлении бело-серого изображения кого-то из них? Если б Еремеев — Женька узнал бы сразу…

Когда по радио стали говорить о партизанских группах и отрядах, Женька вспомнил того, в галстуке, и его товарищей. В кинохронике только два раза показывали партизан, но Женька никого из них не узнал.

И вот надо же! Маленькая заметка в газете: «Отряд Деда действует». «Семь эшелонов с немецкой техникой и пехотой — под откос, три железнодорожных моста — на воздух!»

— Мама, мама! — С горящими глазами Женька бросается к матери. — Мама! Это те, помнишь, те в лесу, что хлеб оставили и записку! Дед! Конечно! Записка так и была подписана: «Дед»!

— Вот видишь, — спокойно отвечает мать, — а ты говоришь «окруженцы»… Вон как воюют!

С газетой тут же были ознакомлены Витька и Юлька. Девочка вырезала заметку и наклеила в тетрадь, сказав, что теперь она будет хранительницей таких важных сообщений.

А на школьном дворе, на том самом, где Женька «гонял» своих соклассников, теперь занимались настоящие допризывники, будущие бойцы, молодые и пожилые. Они ходили строем, выполняли ружейные приемы, кололи соломенные чучела, ползали по-пластунски. Это был ВСЕВОБУЧ — всеобщее воинское обучение.

Само здание школы тоже пошло под учебные классы Всевобуча. Попасть внутрь здания было невозможно. Витька уже пытался. А Женька и пытаться не стал — знал, что ничего из этого не выйдет: часовой, хотя и не в военной форме, все равно — часовой, и винтовка у него в руках…

Винтовка! Слишком длинная, не скорострельная… А все идут и идут на фронт с этими винтовками новые и новые бойцы… А у немцев — короткие карабины, удобные автоматы…

Женька видел в газете фотографию девушки-снайпера. На ее винтовке длинный оптический прицел. Во! Это другое дело. Сиди и бей из укрытия по фашистам, «я тебя вижу, а ты меня нет». Для этого дела винтовка подходит.

И Женька опять поделился с матерью. Они сидели и пили чай с маленькими черными сухариками. Мать спросила:

— А ты наши автоматы видел?

— ППШ? Видел… Только больше на фотографиях.

— Скоро увидишь на улицах, у бойцов. Не успели до войны…

— Почему? — Вопрос был глупый, и Женька понял это.

Но мать ответила серьезно:

— Как тебе сказать?.. Многого не успели… Фашисты опередили нас. — Она помолчала. — Были и такие, что помогали им… у нас в стране…

— Это понятно! — Женька сразу вспомнил фильмы о шпионах и диверсантах.

— Погоди, все у нас будет, — убежденно сказала мать, — и побольше, чем у фрицев. Дай срок!

— А сколько каждый день убивают наших? Если подсчитать, мам, тысячи получаются… — Женька вдруг испугался своей же мысли. — Значит, каждую минуту…

— Каждую секунду, сынок. — Мать закрыла глаза и молча откинулась на спинку стула. — Давай-ка поговорим о школе, — устало сказала она.

— О школе? А что? Школа закрыта. Ребят нет. Учатся где-то.

— Ребята учатся в эвакуации, а ты здесь бьешь баклуши. Не скучно тебе ничего не делать?

Женька молчал. Можно подумать, что ему охота «ничего не делать». Конечно, сидеть в классе — не самое любимое Женькино занятие, но… Что же другое? Мать — человек решительный, и с ней шутки плохи. И отец сокрушался, что ему все некогда заняться сыном. Мать как-то сказала: «Отметки — еще не все, отметки — дело наживное. Выучил, не выучил. Важно, чтобы вырос человеком. А кем он будет, академиком или токарем, мне абсолютно все равно». Отец возмутился: «Так можно договориться до абсурда!..» Но мать стояла на своем. И Женька запомнил: главное, вырасти человеком!

Мать открыла глаза, провела по ним ладонью и сказала спокойно, без «декламации», как выражался отец:

— Боевые заслуги не дают права на безделье.

Наконец-то! Женька услышал то, что подсознательно хотел услышать — хотел прежде всего материнского признания его «человеческих заслуг», а потом, потом он будет делать то, что надо делать… Мать так и сказала:

— Не хочешь учиться, нет желания брать в руки книгу, учебник, бери лопату, иди на фабрику учеником… Делай наконец какое-нибудь дело! — И вдруг улыбнулась от пришедшей ей в голову мысли. — Представь себе, что кончилась война, мужчины вернулись домой и легли на диваны… Вся страна в диванах! На них лежат миллионы мужиков, пьют чай и бьют баклуши!

Оба, мать и сын, рассмеялись. Потом Женька сказал:

— А я все-таки пойду в военное училище! Пусть даже когда войны не будет… Как ты думаешь?..

— Это твое дело, — ответила мать и тут же добавила, усмехнувшись: — Но с десятью классами!

Женька признал свое поражение. Он пожал плечами и, твердо глядя в глаза матери, сказал:

— Да что я, сам не понимаю?..

— А большего я от тебя и не требую. Все. Как ты говоришь? Утро вечера мудреней. Иди спать. Я — на дежурство.

18

Вечером следующего дня, в бомбоубежище, Женька сказал Витьке:

— На работу надо устраиваться, Витек. Нечего баклуши бить, — сказал тоном, не вызывающим возражений, словно он по меньшей мере Витькин отец или другой какой взрослый дядя.

— Куда это? — Витькины глаза сразу стали круглыми.

— А что у нас поблизости?..

— Поблизости? — переспросил Витька, устремляя глаза в потолок, словно озирая таким образом всю районную округу. — На завод, что ли? — Но, сообразив, что сказал глупость, ибо никакого завода поблизости не было, стал загибать пальцы: — В Петроверигском гараж, в Колпачном пожарка, в Армянском шьют ватники, в Подколокольном прачечная, на Маросейке часовщик сидит, у Чистых магазины одни, в Ивановском, за церковью, деревяшки какие-то делают…

— Какие деревяшки?

— Чурки какие-то. Настругают и отправляют на грузовике…

— Завтра сходим, — твердо сказал Женька.

— Ага.

— Матери скажешь?

— А ее, считай, и дома-то нет. Они на казарменном. С Ленькой бабка сидит… — И вдруг Витька оживился. — А что! Я пойду! Вообще-то здорово! Будем рабочую карточку получать!

Во как! А Женька и не подумал… Он решил сменить тему.

— Чего с Юлькиной бабушкой будем делать?

— Носилки нужны. И носить… А так-то чего кудахтать вокруг нее? Скажи уж…

— Ладно. Проехали, — поспешил опередить друга Женька. — Завтра, как встанем, — в Ивановский…

Спустившись вниз по Старосадскому переулку, они обогнули старую замшелую церквушку и вошли в небольшой, аккуратно выметенный двор. Вдоль двора штабелями сложены длинные широкие доски. Человек с метлой, вовсе не похожий на дворника, подметал мелкую стружку, собирал ее со всего двора в одну большую светло-желтую горку. Заметив мальчиков, он окликнул их:

— Вам чего, ребята?

— Да нам поговорить…

Человек бросил мести, подошел:

— Поговорить? Давай поговорим.

— А вы кто? — спросил Витька.

— Я-то? — Человек достал из кармана пачку «Беломора». — Ну как вам сказать? Я, выходит, этому хозяйству начальник.

Мальчики переглянулись. Человек улыбнулся. Перебросив языком папироску из одного конца рта в другой, спросил:

— Или не похож на начальника?

— Почему не похож?.. — заколебался Женька.

— Ну тогда говорите, что нужно. У нас перерыв кончается,

— На работу… — начал Женька.

— Эвон что. А лет вам по сколько?

— По двенадцати уже.

— Да это как-то выходит не по закону…

— А чего? Мы тоже можем метлу держать, — выступил Витька.

— На, подержи. — Человек протянул Витьке метлу, и тот с глупым видом взял ее и стоял, не зная, что делать дальше, А человек сказал: — Одно дело держать, а другое дело мести, да так, чтоб и пылинки не было.

— Я и хотел так сказать… — оправдывался Витька.

— Вот и надо было вместо «держать» сказать «мести». Я бы тебя понял.

Урок был преподан правильный. И Женька решил, что «нечего из себя деточек строить!». Надо напрямую:

— Мы тут живем рядом, а школа наша не работает. Чего так сидеть? Мы бы хотели что-нибудь…

— Вот теперь понятно. Тебя как звать?

— Женя.

— Вот что, Женя. Работа по вашим силам у нас, конечно, найдется… Руки нужны… Но понимаете, зачислить вас в рабочие я не имею права… Карточку рабочую вам не выдадут и зарплату не выпишут. Вот такие дела. Это ведь только после четырнадцати в ученики берут.

— Да нам не надо этого… Зарплаты, карточек… Просто неохота без дела шататься! — Женька понял, что человек этот рассудителен, и потому выложил все как есть.

— Хорошо понимаю вас, ребята. Только любой труд должен оплачиваться, а иначе, выходит, вы в батраки нанимаетесь. — Он заулыбался, радуясь, наверно, такому сравнению. — Ладно, приходите в понедельник, а я поговорю с нашим бухгалтером… Может, в связи с военным положением…

— Конечно! — обрадовался Женька. — Война ведь! На фронте тоже не за карточки воюют.

Человек серьезно посмотрел на мальчиков.

— До понедельника! — сказал он и, взяв протянутую ему Витькой метлу, пошел в глубь двора. В этот момент раздался визгливый режущий звук.

— Они ж ничего там не слышат, — сказал Витька.

— А чего им слушать? — пожал плечами Женька. — Работать надо.

Вечером Женька поделился с матерью и тетей Дусей впечатлением от посещения «деревянной» мастерской.

— Знаю я эту мастерскую, — сказала тетя Дуся. — Махонькая на вид, а там помещение длиннющее. Раньше столы делали, парты, скамейки, что в парках ставят, а теперь, известно, по военному времени, приклады вырабатывают для этих… «пэпэшов».

Мать подняла глаза на Женьку. «Ага, что я тебе говорила?» — было в ее взгляде. А Женька вдруг возрадовался: автоматы! Вот это да! Понятно, приклады эти отправляют на завод, где вставляют в них железные детали. И — на фронт! На фронт! Вот это и значило: все для фронта!.. Витька узнает — упадет, не встанет! А то: деревяшки стругают. Ничего себе деревяшечки!

В понедельник ребят встретила немолодая черноволосая женщина, полная, с круглым бледным лицом. Она, видимо, была предупреждена о приходе ребят, зыркнула на них колючим взглядом и сказала сердито:

— Ноги вытирайте! У нас не положено в грязных сапожищах… А Серафима Степаныча сегодня не ждите. Он велел сказать, что карточек вам давать не положено, а зарплату будете получать, как за работу по найму. Вот, — она передохнула после долгой тирады. — Идите в цех. Фамилии свои там запишите, адреса… Спросите Кузьмича.

— Просто Кузьмича? — удивился Женька.

— Ух ты, какой культурный! Не хочешь Кузьмича, спросите Ефима Кузьмича, — и добавила примирительно: — Мне-то он, понятно, муж, а вам, конечно, мастер. Идите, не стойте в проходе.

Кузьмичом оказался маленький костлявый мужичонка с узенькими щелочками глаз. Он первый увидел ребят и заковылял им навстречу.

— Эй, огольцы! Видите, стружка идет? Валите ее на носилки и во двор. Вот вам лопаты, возьмите рукавицы… В обед потолкуем, — голос был у мастера скрипучий, как несмазанная телега.

Женька первый раз в жизни увидел такие большущие деревянные лопаты, да и не только лопаты — все здесь было в новинку, но времени на оглядывание не оставалось: стружка действительно шла непрерывно и больше всего мелкая, ее выбрасывал через большое квадратное окно из соседнего цеха широкий брезентовый шкив. А пахло здесь, как в лесу, и Женьке это понравилось.

Друзья наваливали лопатами на носилки стружку, выносили во двор и сваливали в кучу. Работа, с первого взгляда казавшаяся легкой, быстро уморила ребят, и, когда прозвонил звонок, означавший «обед», они были мокрые, хоть рубашки выжимай.

Рабочие, развернув свои кульки и пакетики, ели тут же у верстаков, переговариваясь вполголоса. В основном это были люди пожилые и, по всему видно, мастера своего дела.

Как ни старались Женька с Витькой разглядеть что-то похожее на автоматные приклады, ничего у них из этого не получалось. На тележках штабелями лежали короткие широкие чурки.

Ни Женька, ни Витька ничего съестного с собой не взяли. Кто ж знал? Поэтому маячить в цехе, где все ели, было как-то неловко, и ребята двинулись к двери.

— Эй, огольцы! — догнал их скрипучий голос мастера. — Погодь! — Он подошел, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Все путем, огольцы. Работали быстро, с душой. Так дело пойдет. Только условие есть: не спешить! А то к концу смены жилы надорвете. Другое условие: на обед отпускать не могу, носите с собой. Сумку в руки и пошел. А поел — ты опять работник, столяр и плотник! — И, хлопнув Витьку по спине, заговорщицки произнес: — Пойдем-ка раскулачим кой-кого, — он хихикнул.

Они вышли из цеха. Мастер остановился в дверях маленькой комнатки и сказал приказным тоном:

— Жена, выдать ребятам по картошке!

Черноволосая ахнула и, скрестив руки на груди, была не в силах ничего выговорить.

— Давай, давай, кулачиха! Ребята сегодня первый день. Ну и не взяли… Давай, давай!

И та, скорчив гримасу, протянула ребятам две картошенки, маленькие, как редиски.

— Не эти! — закричал муж. — Вон те!

В другой раз Женька и Витька, обидевшись, вообще отказались бы от такого «угощения», но все выглядело настолько комично, что они еле сдерживались, чтобы не рассмеяться. Жена охала, а муж хихикал и приседал от удовольствия. Уж, видно, такие были у них между собой отношения…

Ефим Кузьмич оказался прав. Разошлись ребята по домам «без ног, без рук». Вот она какая, эта работа. Ничего себе, деревяшечки!

Осень уходила в этом году медленно, тяжело поворачиваясь то одной, то другой стороной — тепло сменялось холодными ветрами с дождем, а потом солнышко снова появлялось, и листья на деревьях, желтые и жухлые, вдруг становились красивыми — красными, оранжевыми, даже золотыми…

Радио приносило вести, одна другой суровей. Страшно было подумать, но, по всему выходило, немцы рвались к Москве, и фронт медленно, а все же придвигался к столице, оттого в городе становилось тише и тревожнее. Даже народу заметно поубавилось. А заводы, большие и маленькие, работали во всю силу, и фабрики дымили, и ходили своим незыблемым путем трамваи, звеня, как до войны, весенними звонкими трелями, и гукали клаксонами автомобили, сновавшие по улицам и переулкам…

Теперь на всех площадях установили зенитные батареи. Вокруг орудий наваливали мешки с песком, образуя так называемые орудийные дворики. Такие же мешки поднимались плотными рядами у витрин больших магазинов, а в переулках и дворах громоздились противотанковые «ежи» — сваренные крест-накрест короткие рельсы, — чтобы при надобности выволочь их оттуда и перегородить ими улицы и площади. Страшно было подумать, что по московским улицам могут пойти немецкие танки…

Каждая семья выделяла кого-нибудь из своих на рытье вокруг Москвы окопов и противотанковых рвов. Никто не верил, что столицу могут отдать немцам, и все же… Больно отзывались в сердцах москвичей слова, произносимые голосом знаменитого уже на всю страну диктора Левитана: «…Наши войска оставили город…» Но притихшая Москва, готовясь к обороне, жила и трудилась…

Женька и Витька, получив первую в их жизни зарплату, перешли в соседний цех, передав свои лопаты молодым ширококостным девицам, похожими друг на друга румяными круглыми лицами. Теперь-то уже через руки ребят проходили готовенькие приклады для автоматов ППШ! Им оставалось только «прошкурить» их — обработать шкуркой или, как ее называли, «стеклянной бумагой», доводя деревянную поверхность до абсолютной гладкости.

Часто в обед приходила на «заводик» — так ребята звали свое место работы — Юлька. Приносила Женьке и Витьке поесть. Страшно стеснялась, но все-таки приходила. Женька, словно оправдываясь, объявил, что Юлька — Витькина сестра. Зачем? По правде говоря, никого из рабочих это не интересовало. Поначалу, правда, жена мастера ехидничала, но Кузьмич быстро ее урезонил.

Как-то Женька спросил у Кузьмича:

— А чего у нас в цеху приклады не красят? Зачем возить? Времени жалко. Сами бы и красили…

Кузьмич захихикал, заскрипел:

— И задохнулись бы, как клопы. Красить! На это есть специальное лакокрасочное производство. Там красят, лаком кроют да в печах сушат… Не боись, оголец, наша работа у них долго не залеживается. Раз-два, и в сборку. Фронт каждый день требует…

По воскресеньям заводик работал на ту же мощность, но ребятам приходить не разрешали: «Пусть отдыхают как положено, — приказал Серафим Степанович. — Еще чего не хватало! Дети все-таки…»

И вот однажды в понедельник ребята, как всегда, явились к семи, но… их заводика уже не было. За один-то день? Как же это? Не понимая, что случилось, они обежали пустые помещения, но ничего, кроме стружки да пары рваных рукавиц, обнаружить не смогли… Это было как сон. Дурной, обидный до боли.

Во дворе копалась старуха в длинном черном пальто. Не то что-то искала, не то выбрасывала мусор… Может, она знает?

— Не скажете, где теперь мастерская? — спросил Женька, называя так «заводик» по инструкции, выданной Кузьмичом.

Женщина подняла лицо и оказалась старичком с желтыми прокуренными усами.

— Там написано, — словно пропел старичок.

— Где?

— Да вон там. — Он показал пальцем в сторону дверей и добавил с усмешкой: — Написать все можно…

«Мастерская переехала по адресу: поселок Лианозово, Лесная, 16».

— С чего это? — округлил глаза Витька.

— А ни с чего, — отозвался старичок. — Приехали на грузовиках ночью, как это у них полагается… И все вывезли. Все до ниточки! Одно слово — НКВД!

— НКВД? — недоумевал Женька.

Только потом, через несколько дней ребята дознались, что заводик переехал как раз поближе к цеху окраски. А сотрудники из НКВД действительно охраняли и сопровождали автомашины с оборудованием' Как ни говори, а заводик работал на оборону.

Ну и дед! Язва.

19

И снова жизнь потекла по старому руслу. Если говорить честно, ребята, конечно, устали за последний месяц. Витька еле ноги таскал, да и Женька чувствовал себя не лучшим образом. Однако ничего в жизни не проходит даром — все пригождается. Дни, как бусинки, нанизываются, нанизываются… Все в них — хорошее и плохое, радостное и горькое, а получается путь, который называется временем, а может быть, и судьбой человеческой…

Да, горького было много. Во дворе плакали женщины, плакали страшно, надрывно, даже плачем не назовешь, а воем, протяжным, ужасным своей безысходностью. Это начали приходить похоронки. Муж, сын, брат, отец… И каждый раз Женька представлял себе смерть Сени Савушкина.

Как-то придя домой, Женька уж было собирался порадовать маму денежным переводом, что вручила ему на улице почтальонша тетя Зина — пришел остаток его зарплаты с заводика, — но увидел, что мама не одна… Кто это? Женька не узнал тетю Шуру, мать Витьки. Правда, они давно не виделись, но чтобы несколько месяцев так изменили ее!.. Женька был поражен. Он поздоровался, а тетя Шура, еле кивнув, отвернулась к окну. Мать махнула Женьке рукой — иди, дескать, в свою комнату. Что это? Может, с Витькой?.. Так они только расстались…

Тетя Шура вскоре ушла, и Женька стал допытываться: «Что это она так?» Мать долго молчала. Закурив, ходила по комнате, потом сказала, словно самой себе:

— Какая мужественная женщина! Я бы так не смогла.

— Мам…

— Только дай мне честное слово, что не скажешь Вите.

— Честное слово… — предчувствуя ужасное, пролепетал Женька.

— Дядю Колю убили. Два месяца назад.

— Как? И они не знали?..

— Тетя Шура знала. Но ни Вите, ни бабушке не сказала. Ты представляешь, сколько надо сил, чтобы такое пережить одной?!

— А тебе сказала…

— Потому и сказала. Надо было хоть с кем-то поделиться…

А спустя несколько дней пришло письмо. Женьке! Мать, побледнев, боялась распечатать треугольник. А Женька кричал:

— Ну чего ты, чего ты? Это мне! Ответ от Еремеева!

«Здравствуйте, товарищ Берестов!

Ваше письмо С. М. Еремееву попало ко мне. Сообщаю: старший лейтенант Еремеев во время боев у Соловьевой переправы на реке Днепр, где был страшный смертельный бой, увел свою роту к переправе и с боями продвигался вперед. Более я его не видел, так как сопровождал в медсанбат майора Сухорученко, который по дороге умер у меня на руках. Немецкие танки отрезали наш батальон от передовых частей, и мы ушли другим путем. Паренька Кирилла я не видел, и судьба его мне неизвестна. С боевым приветом. Младший политрук М. Давыдков».

Другой рукой было приписано:

«Мл. политрук Давыдков М. Д. пал смертью храбрых в бою за Родину. Письмо пересылаю по адресу. Ст. сержант К. Гузик».

Потрясенные прочитанным, мать и сын молчали, словно опалило их жарким дыханием смертельного боя, ворвавшимся вдруг в тихую вечернюю комнату. Мать тут же подумала об отце, хотя письмо от него пришло три дня назад, а Женька ни о чем не думал — он будто видел все, что происходило там, на незнакомой ему какой-то Соловьевой переправе, слышал раздирающие звуки боя и голос Еремеева, ведущего свою роту: «Вперед, елки-моталки!»

«Как же так? — негодовал Женька. — Как же так? Адрес полевой почты я записал, а своего адреса никому не оставил. Как же так? Еремееву! Не оставил адреса!» — И Женька вдруг увидел маленького довоенного мальчика, в сатиновых пионерских штанишках и такого беспомощного, такого невзрослого… Как же он ненавидел себя! Где, когда найдет он теперь Еремеева? Такое под силу только диктору Левитану, чтобы по радио и на всю страну, на весь огромный фронт прокатилось: «Старший лейтенант Еремеев, отзовитесь!»

Но были и радости. Однажды утром, когда мать еще спала после ночного дежурства, в комнату ворвалась тетя Дуся. С ней творилось что-то невообразимое. Упав на колени перед Женькой, она ловила его руки и, прижимаясь к ним лицом, бормотала какие-то слова, смысла которых и разобрать было невозможно. Женька перепугался не на шутку. Проснулась мать. Она, видевшая, наверно, и не такое, была поражена. А тетя Дуся, усевшись в изнеможении на полу, подле Женькиных ног, протягивала матери клочок газетной бумаги. На нем фиолетовыми чернилами было написано всего несколько строк:

«Дорогая сестра! Я жива и здорова. Мы, партизаны, бьем фашистскую гадину. По гроб жизни благодарна твоему соседу Женечке. Он спас меня от смерти. Где он теперь, не знаю. Как вспомню его, плачу. Ваня жив и тебе кланяется. Твоя сестра Васена».

Письмо, написанное на газете и вложенное в чистый конверт, было опущено согласно штемпелю в Москве два дня назад.

— Привезли из партизанского отряда, — уверенно сказала мать.

А Женька клялся и божился, что не спасал тетю Васену, а наоборот, во время артобстрела потерял ее.

Тетя Дуся, словно глухая, не слыша Женькиных слов, смотрела на него счастливыми глазами и плакала.

Так нежданно-негаданно нашлась Васена! Живая!

Обещав матери ничего не говорить Витьке, Женька несколько дней даже избегал встречи с другом — боялся, что по выражению Женькиного лица тот может вдруг что-то заподозрить.

Сегодня с утра они слонялись по мокрому холодному двору в ожидании машины с песком. Песок надо было сначала выгрузить, а потом ведрами таскать на крышу и высыпать в ящики, предназначенные для тушения «зажигалок». Работенка была не из легких, но ребята дежурили согласно расписанию тети Дуси, которое выполнялось неукоснительно.

А песок все не везли… Уже появилась смена — две женщины из второго подъезда. Они ворчали, жаловались друг другу на то, что полдня в квартирах не было воды, что не хватает керосина, что по карточкам вместо рафинада давали конфеты «подушечки», которые во рту не задерживаются и сладости от них никакой… Однако Женька с Витькой уже были свободны и без задержки смылись со двора. Выскочив в переулок, они носом к носу столкнулись, а вернее, просто налетели на огромного человека, стоящего на тротуаре с вещевым мешком на плече. Женька не успел извиниться, как человек этот, оказавшийся сержантом-артиллеристом, спросил:

— Ну-ка, подскажите, сорванцы, где тут Подколокольный? Вроде где-то здесь… Кручусь… Мне дом шесть нужен.

— Да это рядом! — заулыбался Женька.

— Дворами за минуту дойти! — добавил Витька. — Идемте с нами… Мы покажем.

Мальчики разглядывали военного во все глаза. Вот это рост! И как ни быстро они шагали, а сержант мерил дворы своими шажищами и все время оказывался впереди. Минута не минута, а минут через десять Женька объявил:

— Вот он, Подколокольный!

А Витька, забежав вперед, уже маячил у подъезда дома № 6.

— Какая квартира? — спросил он, когда сержант и Женька подошли к дому.

Но сержант не спешил, переминался с ноги на ногу.

— Погодите-ка… — сказал он, опускаясь на широкие ступеньки перед подъездом. — Понимаете, мужики… Дело мое хреновое… В первый день, у самой границы, друга моего боевого убили… А тут вчера вышло мне в Москву ехать. На денек. Ребята говорят: зайди там к Лешиной жене… Провизии ей насобирали, сами понимаете… И вот дело какое… Страшно идти. Что я ей скажу? Не видел, как убили, не знаю, где могилка. Такая мешанина была…

— Ясное дело, — понимающе покивал головой Витька.

А Женька сказал, сразу посуровев:

— Так пришли уже. Чего ж теперь?

— А как сказать ей? Вдруг похоронку не получила… — На лице гиганта обозначилась растерянность.

— Сказать, как есть, — твердо ответил Женька и тут же подумал о Витьке, о его отце и добавил: — Не одна она теперь такая… вдова…

— Это точно! — решительно подтвердил сержант.

Ребята снизу наблюдали, а гигант медленно поднимался по лестнице на третий этаж. В тишине подъезда было слышно, как открывали дверь, обрывки слов…

Но вдруг раздались громкие мужские и женские голоса… Женька и Витька, не выдержав, пулей взлетели по лестнице. С лестничной клетки было видно — дверь в квартиру так и осталась нараспашку, — что гигант тискает в объятиях маленького одноногого человека, а за ними в глубине квартиры маячат два женских лица, мокрых от слез…

— Лешка! Дружище! Живой! — гремит голос сержанта.

А потом было застолье. Настоящие мясные консервы с горячей картошкой, поджаренной на настоящем сале!.. Женьку и Витьку усадили со всеми вместе за стол, и они, забыв все на свете, словно влились в эту нежданную человеческую радость.

Уже в сумерках мальчики возвращались домой.

— Ну и великан этот Саша! Слон прямо! — восхищался Витька.

— А фамилия Зайцев! Бывает же!

Распахнув дверь, Женька закричал с порога:

— Мама! Такая история! Мы сейчас… — и слова застыли на губах… У дверей стоял мамин чемодан, на спинку стула наброшена ее шинель. Мама ходит по комнате, курит.

— Наконец-то! Где ты пропадаешь?

Женька не отвечает. Понуро стоит в дверях и молчит. А что говорить? Все и так понятно… Каждый день с замиранием сердца ждал он этой минуты, ждал и боялся, гнал от себя мысль, что придется рано или поздно расстаться с мамой… Правда, иногда казалось, что материнский госпиталь переведут куда-нибудь на восток, а не погрузят на колеса и сделают санитарным поездом… И снова получилось так, что радость, пусть чужая, но зато такая настоящая, тут же сменилась своей собственной печалью. Печаль и радость. Они, как две подруги, неразлучно следуют рядом, ни на шаг не отпуская друг друга. Вот это, наверно, и есть война! Чего ж тут не понять? Может быть, когда-нибудь будет иначе, но Женька уже давно не верит в близкую безоблачную жизнь…

А мать что-то говорит… Что же она говорит?

— Ты не слушаешь меня? Женя!

— Слушаю, мам, — кривит душой Женька.

— Значит, мы обо всем договорились…

Женька хотел спросить «о чем?», но не спросил — какая теперь разница… А мать продолжала таким деловым тоном, словно не прощание это, а так, расставание на пару дней:

— Через две недели тетя Нина заберет тебя в Саранск. До нашего с папой возвращения поживешь у нее. Понял?

Тетя Нина. Саранск. Через две недели. Чепуха какая! Зачем это? — проносится в Женькиной голове, которую он все же наклоняет в знак согласия.

И все-таки мать не может совладать с собой — на глазах ее появляются слезы.

— Будь спокойна, Аня, — спешит подать голос тетя Дуся. И она здесь! Как это Женька не заметил?.. — Все будет хорошо, ты, Ань, не волнуйся.

А Женька что-то хочет сказать матери, что-то очень важное, нужное именно ей, именно сейчас! А мать снова о пустяках:

— Номер полевой почты папы и мой — в столе, деньги тоже. В верхнем ящике… Обо мне не беспокойся! Слышишь? У нас поезд…

Поезд?! Вот! Вот оно!

— Мам! Слушай. Слушай, мам! — почти закричал Женька. — Они будут бомбить вас. Запомни. Сначала прилетит разведчик, такой, с двойным хвостом… — и вдруг Женька начинает говорить спокойно, серьезно, словно он сейчас сам Еремеев и мать должна его слушать, потому что никто ей этого не скажет, а потом может быть поздно… — Этот бомбить не будет. Ему нечем. Бомбардировщики прилетят следом. Но вы не ждите, пока на нас полетят фугасы. Еще когда разведчик появится, вы тут же разбегайтесь и как можно дальше от вагонов, от дороги. И не кучей, а небольшими группами. Учти, прилетят не такие самолеты, что бомбят Москву, а легкие, пикирующие, они на бреющем полете из пулеметов поливают… Отбомбятся, отстреляются, но вы не поднимайтесь, еще будет один, два, а то и три захода. Пока все патроны и бомбы не истратят, не улетят. Понятно? — Женька передохнул. — А лежать будете пластом и руки на голове. Смотри! — Женька бросается на пол, прижимается к нему всем телом и, положив руки на затылок, замирает. — Ясно? Вот так.

Мать и тетя Дуся в оцепенении смотрят на Женьку. Придя в себя, мать говорит бодрым голосом:

— Это очень хорошо! Очень нужно знать! Я теперь и других научу, как надо… — Она выразительно смотрит на Дусю, дескать, подыграй мне. — Вот он, фронтовой опыт! Верно, Дусенька!

Бедная тетя Дуся! Где уж ей подыграть? Прижав ладони к щекам, она стоит молча, как изваяние. А еще начальник дружины!

— Значит, ты все запомнила? — сердито спрашивает Женька, поднимаясь с пола.

— Я все запомнила. Все! — серьезно отвечает мать.

А Женька вдруг сник, часто моргая, он смотрит на маму, боясь заплакать.

Под окном просигналила машина.

— Это за мной, — по-деловому сказала мать.

— Сядем, Анечка, на дорожку, — уже спокойно произносит тетя Дуся, словно и не было у нее никакого душевного волнения. Наконец-то она «отреагировала»!

Все сели. И мать тут же поднялась со стула.

— Пора! Ну, сынок, до скорого!..

И Женька все-таки не выдерживает, бросается маме на шею, сопит, бычится, чтобы не расплакаться… Но разве это возможно?

Ночью Женька долго не мог уснуть. Он лежал теперь на маминой кровати, уткнувшись лицом в подушку, вдыхал запах маминых волос и плакал тихо и безутешно.

В бомбоубежище Женька не спустился, и утром тетя Дуся кричала на него и грозила написать маме, рассказать Витьке, пожаловаться Юльке…

Выплакав за ночь, наверно, всю горечь, что находилась в сердце, он даже улыбнулся в ответ на Дусины посулы и негодование.

Так жизнь снова, уже в который раз, входила в свою колею, нанизав на невидимую нить еще одну горькую бусинку.

20

Теперь-то уж настоящая осень пришла! Льют дожди. Черные, рваные тучи заволокли небо… Несколько дней нет тревог. Немцы не бомбят из-за погоды, конечно. А диктор Левитан читает сводки Совинформбюро… Фашисты, хотя и несут большие потери, все ближе подходят к столице, и названия оставленных нами городов так знакомы, и так близко эти городки от Москвы…

В доме холодно. Отопление так, наверное, и не включат. Теплее всего на кухне — там тетя Дуся готовит на примусе обед. Какой-никакой, а все же горячий. Все реже появляется Ира. Девушкам-зенитчицам определили под общежитие целый этаж в школьном здании, что рядом с батареей. Чего ж ей сюда ездить, в холодную комнату? Ира отдала Женьке, как она сказала, «на прокат» электроплитку. Теперь, когда приходит Витька, то кричит прямо с порога:

— Включай свой «Ташкент»! Погреемся.

Ташкент! Женька был когда-то в Ташкенте. С родителями, конечно. Память не такого уж далекого детства сохранила многое… Жарко там. Белое солнце будто никогда не уходит с неба… По улицам, вдоль тротуаров прорыты узкие каналы-арыки. Они журчат в тени огромных развесистых деревьев и дают прохладу. А чайханы! Люди сидят, подогнув под себя ноги, на высоких помостах, покрытых огромными длинными коврами, слушают журчание арыка и пьют чай. Зеленый! Из пиал — чашек без ручек. Сахар в пиалах не размешивают, а маленькими кусочками кладут в рот… В чайхане не только чай — фрукты какие хочешь: виноград, дыни, арбузы… А какой в Ташкенте базар! Огромный, как целый город. И чего там только нет! На том базаре Женька однажды потерялся. Засмотрелся, разинув рот, на маленького пушистого ишачка и отстал от отца. Женька все хотел погладить такое милое длинноухое животное, но боялся маму-ишачиху — вдруг укусит. И потерялся… Это Женька думал, что потерялся — отец спрятался и наблюдал, что будет делать малыш в этом шумном людском многоцветии. Потом Женька сильно обиделся на отца, когда тот, смеясь до слез, рассказывал матери, как усатый толстый дядя-узбек водил Женьку по базару и кричал по-узбекски: «Чей мальчик? Кто потерял мальчика?» А Женька рыдал, думая, что его водят по базару, чтобы продать, как овощ, ведь вокруг точно так же кричали торговцы, предлагая свои товары.

Рассказывая теперь об этом Витьке, Женька и сам смеялся. А когда он рассказал, как огромный верблюд плюнул какому-то дядьке на шляпу и еще бежал за ним, широко разбрасывая длинные мохнатые ноги, и мужик тот чуть не описался со страха, Витька катался, хохоча, по полу. А вообще-то верблюды — спокойные животные, только очень обидчивые…

Каждый день друзья забегали к Юльке. Раньше они ждали, когда девочка сама пригласит их, теперь это само собой разумелось. Юлька даже сердилась, когда они, по ее выражению, «прогуливали». Кроме того, у нее находилась Женькина хлебная карточка.

Вчера, например, поздно вечером Женька и Витька возвращались домой после неудачной попытки «прорваться» на окопы. Их рыли совсем близко под Москвой. Погода была сносной, и друзья чуть свет отправились на Ленинградский вокзал. Не сидеть же целыми днями около электроплитки! — решили они. И вот теперь возвращались мокрые, грязные и злые… Только свернули в переулок, а Юлька навстречу. С хлебом для Женьки. Увидела ребят, остановилась, прищурилась.

— Женя, где это вы были? Как не стыдно! Я уж третий раз хлеб тебе приношу… Забирай свои карточки, сам ходи… Я тебе не домработница!

Ого! Ну прямо как взрослая тетка! Губы у Юльки дрожат от обиды. А Женька молчит. Что скажешь? Все верно.

— Ну чего ты? — забубнил Витька. — Что с ним случится? На окопы хотели прорваться…

— И не прорвались! — Теперь в Юлькином голосе слышался обычный ядовитый оттенок.

— Не пустили. Немец близко.

— Много бы вы там накопали!

Тут уже Женька не выдержал:

— Да уж накопали бы, — зло огрызнулся он.

— А ты вообще молчи, — сверкнула глазами Юлька. — Я вот матери твоей напишу…

— Я тебе напишу!

— И напишу! Забирай свой хлеб!.. Ненавижу тебя. Вот!

Неизвестно, чем бы закончился этот диалог, не появись на горизонте почтальонша тетя Зина. Ребята смолкли, с тревогой ожидая ее приближения. У каждого замирает теперь сердце…

— Ну, что испугались? — улыбнулась тетя Зина, протягивая Юльке голубенький треугольник. — Бери, бери. Тебе лично. От папки небось. Похоронки, дети мои, в конвертах… Конвертов бояться надо. Ну и должность у меня! До чего ж незавидная! — И она зашаркала вдоль переулка, прижимая к себе огромную черную сумку.

А Юлька, счастливая, побежала к своему дому.

Вот, значит, как — конвертов надо бояться, думает Женька и вспоминает, что Витьке уже и конверта не принесут… Бояться надо ему, Женьке.

Но ждать и копить в себе страх — тоже не сахар. От отца две недели назад пришло письмо. Женька не зная, что делать: прочесть, не прочесть — ведь письмо маме. В семье не было заведено читать чужие письма, даже записки. Однажды Женька получил записку от Нинки Бычковой: «Женя, я тебя люблю. А ты? Нина Б.». Женька рассмеялся, показал записку матери, говоря: «Тоже мне, Бекки Течер». Мать серьезно и, наверно, чтобы отучить Женьку на всю жизнь сразу, сказала, кривя свой красивый рот:

— Это подло! Подло показывать чужие письма! А читать их посторонним — еще хуже!

Женька был поражен. Он просто вспомнил Тома Сойера и Бекки — уж больно похоже… Но все оказалось не так-то просто и безобидно. И вот запомнил же! На всю жизнь.

А Юльке он никогда не писал записок и от нее не получал, хотя в школе их с первого класса дразнили женихом и невестой. Одна Ленка конопатая сколько крови испортила!

Как-то еще до войны, в марте, не было последнего урока — ботаничка заболела. Ребят отпустили по домам. У кого оказалась в кармане мелочь, решили пойти в кино. В «Арктике» на дневном сеансе «катали» старый фильм… Да разве это было важно!

В темном зале Женька и Юлька сидели рядом. Свой портфель Женька поставил у себя в ногах на пол, а Юлька держала свой на коленях, положив на него руки. Женька, насмотревшись на парочек, жавшихся друг к другу в темных кинозалах, решил «не отставать». И хотя большого желания к тому не испытывал, да еще и трусил, но решил положить свою ладошку на Юлькину руку. Юлька повернула к нему лицо, и Женька, хотя и не увидел в темноте, но был уверен, что девочка покраснела. Юлька тряхнула кудрями, отвернулась, но рука ее осталась лежать под Женькиной ладонью. Теперь Женька мог определить, что рука у Юльки мягкая, теплая и меньше Женькиной. Ну так и должно быть, ведь она девочка…

По дороге домой Юлька молчала, а Женька нес ее портфель — такое он подметил у старшеклассников — и тоже многозначительно молчал. В подъезде он отдал Юльке портфель, но та не уходила и продолжала молчать. Тогда Женька решился! Он даже зажмурился, приближая свое лицо к Юлькиному. Носом он уже чувствовал тепло Юлькиной щеки, но Юлька не сдвинулась с места. И только когда Женькины губы коснулись ее лица, девочка отстранилась и, крикнув: «Дурак!», бросилась к своей двери. Сам не зная почему, Женька выскочил на улицу и побежал по переулку сломя голову.

На следующий день он боялся даже взглянуть на Юльку, а та как ни в чем не бывало сама подошла к нему.

— Ольга велела сегодня стенгазету закончить. После уроков останемся. Только возьми бумагу в учительской.

Женька кивнул, а сам покраснел до ушей. А Юлька вдруг расхохоталась и выбежала из класса.

Вот и разбери этих девчонок, что у них на уме!

Сегодня утром радио сообщило, что немцы прорвали нашу оборону на подступах к Москве…

В квартиру вихрем ворвалась тетя Дуся.

— На улицу не выходи!

— А что? — не без волнения спросил Женька.

— Народ ополоумел. Хулиганье витрины бьет. Тащат, что попадет под руку… Шпана проклятая! Люди воюют, а эти… Думают, что немцы Москву возьмут… Фигу им! Смотри, никому не открывай!

Вечером зазвонил телефон. Женька аж вздрогнул. Телефон давно молчал, и Женька опять забыл о его существовании в доме. Он снял трубку.

— Жень, это я…

Ух ты, да это же Юлька!

— Ага, — от неожиданности произнес Женька.

— Жень, ты никуда не ходи, — и вдруг Юлька заговорила вполголоса: — У нас милиционеры сидят…

— Где сидят?

— У нас. Дома. С бабушкой разговаривают.

— А чего это?

— Во дворе… двух шпионов поймали. Еще двух ищут.

— Да ну! Юль, можно я приду?

— Ты что, сумасшедший, что ли? Я говорю, сиди дома. Так милиционер велел. Я потом еще позвоню. Радио слушай… — и положила трубку.

Женька сидел на подоконнике и смотрел в окно. В тихом переулке все выглядело, как всегда…

А вечером по радио сообщили, что паника только на руку врагам, что нельзя ей поддаваться, что Красная Армия никогда не пустит врага в столицу нашей Родины, что паникеры и зачинщики беспорядков, разбоя и грабежей будут строго наказаны по законам военного времени…

— Вот! Так им и надо! — закричал Женька на всю квартиру.

Потом передавали концерт. Русские песни и романсы пели Русланова, Лемешев, Козловский. Женька лежал на маминой тахте, не зажигая света, и жевал хлеб по еремеевскому методу… Так и уснул. Проснулся среди ночи и забеспокоился: почему это Юлька не позвонила? Спать уже не хотелось.

Занимался рассвет семнадцатого октября сорок первого года.

А несколькими днями позже произошла удивительная встреча.

Выполняя приказ тети Дуси, Женька и Витька волокли на спинах по вязанке дров. Дрова выдавали, как хлеб, по талонам. Часа четыре толкались они в очереди на Сретенском бульваре и теперь шли быстро, на ходу переговариваясь и торопясь домой. Проходя мимо кинотеатра «Колизей», Женька тормознул. Решили передохнуть малость. Опустили вязанки на землю…

Вдруг Витька аж присвистнул, поманил пальцем Женьку.

— Узнаешь?

Вот это да! В узком дворике кинотеатра, у грузовой машины, крытой брезентом, выстроилось человек десять парней и девушек, все в ушанках, в ватниках, перехваченных широкими армейскими ремнями, с пистолетами… Немолодой военный в долгополой шинели выкликал фамилии…

И кто бы мог подумать! Здесь, среди них, — пионервожатая Ольга!

— Видишь, Ольга наша, Николаевна! Вот это да…

— Вижу, конечно! Ничего себе…

— Гляди, с пистолетом!.. — не унимается Витька.

Ребята слышат голос военного, продолжавшего перекличку:

— Павлов Николай.

— Здесь.

— Березкина Ольга.

— Здесь, — откликается пионервожатая.

— Загвоздина Зоя.

— Здесь.

— Знаменский Михаил.

— Здесь.

А Ольга уже заметила мальчишек. Улыбается им, но виду своим товарищам не показывает… А военный скомандовал:

— В машину, товарищи. С заднего борта!

Парни и девушки сгрудились у грузовика.

— Товарищ комиссар! — обращается Ольга к военному. — На секунду разрешите? Пионеры мои…

Она подбегает к ребятам, обнимает их за плечи.

— Вот встреча! Вот славно-то!

А с машины уже кричат: «Березкина!»

— Иду! — оборачивается она. — Ну, мальчики… Самое главное — учитесь. А мы уж не подведем, — вдруг Ольга переходит на шепот. — Знаете, где я живу?

— Знаем, — шепчет в ответ Витька.

— Забегите к маме. Скажите, у меня все в порядке. Только про эту машину ни слова. Понятно?

— Еще бы! — отвечает Женька, который уже все понял.

Машина тронулась.

А Витька сказал, глядя вдаль:

— А небось мышей боится… И как это у них получается?..

21

Когда Женька рассказал Юльке о встрече с Ольгой, девочка долго молчала, перебирая на коленях бахрому бабушкиного серого платка. Потом сказала серьезно:

— И почему мы еще маленькие?..

Женька вовсе не считал себя маленьким, но промолчал, настроения спорить не было…

А сейчас они сидели на кухне в Женькиной квартире. Топилась, пожирая очередную порцию дров, печка-«буржуйка», как ее называли по старинке. Труба печки была выведена в форточку, а на конфорке выпускал пары большой зеленый чайник.

— А ты когда, Юленька? — спрашивает тетя Дуся, гремя чашками.

— Я в Москве остаюсь. Бабушка наша совсем не встает…

— Так ведь мама…

— А мама на казарменном. Ее как вроде и нет с нами. Придет раз в неделю и отсыпается…

— Нас, наверно, с детдомом отправлять будут, — сообщил Женька унылым тоном. — Как малышек. Э-ва-ку-а-ци-я! Тоже мне…

Юлька молчит и водит пальцем по спинке стула. А Женька, вспомнив что-то, вдруг вскакивает и убегает в комнаты. Через минуту возвращается, держа руки за спиной, и улыбается.

— Юль! Смотри, что я тебе сделал… На память, — в руках у Женьки появляется деревянная игрушка из дощечек, через которые продета веревочка. Сконструирован потешный зверек неизвестной породы, а кончик веревочки торчит у него вместо хвостика. Женька дергает за хвостик, и зверек принимает смешные позы.

— Я его Кузей назвал, — почему-то шепотом сообщает Женька.

— Почему Кузей? — тихо улыбнулась Юлька.

— Не знаю. Кузя и все…

Юлька взяла в руки подарок.

— Здравствуй, Кузя.

А тетя Дуся — начальник боевой дружины! — в своем репертуаре: кончиком платка смахивает со щеки слезу.

Об отъезде стало известно только сегодня утром. На сборы дали «целый день» и сказали, что этого хватит с лихвой. Отправка с Казанского вокзала в двадцать один десять. Женька проворчал в сердцах:

— Я так и знал! А где же эта тетка из Саранска?

— Не получилось, знать, у нее, — уклончиво ответила тетя Дуся.

— Это и лучше! Что бы я там у них делал с ее малышней?

— Может, и лучше, — быстро согласилась тетя Дуся.

— Хорошо, что Витька едет. Я бы один не поехал.

— А куда бы ты делся?

— Нашел бы куда. От немцев уходил, а от нашего домоуправа ушел бы, не волнуйтесь…

Тетя Дуся не возражала. Знала, наверно, что Женька слов на ветер не бросает, особенно когда дело касается «убегания». Она копошилась над Женькиным рюкзачком, засовывая, вынимая и снова засовывая туда его вещи. «Чего этот рюкзачок только не видел! — думал Женька. — А ведь цел еще… И я цел. И Еремеев где-то воюет». — Женька не мог представить себе Еремеева убитым, бездыханно лежащим на земле, брошенным или похороненным… Другое дело, мать или отец. Тут у Женьки замирало сердце, и он старался ничего не представлять себе…

Неужели не было у Женьки желания или хотя бы тайной мечты вернуться из своего «отпуска» обратно — на фронт? Нет, у Женьки не было мысли сбежать из Москвы, из дома… Он слышал, что ребята «сбегали», но их ловили, возвращали, они снова сбегали, снова их ловили… Зачем сбегали? Какая от них польза? Что они смогут там? От Женьки была польза. В тылу у врага. Там он делал свое дело. А потом? Патроны сортировать?.. Наверно, потому, что Женька уже видел войну, узнал ее, романтические порывы не тревожили его душу. Единственно, где мог себя представить Женька, это, наверно, в партизанском отряде, в разведке, например, — это он умел, это бы он сдюжил. Но там таких, как он, своих, местных, знающих всю округу, и без него хватает. А на линии фронта?.. Даже богатое Женькино воображение не подсказывало ему подходящей роли…

Поэтому отъезд из Москвы, если бы не расставание с Юлькой, с тетей Дусей, был для Женьки событием, может, и не радостным, но, во всяком случае, обыкновенным. Ведь путешествовать Женька привык.

На Казанском вокзале было темно, как «у негра в желудке». Это отцовское выражение всегда смешило Женьку — он-то понимал, что в желудке у всех одинаково темно…

На стенке вагона № 9 кто-то наспех написал куском мела «Детский дом Красногвардейского района». Коротко и ясно.

И все-таки уезжать, наверно, легче, чем оставаться, думает Женька, глядя на заплаканное лицо тети Дуси, на Юльку в коротком пальтишке — ей-то и вовсе плохо: теперь девочка одна совсем осталась с больной бабушкой…

— Как доедете, напишите, — говорит тетя Дуся. — На станциях не выходите. Отстанете, кому вы тогда нужны?..

Женька и Витька молчат. Что ей ответишь? Они ежатся под холодным ветром. Витька чаще, чем обычно, шмыгает носом. Разговаривать не о чем, да и не хочется…

— Жень, — шепчет Юлька, — это тебе, — она вынула из кармашка и протягивает мальчику что-то крохотное на тонкой железной цепочке. — Талисман! Он тебя охранять должен… Давай я сама надену. Не бойся. Это просто медвежонок. Из кости сделан…

Женька сдергивает с головы шапку и наклоняет вихрастую голову.

— Я и не боюсь. С чего ты взяла?..

— Только его надо под рубашкой носить. Понял?

— Ага, — кивает Женька, засовывая медвежонка за ворот рубахи.

— Пиши, Жень, — шепчет Юлька.

— И ты. Обо всем…

— Обязательно. Только сразу адрес пришли.

Повернувшись к ним спиной, засунув руки в карманы, стоит Витька, горбясь под холодным ветром. Даже мать не пришла проводить его — не отпустили ее с телеграфа. Юлька почувствовала Витькино настроение.

— Вить! — Она сует кулачком ему в спину. — Теперь вам с Женькой свобода! — весело говорит девочка. — Никаких Юлек не будет, некому над вами командовать.

— Командирша нашлась! — Витька улыбается. — Да мы с Женькой просто поддавались. Вот! А командиры на нас еще найдутся, — добавляет Витька уже без улыбки.

Но Юлька все равно смеется. А смеяться ей не хочется. И Женька видит это. Какая она замечательная! Совсем как взрослая! Все понимает!

Тут закричали проводники: «Отправление! Отправление! По вагонам!» На перроне все задвигалось, закопошилось, и теперь стало заметно, что народу вокруг много — детей и взрослых… Заплакали женщины, запричитали… А тетя Дуся все говорит, говорит и машет пальцем перед Женькиным носом…

Лязгнули буфера. И тут Юлька схватила вдруг Женьку за воротник, неумело обняла и, ткнувшись лицом ему в щеку, поцеловала. А губы были у нее почему-то совсем мокрые. Хорошо, что кругом такая темень!

А Женька не успел… и не поцеловал…

Уже остались позади десять суток дороги. Дорогу всегда измеряют сутками, а не днями, даже не километрами. Почему так, Женька не знал.

Сколько из этих десяти суток были в пути, трудно сказать. Больше стояли, пропуская в обе стороны бесконечные эшелоны. На запад громыхали тяжелые составы — опечатанные вагоны, покрытые брезентом платформы… Танки везли все больше ночами, прямо на платформах и без брезента.

— Во силища прет! — восторгался Витька.

А Женька вспоминал слова Сени Савушкина и молчал, только думал про себя: «Пораньше бы ее, эту силищу».

Самым радостным было встречать эшелоны с войсками. В теплушках у бойцов было весело и жарко. Если позволяло время, пока составы стояли на станциях или перегонах, детдомовцы — так уж они значились — расползались по воинскому эшелону, где их обязательно угощали, кого чем, но неизменно хлебом и сахаром. Однажды Витьке в штабном вагоне от женщины-капитана досталось полплитки шоколада. Настоящего! Как до войны! Женька аж рот открыл, увидев такое богатство. Шоколад друзья не жевали, а сосали, держа каждый квадратик долго-долго под языком…

Вот так они и ехали, глазея в окна, бегая за кипятком на станциях, дежуря по вагону, подметая полы, стоя в очередях на вокзальных продпунктах… Воспитательницы были ими довольны.

Теперь на километровом столбе значилось 2131 км. Состав остановился у большого вокзала с длинными светлыми окнами, запотевшими изнутри. Снег на перроне утоптан и лежит ровным белым покровом. Мороз. Вокруг фонарей радужные дымчатые ореолы. Светомаскировки здесь никогда и не было. На привокзальных улицах светло и даже людно…

Стоит составу остановиться, как проводники начинают копошиться, бегать от вагона к вагону, кричать и требовать у своего и станционного начальства угля, дров, все равно чего, лишь бы протопить свои вагоны, где мерзнут и без того измученные пассажиры, да еще с детишками.

Вот и сейчас проводница вагона № 9 кричит, завидев идущего по перрону железнодорожника в красной фуражке, нахлобученной на шерстяной подшлемник, какие носят бойцы под касками:

— Замерзаем, начальник! У меня ребятишки! Детдом везу!

Начальник останавливается, кричит в ответ:

— Плохо небось экономите, милые!

— На десять-то суток! Вместо четырех! Разве хватит? Какая еще экономия? — не сдается горластая проводница.

Начальник подошел к вагону:

— Что ж теперь делать? И здесь еще простоите… Знаешь, милая, посылай-ка своих за пакгаузы, есть там дровишки. Только не грабьте! Все по-человечески надо…

— Спасибо, родимый! — всплеснула руками женщина и, поворотись, закричала в вагон: — Эй, товарищи, бегом за дровами! Быстро! Пока стоим!

И тут же отозвался высокий голос воспитательницы:

— Щеглов! Веди ребят за дровами! Берестов, бери чайник и за кипятком! Быстро, мальчики! Быстро…

Чего там быстро, если начальник русским языком сказал — «еще простоите». Небось встречного будем ждать…

Пока Женька нашел кран с табличкой «Кипяток», пока отстоял очередь — со всего состава люди сбежались, — пока наливал под тонкой струей десятилитровый медный чайник да шел, кренясь под его тяжестью, назад, боясь поскользнуться на обледенелых дощатых переходах, Витька с ребятами уже притащили каждый по охапке дров и сбросили их в вагонный тамбур. У вагона и встретились. Витька тут же затараторил:

— Женьк, там эшелон стоит. С войсками! Сила! Им кино будут крутить. В бараке. Сбегаем?

Женька не ответил. Он поставил чайник на вагонную подножку, спросил проводницу:

— А сколько еще простоим?

— А черт его знает! Часа два, не меньше, — раздраженно бросила та.

— Вить! — позвал Женька. — Айда!

В длинном холодном бараке было уже темно. Они протиснулись внутрь между стоящими в проходе красноармейцами и, забравшись ногами на какую-то доску, протянутую вдоль стены, замерли. Хорошо, что экран помещался высоко — с каждого угла видно.

К началу фильма мальчишки не опоздали. Шли еще кадры фронтовой кинохроники. Молодые необстрелянные бойцы и такие же их командиры с любопытством и затаенной тревогой следили за происходящим на экране. Нет, для них это было не просто кино — идущие танки, летящие самолеты, стреляющие орудия и бегущая пехота, — это была их судьба, их будущая жизнь там, на войне, уже такой сегодня недалекой, такой скорой… Женька по-своему чувствовал это и переживал за притихших зрителей, даже в грудя защемило, а Витька лупил глаза и шмыгал носом… Может, отца искал на экране… Может быть… Ведь он ничего не знает — Женька твердо держал слово, данное матери.

Вот на белом полотне — подросток. Телогрейка перепоясана широким ремнем, на голове шапка-ушанка со звездой… Улыбается, говорит что-то стоящему рядом командиру…

Витька почувствовал, как Женька больно сжал ему руку.

— Кешка, — шепчет он. — Это же Кешка!

— Какой Кешка?

— Я же тебе рассказывал!

— Он?! Здорово…

И голос диктора: «Юный красноармеец Кирилл Плетнев. Фашисты сожгли его деревню. Убили мать и сестру. Воины взяли мальчика в свою боевую семью. Теперь Кеша — разведчик. Большую помощь оказывает он своим товарищам. Юный боец награжден медалью «За отвагу»…»

А Кешка все улыбается, говорит, рукой показывает…

«Рабочие московского завода «Калибр» начали выпуск…» — продолжает диктор. Но Женька уже не смотрит на экран…

Кешка? Живой! Разведчик все-таки! А Над Женькой смеялся… Как же он ходит в разведку? Ага! Так же, как Женька, только с другой стороны!.. Вот оно что… Переодевается, значит… Все так просто… Ай да Кешка!..

— Выйдем, — вдруг шепчет Женька.

— А кино? — удивляется Витька.

— Пошли, говорю!

Они выбрались из барака. Витька с явной обидой смотрит на друга, а тот молчит, видно, слов не находит.

— Ну чего ты? — ноет Витька.

— Я так и знал, что нам не в ту сторону! — врет Женька и уже сам верит в свою ложь.

— Ты что? — дошло до Витьки.

— А что?

— Кому мы нужны? Малышки…

— Какие малышки? По шее получишь…

— Что, еще одну медаль захотел?

— И захотел! — почти кричит Женька. Видно, что он, как говорится, закусил удила. Глаза его сощурены и горят тем блеском, которого Витька всегда боялся: не натворил бы чего…

— Жень, — примирительно заговорил он.

— Иди! Подашь незаметно рюкзак.

— Жень… Погоди… Чего психовать-то?..

— Все! Я решил! — И Женька, не поворачиваясь, быстрым шагом направился к составу.

Витька семенит следом. Таким он еще не видел своего друга. Не в силах переварить всего, что происходит, и понимая только одно — Женька дальше не едет и он, Витька, остается один, мальчик готов заплакать от бессилия и досады.

А на перроне переполох. Отправление дали, не дождавшись встречного. Бывает и так. Вдоль состава слышны крики проводниц: «Быстрее, товарищи! Осторожно, лед! Дайте сесть с детьми!..»

— Вот тебе и два часа! — негодует Женька. Витька бежит рядом, вцепившись в его рукав.

— Пусти! — кричит Женька. — Скажешь, что отстал. Видишь, какая кутерьма. Пусти, я тебе говорю! Рюкзак мой выкинь!

Витька наконец отпускает Женькин рукав и прыгает в вагон. Состав дернулся, пошел, сразу набирая скорость. Женькины глаза прикованы к девятому вагону, руки в карманах сжаты в кулаки, плотно сомкнулись пухлые губы. Вагон, еще вагон, еще… Мимо, мимо. Колеса стучат на стыках…

И вдруг, где-то там, уже совсем далеко впереди, отделился от вагона маленький темный комок и упал на снежный перрон.

— Молодец, Витька!

Женька бежит к своему рюкзачку, а за спиной у него уже слышны другие команды, воинские. Значит, в эшелон тоже началась посадка, значит, красноармейцам тоже не удалось досмотреть фильма…

Спустившись на пути, Женька еще не знал, что ему делать дальше. Им двигала сила не управляющая, а только повелевающая идти, не останавливаться, не думать, не предполагать и самое главное — не раскаиваться. Откуда у Женьки это странное, порой опасное чувство неуправляемости самим собой? Да чего там мудрить! Это как раз то, о чем говорил Еремеев: «Сначала подумать, а уж потом сделать». Это значит, требуется вначале «уяснить обстановку». Такова простая военная премудрость.

Вокруг раздавались голоса, гремели о кованые пороги широкие, величиной во всю вагонную стену двери теплушек, скользя в стальных пазах; звякали котелки и чайники, вдоль всего железнодорожного состава разносился дробный топот красноармейских сапог.

Женька остановился. Уверенный в том, что его не прогонят, он только ждал удобного момента, выбирая глазами теплушку, куда «запрыгнет», как только эшелон двинется, как только лязгнет первая вагонная сцепка.

Эх, Женька, Женька! И некому тебе подсказать, что в каждой теплушке есть свой командир, дежурный есть и пара дневальных… И никто тебя, мальчишка, в эту теплушку не пустит. Таков порядок, таков армейский устав. И время уже не то, когда, отступая, армия «тащила» за собой сотни беженцев, помогая им, спасая их от безжалостного, кровожадного врага… И направление другое — идет армия в обратную сторону… Так-то.

Стоит Женька, выжидает. И тут возникают перед ним две фигуры — командир и девушка. Подошли и тоже остановились. Командир ворковал приглушенным баритоном, а девушка, опустив голову, смотрела себе под ноги, носком валенка рисуя на снегу маленькие кружочки, и молчала. Послышалась команда, повторяемая разными голосами: «Закончить посадку! Командирам доложить о наличии…» Прокатившись вдоль эшелона, команда замерла где-то у самого паровоза. Командир протянул длинные руки, желая обнять и, конечно, поцеловать девушку, но та отстранилась, толкнула лейтенанта в грудь.

— Смотри, какой ухватистый! Много вас таких!..

Командир хмыкнул, поправил ушанку и, ничего не сказав, побежал к вагонам. Женька за ним. Лейтенант с маху запрыгнул в теплушку, и стенка сразу поползла по желобу, а Женька с разбега налетел на часового.

— Куда тебя несет?

— Да мне… Я с лейтенантом…

— Э, милок, обманывать нехорошо… Назад! — И часовой взгромоздился на тормозную площадку вагона.

Эшелон пошел. Одна за другой задвигались стенки теплушек. А Женька бежит рядом с составом, но ухватиться не за что. Вот уже и хвостовой вагон. На его тормозной площадке часовой в длинном тулупе с винтовкой. Последний вагон! Последняя возможность! Женька хватается за поручень.

— Назад! Назад!

Но Женька все же достает второй рукой до другого поручня, и ноги его повисают в воздухе.

— Назад! Стрелять буду!

— Стреляй! — остервенело кричит Женька, громоздясь на площадку. Не в силах перевести дыхание, он сидит на полу, коченея от встречного ветра.

— Иди сюда, чертов пес! — кричит часовой, распахивая широкую полу тулупа. Женька прижимается к его ногам и уже ничего не видит и не слышит, только чувствует запах овчины да стук собственного сердца…

Эх, Женька, Женька! Знать бы тебе наперед, что Витька появится на железнодорожных путях всего через полчаса, когда уже след твой, как говорится, простынет, в полном смысле этого слова. Знать бы! Но Женька, наверно, не очень-то знал своего друга. Привыкнув повелевать, считаясь еще с первого класса признанным заводилой, он командовал уже по инерции, не представляя себя в другом качестве… Может быть, он пожалеет об этом?

А Витька все-таки спрыгнул. Он не смог вынести одиночества и обиды. Подвернув ногу, потеряв шапку, изодрав пальтишко, он ковылял по шпалам в сторону станционных огней и улыбался, предчувствуя встречу с закадычным другом…

22

Кто поверит, что Женька Берестов, укрытый тулупом сердобольного часового, доедет до самого фронта, где встретят его с распростертыми объятиями? Никто! И правильно. Потому что было бы это чистейшей неправдой. А правда куда как серьезней и тяжелее, чем можно было бы ее себе представить…

Поздняя осень и начало зимы сорок первого года были временем нечеловеческих испытаний, неимоверных усилий всей страны. Это было время единения духа, мысли и силы миллионов людей. И каким бы оно ни было трудным, страшным, трагическим — оно было прекрасным!

Женька Берестов — малая песчинка в этом необозримом людском потоке, одним только своим существованием на земле уже был причислен к этому времени, а значит, и к истории своего народа, и к его великой Победе… Но что он мог тогда? Что он сможет еще? Никто бы и не решился предсказать такое, видя этого голодного, оборванного, грязного до невозможности мальчишку, похожего на скелетик, обернутый в рваный, замасленный ватник. И кто бы мог догадаться, что перед взором этого мальчишки путеводным маяком стоял другой — в новом армейском ватнике, в ушанке со звездой, с медалью «За отвагу» на груди.

Да уж, не оценил Женька возможностей «сортировщика патронов». Кешка-разведчик! Никуда не денешься — факт! Женька не мог, а скорей всего не хотел с этим смириться.

Путешествие под тулупом часового продолжалось всего полночи — до той минуты, когда паровоз встал под набор воды на небольшой пустынной станции в 1912 км от Москвы.

От Москвы? Разве Женька возвращался в Москву? Да нет же! Он понимал абсолютную невозможность такого возвращения. Это означало бы для всех не что иное, как трусость, малодушие, бегство от детдомовской жизни, от Витьки… Но хочешь не хочешь, а дорога была одна, и лежала она в ту самую сторону.

Женька еще не знал, да и предвидеть не мог, что путь длиною в 1912 километров обернется почти двумя месяцами бесконечной дороги. Перебираясь с километра на километр, скитаясь от станции к станции, с разъезда на разъезд, Женька с ужасом наконец понял, что его двухмесячный переход по тылам врага к фронту был куда более легким и, как ни странно, более безопасным… Не удивительно ли? А если сравнить, что получится? Тогда шел к фронту — сейчас идет к фронту, но тогда было лето, а сейчас зима, и шли они втроем, а сейчас он идет один. Тогда шли полуголодные, сейчас — и вовсе куска хлеба взять негде. Тогда обходили они немецкие гарнизоны, сейчас Женька обходит милицейские посты… Стоп! В этом, кстати, и была главная трудность! Немец мог убить, но ему, в сущности, был безразличен оборвыш, шлепающий босиком вблизи его колонн и кухонь. А милиционеру небезразличен мальчишка, слоняющийся но станции, или на путях, или у подножек железнодорожных вагонов. Он остановит его, отведет в отделение, может накормить даже, но… первым же составом, идущим на восток, отправит как «отставшего от эшелона», да еще пожмет руку на прощание… А это значит: снова путь на восток, а потом снова на запад. И выходит, что время идет, а Женька стоит на месте. Вот такие дела! Поэтому главная забота теперь — уберечься от железнодорожной милиции.

Одна радость согревала душу — Победа! Победа под Москвой! На станциях и даже полустанках люди слушали радио. Погнали немца! Наконец-то дали ему жару! Даже лица милиционеров посветлели и подобрели…

Женьке приходилось часто делать остановки. А куда денешься? На открытых товарных платформах, на тормозных площадках, в тамбурах, в «собачьих ящиках» можно было ехать, если еще охранников или проводников обманешь или упросишь, чтобы взяли «на один-два перегона»… А холод? А леденящий ветер, да еще на голодный желудок?..

И Женька нашел выход! На больших станциях он сразу же направлялся в депо, вроде мимо шел, да завернул погреться. Кто ему, «беженцу», откажет в такой малости? Нет таких бессердечных! Бывало, по нескольку дней «грелся» Женька у деповских печей, отсыпался. Другой раз и поесть дадут. Стыдно было. Но голод — не тетка… Однажды старый железнодорожный мастер сказал грубо, обидно, но справедливо:

— Чего побираться-то? Не махонький. Работа и для тебя найдется. А есть всем хочется!..

С тех пор, подходя к депо, Женька спрашивал у первого встречного железнодорожника:

— Дяденька, работы не найдется? Есть хочется…

Это было правдой. И Женька не вспомнит, чтобы ему отказали. Заработал — глядишь, талон на обед получил. И ночевать в депо оставят, и никогда никто слова не скажет… Вообще-то железнодорожники — народ особый. На железнодорожника можно положиться.

Так, постепенно, познавая новое, сравнивая и «мотая на ус», Женька двигался вперед, на запад, полностью уверенный в правоте своего дела.

Конфликты с милицией, конечно, продолжались, но, поднакопив опыта, Женька все чаще выходил «сухим из воды». Иногда даже сам шел в отделение, прося тепла и помощи. А это, как оказалось, лучшая форма маскировки… «Все люди — человеки!» — сказала какая-то пожилая женщина, протягивая Женьке кусок хлеба. И Женька запомнил.

Да, как ни крути, а Москву не объехать. «Все пути ведут в Рим», — говорил отец. Ну, Рим не Рим, а Москва была на горизонте, огромная, в белых дымах, поднимающихся в морозном воздухе…

Женька терзался. Заехать домой или нет? Что сказать? Выдумать что-нибудь, соврать, чтобы отдохнуть, отогреться, отоспаться в тепле… Да все равно догадаются. Стыда не оберешься. Только вот письма! От матери, от отца… Как там они? Где воюют? Или?.. Нет, о таком Женька и думать не хотел…

Сидеть под платформой Ярославского вокзала в ожидании темноты оказалось делом малоприятным — мороз пронизывал насквозь, хотя Женька считал, что одет вполне по-зимнему. Ватник, хоть и рваный, а все одно — ватник же! Валенки, хоть старые, разбитые, зато с портянками — в самый раз! И шапка! Велика, зато двигай ее на голове, как хочешь… И рюкзачок с собой! А на груди — костяной медвежонок. Не он ли привел Женьку в Москву? Живой, здоровый вроде. И не окочурился по дороге…

Огромная собака возникла вдруг перед Женькиным носом, прервав его философские размышления, и, удивленная тем, что видит человека, не бегущего от нее, а сидящего на корточках, смотрела на Женьку, чуть склонив большую черно-желтую морду. И вдруг тявкнула. Раз, другой и наконец залилась громким хриплым лаем.

— Рекс! Ко мне! — раздался резкий окрик с платформы.

Так и есть! Милиция! Женька чуть не заплакал с досады. А Рекс не унимался…

Все! Кончилась Женькина дорога!

Уже вечер, а Женька все сидит на длинной широкой скамейке в дежурной части. Вид у него безразличный, отрешенный — пригрелся, разомлел. Кто-то из милиционеров подал ему кружку горячей воды…

За перегородкой, словно за магазинным прилавком — дежурный. У него два синеньких кубика в голубеньких петлицах. Сидит и пишет, шевеля губами… А в простенке между окнами большущий плакат. Художник здорово изобразил фигуру Гитлера, проткнутую красноармейским штыком… Женька даже улыбнулся.

— И куда же ты собрался, если не секрет? — спрашивает Женьку усатый милиционер, хозяин Рекса.

— Никуда не собрался. Я здесь живу. На Маросейке…

— Домой, значит, приехал?

— Домой, — делает ошибку Женька. — Почему «приехал»? «Гулял! Зашел на вокзал, испугался пса, спрятался…» Но теперь уже поздно.

— В Москву тебя, сынок, никто не пустит. Закрыт город. Или не знал? Вот дела…

— Отправлять будем, — вдруг слышится из-за перегородки голос лейтенанта. — В детприемник. Знаем мы таких москвичей…

— Не пойду я! — огрызается Женька.

Тут зазвонил телефон, дежурный снял трубку, а Женькины глаза блеснули вдруг, загорелись:

— А можно, я позвоню? — громко спросил он, когда лейтенант положил трубку на рычаг. — Домой…

Лейтенант хитро улыбнулся: дескать, меня не проведешь.

— Ладно, — говорит, — называй номер. Посмотрим, какой ты москвич… Как фамилия? Кто говорить будет? Спросить кого?

— Там соседи есть. Тетя Дуся, Ира… Скажите, Женя будет говорить… — Женька заходит за перегородку, останавливается у стола, в нетерпении глотая слюну. — Берестов я… КО-51-71.

Лейтенант набирает номер… Женька замер.

— Алло, алло! Попросите тетю Дусю. Ага, нет ее? — Лейтенант смотрит на Женьку. — А Берестовы тут живут? Никого нет? А это кто? Ира? — Женька тянется к трубке, рука у него дрожит. А лейтенант, коротко взглянув на мальчика, говорит: — Послушайте, Ира, тут вот… Женя Берестов…

Женька хватает протянутую трубку, а Ира продолжает говорить, то ли не поняв, то ли не дослушав лейтенанта:

— А Жени нет. Он давно эвакуирован… — Женька улыбается, слыша знакомый хрипловатый голос соседки. — Тут письма есть от Петра Григорьевича. Анна-то Платоновна уже месяц, как погибла. Их санитарный разбомбили. Под Можайском…

Так просто сказала. Так просто. Погибла под Можайском…

Трубка выскользнула из Женькиных рук, лейтенант подхватил ее.

— Ты что, паренек?

— Маму. Маму мою… Фашисты… Под Можайском…

Короткий натужный хрип вырвался из горла, не вопль, не рыдание, а стон, словно от боли, резкой, внезапной, под самым сердцем… Вдруг Женька поднимает сухие глаза и, схватив со стола большую граненую чернильницу, швыряет ее в плакат. Лицо карикатурного Гитлера и всю его скрюченную фигуру заливает чернилами. Усатый милиционер бросается к Женьке.

— Отставить! — крикнул лейтенант. — Ты садись, товарищ… — обращается он к Женьке.

Женька опускается на длинную скамейку и, глядя куда-то вдаль невидящими глазами, из которых теперь сами по себе вытекают слезы, все повторяет:

— Я же ей говорил. Я же ее учил… Я же учил…

Усатый подходит к перегородке.

— Товарищ лейтенант, может, пусть идет? Такое дело…

— Нельзя. Сейчас никак нельзя. Невозможно, — бубнит лейтенант. — Пусть уж у нас переночует. Завтра посмотрим… — Он выглядывает за перегородку.

— Эй, парень! Товарищ… А где же он?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Женька бежал так быстро, как только позволяли ему растоптанные широкие валенки, бежал, ни о чем не думая и не зная, куда бежит. Проскочив под мостом окружной железной дороги, он тут же очутился на Каланчевке и вдруг, задохнувшись морозным воздухом, остановился, не в силах двигаться дальше. Тяжело дыша, опустился на запорошенные снегом ступеньки под дверьми темного одноэтажного дома и сидел, ничего не соображая, просто следя глазами за одинокими прохожими, за машинами, идущими с затемненными фарами, за тем, как падают на мостовую крупные мохнатые снежинки. Снежный покров освещал улицу белесым, отраженным светом. Незнакомая тяжесть давила на плечи, теснила спину, а ноги, тяжелые, как чугунные чушки, гудели в валенках. Совладать с собой Женька не мог. Он сидел, не чувствуя, что замерзает, а перед глазами бесшумно вертелись огромные черные колеса, которые, превращаясь вдруг в мягкие круглые подушки, катились, валились друг на друга, а затем исчезали в белом обволакивающем тумане…

Потом появились запахи. Знакомые и незнакомые. Они ходили на длинных белых ногах, как на ходулях, и пахли каждый по-своему. Витька Щеглов бежал за ними, ловил их, но они проскакивали и проскакивали мимо него… А вот Витька уже вовсе и не Витька, а большая черно-желтая собака. Она тянет Женьку зубами за рукав ватника…

Когда Женька открыл глаза, то сразу увидел над собой обыкновенную прозрачную лампочку, висящую высоко на белом потолке.

Женька понял. Конечно! Вот и одеяло на нем, и голова на подушке — лежать мягко, не то что на вокзальном полу или на верстаке в депо. Первая мысль, которая всегда приходит человеку, — «Где я?» — не была исключением и на этот раз. Женька посмотрел вправо, влево. По обе стороны от него стояли койки, на которых спали или просто так лежали люди. Койка у окна пустовала, а за окном, уже освобожденным от ночной маскировки, только и было, что огромное белое небо.

Когда же я попал сюда?.. Как?.. С улицы, что ли, подобрали? Спящего?.. Как же я не проснулся? Ничего себе сон! Мать назвала бы его «богатырским»… Мама!.. Мама…

И Женька все вспомнил. Лежал с закрытыми глазами, уже ничего не хотел знать: ни где он, ни что с ним. Он не плакал. И сам тому дивился. Казалось, что в груди совсем пусто, и сердца там нет, и никакой другой требухи…

— Ну как парнишка?.. — услышал он негромкий мужской голос.

— Спит. — Ответил женский.

— Как долго?

— Девятнадцать часов уже…

— Пульс?

— Нормальный…

— Ну что ж, подождем. Температура?

— Тридцать пять и два. Сильное истощение, доктор…

— Ну, девонька моя, а чего же вы хотели?..

Потом эти два голоса разговаривали тихо на непонятном Женьке медицинском наречье, но разговор уже, наверно, не касался его персоны. Вдруг мужской голос сказал громко:

— Так-с, Леночка, поехали дальше.

Скрипнула дверь, и шаги затихли. А рядом кто-то закашлялся, звякнули пружины. Женька повернул голову. Худой старик сидел, свесив о койки голые ноги. На нем был халат неопределенного цвета, испачканный на груди засохшей едой.

— Дядя, это больница? — тихо спросил Женька.

— Не больница это. Институт! Склифасовка! — чуть ли не с гордостью произнес старик.

Ага, институт Склифосовского! Мама как-то говорила, что проходила здесь практику. Сюда всех на «скорой помощи» привозят. Женька хорошо помнил это здание, длинное, полукруглое, с колоннами… А где-то тут рядом в переулке — кинотеатр «Перекоп». Сюда они с Витькой ходили… Женьке тут же захотелось встать. Он ощупал себя руками. Так и есть!.. Одет во что-то чужое, больничное. Значит, его переодели? И мыли, значит? Выходит, они меня раздевали? И голышом купали? Но Женька на этот раз не смутился. Да черт с ним! Даже вспомнилась песня про Маруську, которая отравилась. Ее здорово пели большие ребята во дворе:

…Мотор колесы крутит,

Бежит под ним Москва.

Маруська в институти

Эх, Склифасовскава…

«А где же мой рюкзачок? — Женька сел на кровати. — Где мои шмотки? Где Юлькин талисман? Как же я выйду отсюда?.. — И вдруг спросил сам себя: — А куда спешить? Обмозговать все надо. Тут обмозговать, в тепле, при кормешке… На улице будет не до размышлений… Поспешишь — людей насмешишь. То-то».

Через два дня, в своей чумазой одежонке, но зато купанный, более или менее сытый и отоспавшийся в тепле, Женька уже шагал вдоль Садового кольца к улице Горького. Там он свернет направо и окажется на прямом пути к Волоколамскому шоссе, о котором так много говорили по радио…

После долгих и мучительных размышлений Женька решил домой не показываться. Он напишет Юльке с фронта. С фронта! Конечно! А чтоб его жалели, как сиротку, и вспоминали маму, и плакали, Женька решительно не хотел. А за маму он еще отомстит.

Он шагает легко и споро. За спиной рюкзачок. На шее талисман — пусть Юлька не беспокоится! А что грязное надето на нем, так не беда, на фронте заменят, — вон у Кешки какая одежонка! Может, подстричься?.. Э, нет, пусть голове теплее будет… Вот так здраво рассуждая, Женька вышел на улицу Горького.

И первое, что увидел Женька, была колонна грузовиков, выезжавшая со стороны Садового кольца. Повернув на Горького, она остановилась, вытянувшись вдоль улицы, прямо наискосок от станции метро «Площадь Маяковского». На первых машинах плотно сидели красноармейцы в бело-серых полушубках с автоматами ППШ. Следом — грузовики с имуществом, покрытые брезентом…

Раздались команды. Бойцы, спрыгнув на тротуар, стали разминать ноги. Курили.

«На грузовик бы и под брезент!.. — подумал Женька. И тут же спросил себя: — Где?.. На улице Горького, среди бела дня? Ну, ты даешь!» — презирая себя в душе, воскликнул Женька.

— Товарищ сержант! — обратился он к низкорослому краснолицему человеку в шинели с двумя треугольничками на петлицах. — Разрешите…

— Давай, спрашивай! — весело ответил сержант, потирая ладони. В углу его рта красовалась здоровущая самокрутка и дымила, как паровоз, обволакивая все вокруг махорочным дымом.

Женька даже улыбнулся:

— Ну и фабрика! — восхищенно произнес он и тут же спросил: — А можно мне с вами до дома доехать? Тут километров двадцать… Уморился идти. А вам все равно но Волоколамке…

— Откуда знаешь?

— Да уж видно. На фронт небось?

— А то куда же…

— Я и говорю: двадцать километров доехал бы с вами…

Сержант серьезно посмотрел на Женьку.

— Так мы только через тридцать остановку делать будем.

— Ну и что… Я спрыгну. Честное слово!

— А не замерзнешь?

— Да что вы! Под брезент спрячусь, ни один мороз не прохватит.

Сержант сделал строгие глаза.

— Полезай. И чтоб не высовываться.

— Есть, не высовываться!..

Женька ликовал. Как по-взрослому все получилось. Разговор! Ровняк!

Во как! Даром, что ли, Женька столько месяцев шагал, ехал, потел и мерз рядом с людьми взрослыми, умелыми, добрыми и злыми, смелыми и трусливыми, да всякими разными…

Это и была наука! Сколько живет человек, а все учится…

Кто бы узнал в двенадцатилетнем мужичонке того Женьку Берестова, который еще этой весной «штурмовал» школьный тополь и вместе с Кешкой «ловил шпиона»? Так ведь и Кешку тоже не узнать. Каков он теперь, а! Нет, Кешка положительно не давал Женьке покоя…

Через двадцать километров Женька, конечно, не спрыгнул. Дураков нет! А вот через тридцать…

— Эй, ты, сонная тетеря, проспал? — прокричал сержант. Он стоял на колесе и хлопал рукой по брезенту.

Женька картинно, словно с трудом открывает глаза, трет их ладонями.

— Почему? — растерянно спрашивает он.

— Не знаю, как это ты на морозе уснул…

— Я ж говорил, уморился. — Женька порывается подняться на ноги.

— Погоди ты, тетеря! Командир идет… Потом ужо… — сипит сержант. — Нагоняй даст, только держись.

А Женька и рад. Но понимает, что с этой колонной до «главного» места ему не доехать. А как быть? Ждать другую колонну и снова тем же манером?

Командир, видимо, до них не дошел, и Женька сказал печальным голосом:

— Это плохо, что проспал… Жди теперь, когда кто обратно проедет…

— А чего ждать?.. Топай! Теплей будет, — резонно советует сержант.

— А может, я с вами до станции, а там в обратный путь? — наугад понтярит Женька.

— Так станция еще с полсотни верст, — смеется сержант. — Тебя потом не разогнешь, а разогнешь, так сломаешь. Замерзнешь ведь…

Женька теперь и не знает, что сказать. Пятьдесят километров! Ого! Не укатить бы в другую сторону. Все-таки говорит:

— Не промерзну же я до кишок.

— Ну ладно, хрен с тобой! До Клина. А мы дальше и не поедем. Грузиться будем на железку.

Ура! Правда, Еремеев такому болтливому сержанту язык бы отрезал за «разглашение», но сейчас Женьке ох как годится эта «разговорчивость».

И снова — под брезент, и снова всю дорогу он елозил и охлопывал себя, и бил по ногам кулаками — привычка еще с железной дороги. Не замерзнуть бы в самом деле!

В Клину, разбитом, грязном и безлюдном, недавно отобранном у немцев, Женька «откланялся» и, недолго думая, дунул к станции.

2

Но все-таки надо быть еще ребенком, чтобы поверить в такое благополучное и безоблачное течение реальной действительности. Женька не знал или не запомнил числа своего выезда из Москвы… Поезда и машины возили его туда, сюда и обратно, и было такое чувство, что кружит он на одном месте. По обрывкам фраз, ворчанию железнодорожников трудно было определить нужное Женьке направление, а спросить — боже упаси! Хоть милиции здесь не было, но Женька не раз замечал командиров из НКВД — эти уши не развешивают…

И вот снова стучат колеса, снова бежит состав и снова неизвестно куда. А за то время, пока Женька болтался, как песчинка по прифронтовым дорогам, события на фронте развивались с неимоверной быстротой. Фашисты, отброшенные от Москвы, уже не могли противостоять ударам Красной Армии, они катились километр за километром на Запад, оставляя на подмосковных полях технику, вооружение и сотни тысяч убитых…

В товарном вагоне, куда чудом удалось «залететь» Женьке, перевозили лошадей. По их неказистому, низкорослому виду Женька определил, что это не верховые, а скорей всего «хозяйственные кобылки». Лошади, привязанные поводьями к толстенному деревянному брусу, разделяющему вагон, всю дорогу мерно пережевывали корм в торбах, накинутых на их морды. Состав с наступлением сумерек шел все быстрее, и ездовой, сопровождавший сей груз, на редких минутных остановках только чуть отодвинет стенку, сверкнет фонариком в темноту вагона и тут же задвинет ее. Это вполне устраивало Женьку. Он лежал под ворохом сена, коченел и старался не заснуть. Но все-таки сон пересилил — навалился на него, заглушил перестук колес и перебор конских копыт по дощатому полу…

Резко отодвинулась стенка теплушки. Лошадиные головы шарахнулись в стороны…

Женька тут же проснулся — в глаза ударил белый зимний день, и стали сразу отчетливыми голоса людей, скрип шагов по снегу… Первая Женькина мысль — не обнаружить себя! Но силы мальчишки в конце концов не бесконечны, и он продолжает лежать, только одни глаза выдают его тревогу.

Что это?.. Что за звуки там, в белом пространстве, знакомые, давно уже запечатленные в памяти? Ухает артиллерия. А вот — переливы гармошки… А это кто? В проеме вагонной стенки фигура человека. Нет, это не ездовой. На Женьку в упор смотрит видимый по плечи над порогом вагона немолодой боец, усатый, широколицый. Несколько секунд они изучают друг друга.

— Вот это пассажир!.. — восклицает боец. — Ну, иди сюда. Иди, не бойся.

— А я и не боюсь, — бормочет Женька, с трудом поднимаясь с пола, не зная еще, как все обернется.

— Иди, иди… — повторяет усатый, отступая от вагона, словно давая Женьке место спрыгнуть. Теперь видно, что боец этот в ватнике, под ремнем и в валенках.

И вот Женька появляется на пороге теплушки. Щурится на солнце. Вид у мальчика прямо как в фильме про беспризорников «Путевка в жизнь» — изодранная одежда еле прикрывает грязное голое тело, он почти бос, ибо валенки давно уже превратились в подобие войлочных тапок, перевязанных бечевкой, на голову натянут грязный ватник…

Усатый смотрит на Женьку, приподняв кустистые брови, и не понять, что отражается в его глазах. Тут подходит другой боец, тоже в ватнике и в шапке, сдвинутой на затылок, отчего продолговатое лицо его кажется еще длиннее.

— И откуда к нам такая красота? — шутливо осведомляется он и, не получив ответа, разводит руками. — Вона, значит, как! Не хотите, значит, разговаривать?

— Долго, видать, ехал, — говорит усатый, качая головой.

— Долго, конечно… — переходит в наступление Женька. — Это фронт, что ли?

— Фронт, — серьезно отвечает тот. — А ты думал что? Не туда, видать, заехал? Бывает…

— Почему не туда? Куда надо, туда и приехал, — серьезным тоном заявляет мальчишка, но, не выдержав, выпрыгивает из вагона, падает в снег, поднимается, бросается к усатому и прижимается лицом к его ватнику. Ватник пахнет морозом, хлебом и махоркой…

В землянке, оборудованной под баню, жарко даже голышом. Пар стоит тяжелый, горячий и не шевелится, а в подслеповатое оконце под бревенчатым потолком глядится тусклый зимний день.

Усатый и узколицый — люди, видно, деловые, управистые. Хотя Женька и кряхтел, выражая некое стеснение, они крутили его, поворачивая туда-сюда, терли большой мочалкой, и серая мыльная пена летела во все стороны. Но вот наконец-то мытье подошло к концу. Теперь Женькины благодетели гремят ведрами. А тот сидит, как говорится, «по шейку» в огромной бочке, наполненной горячей водой, и блаженство разливается по его телу, мерцает в полузакрытых глазах. Ах, как не хочется Женьке вылезать из бочки!

— Вот! Теперь видно всю твою наличность… И кто ты такой есть, — заговаривает усатый. — Звать-то тебя как?

— Женя.

— Понятно… — тянет усатый. — А я Прохор. Он вот дядя Захар. А тебе, брат, повезло, что попал ты в нашу часть!

— В какую часть?

— Банно-прачечную! Вот какую! Кто б тебя так отладил?

Бойцы засмеялись, а Женька протянул кислым голосом:

— А еще говорили, фронт…

Прохор и Захар засмеялись громче прежнего. Потом Прохор сказал серьезно:

— Ты что ж думаешь, фронт: ать-два да бах-бах? Фронт, браток, бо-ольшу-щее хозяйство!

— Ничего я не думаю, — насупился Женька, — что я, на фронте не был?

— Ишь ты! Бывалый. И чем же тебе наша часть не по душе? Помылись с удовольствием и поедим в тепле. Ну-ка, Захарушка, дай-ка нам простынку!

Сильные руки Прохора, словно цыпленка, вынули Женьку из бочки и поставили на лавку.

— Да… брат… Тебя и волк есть не станет. Костями подавится… — ворчал Прохор, охлопывая ладонями закутанного в простыню мальчика. — Беглый ты, значит?

— Угу.

— Дело ясное.

— Отца мне надо разыскать, — соврал Женька, а сам подумал: а почему бы и не разыскать? Номер полевой почты в рюкзачке…

— А мать не жалко? — продолжал назидать Прохор. — Ищет небось…

— Не ищет, — спешит коротко ответить Женька. — На фронте ее… Под Можайском…

Бойцы переглянулись. Замолчали. Прохор закурил было, но вдруг со злобой швыряет самокрутку и остервенело втаптывает ее в пол.

На пороге появился худой высокий человек с чемоданчиком.

— Ну, Жора, что-то долго ты собираешься, друг любезный! — встречает его Прохор.

— Ноги не колеса, колеса не лыжи, лыжи не крылья, — скороговоркой отвечает тот, снимая с себя полушубок и потирая длинные красные пальцы. Зюба никогда не опаздывает, но задержаться имеет право, — тут он увидел Женьку. — Ага! Понимаю, это мой новый клиент. — Он подходит к Женьке и, заложив руки за спину, осматривает его странно торчащие волосы. — Могу вам точно сказать, молодой человек, что лондонского денди из вас не получится… Но сделаем все возможное. Прошу внимания и молчания. Работа высшей сложности… Такой волос! Такой волос безвозмездно надо отдавать девушкам. Был бы хороший подарочек! Парадокс! Люди берегут волос, а этот джентльмен хочет бросить его на пол, как ломаный грош…

С разговором Жора готовит инструмент… И вот уже быстрые умелые руки парикмахера, манипулируя расческой и беспрестанно клацающими ножницами, творят чудеса. Женька не видит себя в зеркале — это же не городская парикмахерская! — но по выражению лиц Прохора и Захара понимает, что Жора — мастер своего дела. А тот говорит и говорит, рассказывает разные смешные истории.

— У нас в Одессе… Это было еще в те далекие времена, когда Жора Зюба был чуть старше этого клиента и числился в учениках у знаменитого Левы Городницкого… О! Лева был парикмахер! К нему из Парижа приезжали за прическами, шоб мне не жить! И вот в один прекрасный день кто-то сболтнул, что в Одессу румыны, кажется, привезли сыпной тиф. Гражданская война! Ну, скажу я вам, была же у нас работа! Все брили себя наголо! Клиент хочет наголо, а то, что хочет клиент — закон! Пол-Одессы ходила лысой, как мое колено. Все говорили спасибо. За что? Надо было плакать, а они говорили спасибо…

Жора сообщал все это серьезным тоном, а Прохор и Захар смеялись. И Женька тоже смеялся. Жора даже рассердился:

— Молодой человек, я убедительно прошу вас не дрожать табуретку. Вам смех, а у меня работа…

И вот наконец остриженный почти под ноль, голый, костлявый и краснокожий в результате недавнего мытья, сидит Женька на лавке, стыдливо сдвинув острые коленки…

Жора удалился, рассказав на прощанье анекдот. Женька анекдота не понял, а Прохор и Захар хохотали до слез.

Прохор сказал Женьке:

— Сейчас мы тебя, браток, принарядим, пузень-то прикроем. Уж что добыли, не взыщи. Твое-то в печке сожгли, куда ж его еще? Эй, Захарушка! — кричит Прохор. — Неси-ка нам одежонку! Да, чуть не позабыл… — Прохор лезет в карман, достает костяного медвежонка на цепочке. — Ha-ко вот твою безделушку. Интересная хреновина. На шее носят… А не крест.

— Талисман, — серьезно отвечает Женька. — Вещь такая… На память.

— А… понятное дело.

И тут распахивается дверь. На пороге — молодой боец в шинели, в сапогах и шапке набекрень. Кричит с порога:

— Эй, банщики-обманщики, здорово! Как делишки, дядя Прохор? Не забудь, завтра прибудем! — И тут… Что за чертовщина! В глубине бани на лавке он видит нечто странно-голое красноватого цвета… — Ой! Что это, ребята? Где вы такую здоровущую морковку выкопали? — И боец хохочет, приседая, бьет себя по коленкам.

— Затвори дверь, балабол! — в сердцах кричит Прохор. — Дите застудишь!

Боец скрывается за дверью, а Женька не может, конечно, предположить, какие последствия будет иметь для него этот мимолетный визит.

А одежонка что надо! И где ее Захар раздобыл? Может, и не совсем впору, зато чистая и целая…

Потом они ели разогретые на огне консервы с хлебом и пили сладкий чай.

— А чего так тихо? — со знанием дела осведомился Женька.

— В обороне стоим, — поясняет Прохор. — Дали мы фашисту прикурить! Гнали его, как паршивого пса, километров сто без передыху. Теперь вот затишье. Наши командиры что-то кумекают. Ну и немец, само собой, без дела не сидит, соображает…

— А разведчики где? — уже напролом идет Женька.

— Разведчики? — Прохор удивленно поднимает кустистые брови. — А у них затишья не бывает. Им только в затишье работу свою и работать.

— А где они?

— Бог их знает. А тебе что?.. Не к ним ли намылился? Э, друг милый, ты эти дела из башки-то выкинь. Подкормим тебя, окрепнешь чуток и будь здоров, а иначе нельзя… Ты должен понимать — фронт.

— Когда окрепну, мне и оружие дадут, — как о само собой разумеющемся говорит Женька. И поясняет: — Раз уж я прибыл. Дадут…

Прохор вздохнул, взглянул на Женьку и сказал беззлобно:

— Если по сути вопроса, дал бы я тебе хорошего ремня.

— А я бы согласился! — задорно парирует Женька. — Пусть бы сначала ремня, только уж потом оружие.

Ночевали в землянке рядом с баней. Землянка была маленькая, квадратная, с печкой посередине.

Одетый в большую нательную рубаху, укрытый двумя шинелями, Женька заснул моментально, словно провалился в узкую глухую яму, и ничего ему не снилось, и ни от чего он не вздрагивал и не вскакивал… Это был долгий и добрый сон, похожий на далекий довоенный — после томительно жаркой ванны и вкусного ужина.

Еще затемно банщики поднялись. А как же? Баня! Ее надо загодя протопить, приготовить к приему бойцов. Ведь они ждут этой бани, как праздника. Кому не охота помыться, погреться, переодеться в чистое нательное? На дворе-то зима.

А Женька все дрых, будто добирал в тепле за все свои бессонные, беспокойные дорожные ночи. Уже давно было утро, уже помылась первая смена, уже снова банщики кочегарили, готовясь принять вторую, когда Женька наконец пробудился и, не открывая глаз, улыбался про себя, вспоминая все вчерашнее…

Лежа лицом к стене, Женька не видел, кто из банщиков собирал на маленьком дощатом столе еду, стуча мисками, шуруя в котелке ложкой. И только успел подумать: хорошие эти дядьки, Прохор с Захаром, как услышал голос последнего:

— Ну и чего теперь-то?

— Да обыкновенно… — отвечал Прохор. — Пусть подкормится. Кожа да кости. Росточком невелик, сойдет за дите, если, известное дело, не будет настырничать. У него на уме, вишь как, — к разведчикам. Оружье ему дай… Куда это годится? За такие мнения ему быстро лыжи направят. И в тыл. Не прошлый год…

— И как же теперь, Прохорыч?

— Да уж не знаю как. Ему-то не скажешь. Он вона какой гоношистый. Держал бы себя дитем да и грелся бы и сыт был, а там уж как бог положит… — Прохор помолчал, сворачивая, наверно, самокрутку — бумага шуршала в пальцах банщика — и добавил: — Парнишка уж больно хороший. Свойский паренек…

У Женьки замерло сердце: вот оно что! Стало быть, все наоборот. Все не так, как он думал, как рисовало ему мальчишеское воображение… Оказывается, не старше надо казаться, не разведкой своей хвалиться, а просто «дитем себя держать». Ого! Как же так? А медаль? А заслуги его, Женькины? Медалью хоть и не похвалишься, а ведь все равно, было же. Было! Может, чего Женька не додумал? Он всегда помнил слова отца: не сюсюкай, будь взрослее. Это когда Женька нудил, просил чего-нибудь у родителей, прикидывался «непонимайкой»… Теперь все становилось с ног на голову. А ведь банщики — бывалые люди, им нельзя не верить. Значит, надо «постараться», как говорил Еремеев. «Это не прошлый год», — сказал Прохор. Выходит, что можно было в прошлом, в этом уже — фигушки… Что же именно?

Но так далеко Женькины мысли не распространялись. И он решил: надо действовать по-еремеевски, «согласно обстановке». Это было, наверно, самое правильное решение.

Поглощенный своими невеселыми мыслями, Женька уже не прислушивался к разговору банщиков, а тут вдруг прорезался голос Захара:

— Ну а вдруг спросят, чего тогда?

— А чего? — невозмутимо ответил Прохор. — Вона сел сколько побитых да порушенных, хоть Быковку возьми… Что уж, парнишка не мог до войска приблизиться, поесть да поспать в тепле?.. День пробыл и айда восвояси. Где тут грех? В обороне небось стоим…

— Во! Так и будем докладать!

— А ты как думал! Ладно, буди-ка дите. Пора!

3

Женька двигался неуклюже, переваливаясь с ноги на ногу. Все бы хорошо, да валенки велики, хоть руками держи, чтоб ноги сами из них не выскочили. А крепкий мороз чувствительно щипал щеки.

После завтрака Прохор вывел Женьку из землянки. Они шли березняком. Березняк мелкий, да еще кое-где побитый осколками снарядов, был похож на торчащие из-под снега голые палки-вешки, что ставят на пахоте…

— Определимся мы с тобой в одном распрекрасном месте, — заговорщически произнес Прохор.

— Где это? — подозрительно щурится Женька.

— Увидишь. Только тихо. Командир узнает — беда.

— Почему беда? Я в кино сам видел. Есть на фронте ребята…

— Так то в кино…

— В кинохронике! — Женька не понимает, чего тут спорить? — Кинохроника, как… как… газета, как самый натуральный документ! — Но Прохор пропускает мимо ушей Женькины доводы.

— Ты, друг милый, слушай то, что тебе говорят.

Конечно, Женька понимает: дареному коню в зубы не смотрят, — хорошо уж и то, что сыт, мыт, одет, что здесь он, на самом фронте… А там видно будет. Поспешишь — людей насмешишь…

Теперь березняк вроде как ожил — показались землянки. Около них — люди. Их немного, и все они чем-то заняты.

— Связисты, — коротко пояснил Прохор. — Шутники. Как тебя Коля Якименко окрестил? Морковкой? И с чего бы это? Колька — первый насмешник. Щас появится где-нибудь…

А связисты уже заметили Прохора с Женькой, смотрят с любопытством — кто с улыбкой, кто серьезно, а кто-то крикнул:

— Гляди, Прохор пацана ведет!

— Постой, Прохорыч. Дай взглянуть.

В минуту их окружили бойцы.

— А худющий какой!

— По железке прибыл… Воевать хотим! Такие дела, — серьезно поясняет Прохор. А бойцы шутят:

— С ним мы фрицу дадим прикурить.

— Теперь фашисту каюк…

— Чего раскудахтались? Смешно им. Отправить мальчишку в тыл, и вся недолга, — говорит высокий немолодой дядька в короткой шинели.

— Правильно, Волков! Пиши приказ, — смеется связист с перевязанной щекой. А Женька вскипает:

— Какой выискался! В тыл… Недолга… Да я, я…

— Гляди, какой колючий, — говорит кто-то.

— А грубить не надо, друг ситный, — вторит ему другой связист и добавляет: — Тут тебе не «казаки-разбойники».

Бойцы зашумели, загалдели: каждый высказывал свое мнение. А что тут удивительного? Как-никак новость — пацаненок появился, посудачить да посмеяться вовсе и не грех.

— Эх вы! — громко вдруг говорит Прохор. И становится тихо. — У мальца мать военврач на фронте убитая, отец воюет. Получается — сирота он…

Вот тут-то и появился Коля Якименко, закричал на всю рощу:

— Ну и пусть Морковка у нас живет! Эко дело!

Бойцы снова зашумели. А из землянки, небось любопытства ради, выскочила тоненькая беленькая девушка. Была она без шинели и без шапки, в одной гимнастерке. Женька заметил ее и смутился — уж больно вид у него неказистый…

Девушка увидела Женьку и, приоткрыв дверь в землянку, закричала:

— Катюха, посмотри, какой мальчоночка!

И тут же из землянки показалась другая девушка, полная противоположность подруге — высокая, статная, красивая даже.

— Ой какой хорошенький! — восклицает она. — Ленка, давай его к себе заберем.

— Кать, а его Морковкой зовут! — веселится подруга.

— Женя меня зовут, — хмуро говорит Женька и отворачивается. Отвернулся и слышит:

— Куда ты его? — спрашивает Прохора Волков.

— К генералу хочу определить. Пусть откормится маленько, — он понизил голос, — потом и отправим. Чего шуметь-то?

«Держи карман шире, — хорохорится про себя Женька, — когда откормлюсь, вы меня только и увидите…»

А Катя зовет:

— Иди к нам. Иди, Женечка, не бойся. Мы детей не едим… — и смеется, показывая белые красивые зубы.

Женька загляделся на Катю, а Волков сердито говорит ей:

— Своих заведите.

Тут Лена берет Женьку за рукав и тащит в свою сторону.

— Идем, идем… Что это они тебя так обрядили? Мужики и есть мужики.

Она толкает Женьку в землянку. Захлопывается дверь, а на улице слышен звонкий голос Кати, спорящей с Волковым.

Бойцы хохочут. Катя с победным видом возвращается в землянку, а Волков кричит ей в след:

— Игрушку нашла! Давно кукол не обряжала…

И чего дядя Прохор все боялся, что Женьку увидит кто-нибудь из командиров?

Вот уже десять дней, как Женька существует на фронте, правда, пока при кухне батальона связи, но ведь никто его не гонит… Чего психовать-то, как выражается Витька… А где он, Витька, сейчас? С малышней небось возится… Женька любил Витьку, дружил с ним с первого класса. Надежный, хороший друг, но вот беда — в критическую секунду ему все надо наперед объяснять! Распялит круглые глаза и моргает… В такие минуты Женька всегда злился на друга. Где же он сейчас? Ни адреса, ни пол-адреса… Надо в Москву написать, Юльке, пусть узнает у тети Шуры. Конечно! Теперь и не стыдно письмо отправить — адрес-то обратный: полевая почта. Здорово!

Женька размечтался. Он сидит на корточках, забивая молотком гвозди в толстые жерди, что должны соединить параллельно две лыжины. А рядом уже сколочен широкий и глубокий деревянный короб из досок. Женька разгибается, бросает в короб молоток и пилу-ножовку…

День сегодня хороший, хоть морозно, но солнечно.

Возле поварской землянки дымится походная кухня — огромный железный чан с крышкой, установленный на двухколесной бричке, а рядом, похрустывая сеном, фыркает, кося фиолетовым глазом, конь по имени Смелый. Он косится на дверь землянки, ждет небось хозяина, генерала своего.

Генерал — прозвище. Просто фамилия повара Генералов, а для Женьки просто дядя Боря. Он так и велел себя называть. Дядя Боря худой, нескладный с виду дядька, чем-то похожий на Дон-Кихота с книжной обложки. Любит поговорить, пофилософствовать. Телефонистка Катя считает его нудным: «Заведет свои вопросы да примеры — ложись и помирай». А Женька любит побеседовать, а то и поспорить с добродушным поваром.

Сейчас Генералов сидит в землянке и чистит картошку. Вообще-то картошку чистят бойцы, которых выделяют в наряд на кухню, но когда они задерживаются, дядя Боря не ропщет, а берется за работу сам.

Женька, вытирая ноги о порог, сообщает:

— Дядь Борь, осталось только ящик к лыжам приколотить. Мировые сани для дров. По снегу еще как пойдут!

— А ты изобретатель! — улыбается повар. — Вот, казалось бы, простая вещица, а я, старый дурень, и не додумался.

— Да это что! — хвалится Женька. — Я еще что-нибудь придумаю.

— Придумаешь еще… — соглашается дядя Боря. — А у нас с тобой беда. Картошки не хватает. Вечерком в Лыковку съезжу, может, там чего и осталось?..

— И я с вами? — спрашивает Женька.

— А чего ж, и съездим. Вот отвезем связистам обед и айда…

С усилием тянет коняга полевую кухню. Дорога в этом месте разъезженная, снег пополам с землей на треть скрывает колеса. Женька сидит на узком деревянном облучке, а Генералов шагает рядом, подергивая вожжи.

— Но-о, Смелый! Старайся, труженик. У связистов животы подвело.

— Дядь Борь, а почему вы его Смелым прозвали?

— А ничего не боится, — с гордостью отвечает повар. — Отчаянный конь, все ему нипочем. Потому и Смелый.

Конь будто понял, что речь идет о нем, наклоняет большую голову, косит глазом и возбужденно фыркает.

— Все понимает! — восхищенно выпаливает Женька.

— А как же… Лошадь — скотина умная.

— Дядя Борь, а где же наши разведчики? — как бы невзначай спрашивает Женька и для наглядности даже крутит головой.

— Здесь их нету. Они ближе к передку. А тебе что до них?

Женька не отвечает, делает вид, что заинтересован чем-то под колесами кухонной повозки.

На передке? Значит, на передовой, до которой, как Женька уже усек, километра три, а то и побольше… Подождем, урезонивает он себя, поспешишь, людей насмешишь.

— Вот ты какой день у меня? — снова заговаривает Генералов.

— Десятый уже, — безразличным тоном отвечает Женька.

— Видишь, десятый. Все стратегические темы мы с тобой обсудили, а главный вопрос я тебе не задал.

— А вы задайте!

— Задаю, — и дядя Боря сразу становится серьезным. — Кто есть на войне первый человек? Без кого нам не видать победы над оголтелым фашистом?

Женька снисходительно улыбается. Ну и вопросик!

— Первый человек на войне, ясно, Верховный Главнокомандующий! — отрапортовал Женька, но дядя Боря не сдается, хотя несколько смутился.

— Ну… Тут с тобой как поспоришь? А если брать ниже? — Женька удивлен, а повар продолжает: — Задаю тебе наводящий вопрос, — дядя Боря выдерживает внушительную паузу. — Предположим, бойцов надо поднять в атаку, а они три дня не ели, не пили и силенок у них нет…

— Повар! — перебивает Женька Генералова. — Как же я сразу не догадался?..

— То-то оно и есть! — добродушно смеется дядя Боря.

А дорога меж тем вышла из перелеска. Справа в ложбинке показались землянки батальона связи, а слева — голый заснеженный берег реки. На том берегу большое полуразрушенное село…

И в это время над их головами просвистел снаряд, тут же, неподалеку, в голой рощице, раздался взрыв. Женьку словно ветром сдуло с облучка.

— В нас, что ли?

— Да нет, — успокаивает повар. — Так пуляют, для острастки. Своего, Евгений, снаряда никогда не услышишь, а всем пулям все равно не накланяешься. Чего одежу зря пачкать?

Вот оно что! Этого Еремеев Женьке не говорил. Значит, если в тебя — то поздно уже ерепениться.

И снова свист снаряда. А разрыв уже ближе к дороге.

— Хоть и так пуляют, — забеспокоился повар, — а поспешать надо. Но-о, Смелый!

И конь переходит на тяжелую рысь.

А Женька успевает подумать: надо бы Смелого в сани запрягать… Чего лошадь мучают…

4

В землянке у связистов тепло. Железная печка накалилась, аж розовая стала… Дежурный телефонист, как всегда, у аппарата. Он монотонно повторяет одно и то же:

— «Заря», «Заря»! Я «Сатурн»! Я «Сатурн»! «Заря»! Я «Сатурн»… — И так до бесконечности, то есть все дежурство. А потом другой — то же самое.

Женька полюбил этот самый момент — начало общей еды, когда все сразу, одновременно начинают звенеть о котелки ложками. Интересно наблюдать, как люди по-разному едят…

— Хороша кашица! — говорит кто-то.

— Генеральская, — вторит ему другой.

Все смеются.

— А Морковка-то, — выступает Коля Якименко, — отъелся на «генеральских» харчах. Вон мордень как округлилась.

— Вид, конечно, геройский, — поддакивает молоденький связист Рябин. — Только валенки эти… Смех один. Переобул бы ты его, а, генерал?

Женька насупился, а повар согласно кивает:

— Надо, надо обувку справить… Вот, может, в Лыковке разживусь. Да у людей нету ничего… — И вдруг обратился к Женьке: — Значит, сегодня я в Лыковку один поеду. Что-то фрицы расшвырялись. Мало ли… Ты уж тут заночуй. Примете, ребята?

— А что? — подмигивает Женьке Коля Якименко. — Мы Морковке перину раскинем!

— Допрыгаетесь. Подстрелят мальчишку. Будет ему перина… — ворчит Волков.

— Не хочу я здесь! — вдруг заявляет Женька, зло взглянув на Волкова. — Других землянок нет, что ли?

— Обижаешь, Морковочка! — выпячивает губу Коля Якименко.

— А чего он?

— Да это не со зла, — усмехается Коля. — Пусть ворчит. Невидаль какая. Может, у него специальности другой нет…

— Придержал бы язык, пустомеля, — с укоризной говорит Волков и отворачивается. А Коля обращается к Женьке:

— Во, видишь, теперь на меня взъелся.

Женька страсть как не любил, когда из-за него начинались какие-либо конфликты. Еще до войны, помнит, что отец с мамой частенько спорили на его счет: то поведение в школе, то отметки, то жалобы соседей… Ничем хорошим это не кончалось. Каждый оставался при своем мнении, только потом отец долго молчал, мать нервничала, курила, а Женька и вовсе не знал, что ему делать… Когда ребята между собой спорят, куда проще — дал по уху, и все дела. Со взрослыми лучше не связываться, да еще с чужими.

Женька хотя и успокаивал себя, а все-таки находился в постоянной тревоге: выгонят его с фронта или не выгонят, отправят или не отправят… Конечно, это не значило подчиниться и лапки кверху — ему все равно откуда снова сбежать, но кому нужны его новые «путешествия», мучения, холод, голод и ежесекундный страх «попасться»? Иногда взрослые, говоря правильные слова, хотят сделать лучше, а выходит наоборот. Отчего это? Наверное, от того, что у каждого пацана свой характер и своя цель. Только никто из взрослых и не спросит, что у него на уме, а если спросит, то для порядка, а сделает опять же по-своему. Вот она — несправедливость!

Невеселые Женькины мысли прервал приход политрука роты Урынбаева. Его Женька уже несколько раз видел и почему-то не опасался. Командир никогда не задавал мальчику вопросов и держался так, словно Женька «законный» поваренок. И правильно! У каждого свое дело на войне, и нечего лезть в чужую душу…

Урынбаев — не русский, казах. Он говорит негромко и хотя с акцентом, но очень правильно и всегда уважительно. С бойцами он на «вы» и голоса никогда не повышает. Если что не так или не по его, улыбнется таинственным образом, вроде как учитель над учениками, и повторит еще раз. Тут уж не гоношись — неизвестно как обернется, может и «отломить» на всю катушку. Нет, Женьке Урынбаев явно пришелся по душе.

— Товарищ политрук! Каша стынет, — Коля Якименко протягивает Урынбаеву котелок. — Горяченькая пока…

— Разрешите у вас парнишку оставить, товарищ политрук. Утром заберу. Мне в Лыковку позарез… — вдруг выступает вперед Генералов.

Несколько секунд длится тревожное молчание. Связисты даже перестали стучать ложками.

— Пусть остается, — односложно отвечает Урынбаев. Он взглянул на Женьку, и тому показалось, что улыбка промелькнула на его восточном лице.

— Понял, кто тут главный? — шепчет Коля. — А на Волкова не сердись. Пусть себе ворчит. Раздевайся. Иди на мою лежанку или к Рябину, она вроде пошире.

И Женька, как это свойственно всем людям не только его возраста, ободренный разрешением командира и добрым словом, сбрасывает свою латаную шубейку, валенки и присаживается к печке — раз командир разрешил, то и вести себя надо соответственно, «не разводить церемонии», как говорил отец.

А вот и сам Урынбаев подсаживается к Женьке, протягивая к огню тонкие длинные пальцы.

— Так как ваши дела, товарищ Морковка?

Женька не сразу соображает, что ответить, и от того старая «охранная» версия берет верх:

— Отца бы разыскать… — тихо отвечает он.

— Н-да… Это не просто. Ну а не найдете отца?

— Останусь… Здесь. Зря, что ли, столько мучился?

— Значит, есть цель?

— Есть. Бить фашистов.

— Цель правильная. А как? Не стесняйтесь, скажите, как вы это себе представляете?

— К разведчикам хочу, — решился Женька и сам испугался своего признания. — Я знаю, ребята им помогают. Друг у меня есть… Он там, с ними…

— Эге, вот он ваш секрет. Другу своему позавидовали. Ясно. — Урынбаев помолчал, словно взвешивал слова Женьки. И вдруг нахмурился. — А вообще-то, скажу вам, война не детское дело, — и вдруг, взглянув на часы, приказал громко: — Волков! Москву.

Женька аж вздрогнул, а Волков стал крутить регулятор диапазонов, и вот сквозь звуковую какофонию словно выплыло из эфира, зазвучало далекое, но так знакомое: «От Советского Информбюро. Вечернее сообщение от двадцать шестого января…»

Женька долго не мог заснуть. В землянке было тепло и тихо. Урынбаев ушел. У аппарата теперь дежурил Рябин, молоденький боец со смешным рыжим пушком над верхней губой. А где-то наверху в морозном воздухе то и дело ухали взрывы. И Женька подумал, что там, снаружи, за лесом, в окопах, присыпанных снегом, сидят и стоят бойцы и не спят, все равно, ночь или день… И смена к ним не придет. И так месяц, два, три… Женьке стало морозно от этой мысли. Сколько еще будет длиться эта война?..

Дверь еле скрипнула, но Женька тут же открыл глаза. Это вошел Урынбаев. Наклонился к Рябину:

— Вы что, Рябин, не отвечаете? Нет связи?

— Как нет? — всполошился телефонист. — Только что…

— Быстро на обрыв. Бегом! — и Урынбаев сам садится у аппарата.

На выходе из землянки Рябин решил перемотать портянку. Стоя на одной ноге, он ловко проделал эту операцию и только всунул ногу в сапог, как сзади него раздался шепот:

— Я с вами.

— Морковка? — В голосе Рябина послышалась радость, но тут же он сказал: — Назад давай! Назад! Слышишь?

Женька не двигался.

— Да чего тут такого? — хорохорился мальчишка. — Вдвоем и веселее…

— Ладно уж, помогай, — отозвался Рябин, решив небось, что вдвоем и правда веселее…

Он пошарил рукой в снегу под накатом землянки и, нащупав телефонный провод, выведенный через дверь, подал его Женьке.

— Держи! И через кулак пропускай. Как до обрыва дойдем, второй конец искать будем. Вперед!

Они бегут друг за дружкой. Рябин впереди, Женька сзади. Снег рыхлый и во многих местах чернеет воронками от снарядов… А впереди кусты и редкие, прозрачные в ночной мгле березки.

Провод, извиваясь, шуршит в Женькином кулаке, и снег, налипший на него, залезает в рукавицу… Где-то близко разрыв, другой… У Женьки начинают сами по себе постукивать зубы. И он спрашивает:

— А чего это немец ночью пуляет?

— Как чего? Чтобы навредить. Видишь, кабель перебил, линия молчит… Наметил днем цели, а теперь обрабатывает.

— Так он же нас не видит.

— А чего ему нас видеть! — злится Рябин. — Он и не видючи на тот свет отправит.

Снаряд разрывается совсем рядом. И вдруг Рябин начинает петь:

— «Броня крепка, и танки наши быстры… И наши люди мужеством полны…»

Что это он? Но Женька не успевает спросить — новый разрыв… Оба падают на снег. Над ними свистят осколки.

— Вперед! — командует Рябин. — Перебежка…

И снова они бегут, и снова Рябин орет:

— «А ну-ка, девушки… А ну, красавицы! Пускай поет о нас страна!..»

— Чего это вы?

— А чего?

— Поете…

— А! Вообще-то меня Федором зовут. А пою… Понимаешь, Морковка… Страшно бывает… А петь начинаешь — другое дело…

— Так вы ж давно на фронте. Не привыкли?

— Привыкнешь тут…

И вдруг Женька теряет провод. Он выскользнул из кулака, но мальчик тут же находит его на снегу.

— Дядя Федор! Вот! Нашел! Обрыв! — не веря самому себе, кричит Женька.

— Порядок, Морковка! Давай в воронку. Где-то тут второй конец… Сейчас… — и Рябин скрывается в белесой мгле.

Женька прыгает в воронку, ложится, не выпуская провода из кулака. И тут же вспомнил, как лежали они втроем на ничейном поле, под градом осколков, положив на затылок ладони… Потом Еремеев учил: «В одну и ту же точку снаряд попадает один раз из тысячи. Воронка — самое безопасное место».

Где-то недалеко снова раздаются взрывы. А вот уже слышно, как поет Рябин: «Как родная мать меня провожала, так и вся моя семья набежала…»

Разрывается снаряд. Женьку засыпает землей и снегом. И мальчишка вдруг заорал что есть мочи:

— Броня крепка, и танки наши быстры!.. Дядя Федор, эй!

— Я тут! Ты что, испугался? — Рябин спрыгивает в воронку. — Порядок, Морковка! — В пальцах у телефониста второй конец провода. — Сейчас мы его… — Он достает нож.

— Дайте я, дядя Федор.

— Да какой я тебе дядя! Федя, и все, — и он отдает Женьке концы проводов и ножик. — Соединяй, Морковка, учись!

— Чего там. Это я умею… — хвалится Женька и добавляет: — Только вовсе я не испугался. Отвык немного.

Эге, далеко они «отбежали». Назад идут не спеша. Женька еще и не отдышался.

— Чего спешить? — говорит Федя. — Линия восстановлена, связь есть, а сколько мы провозились, это уж наше дело. Так? — и сам себе отвечает: — Так точно!

Только теперь Женька различает темные продолговатые, словно лежащие на снегу тени. Да это же землянки! Даже часового видно… Рябин останавливается.

— Слышь, Морковка, иди полегоньку, а я заскочу к дружку на пяток минут, вон в ту землянку. Только без меня Урынбаеву не показывайся. Понял?

— Понятно, — по-взрослому отвечает Женька, хотя впервые участвует в подобном «сговоре».

Подойдя к землянке, Женька потоптался возле нее, остыл на ветру и решил все-таки зайти в предбанник — так называют маленький тесный тамбур между двумя дверьми — и, привалясь спиной к бревнам, стал ждать Рябина. В землянке разговаривали громко. Значит, не спят. Вот голос Урынбаева, а вот Коли Якименко…

— Что не детское это дело, ежу понятно, товарищ политрук, — горячо выступает Коля. — Разве я против?

А вот голос Урынбаева:

— У вас, товарищ Якименко, кажется, нет детей?

— Не женатый я.

— Вот я и говорю. Вы эгоист, товарищ Якименко.

— Это как понимать, товарищ политрук?

— А так. Вам приятно, что рядом с вами хороший мальчишка. Пусть бегает, даже веселее жить. И есть о ком позаботиться…

Женька замер. Разговор-то идет о нем. Вот это да! В животе предательски похолодело…

— Правильно я говорю? — спрашивает Урынбаев.

— Это точно, — отвечает Коля.

«Молоток Коля! Настоящий друг», — радуется Женька.

— А что каждый осколок может быть его осколком и каждая пуля его пулей, вы не задумываетесь. Вот это и есть эгоизм, — говорит Урынбаев.

— В общем-то, конечно…

«Эх, Коля! Держался бы до конца. Что же ты?» — сокрушается Женька.

— Я говорил Прохору, что мальчик не собачонка при кухне, — это голос Волкова. — Вовсе ему тут не место. Это факт.

«Факт… — передразнивает Женька, — завел свою нуду. И что ему за дело?»

А Волков продолжает:

— У меня своих трое. Как подумаю, аж мурашки…

— У тебя всегда мурашки, — кипятится Коля.

— Погодите, Якименко, — говорит Урынбаев. — Не кипятитесь. Найдите слова, доказывайте, если не согласны.

«Давай, Коля, доказывай!» — шепчет про себя Женька.

— А что? И не согласен! — пошел в наступление Якименко. — Где сейчас нет войны? Отправим его, а он опять сбежит. Да и погибнуть может вполне, не от пули, так с голодухи. Здесь хоть при Генерале сыт будет.

«Точно! Молоток! Все правильно», — ликует Женька.

— Это теория. А мальчонки-то нет. Сидим и ждем. Один Рябин вернется или не один… — заключает Урынбаев.

«Чего психовать-то?.. — улыбается Женька. — Живой я».

— Да что вы, товарищ политрук! Я как-то…

— А чего вы всполошились, Якименко?

— Он игрушку боится потерять, — слышен язвительный голос Волкова.

— Хватит тебе! — кричит Коля. — Покуражился и точка. Игрушку, игрушку… Чего же ты сидишь, если такой жалостливый?

— Отставить, Якименко! — строго говорит Урынбаев.

«Ну этот Волков! Заботился бы о своих детях. Что я ему сделал?» — искренне возмущается Женька.

В это время в землянке слышится телефонный стрекот. И тут же — голос Урынбаева:

— Я шестой. Есть связь. Слышу нормально. Так точно. Ясно!

И вдруг голос Урынбаева совсем близко у двери. Женька отшатывается, готовый выскочить наружу. Но тут Урынбаев говорит:

— А хотите, скажу откровенно? Якименко по-своему прав, везде война. И Волков — прав, не место мальчишке здесь. А спроси меня, как поступить, сейчас не отвечу, не решил. Почему не решил? В науке это называется парадоксом… Волков! К аппарату!

Эх, Женька! Реакция подвела! Заслушался, как старая черепаха. Деваться некуда — дверь они открыли одновременно: Женька к себе, Урынбаев — от себя. Столкнулись носом к носу. Женька тут же сделал невинный вид — уж это он умеет! Урынбаев отступил в сторону, давая Женьке пройти.

— Благодарю за связь! — серьезно сказал Урынбаев. И, секунду выждав, спросил: — Где Рябин?

— А он, а он… тут… по нужде…

— Марш спать! — и вдруг повернулся к Якименко. — Вы научите своего друга элементарным правилам субординации, — сказал политрук и вышел, плотно затворив за собой дверь землянки.

Якименко и Волков молча глазели на Женьку. Потом Коля сказал, улыбаясь:

— Дурья ты башка, Морковка! Когда командир благодарит, что надо? Встать по стойке «смирно» и ответить: «Служу трудовому народу!» Ясно?

Разыгрывать комедию, делая удивленные глаза, Женьке не хотелось.

— Понял, — просто ответил он.

Сняв с себя шубейку, скинув валенки, Женька лег на нары у печки, где и было его сегодняшнее место. Но сердце! Сердце колотилось, как овечий хвост. Ай да Урынбаев! Он совсем не похож на Еремеева, и все же… Все же похож. Только чем? Как ни крути, а по справедливости считать себя взрослым Женька еще не мог…

5

Он проснулся от крика: «Ребята, генерала убили!»

Все, кто был в землянке, выскочили наружу. А Женька все никак не мог попасть голой ногой в свой огромный валенок… Но вот он уже бежит, видя впереди себя только спины связистов и ничего еще спросонья не соображая…

На краю заснеженного спуска к реке, на фоне серого утреннего неба стоит повозка, в которую запряжен Смелый. А вокруг над низенькими трубами землянок столбиками поднимаются сизые дымки. Тишина и безветрие. Даже со стороны передовой ни звука.

Как это убили? А Смелый сам дошел до расположения? Ну да — он ведь все понимает… Дядя Боря… Вот тебе и дядя Боря…

Связисты молча обступают повозку. Показались девчата, вынырнувшие из своей землянки. Кричат что-то. Все им знать надо…

— Цыц, перепелки! — прикрикнул на них Волков.

А Генералов лежит, уткнув лицо в солому, упершись согнутыми ногами в большой мешок, а под рукой, прижатой к груди, — ботинки, связанные шнурками… Связисты тихо переговариваются:

— Как же его?

— Осколком небось.

— Еще с ночи, видать…

— Постойте, постойте… — вдруг говорит Коля Якименко. — А ну, тихо! — Он наклоняется над Генераловым и… большими пальцами рук резко поддает повара под ребра.

— Ой! — вскрикивает мертвец и вскакивает как ошпаренный. — Рехнулся?! — набрасывается он на Колю.

А вокруг хохот.

— Долго жить будешь, Генерал!

— Ну ты и горазд поспать!

— Кто первый сказал: генерала убили? А ну…

— Да что вы, ребята… — оправдывается повар. — Сон меня сморил… — Он поворачивается к Женьке. — Примерь, — отдает ему ботинки. — И еще чего… — достает из-за пазухи серого цвета носки толстой деревенской вязки.

Пораженный всем произошедшим, Женька даже «спасибо» не сказал.

— Давай, Морковка, — говорит кто-то из связистов, — переобувайся. Теперь есть в чем домой податься.

— Опять ваши шутки, — огрызается Женька. — Домой ехать… Никуда я не поеду!

Он тут же уселся на повозку и скинул валенки… Молча следят бойцы за процедурой переобувания. Довольный, раскрасневшийся повар первым нарушает молчание:

— Задаю тебе, Евгений, вопрос глубокой важности. Что есть у бойца, в его, так сказать, теле самое главное, что всегда должно быть в полном и безусловном порядке для окончательной победы над оголтелым фашистом?

— Есть ноги! — улыбается Женька.

Вокруг опять засмеялись.

— А ботиночки-то впору! — веселится Коля Якименко. — С тебя, Морковка, причитается. Обновка, как ни говори…

— Что это здесь происходит? — раздается позади властный и спокойный голос.

Все обернулись.

Заложив руки за спину, в шинели щегольского вида, перепоясанный ремнем с портупеей, в начищенных до блеска сапогах, стоит молодцеватый розовощекий капитан. За ним, в нескольких шагах, — штабная «эмка», закамуфлированная грязно-белыми пятнами.

Женька обомлел. Он сразу почуял нешуточную опасность и полную свою беззащитность. Радость от ботинок и теплых носков мгновенно улетучилась. Заныло, засосало под ложечкой…

Бойцы молчали, дядя Боря глядел в землю, переминаясь с ноги на ногу, а капитан спросил бесстрастным голосом:

— Почему ребенок в расположении?

Женька понял, что спорить с капитаном здесь некому и заступиться за него никто не сможет.

— Я не ребенок… — решил сам себя защитить Женька.

Но капитан даже не взглянул на него. Тут, не удержавшись, «проявился» Коля Якименко:

— Бездомный он, товарищ капитан. Прижился… Не надолго ведь… Вреда от него нет…

— Отставить разговоры! — оборвал его капитан. — Прижился! Что за терминология? Приживаются кошки да собаки. Кто здесь старший?

Старшего вроде как не оказалось. Вокруг были простые связисты-телефонисты, радисты, ремонтники… Красноармейцы молчали.

В воцарившейся тишине стало слышно, как по дороге, идущей краем леса, урча, двигался трактор.

Капитан сообразил, что «понимания» среди связистов искать бесполезно, и, чтобы не оказаться в глупом положении, решил:

— Вот вы… — красноармеец, на которого указал капитан, вытянулся по стойке «смирно». — Тракториста ко мне!

Боец козырнул и побежал по дороге, а капитан, заложив руки за спину, прохаживался, ни с кем более не разговаривая, не обращая ни на кого внимания.

Женька видел, как Федя Рябин побежал в сторону штабных землянок… Видел, что поодаль стояли обе девушки, Катя и Лена, в накинутых на плечи полушубках. Лена о чем-то просила подругу, а та, склонив голову, молчала. Потом повернулась и ушла в землянку. Лена, махнув рукой, последовала за ней…

Тракторист, оставив на дороге работающий трактор, бежал следом за связистом, а Женька еще не понял смысла этой операции, но в том, что все это относилось к нему, не было сомнений.

— Товарищ капитан… — переведя дыхание, выпалил тракторист.

— Куда направляетесь?

— К артиллеристам… В артполк, товарищ капитан, зенитку везу в ремонт.

Капитан повернулся и, протягивая руку, словно хотел взять Женьку за плечо, приказал, именно приказал, а не сказал:

— Ребенка в артполк. Оттуда в тыл. Скажите, распоряжение капитана Маслова.

— Есть! — отчеканил тракторист, переводя взгляд на Женьку.

Тут Женька увидел широко шагающего Урынбаева. За ним следом семенил Рябин. Урынбаев подошел, козырнул и взял с места в карьер:

— Товарищ капитан, мне кажется, бойцы сами должны отправить мальчика. Проводить, как положено…

Маслов спросил спокойным голосом:

— У вас все, политрук?

— Все.

— Вы слышали мой приказ? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Ребенок должен быть отправлен немедленно.

В присутствии Урынбаева осмелел и Коля Якименко:

— Товарищ капитан! Да мы…

— Отставить разговоры! — И, повернувшись к трактористу, Маслов сказал жестко: — Выполняйте.

Тракторист сделал шаг к Женьке. Но тут Женька взорвался:

— А чего это вы приказываете? Я сам прибыл. Я вам не подчиненный… Да я уйду, пожалуйста! Пусти меня! — набрасывается Женька на тракториста, уже взявшего его за рукав. — Пусти! — Женька пытается вырваться, но тракторист цепко держит его.

Все молчат, а Волков вдруг пробубнил хмуро:

— Ну что? Что я вам говорил?.. Одно расстройство.

Тут и Маслов понял, видно, что не все так гладко у него получилось, не все вертится на одном только приказе.

— Товарищи бойцы, — спокойно заговорил он, — вы же взрослые люди. Бывалые. Вам ли не понять: ребенок не игрушка, не жеребенок в поле. Действующая армия, а вы… Нехорошо так.

Он повернулся и направился к машине, а тракторист говорит, словно маленького уговаривает:

— Пошли, хлопец, чего там, раз такое дило… Пошли. Приказ есть приказ…

Ни с кем не попрощавшись, не сказав никому ни слова, Женька понуро двинулся за трактористом и вдруг вспомнил: рюкзачок! Он обернулся… Лучше бы не оборачивался. Бойцы стояли хмурые, словно виноватые в чем-то. Дядя Боря и вовсе отвернулся, положив руку на шею Смелого… А в чем все они виноваты? Не заступились за него? Вот сам политрук заступился, и что? Нет, Женька уже не обижался на них.

— Федя! — крикнул он. — На кухне мой рюкзачок!..

— Ясно, Морковочка! — закричал Федя и бросился бежать.

Маслов уже укатил на своей «эмке», и Урынбаева тоже след простыл. Жаль, надо бы с ним попрощаться, подумал Женька и вдруг крикнул:

— Никуда они меня не отправят! Вот увидите!

Бойцы сразу загалдели, заулыбались. Наверно, легче стало им от этой глупой, по-детски наивной, врачующей веры.

Женька шагал за трактористом к дороге, где рокотал трактор. Сами собой навернулись на глаза слезы обиды и собственного бессилия.

А у трактора уже ждал его Федя Рябин с рюкзачком. Он наклонился к Женькиному уху и зашептал:

— Урынбаев-то, Урынбаев!.. Дозванивается до артполка, сам сидит ручку крутит. Злой, как тигр. Ты, Морковка, не пропадешь!

У Женьки хоть немного, но отлегло от сердца.

— Да я и ничего. Я где хочешь пристроюсь. Плохо, что зима. А Урынбаев и правда мировой политрук!

Тракторист открыл дверцу своей кабины, но Женьку это не устраивало. Он отрицательно покачал головой и, взобравшись на лафет пушки, отвернулся, дескать, «и слушать не хочу, и с тобой в одной кабине не поеду». Тракторист сплюнул в сердцах, погрозил Женьке кулаком и уселся в кабину.

Они двигались полем, перепаханным снарядами и минами. Справа и слева разбросаны какие-то железяки, присыпанные снегом. Да нет, не железяки это, а немецкая техника, брошенная в поле… Кто ее будет потом собирать — думает Женька. И приходит ему на память предвоенное лето, душные леса, теплая и мягкая земля под ногами, речной песок, прохлада воды, запах парного молока и меда… Да мало ли что еще. Тогда все страшное и непоправимое было впереди… Как странно, что давно уже не было школы, учебы, диктантов, контрольных работ, вопросов и ответов… Как же не было? А учеба в еремеевской школе? Это же целая наука! Что он помнит? Да все помнит. Еремеев долгими днями, лежа в лесу, в ожидании сумерек, «двух зайцев убивал», по его выражению, — Женьку учил и сам свои армейские азы повторял. Он называл это «командирской учебой». Почему Женька вспомнил об этом? Ага: «Противника надо держать в пределах возможной видимости». Вот если бы Маслова держать в этих пределах, черта с два Женька попался бы… Хотя Маслов, конечно, не пример… Не Маслов, так кто-нибудь другой…

Вдруг Женька распрямляется, как пружина, спрыгивает с лафета и бежит в сторону от дороги. Тракторист резко тормозит и, не выключая двигателя, выскакивает из кабины и мчится за Женькой.

Погоня продолжалась бы долго, но мальчишка провалился в большую глубокую воронку и оказался как волчонок в яме. Запыхавшийся тракторист опустился у края воронки на корточки и, еле переводя дыхание, запричитал:

— Ты что же, друг? Мы так не договаривались. Я ведь тебе верю… Мне приказ дали. Я должен выполнять. Давай вылезай, будь человеком. Не подводи меня.

Женька уже отдышался, улыбается:

— Вы чего испугались? Никуда я не убегал. Согреться надо было. Замерз.

Пойми его: врет или не врет?..

6

Снова ползет трактор, Женька теперь уселся в кабине. Что и говорить, здесь теплее и сидеть мягче… Вдруг тракторист говорит:

— На ребят не обижайся. Что они могут? А ты, видать, хлопец настырный. Это добре. Только на войне обстановку надо понимать. Эх, сколько вашего брата летом было! Понятно, хлопцы до кухни липли… Усих в тыл отправили.

— И никто не остался?

— Ни, хлопцев у нас нема. Я ж по дивизии езжу. Точно знаю.

А Женька и удивлен, и обрадован.

— Ну нет, так будет. Хоть один-то должен быть! — твердо говорит он и, словно вспомнив, спросил: — А где разведчики?

— Какие?

— Как какие? — Женька делает удивленное лицо.

— Ну какие? Дивизионные или полковые?

Это еще что за новости! Разные они, что ли? Женька так и сказал. И для порядка даже усмехнулся, вроде бы тракторист «не в курсе дела». А тот, в свою очередь, сдвинул на затылок ушанку и взглянул на мальчика, словно тот и вовсе «тупой валенок». Тут-то Женька и понял, что нечего «строить академика» перед этим парнем, лучше все у него выспросить, раз уж он таким словоохотливым оказался.

— Я точно-то и не знаю… — скромно произнес Женька. И тут же спросил: — А как это у них?

— Так и говори. А то… — Тракторист строго взглянул на Женьку. Но у мальчика были ясные светло-зеленые глаза и по-детски полуоткрытый рот. Натуральный дурачок. — Конечно, они не разные, — серьезно объясняет тракторист. — Служба одинаковая. Подчинение разное. Гляди как: дивизионные разведчики — это рота разведки. Там капитан Калашников командует. Все его знают. Прозвище у него «Учитель». Из них, наверно, и есть. Вот его разведчики при штабе дивизии числятся. А еще в каждом полку свой взвод разведки имеется. Это уже полковые! Ну, одни, может, подальше ходят, другие поближе… Разведку ведут, «языков» добывают. Вот. А ты говоришь…

— Ну, так это я знал! — не выдержав все-таки, врет Женька.

Но парень оказался не дурак, хоть и просто трактор гоняет.

— Ничего ты, хлопче, не знал. Не робь з меня дурня, — засмеялся он. — Уси мы одинаковы, когда маленьки.

Женька промолчал. Он злился на себя: ну кто за хвост тянул выхваляться? Когда же все-таки придет это замечательное умение: сначала подумать, потом сделать?

Куда это они заехали? Лесок. Землянки… Но не так разбросаны, как у связистов, ровненько нарыты. А там что торчит? Эх, да это орудие! А тракторист все едет да едет. Куда это он? Вот же — артиллеристы. Кому тут звонил Урынбаев?.. Этот политрук — молоток, недаром в нем есть что-то еремеевское.

А трактор все ползет…

Ух ты какой! Огромный, обнаженный до пояса верзила растирается снегом…

И вдруг Женька орет не своим голосом:

— Саша! Саша! Зайцев! — Он выпрыгивает из кабины, падает в снег, чуть не зацепившись ногой за гусеницу трактора, вскакивает и бежит…

Тракторист, заглушив трактор, ринулся вслед за Женькой.

А верзила стоит весь в снегу и ничего понять не может. Разинув рот, ошалело он смотрит на Женьку. А тот кричит:

— Это я, Саша! Женька! Москва! Подколокольный, шесть! Ну, где друг твой одноногий…

— Женька? Вот это да! Как же ты здесь, дружище?

И вот огромный Зайцев и малюсенький по сравнению с ним Женька замирают на мгновение в объятиях друг друга. Саша прижимает Женьку к голой груди и все повторяет:

— Ну погоди, погоди! Как ты здесь?

Тракторист, обождав, пока встреча войдет в более спокойную фазу, подходит вразвалочку, обращается к Зайцеву:

— Слышь, браток, ты кто будешь?

— Сержант Зайцев, — отвечает Саша, спуская Женьку на землю.

— Разрешите обратиться, товарищ сержант! — вытягивается тракторист, успевая одновременно поправить на голове ушанку и тут же приложить к ней ладонь. — Приказано сдать хлопца с рук на руки. Распоряжение капитана Маслова…

— Все?

— Так точно! — отвечает парень и хитро подмигивает Женьке.

— Вот и считай, что ты его сдал, а я принял. Так и передай.

— Ясно, товарищ сержант! Разрешите идти?

— Будь здоров, — Зайцев протягивает трактористу огромную руку.

Вот теперь и разберись: родился Женька в рубашке или нет? Но что ни говори, а был Женька до невозможности счастлив.

Они лежали вдвоем на широченных нарах. Женька, глядя на огонь, пляшущий в печурке, словно завороженный этим необыкновенным, а на самом деле вполне земным зрелищем, рассказывал Саше о своих недавних «фронтовых» злоключениях, боясь пропустить или забыть что-то важное, важное теперь уже для них обоих.

Работу Женьке Саша определил вполне обыкновенную, но ответственную: следить за чистотой оптики, телефонного аппарата, катушек кабеля. За оружием и радиостанцией Саша «ухаживал» сам…

Разве сержант Зайцев был связистом? Зачем ему телефон, радиостанция, кабель? Конечно, в артиллерийском полку были связисты, без них нигде не обойтись, тем более на фронте, но к Саше эта работа не имела никакого отношения.

Когда Женька узнал, что Саша разведчик, он задумался: как же так, где же он разведку ведет? А Саша, заметив Женькино недоумение, объяснил мальчику, что каждый из родов войск — пехота, танки, авиация, артиллерия — имеют свою разведку согласно тому делу, какое они выполняют в бою.

— Нам, артиллеристам, что надо? Подавить огневые точки врага, разрушить его оборону — доты, дзоты… Надо же расчистить пехоте полосу наступления! У нас ведь тяжелая артиллерия. Борьбу с танками ведет легкая, противотанковая, она в стрелковых полках. Те артиллеристы ведут огонь прямой наводкой по таким целям, которые они видят… А мы? Вот тут и начинается моя работа: где эти цели, сколько до них, какие укрепления вокруг?.. Да мало ли чего? — Зайцев разъясняет обстоятельно и понятно.

Женька, весь превратившись в большое любопытное ухо, только кивает. Кое-что он знал и раньше, кое о чем догадывался, но многого не знал, да и не мог знать. А Саша продолжает:

— Например… Враг километрах в пяти от наших батарей… — Саша поглядывает на Женьку, сейчас задаст ему вопрос на «засыпку». — Как летит снаряд?

— Как? — не находит слов Женька.

— Ну как, прямо или криво?

— Ну уж не криво… — улыбается Женька.

— Вот как раз криво! Линия-то кривая. Как называется?

Женька моргает, елозит на лавке… Этого он не знал. А Саша на листочке из тетради чертит кривую линию.

— Называется парабола. Повтори.

— Парабола, — покорно повторяет Женька.

— А полет снаряда называется…

— Траекторией! — кричит мальчишка.

— Точно, — радуется Саша. — Варит у тебя котелок!

— Это я и раньше знал, — гордо произносит Женька.

— Погоди. Скажи-ка мне, видим ли мы, куда падает снаряд? Пять километров перед нами…

— Не видим, — перебивает Женька.

— А как же быть? Надо видеть.

— Надо корректировать огонь, — со знанием дела отвечает Женька. — Корректировщиков посадить.

И как тут не вспомнить милый школьный тополь?!

— Ну ты даешь! — восхищается Саша. — Конечно, надо дать координаты. А наводчики на батареях уж прицелы подведут.

Теперь Женькина очередь задавать вопросы:

— А если много окажется этих точек у немцев?

— Тогда бить по площади, по квадрату… — Саша уже не старается подбирать слова. Чего там, парень разбирается, кумекает будь здоров!..

— Саш, а немец не догадывается, что наводят на него огонь?

— Еще как догадывается! У него специальные снайперы сидят, нашего брата высматривают. А то и минометную батарею выделяют… А что, правильно. Один корректировщик может такого шороха навести, что им потом и штаны не подобрать… — смеется Саша.

— Значит, бегать надо с места на место? Чтоб не засекли…

— Другой раз и побегать приходится. А вообще-то сделал дело и айда. Там уже смотреть не на что.

— И таскать о собой телефон и рацию?

— А как же. Только что-нибудь одно, зависит от местности, от удаленности…

Так, постепенно наука эта становилась для Женьки делом вполне доступным, и он терпеливо ждал удобного момента. Однажды он спросил у Саши:

— Саш, ты все обещаешь: возьму с собой. А когда возьмешь? Что я, так и буду сидеть, печку топить?

— Возьму, — серьезно отвечает Зайцев и добавляет: — Только это ведь не в лес по грибы.

— Ясно, товарищ сержант! — радостно кричит мальчишка.

— А печку топить, товарищ боец, тоже дело не последнее…

— Понятно… — уныло ответствует Женька.

Февраль сорок второго выдался уж больно морозным. Все бы ничего, но ветер! Так с ног и сшибает, особенно на открытом месте…

Саша уходил обычно под вечер и возвращался на другой день к ужину. Женька сушил его валенки, полушубок и маскхалат. Одевался Саша тепло. Под ушанку еще подшлемник натягивал… Лыжи у Саши были широкие и короткие. Он называл их «сибирки», палок и вовсе не было. Женька диву давался: разведчик ходил на лыжах, как без лыж, вроде и не чувствовал, что у него к ногам доски привязаны…

Бывало, вернется Саша, сядет за маленький столик и чертит на карте кружочки, ромбики. Молчит, сопит, а потом унесет карту в штаб или отдаст в соседнюю землянку командиру взвода.

Командир взвода разведки или управления, как ни называй, — старшина. Бывшего командира, старшего лейтенанта, убило еще до Женькиного появления. А этот длинный, сухой, как жердь, и лет ему немало. К Женьке он никак не относится — ни хорошо, ни плохо. Посмотрит на него, мотнет головой, вроде как поздоровался, и все дела. Женьку это вполне устраивает.

Саша со старшиной держался просто, называл его Антонычем, а тот Сашу — Шурой. Женька решил не вникать в их отношения. Только однажды Саша сам сказал, вернувшись от взводного:

— Наш землемер дело знает.

— Почему землемер? — спросил Женька.

— Профессия его такая. Мужик грамотный. Мы с ним в одном госпитале лежали… Хороший мужик.

И Женька из двух этих фраз распознал истоки их отношений.

На кухню Саша и Женька ходили вместе. Бойцы относились к сержанту уважительно и без опаски. Саша не «укрывал» Женьку. Водил его везде за собой. Картина была, конечно, комичная. Однажды кто-то сострил:

— Товарищ сержант, чего вы ребенка морозите? В карман его! И пусть сидит греется.

Саша добродушно улыбнулся.

— Я бы посадил, да в кармане махорка. Боюсь, чихать будет.

Все засмеялись, и Женька засмеялся, представив себя сидящим в кармане у Зайцева.

И вот однажды! Сам командир полка! Они встретились нос к носу — Женька и майор Ратов, коренастый рыжеватый крепыш на коротких кривых ногах.

Женька остановился, деваться было некуда, он вытянулся по стойке «смирно» и лупил глаза на командира. Тот секунды две-три смотрел на Женьку, потом сказал:

— Зайцева ко мне! — повернулся и пошел, легко ступая кривыми ногами по утоптанному снегу.

Женька обомлел. Неужели опять? Так ведь и не скрывался он ни от кого. Даже удивительно было: командиры-артиллеристы смотрели на Женьку, словно на что-то вполне разумеющееся, и гнать его никто не гнал, и вопросов не задавали…

Может быть, этой встречей Женька подвел Сашу? Войдя в землянку, он остановился в дверях.

— Саш, — промямлил Женька виноватым голосом, — майор вызывает.

Саша тут же вышел, а Женька, не раздеваясь, присел у печки, теребя на коленях свою замызганную ушанку. Он со страхом ожидал возвращения Зайцева. Ему уже становилось жаль себя, и, когда скрипнула дверь, он даже зажмурился: что-то сейчас будет?.. А Саша, стягивая полушубок, сказал в сердцах:

— Ну где я ему раздобуду валенки? — и, поворотившись к Женьке, спросил: — Тебе что, в ботинках плохо? Нормальные ботинки… С носками…

Женька ничего не понимал.

— Мне хорошо, Саш, — поспешил ответить мальчик.

— А командир велел тебя в валенки обуть! Говорит, не хватало ему в полку обморожения… В ботинках, дескать, зимой не положено.

Вот ведь какая штука! Непонятное что-то происходит. Сам командир полка заботится! Может, Урынбаев? Конечно, Урынбаев! Рябин же сказал, что казах в артполк дозванивался… Вот оно что! Если б не он, то и Саша бы не помог — и ему самому влетело бы, и меня за ушко да на солнышко…

Женька сказал об этом Саше.

— А ты как думал?! — улыбнулся сержант. — У тебя котелок, точно, варит! Я уж не знаю, как там они договорились и кто этот Урынбаев, а наш командир сказал: «Пусть мальчишка поживет», стало быть, и комполка в курсе…

Женька был на седьмом, а может быть, и на десятом небе.

7

Ну наконец-то!

— Подгони все на себе. Я проверю, — оказал Саша, и Женька понял: сегодня они пойдут вместе «на работу». Так называл сержант Зайцев свою службу.

В последние дни немцы вели усиленную разведку нашего переднего края. Днем и ночью яростно работала их артиллерия, прощупывая огневые средства. Мы не отвечали. Самолеты-разведчики то и дело появлялись в воздухе. Мы молчали. Только если налетали «юнкерсы» — на них обрушивался шквал огня зениток. Передвижение в полосе нашей обороны в дневное время было запрещено. Машины с грузом, танки, тягачи, орудия, не говоря уже о пеших колоннах, — все это передвигалось ночью и тут же маскировалось…

Поглядишь поутру на эту сонную белесую равнину, на заснеженные рощи да перелески, и не подумаешь, что здесь обосновалась целая дивизия да еще приданные ей танковые и артиллерийские части.

Наша разведка всех родов войск тоже вела сейчас усиленный поиск. Тут и Саше доставалось — «каждый день на ремень». Конечно, Саша ходил не один — по разным направлениям расходились и другие артиллерийские разведчики, такие же, как он, так же нагруженные телефонами или рациями…

— Сегодня лыжи не берем, — сказал Саша и пояснил: — Снег смерзся. Без них легче.

Вышли в сумерках. Было видно, как там, перед передним краем, немцы высвечивали небо ракетами.

Разведчики двигались свободно, легко. Правда, Женьке приходилось делать по два шага на один шаг Зайцева, но это его не смущало.

— Засиделся? — спросил Саша. — Разомнись, разомнись, — подбадривал он.

А Женька думал, как бы что усовершенствовать… На боку у него колыхался телефон. Тоже не очень-то удобно. Может, лучше — за спину его?.. Катушек с кабелем с собой не взяли. «У пехоты возьмем», — сказал Саша. Катушки Женьке все равно не поднять, Саша бы нес… Телефон — ерунда. С рацией тяжелее будет. Может, санки раздобыть?.. А что, поставил рацию на санки, впрягся в них и пошел. Это не на спине тащить. Саша, конечно, и быка унесет, а если мне придется?..

Сегодня они должны были полночи просидеть «в гостях» у пехоты, а за вторую половину пройти как можно дальше, чтобы к утру оказаться как можно ближе к переднему краю немцев и находиться там почти весь день и только в сумерках проделать весь путь обратно.

Местность вокруг была холмистая с небольшими перелесками да замерзшими неширокими речками, которые под снежным покровом и различить было трудно… Саша предупредил, если Женька боится, что устанет, то может остаться и ждать его у пехотинцев. Женька не гоношился, не возражал — он ведь не знал, как все будет дальше. Первый раз все-таки.

По ходу сообщения прошли они в небольшой блиндажик. Женька думал, что блиндаж — это только огневая точка. Ничего подобного — такая же землянка, только одна стена представляет собой «боевую часть» с пулеметом и длинной амбразурой — узким окном, за которым была уже ничейная земля, готовая в любой момент ощетиниться вражескими танками и пехотой…

Женька долго стоял и смотрел туда, в белесые очертания тревожного пространства. Вот оно какое, поле будущего боя, по которому рано или поздно, а придется пройти всем, кто сидит сейчас в траншеях, и тем, кто пойдет за ними следом… Пройдут, и останется эта землица позади, и станет обычной, вроде бы ничем не примечательной с первого взгляда… А весной зацветут здесь травы, листья зашумят на этих березках, придут люди, и ходить они будут без опаски, в полный рост… И найдутся такие, которые не поверят, что когда-то тут шли танки, бежала пехота, и падали убитые, и стонали раненые, и кропили они своей кровью эту землю…

Так или не так думал Женька, трудно сказать, только долго стоял он у амбразуры и смотрел вперед, и воспоминания недавнего прошлого почему-то именно сейчас надвинулись на него…

Женька знал, что «расслабляться» перед боем нельзя, но что можно поделать с памятью? Она сама — хозяйка. И не спрашивает разрешения войти к тебе, в самый, может быть, неподходящий для этого момент. И вдруг Женька сообразил, что до того боя еще далеко и люди, сидящие в этих траншеях, пока останутся на месте, а они с Сашей уйдут в эту белесую темноту первыми, оставляя за собой следы, по которым двинется и пойдет многоликая многотысячная пехота. И кому какое дело, кто прошел тут первым! Победа достанется живым. Так ли это?

Женька затревожился, зябко повел плечами, и было ему уже не до философских рассуждений…

— Приляг, Жень, — сказал Зайцев.

Женька только сейчас увидел, что в блиндаже тоже есть печурка, и лежанки, не такие, правда, широкие, зато длинные, по всей противоположной стенке. Саша сидел, вытянув ноги, и все равно почти доставал головой чуть ли не до потолка. Кроме Саши и Женьки, в блиндаже никого не было. Женька знал от Саши, что так положено — дать «разведке» передохнуть, а может, и поговорить между собой. Это правило никогда не нарушалось.

— Ну что, как ты себя понимаешь? — спросил Саша. — Силенка имеется? Только начистоту. Мне твой героизм даром не нужен.

Женька молчал. Он не стеснялся Зайцева, мог сказать все как есть. А как есть? Женька еще не знал. Он так и сказал Саше.

А Зайцев спросил:

— Трусишь? Скажи честно.

— Трушу, — честно ответил Женька.

— Правильно. Ценю. Не трусит только дурак или псих, — улыбнулся Саша, показывая редкие зубы, и сказал уже серьезно: —Только вот что: сегодня останешься здесь. Кормежку тебе организуют, а чаек — вот он, пей — не надо. Бери сахар. — Зайцев залез в карман и протянул Женьке большой кусок колотого сахара.

— Не хочу я, — промямлил Женька. И вдруг сказал громко, раздраженно: — Чего ты меня оставляешь? Дай подумать!

Зайцев больше не разговаривал с Женькой. Он спрятал подбородок в ворот полушубка и прикрыл глаза. А Женька придвинул поближе к печке пустой шаткий ящик, приготовленный, наверное, на растопку, сел на него и уставился в печное жерло, на тлеющие угольки, переливающиеся синевато-розовым пламенем.

Сам того не замечая, он уже примерялся, как лучше будет нести телефонный аппарат — на спине или на груди… Не на боку же! Решил, что за спиной будет сподручнее. Потопал валенками по смерзшемуся под ногами песку — портянки надо перемотать, решил Женька. Новые, добытые Сашей валенки были удобны и почти впору, но портянки все равно скручивались на ноге. Что же я носки не надел? Вот дурак! Носок бы никуда не уехал, он шерстяной, в крайнем случае и на него портянку намотать можно… Белый маскхалат, обрезанный по подолу, Женьке поначалу казался верхом совершенства, теперь же он понимал, что широкие длинные рукава могут помешать в случае чего… А вот рукавички надо бы подсушить! Рука потеет в них, а там, на морозе, эта влага вовсе ни к чему: неизвестно, сколько лежать придется без движения…

Поймав себя на мысли, что он уже готов идти вместе о Сашей, Женька успокоился.

«Я, конечно, не псих и не дурак, — думал он, — но когда-то все равно идти надо». И Женька вспомнил, как давно, в детстве он боялся спрыгнуть с мостков в реку. Ребята прыгали уже с высокой кручи, а Женька все на мостках примерялся, словно стоял на парашютной вышке без парашюта. Теперь-то смех, конечно. А тогда? Если бы не отец, ткнувший его пальцем в спину, так и стоял бы на посмешище окружающим… Зато потом! Девчонки только ахали, когда Женька с разбегу улетал далеко в воду, да еще подныривал, стараясь дольше просидеть на дне: пусть они все испугаются, вроде я утонул!..

А теперь? Ни одна еремеевская поговорка не шла на ум, не подходила к сегодняшней ситуации. А раз так, значит, все правильно.

Глаза слипались, слипались и наконец окончательно слиплись, и уже ничего Женька не слышал, ни о чем не думал. Он пробудился от того, что кто-то громко сказал:

— Товарищ сержант! Три ноль-ноль!

Женька тут же потянулся к телефонному аппарату.

— Телефон оставь, — как бы невзначай сказал Саша. Женька удивленно поднял глаза. — Оставь, оставь, — повторил Саша, — без надобности сегодня.

— А зачем брали?

— Значит, надо было… — недовольно пробурчал сержант. — Ну, — сказал он, вставая и протягивая обе руки лейтенанту, который разбудил их. — Ждите к шестнадцати.

Лейтенант и Женьке протянул обе руки, Женька ему — обе.

Что-то удивительное было в этом рукопожатии. Интересная штука, — думал он, — совсем не так, когда просто здороваешься или прощаешься… Спросить бы у Саши? Высмеет еще…

Шли медленно. Мгла усиливалась — замела поземка. Это хорошо, это естественная маскировка, решил Женька и не ошибся, потому что Саша зашагал быстрее и легче.

Что же такое, — идут они довольно долго, а уже светать начинает, Саша все молчит, забеспокоился Женька и тут же подумал: а о чем говорить? Ведь это уже работа.

Спустились в какой-то овраг. И только выбрались из него — впереди, километрах в двух, зачернело поле пятнышками, словно вороны на снегу расселись. Деревня!

— Все точно. Перед нами Бахово. Проверим, — сказал Саша и, укрывшись с головой маскхалатом, зашуршал картой. Света фонарика Женька не увидел: все нормально.

— Так и есть! — высовывая голову, говорит Саша. — Стоп, машина. Зарывайся пока в снежок, теплее будет, — и добавляет серьезно, словно и шутить тут нечего: — Если замерзнешь, здесь тебя и оставлю. Чего мне мороженое мясо на себе тащить? Учти.

— Ладно… — миролюбиво отвечает Женька. — Пока терпимо.

Лежали долго. Когда посветлело над ними небо, а внизу, в овражке, обозначились очертания голых кустов, Саша достал бинокль. Он долго, казалось, очень долго смотрел вперед, словно навсегда застыл в этой позе.

— Смотри, — вдруг сказал он. — Перед деревней справа холм. Эта высотка нам и нужна. — Он отдает Женьке бинокль. — Что там у них? Видишь?

Еще бы! Вот они, фрицы. Женька жадно впивается в бинокль. Ага, я тебя вижу, а ты меня нет! Знакомая картина.

— Саш, их там кучи! — говорит Женька.

— А еще не утро. Половина еще спит, — как бы про себя бубнит Зайцев. И снова достает карту. Отметил что-то кружочком. — Это у нас полработы. Еще находимся. Давай на другое место. Обойдем-ка тот лесок.

Стали опять спускаться в овраг. Женька не сделал и нескольких шагов, как провалился в сугроб.

— Ну что же ты? — Саша подхватывает Женьку под мышки и вытаскивает из снега. — В воронку угодил…

Но Женькин валенок остался в снегу. Зацепившись за большой палец голой ноги, висит портянка. Ну и видок! И оба хохочут, и сразу становится теплее.

Теперь они идут по колено в снегу.

— Отчего так много снега? — вдруг спрашивает Саша.

— Намело, — отвечает Женька.

— А наверху не намело? Ты чего так туго соображаешь? Наверху поземка сметает, выравнивает слой, а в овраге все задерживается. Понял? Вот и знай наперед…

Ну, пошла учеба, улыбается про себя Женька. Это уже зайцевская школа.

Они выбрались наверх и долго шли, обходя лесок полем. Снова замело, да как! В двух шагах не видать ни зги. Тут уж не до смеха.

— Не робей, — говорит Саша.

— А чего? Я ничего…

И вдруг сквозь шум ветра возник непонятный рокочущий звук. Не то трактор, не то танк… Зайцев толкает Женьку в снег. И тут же, совсем рядом, в каких-нибудь десяти метрах возникают черно-белые фигуры. Немцы! Они идут за трактором. Следом движутся две машины, крытые брезентом, движутся тяжело, с натугой. Слышны команды, знакомые Женьке, отрывистые, каркающие…

Прошли. Смолкли голоса. А Саша продолжает лежать.

— Влипли мы, — бормочет он. — Заблудились, что ли?..

Женька молчит. Даже рукав прикусил.

— Лежи, лежи, — говорит Зайцев, — Не боись. У нас еще день впереди, — и вздохнул. — Во сыплет, во сыплет…

— Как это они здесь оказались, Саш?..

— Как оказались… Война — не кино. Оказались, значит. У нас свой маневр, у них свой. Мы же в тылу у них, чего ж удивляться… А что в грузовиках, как по-твоему?

— Снаряды… — то ли спросил, то ли ответил Женька.

— А у тебя котелок варит.

— Саш, а может, это они заблудились? По такой-то погоде…

— Так ли, не так, а знать надо: фашист неглуп, не меньше нашего соображает. Его, брат, шапками не закидаешь. Поняли уже.

И снова идут они по снежной равнине, против колющего леденящего ветра. Женька выбился из сил. Проваливается в снег, выбирается, снова проваливается… Сопит как паровоз.

— Нет, без лыж больше не пойдем. Амба! — сетует Зайцев. — Век живи, век учись…

Весь день шел поиск, снег валил и валил. Саша исчертил всю карту, обойдя злосчастное Бахово со всех сторон. У Женьки, как говорится, уже «язык на плечо», а Саша все мечется по снежной целине, довольный, разгоряченный. Удалась работа!

Они отдыхали, укрывшись в небольшом березняке. Поели. Хлеб был даже теплый — он лежал в холщовом мешке у Саши за пазухой и был согрет его большим телом.

Заметно темнело. Пройдя еще полкилометра, Саша вдруг сказал обрадованно:

— Гляди, куда вышли! Видишь?

За снежной пеленой метрах в пятидесяти зачернело очертание пепелища.

— Точно! — обрадовался Женька. — Мы здесь шли…

— Ну, теперь, почитай, уже дома. Приказываю отдышаться. На пузе, на пузе лежи, а то простынешь.

И вдруг между черными торчащими трубами бывших когда-то домов одна за другой появляются две… три… пять… восемь фигур в маскхалатах, на лыжах, с автоматами…

— Лежать! — шепчет Саша.

— Кто? — тоже шепотом спрашивает Женька.

— Должно быть, наши… — отвечает Саша, хотя по всему видно, что сам он в этом до конца не уверен. — Разведка пошла…

8

Было бы, конечно, опрометчивым считать, что Женькины дела «в шляпе». Полк, естественно, часть самостоятельная, и командир полка личность вполне ответственная, решающая все задачи, связанные с полком. Но командиры полков тоже люди, такие же, как и все, со своим характером, со своим собственным мнением и даже с причудами. На войне у командира полка столько прав, сколько в мирное время у самого наркома. Но и столько же обязанностей. И одна из самых главных — подчиняться приказам своих прямых и непосредственных начальников. А уж что говорить о приказах Главкома! А там сказано: «Детей и подростков, оказавшихся в расположении боевых частей и подразделений, немедленно отправлять в тыл войсковым или гражданским транспортом, оформляя им проездные документы до места следования, а при необходимости назначать для этой цели сопровождающих…» Вот такие дела. И кому какое дело, знает об этом Женька или нет. Но тот щеголеватый капитан Маслов знает, и майор Ратов знает, и старший политрук Мещеряков — комиссар полка, тоже знает… Есть выход? Нет выхода. А может, есть?.. Может, и есть: в приказе Главкома об этом только одна строчка: «Разрешить командирам частей и соединений зачислить в действующую армию подростков, имеющих особые заслуги перед советским народом и социалистической Родиной». И все. А слова-то какие! Перед народом и Родиной! Ну как, есть у Евгения Берестова, ученика 361-й московской школы, двенадцати лет от роду, такие заслуги? Признаемся честно: таких заслуг у него не имеется. Есть выход? Нет выхода.

Майор Ратов шумно спустился в землянку комиссара — старшего политрука Мещерякова.

— Ну вот что, Диомид Иванович, видел я сегодня, как твой Зайцев с мальчишкой возвращался с передка. Что скажешь?

— Дмитрий Николаевич…

— Не хочу слушать! Мы договорились — пусть при кухне живет, хлеб жует. Или не так?

— Так, конечно… Но ведь…

— Никаких но! Точка! — ерепенится майор. — Если убьют пацана или я его еще раз засеку, смотри не обижайся, весь спрос будет с тебя. Я ничего не знаю. Понял?

— Понял.

— Все. Разговора не было, — и Ратов застучал сапогами по деревянным сходам.

Мещеряков улыбнулся, почесал в затылке и сказал вослед командиру:

— Хороший ты мужик, майор, но чего-то в тебе нет…

А Зайцев? А что Зайцев? Он никаких приказов не читал, знает только свою работу и знает еще, что Женька полностью на его совести и под его опекой. Сержанту всего-то двадцать один год. Он, конечно, не такой бесшабашный, как Коля Якименко или Федя Рябин. Разведчик не имеет права быть беспечным и разболтанным. Это для разведчика — смерть. Но быть добрым, отзывчивым, даже привязчивым ему никто запретить не может. Он — человек, такой же, как и все, хоть, может быть, и с большой буквы. Вот в этой букве все дело и есть. Поэтому, когда комиссар полка узнал, что мальчишка волей самих обстоятельств попал прямо к Зайцеву, он откровенно обрадовался. Таким образом, слово, данное им Урынбаеву, само собой обрело естественную форму. Но! Урынбаев говорил о неделе, о десяти днях и об отправке мальчика, в конце концов, «без лишней нервотрепки»… Как быть? Оторвать сейчас мальца от Саши Зайцева? Мещеряков чувствовал, что делать этого нельзя. Запретить ему таскать парнишку за собой. Можно, наверно, даже нужно. Но как проследить? Комиссар верил Зайцеву, но мальчишка сам может рвануть за ним. Нельзя ставить сержанта под угрозу невольного невыполнения приказа… А Ратов — уперся! И Ратов тоже прав. Ну, комиссарские обязанности! Дел выше головы, а тут еще в няньки записываться! Может быть, и впрямь посадить мальчишку в транспорт с ремонтной оптикой — и в тыл? Ладно, подождем. Еще не вечер. Это была любимая поговорка комиссара.

Если командиру и комиссару полка дел да забот без Женьки хватало под завязку, то у сержанта Зайцева была единственная забота — выполнять приказ командира взвода по выявлению и обнаружению огневых средств противника. Этого требовал штаб полка, а у штаба полка требовал штаб дивизии: развязать ему руки для предстоящего наступления, — ослабить артиллерийское сопротивление противника в полосе боевых действий… Так оно в армейской жизни и должно быть: катится приказ сверху вниз, спеша к своему непосредственному исполнителю, находит его и требует обязательно выполнения. Приказ — закон.

И вот поднимаются Саша и Женька на высокий заснеженный холм. Идут на лыжах, переступая «елочкой». Женьке раньше «елочка» не удавалась, все больше «лесенка». А теперь — отлично! Вот, оказывается, зачем лыжи-коротышки! И правда: весь век учись…

На спине у Саши рация. Она под маскхалатом, и сержант кажется еще больше и шире. Да куда больше-то?.. Куда шире?

Уже почти совсем рассвело, а они все идут. Саша ворчит:

— Кружим три часа, будь оно неладно…

Ну, наконец-то, вершина. Во, теперь совсем другое дело! Теперь отчетливо видны очертания строений, похожих на железнодорожную станцию или депо. Саша тут же ложится, и через какие-нибудь секунды рация запищала тоненьким далеким писком. Сержант надевает наушники.

— «Дон». «Дон». Я «Вега». Как меня слышишь? Я «Вега». Прием.

«Дон» ответил, наверно, что слышит хорошо, потому что Саша сразу приступил к передаче.

— Вижу цель. Квадрат «Три Б». Передвижение живой силы и техники. Огневые средства не просматриваются. Прием, — и, несколько секунд помолчав, он сказал: — Жду.

Сначала Женька увидел взметнувшийся далеко впереди взрыв и только потом услышал глухой удар… А Саша, не отрывая глаз от бинокля, выкрикивал свои «левее», «правее», «дальше», «ближе» — давал корректировку стрельбы артиллеристам на невидимые наши батареи. Еще разрыв, еще… И еще… И, наконец, Саша прокричал:

— Цель поймана! Связь кончаю.

Снаряды рвутся один за другим, и уже не различить, сколько разрывов, они словно слились воедино.

— Саш, дай бинокль. Посмотреть!

— Ты что! Смываться надо! Фашист не дурак, мы это уже проходили. Сейчас начнет шмалять по высотам…

Женька, конечно, понимает, что немцы ищут корректировщика во все бинокли. И они с Зайцевым скатываются вниз с холма, а на вершине, где они только что были, взметываются разрывы мин. Вот два разрыва по эту сторону холма — совсем близко от разведчиков… Женька вдруг вскрикивает и приседает.

— Что? — кричит Саша. — Идти можешь?

— Могу вроде…

— Бегом! Сто метров! Оторваться надо!

И вот они наконец останавливаются. В широко распахнутых Женькиных глазах испуг.

— Хлюпает, Саш.

— Чего испугался? Сейчас поглядим. Дело обычное… — бубнит Саша, а сам, видать, тоже перепуган не меньше Женьки.

Он стаскивает с мальчика валенок. Вся портянка в крови. Саша разрывает индивидуальный пакет. Снегом смывает кровь с Женькиной ноги, говорит, приглядываясь к ране:

— А где осколок-то? Чудно! Мясо чуть-чуть вырвало, а осколка нет. — Он ощупывает валенок изнутри. — Погоди-ка… Вот он! В валенке застрял, на излете был. — На сердце у сержанта полегчало. Он выколупывает из валенка узкий острый кусочек металла и отдает Женьке.

— Это тебе на память.

Когда нога была забинтована и первый испуг у Женьки прошел, он сказал:

— Саш, а не очень болит. Щипет только.

— Щипет от йода. В общем, считай, что тебя собака покусала, — он засмеялся. — Ты по чужим огородам лазал? Или в сад за яблоками?

— Не, не лазал.

— А я лазал. Любил эту работу… Драли меня собаки!.. Много моего мяса у них на зубах осталось…

Но Женьке теперь не до Сашиных воспоминаний.

— А в госпиталь меня не заберут, Саш?

— Ты что? С такой царапиной? И вообще, в санбат тебе соваться никак нельзя. Кто ты такой? В том-то и дело, что никто. Морковка и все! Хорошо, что мы с тобой при такой работе, ушли, и нет нас, и не маячим на глазах. Командира, брат, подводить нельзя. Узнают в дивизии, не посмотрят, что комиссар полка, влепят на всю катушку… Какой же тут госпиталь?

— И как же теперь? До конца войны прятаться будем?

— Э, брат, это дело не простое. Тут волынки много. Я тебе скажу по секрету: наш Ратов только в бою орел… Ну да не нам с тобой разбирать. О ранении никому не похвались, смотри.

— А чем тут хвалиться? — искренне удивился Женька. — Тоже скажешь…

— Вот такой разговор люблю.

Женька помолчал, подвигал ногой. Тугая повязка почти совсем сняла боль в щиколотке. И снова слух стал ловить недалекие редкие разрывы снарядов, посланных с наших батарей…

— Жидковато… — недовольно проговорил Саша. — Лежи тут! — сказал он и вдруг о быстротой кошки бросился обратно на холм, оставляя за собой взрыхленный лыжами снег. Через минуту Женька потерял его из виду, а через пять Саша уже катился с холма как большой снежный ком. То ли заметили немцы его, или так, по наитию, но снова засвистело, заныло над головой, и разрывы мин короткими белыми гроздьями взметнули снег у самого подножия холма.

— Ложись! — успел на бегу крикнуть Саша.

Комья земли и снега осыпали подбежавшего Зайцева, и он с лета накрыл собой Женьку. И вдруг — тишина. Внезапный минометный шквал оборвался. Но Зайцев не двигался. Женька копошится под его огромным тяжелым телом.

— Саш, Саш! — кричал он. — Ты что молчишь?

Зайцев наконец поднял голову. Все лицо его, глаза, рот, нос забиты снегом. Он отплевывается, мотает головой.

— Ну, гады, сейчас вам вольют микстуру! — со злостью процедил сержант.

И верно — земля вокруг начинает дрожать от взрывов.

— Вот теперь порядок! — радостно кричит Саша. — А то взяли манеру: чуть что, минами людей закидывать. Паразиты! — И он, довольный, смеется, стряхивая с себя комья снега.

И Женька почему-то решил, что сейчас самый подходящий момент задать Саше вопрос, который давно мучил мальчишку.

— Саш, а ты этого командира разведчиков, капитана Калашникова, знаешь?

— Учителя-то? Встречались. А тебе зачем?

— Может, его попросить?.. Ну, насчет меня…

Саша удивленно таращит на Женьку глаза.

— С какого якова? Он тебя сроду не видел и знать не знает. Ты, брат, того… Тебе случайно голову не задело?

Теперь Женька сидел безвылазно в землянке. Голову ему, конечно, не задело, а вот нога болела. Бинты прилипали к глубокой ране, впивались в мясо, и при перевязке приходилось их долго смачивать водой, чтобы отлипли. Саша принес из медпункта белый стрептоцид. Ранку засыпали, как глубокую канавку — стало посуше.

— Слышь, Жень, а ты ее не забинтовывай, — посоветовал Саша.

— А как же?

— Пусть, как на собаке заживает. С воздухом.

Шутка шуткой, а «собачий» метод помог, и ранка скоро затянулась корочкой.

Мещеряков все, конечно, узнал от Саши. Разговор состоялся при кухне. Комиссар лично снимал в этот день пробу. Делал он это прямо у котла, на глазах бойцов.

— Зайцев! А где парень-то? — спросил Мещеряков, видя, что сержанту заправляют кашей второй котелок.

Пришлось рассказать, повиниться. Конечно, Саша мог бы и соврать, но не умел. А если чего не умеешь, не старайся — все равно не получится.

— Как бы заражения не было. Может, укол? — забеспокоился комиссар.

— Зачем он нужен? Снег ведь. Земли ни крошки. Никакого столбняка! Гарантия!

— Смотри, Зайцев, будет тебе гарантия…

Саша улыбнулся:

— Дальше фронта не пошлют.

— Так-то оно так. А парнишка пусть сидит дома.

— Это ясно, товарищ старший политрук.

— Разыщи агитатора, может, книжки у него найдутся… Пусть парень хоть каким полезным делом займется.

Саша сделал обиженный вид:

— Выходит, что боевая работа ему без пользы?

— Зайцев, Зайцев, сколько тебе лет?

— Ясно! Молчу. Будут книжки!

9

Февраль сорок второго дошел до середины. Дивизия уже полтора месяца стояла перед обороной немцев. С каждым днем крепчали морозы. Ждали наступления, готовились к нему все — от самого командующего и до Женьки Берестова, который вообще был никем в этом огромном, бушующем океане войны…

Зимняя дорога, проложенная когда-то тракторами c волокушами, а теперь укатанная и утоптанная, была удобна для езды и хождения.

Но Саша и Женька не выходили на дорогу. Они шли на своих «сибирках» обочиной, иссеченной следами лыж. У Саши за спиной телефонный аппарат, а Женька, впряженный в санки, тянул на них две катушки телефонного кабеля…

— Устал? — спросил Саша.

Женька промолчал. Работа сегодня и впрямь была не из легких. Да что теперь говорить…

Ни Саша, ни Женька даже не услышали приближения автомашин, идущих по дороге, — уж больно бесшумно катили они по утрамбованному зимнику. И обогнали разведчиков.

Первая машина, окрашенная в белую краску, вдруг остановилась, следом затормозила вторая. Уловив чутьем близость большого начальства, Саша сбавил ход, почти остановился. Никто не любит попадаться начальникам на глаза. Быть подальше от начальства — главная армейская истина. Говорят, так ведется с незапамятных времен. Это вполне может быть, всему есть свои причины…

Но не тут-то было. Из первой машины вышел невысокий плотный человек в папахе. На петлицах его длинной шинели — пять больших звезд. Ого! Генерал армии! У Саши дыхание перехватило, а Женька, никогда не видевший живого полководца, кроме как на картинках да на портретах в учебнике по истории, открыл рот, еще не понимая всей опасности такой встречи.

— Командующий фронтом, — прошептал Саша, не двигаясь с места, словно лыжи его прилипли к снегу.

А генерал армии, склонив голову, стоял, поджидая лыжников.

— Идите сюда, воспитанник, — громко позвал генерал.

Женька понял, что это относится к нему, потому что другого мальчика в радиусе тысячи километров не просматривалось. Он скидывает лыжи и подбегает к генералу. А тот нахмурил брови.

— Что за вид у вас? — Но глаза командующего теплеют при виде Женькиной растерянности, и генерал улыбнулся. — Чего оробел? Где шинелька-то?

— Сгорела вся, товарищ командующий! — вдруг выпаливает Женька, и лицо его заливает краской от такой бессовестной лжи. И кому!

Как это у Женьки получилось, одному богу известно, но бывает, срабатывает какая-то пружинка и непроизвольно срывается с языка такое, о чем и думать не думал, и гадать не гадал…

Командующий хмыкнул. Ну что скажешь этому маленькому красноармейцу?

— Сгорела, говоришь? Ну тогда… Что ж, другую надо получить.

— Так точно, товарищ командующий! — почти кричит Женька.

— Помощник? — обращается генерал к подошедшему Саше.

— Сержант Зайцев, — без такого представления нельзя, подчиненный сам должен представиться. — Так точно! Помощник, товарищ командующий.

— Ну вот и побеспокойтесь.

— Есть побеспокоиться, товарищ командующий! — радостно отвечает Саша.

— Ну, будь здоров. — Генерал протянул Женьке руку.

Ах, Женька, Женька! Чувства захлестнули его маленькое сердце, и он протянул обе руки этому самому главному человеку на всем фронте, словно вкладывая в это рукопожатие всю свою благодарность за заботу и внимание.

— Разведчики? — спросил генерал, глядя Женьке в глаза.

— Так точно, товарищ командующий, — уже спокойно ответил Женька, на этот раз чистую правду.

Командующий вздохнул, качнул головой, сел в машину и захлопнул дверцу. Обе «эмки» покатили по дороге, а Женька спросил тихо:

— Откуда он узнал, что разведчики? А может, связисты?

— А нечего было две руки совать… — улыбаясь, проговорил Саша, и Женька только сейчас заметил — и как он раньше этого не замечал? — что Саша очень похож на артиста Бориса Андреева из кинофильма «Трактористы». Ну просто одно лицо! Такое же широкое, доброе, такая же застенчивая улыбка, открывающая редкие небольшие зубы… А что это Саша сказал про руки? Эге, вот оно что!.. Вот почему, провожая их, так поступали пехотинцы. Недаром Женька заметил в этом движении что-то особое. Значит, и сам командующий знал этот негласный воинский ритуал…

— Может, зайдем к пехоте? — спросил Зайцев. — Передохнем у огонька.

Женька согласно кивнул.

Они подошли к длинному дому барачного типа. Что тут было до войны — не разберешь. Поставили у дверей лыжи, обстукали валенки…

В глубине сеней отворилась дверь, послышался неясный шум голосов, на порог вышел боец без шапки, шинель внакидку.

— Что там у вас, браток? — спросил Зайцев.

— Партсобрание. А тебе что?

— Да вот малец притомился…

— Сам-то партийный?

— А как же!

— Ладно, проходи. Все равно перерыв. Кино крутить будут.

Они вошли в длинное помещение, заполненное людьми. Уселись с грехом пополам в последнем ряду. Кто-то толкнул Сашу в бок.

— Привет, артиллерия!

— Здорово.

— Ну как? Дается мальцу война?

— А что, не отстает. Видишь, с задания прибыли. Уморились чуток…

— Смотри, Заяц, словит тебя дядя Волк.

— Эко дело! — добродушно усмехается Саша. — Мы между прочим сейчас командующему фронтом представлялись, — хвастливо заявляет он.

— Да ну!

— Вот тебе и «да ну».

— И что?

— Велел позаботиться о воспитаннике. Шинель, говорит, надо справить.

— Врешь небось.

— Я? Вру? — возмутился Зайцев. — Скажи, Жень!

А вокруг зашумели: «Тихо, тихо!», «Угомонитесь наконец»…

И пошла хроника. Как ни любил Женька этот вид кинематографа, а усталость взяла верх, тепло разморило мальчишку, и он задремал, положив голову на большие Сашины руки.

Сквозь дремоту Женька слышал какие-то разговоры: вопросы, ответы, гомон голосов… А вот и Сашин голос:

— Ну ты как? Подремал чуток? Пора, брат, а то совсем размякнешь, ложкой тебя не соберешь…

— Сейчас… — бормочет Женька. — Еще пять минуток…

Так бывало, когда мать будила его в школу. Женька уже проснулся, но подниматься с постели ему страсть как не хочется, и он «долеживает», по выражению отца, свои «законные» пять минут.

Женька уже не дремал, даже глаза открыл, только отрываться от теплых Сашиных рук не хотелось…

А где-то в зале возник скрипучий немолодой голос:

— Погодите, товарищ старший лейтенант. Давайте, однако, все сначала. В госпиталь вы попали в сентябре. Так? — в притихшем зале слышен даже шелест бумаги на столе у председателя. — Ранило вас у села Кумушки?

— Так, — отвечает другой голос. — У села Кумушки.

— А ваша дивизия в этом районе вообще не находилась.

— Так дивизии-то уже не было. С двадцать шестого июня…

— Как же так? Дивизии не было, а вы, однако, оказались в госпитале, в Брянске.

— Я же говорил. Выходил из окружения. Двадцать четвертого августа перешел фронт на участке дивизии полковника Ракитина, а тридцать первого августа в бою у деревни Кумушки был ранен, эвакуирован в брянский госпиталь.

— Кто, однако, может это подтвердить?

— Так есть же документы из госпиталя…

— А в госпиталь откуда попали? Кто подтвердить может? Кто, однако, может?..

— Никто не может. Сам понимаю.

— Вот в этом вся загвоздка! То, что вы показали себя в нашей дивизии с лучшей стороны, это, однако, факт. Сохранили при себе, находясь в окружении, партбилет и другие документы — факт. Однако… Люди выходили из окружения группами, целыми полками… Вы же находились два месяца один-одинешенек… Где? У врага.

— Как это у врага? Елки-моталки! — не выдерживает ответчик. — Так можно договориться до чего хочешь. У меня штамп проверки стоит. Там люди тоже не пяткой думали…

В помещении зашумели. Раздались голоса: «Знаем, что такое окружение!», «Прошлый год натерпелись…», «Надо по существу!..»

С Женькой творилось невообразимое. Услышав любимейшую присказку Еремеева, он, ничего еще не понимая в происходящем, признал командира, и только «маскировка» не давала ему права закричать на всю эту огромную длинную комнату… Женька, приподнявшись, выглядывает из-за плеча впереди сидящего и, растянув рот до ушей, предвкушает встречу с Еремеевым. Вот это да!

Правда, он видит только спину старшего лейтенанта, а за столом, лицом к залу сидит седоволосый майор в очках. Вот он поднял руку.

— Тихо! Что за шум? Товарищи коммунисты! У нас, однако, есть сигнал, и мы должны разобраться…

— Так разбирайтесь, а не обвиняйте! — перебивает его Еремеев.

— А вы, товарищ Еремеев, на партсобрании. И ведите себя, как положено… — тут майор снова зашелестел бумагами.

Ага! Женька вдруг учуял недоброе, несправедливо-грозное. Что это он на Еремеева? И мальчишка уже ненавидит этого очкастого майора. А тот продолжает:

— И еще один вопрос. За бои в Финляндии вы были награждены медалью «За боевые заслуги»… В сороковом году. Так?

— Так, — отвечает Еремеев. — Имеется документ.

— Документ-то имеется, а где же, однако, медаль? — Очкастый вперил взгляд в командира, а тот молчит. — Может быть, враг уже использовал вашу боевую награду? — Очкастый поверх очков победно глянул в зал.

И только тут трагическая ситуация доходит до Женькиного сознания. А тот капитан из НКВД еще говорил: «В рубашке родились»… И Женька, забыв о «маскировке» и обо всем на свете, кроме необходимости немедленно сказать правду, закричал:

— Дядя Еремеев! Товарищ старший лейтенант! Я здесь! Что это он говорит? А медаль-то, вот она. Во! — откуда-то из-за пазухи, из глубокого кармана, Женька достает медаль и поднимает ее как можно выше над головой.

Все обернулись. У стола стоит ошарашенный Еремеев. Губы его шевелятся, но сказать он ничего не в силах. Кто-то крикнул: «Сверить номера по документу!» А вокруг гомон, чей-то возглас: «Это Морковка, из батальона связи! Банщики его нашли!», «Смотри-ка, опять малец объявился…» А медаль уже пошла из рук в руки…

Зайцеву увести бы Женьку, и он тащит его, но мальчишка осмелел. Видя лица, обращенные к нему и, понимая теперь значение всего происходящего, он хочет сказать им, этим людям, которые, Женька уверен, не желают его другу ничего плохого, истинную правду.

— А что долго добирались до фронта, так быстрее нельзя было. Дядя Еремеев на себе пограничника нес. Раненого! А кругом-то немцы. И шли ночами… Я днем разведую, а ночью идем… — и вдруг спросил, словно С укоризной: — Товарищ старший лейтенант, а чего же сами-то не сказали, как дело было?

Еремеев молчит. На губах его блуждает улыбка. Глаза полны слез. А усы-то не сбрил, — мелькнуло в голове у Женьки.

— Номера, однако, совпали! — сообщил председатель, И тут же спросил: — Как медаль оказалась у мальчика?

— Я наградил его! — громко и уже с вызовом произнес Еремеев. — За мужество в бою. Если бы не он…

— Как это наградил? — перебивает его майор. — Вы что, Калинин?

— Так моя ж медаль! Я прошу вернуть ее товарищу Берестову!

Во как! И медаль поплыла обратно к Женьке, а очкатый уткнулся в бумагу, делая вид, что ничего не видит. А вокруг шумят, кто-то даже засмеялся, захлопал. Председатель опять поднял руку и, угомонив всех разом, спросил:

— Коммунист Еремеев, не проще ли было, однако, самому сказать то, что здесь выяснилось?

— А кто бы мне поверил? Сигнал у вас есть, а свидетелей у меня нет.

Тут кто-то крикнул: «Дать бы этим сигнальщикам! Сволочи!».

— Однако, оказывается, есть свидетели, — сдержанно улыбнувшись, председатель кивнул в сторону Женьки.

— Это чудо! Товарищ майор! Такого в жизни не бывает… Еще в августе его отправили в Москву. Это, это, героический паренек, елки-моталки!

И все снова обернулись в сторону Женьки. Но того уже не было. А боец, что вначале беседовал с Зайцевым, развел руками и, смешно оттопырив губу, сообщил громко:

— А малец-то сегодня с самим командующим за ручку! Спросите хоть Сашку из артполка…

И все-таки выходит, что Еремеев и впрямь родился в рубашке.

10

А Женька и Саша размашистым шагом уходили все дальше и дальше в глубину леса.

— Ну чего ты вылез?! — кричит Саша. — Шутка ли, вперся на чужое партсобрание и давай орать.

— А как же, Саш? Я молчать не буду, когда такое дело. Это же Еремеев! Мы шли вместе… Эх, Саша!

— А все равно нарушил маскировку… Тебе бы от начальства прятаться, а ты вылез… — Но вдруг Зайцев улыбнулся широко и довольно — натуральный Борис Андреев! — А вообще-то правильно! Здорово получилось!

— Конечно, здорово! Надо Еремеева отыскать. Ладно?

— Я сам отыщу. А ты отсиживаться будешь несколько дней.

Услышав «отсиживаться», Женька надулся.

— Саш… — занудил он.

— Нельзя высовываться. Навел шороху, теперь сиди… — и снова Саша улыбнулся. — А ведь спас ты мужика!..

Женька доволен и горд, но молчит, сопит. Только не может долго продолжаться его сопение. Они съезжают с высокой горки в лощину, и он говорит:

— Саш, чего скажу! — Женька переводит дух. — Слушай, я ж придумал! Ну, чтоб стекла у биноклей на солнце не отблескивали. Помнишь?

Еще бы не помнить! Сидели они тогда в лесочке, над замерзшей речкой, наблюдали невооруженным глазом за немецкими батареями. День был морозный, солнечный… Саша, развернув карту, чертил свои закорючки, а Женька от нечего делать взял бинокль да и направил его на противоположный берег. Ничто не предвещало неприятностей, все было учтено, и тут вдруг полетели мины, да так кучно, что Женька с Сашей еле ноги унесли. Зайцеву осколком ушанку разрубило. Саша тогда здорово разозлился на Женьку, какими только словами его не называл и отправить обещал к чертовой матери…

— Ты чего за бинокль хватаешься?! — кричал Саша. — Если котелок не варит, сиди дома! Солнце ему в морду, а он оптикой балует. Не в театре небось!

Женька страшно переживал, чуть не плакал. Это уж потом Саша сказал: «Конечно, я, дурак, виноват. Не растолковал тебе, что против солнца бинокль — гроб».

Так еще бы Зайцеву не помнить! И он спросил:

— Чего придумал-то?

Женька притормозил лыжами.

— Все очень просто! Трубочки из бумаги склеивать и на окуляры надевать. Солнце сверху светит, а на стекла не попадает. Мы сидим, все видим и не чихаем.

— Гляди-ка, верно! И просто. Проще пареной репы! У тебя точно котелок варит.

А через два дня… Сидит старший политрук Мещеряков в землянке и читает письмо из дома. Читает, головой покачивает, улыбается… Вдруг на пороге появляется фигура командира полка. Майор только что провел занятия с командирами дивизионов, распекая их по своей привычке, и еще не отошел. Увидев улыбающееся лицо комиссара, вовсе взбеленился:

— Читай, читай. Улыбайся! — Мещеряков вскинул на Ратова удивленные глаза. — Твой Зайцев мальчишку опять уволок с собой. И нету. Не вижу…

— Ничего с ним не будет. Задержались небось. Не в гости, поди, ходят.

— Ты меня не учи, куда они ходят! — уже кричит майор. — Я тебя предупреждал. Все, хватит! Это ж надо! На партсобрании выступать вздумал, шуму наделал! И где? В дягилевском полку! Нашел место!

Ратов и Дягилев, мягко говоря, не дружили и частенько друг другу «шпильки вставляли». Комиссар полка знал это и не одобрял, но с характером Ратова совладать было тяжко. Только мальчишка уж тут ни при чем! И комиссар сказал спокойным тоном:

— Зато малец, можно сказать, командира спас. Нет, парень у нас что надо! Ты давно бы рапорт написал генералу, если уж на себя брать не хочешь…

— Вот оно что! — взвился Ратов. — Теперь я виноват, оказывается? Рапорт не хочу писать. А что писать? Назови мне его особые заслуги перед Родиной. Ведь с меня спросят. Ага, молчишь. Все вы ангелы, а шишки командиру, у него, известно, шкура дубленая…

— Ну ладно, — улыбнулся Мещеряков. — Никуда Зайцев парня не уволок. Сидит Морковка в землянке, ППР изобретает.

— Что за ППР? — сразу переключился командир полка. У него это, как у хорошего шофера, незаметно получается: раз — и другая скорость. — ППР? Интересно. Что за штука?

— Проще пареной репы! Бликозащитные трубки для биноклей.

— Да что ты! Надо посмотреть. Я ж говорю, мировой парнишка.

— Это я говорю мировой… — скалится старший политрук.

— Ладно! Все тебе надо поперек вставить!

— Ну, Дмитрий Николаевич, тебя одна могила исправит.

— А ты и после смерти будешь мне шпильки вставлять…

И сообразив, что хватил через край, сам рассмеялся, показывая розовые десны и хлопая себя по коленкам. Вот такой этот героический командир полка.

В землянку набилось много народа. Кто сидел, кто стоял, кто дымил самокрутками, выпуская махорочный дым в дверную щель.

Ратов и Мещеряков вошли и встали в тамбурчике, наблюдая за происходящим в землянке.

А в землянке полная тишина. Слышен только Женькин голос. Он сидит в глубине, на дощатом столе, поджав под себя ноги. На нем белая бязевая рубашка, что называется «нательная», и такие же подштанники, что называются «кальсонами».

Женька рассказывает:

…Тут и доложили королеве, что будет бал и король хочет видеть на ней свой дорогой подарок, эти самые бусы. Что делать? Бус-то нет. Целый скандал может получиться! Королева, конечно, догадалась, что все это нарочно подстроено кардиналом. Ясно — ему шпики доложили, что бусы уплыли в Англию. Как же быть? Вызывает королева свою эту, ну, горничную и говорит ей, так и так, мол, погибаю. Горничной жалко стало свою госпожу, и она сказала, что есть у нее один человек по имени д’Артаньян и он для королевы все сделает. Вот бы его за этими бусами в Англию послать! Королеве деваться некуда. С удовольствием, говорит, пусть едет, а если привезет бусы к сроку, будет ему награда и примут его в мушкетеры короля. Ладно. Услышал о том д’Артаньян, обрадовался. Только что он может один сделать? И к своим друзьям — Атосу, Портосу и Арамису: ребята, помогайте!

Женька передохнул. А слушатели задвигались, перекликаясь репликами:

— Ясно дело, без друзей никуда.

— Ну, Морковка! Наизусть шпарит!

А Женька продолжает:

— Ну так вот…

— Ну так вот!.. — раздалось вдруг громко в дверях. — На сегодня будя! — в землянку вошел командир полка.

— Встать! Смирно! — раздается команда.

— Вольно, — ответствует Ратов. — Все по подразделениям!

Вмиг землянка опустела, только Женька остался стоять на месте, ошарашенный приходом командира.

Ратов пододвигает ногой табурет, садится к столу.

— Ты что же это… без штанов?

— Сержант спрятал, товарищ майор, чтобы я не отлучался.

— Разумно. А если бой? — Ратов испытующе смотрит на Женьку.

— А если бой, товарищ майор, то и без штанов сойдет.

— Гм. Разумно, — и тут же майор спросил: — Где твои трубки? Показывай.

Вот в чем дело! Сейчас Женька его удивит! И он высыпает на стол пяток трубок, склеенных из нескольких слоев газетной бумаги.

Командир достает из футляра свой бинокль, надевает трубку на окуляр…

— Ага. Разумно! Дельная штука. Только знайте, друзья, это еще в первую мировую изобрели… Да позабыли. Надо отдать это ваше ППР в дивизию, пусть осваивают. Как ты думаешь, комиссар? — И, не дождавшись ответа, говорит Женьке: — А с тобой что будем делать?.. Скоро пойдем вперед. Вот какая штука…

Женька порывается сказать, «что надо сделать», но комиссар делает ему знак, молчи, мол. Командир говорит:

— Так вот, нужны еще штук тридцать трубок. Ясна задача?

— Так точно, ясна, — отвечает обрадованный Женька и добавляет деловито: — Тут газет много уйдет, клея…

— Будет тебе всего навалом. Выполняй задачу.

— Есть!.. — И тут Женька вспомнил. — Только ребята жмутся, товарищ майор, им газеты жалко отдавать, на курево не хватает…

— Да? Ну это уже по комиссарской части. — Он кивнул в сторону Мещерякова. — Пусть заботится, — и, довольный, что «зацепил» комиссара, поднялся, протягивая Женьке руку. — Эх ты, беспортошная команда. Будь здоров!

У дверей Ратов вдруг остановился.

— А почему это тебя Морковкой прозвали? — спросил он, заново оглядывая Женьку.

Женька пожал плечами.

— Сам не знаю, товарищ майор.

И это было истинной правдой.

11

Саша Зайцев привел «языка». Вот это да! Вообще-то артиллерийская разведка таким делом не занимается, но если уж случилось, значит, у сержанта другого выхода не было. Фашист был маленького росточка, но ширококостный, видно, крепкий. Все равно было смешно смотреть на них. Кто-то сострил:

— Гляди-ка, слон моську ведет.

— Дотявкалась мосенька, — вторили ему.

А все было очень просто. На одном и том же «пятачке» повстречались два разведчика-артиллериста, два врага. Бывает же! На войне все бывает…

Сведения, которыми был напичкан фашист, очень помогли нашим. От страха тот даже не таился, не «строил из себя», а выложил все начистоту. Зато у наших разведчиков после этого дел поприбавилось, и Саша двое суток вообще не появлялся в расположении. Командир взвода, у которого Женька спросил, почему это Зайцев домой не приходит, объяснил:

— Работы по горло. Некогда взад-вперед бегать, — и, улыбнувшись, добавил: — Друг твой еще на грудь прихватил. Орел!

А Женька почему-то никогда не интересовался, что там у Саши на груди и сколько. Саша не надевал своих наград. Они лежали, завернутые в цветастый носовой платок, в полевой сумке. Теперь Женьке страсть как захотелось залезть в эту сумку и пересчитать Сашины ордена и медали. Сколько их? Но как залезешь в чужие вещи? Это даже не любопытство получается, а вроде как воровство какое… Саша вернется — сам покажет.

Но Саша не возвращался. И вообще весь взвод поредел. А Женька уже доклеивал очередную и последнюю партию своих ППР — по пять штук в каждой. Технология была проста. Нанизывая трубки на железный прут, Женька вращал их над печкой для быстрой просушки. Когда он рассказал Мещерякову о своем методе, тот засмеялся и назвал его «шашлычным». Конечно! Как это Женька забыл: до войны ходили втроем — он, мама и отец — на сельхозвыставку, и там около павильона «Грузия» ели они шашлыки, приготовленные тут же на улице. Женьке шашлык очень понравился. Он даже помнит этот «вкусный» запах, исходящий из больших узких жаровен с раскаленными углями.

Когда Женька появился в штабе артполка, там было пустынно и холодно — только часовой у входа да дежурный с несколькими телефонами, стоящими на двух табуретках. Было похоже, что в помещении собираются делать ремонт…

— Тебе чего? — не поворачивая головы, спросил дежурный. — Мещерякова небось?

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Садись и жди. — Он указал в угол комнаты, хотя сидеть там было не на чем.

Женька уселся на пол, положив рюкзачок с трубками между колен.

— Товарищ лейтенант, а чего это? — спросил он.

Лейтенант поднял голову.

— Где?

— В штабе…

— А… — с безразличным видом отозвался лейтенант. — Не видишь разве? Клопов выводим. Заели, паразиты!

Женька не знал, что и думать. Может, лейтенант просто смеется над ним? Но, решив не обижаться, Женька на всякий случай ухмыльнулся и сказал, покивав головой:

— Это точно. А то до лета они бы всех вас сожрали.

Лейтенант засмеялся и вдруг, поправив портупею, сказал, глядя в окно:

— Идет комиссар.

Женька встретил Мещерякова в дверях.

— Принес? — спросил тот.

— Так точно.

— Иди за мной.

И пошли они почему-то не в его комнату, а на улицу, к машине, где были уложены разные вещи.

— Положи в кабину. Под сиденье.

Женька выполнил приказ старшего политрука, а того и след простыл. Делать Женьке было нечего, и он поплелся обратно в рощу. Сгущались сумерки, в морозном воздухе запахло дымком от костров… Самих костров никогда не было видно, артиллеристы умели их «прятать» в больших палатках или укрывать брезентом, развешанным на деревьях… Немецкие самолеты-разведчики, постоянно кружившие над лесом, такого огня засечь не могли, а замаскированный костер словно смеялся над немецкими летчиками: я тебя вижу, а ты меня нет.

Странное было у Женьки ощущение: все стояло на месте, все было, как всегда, и в то же время это «все» куда-то смещалось в сторону и неведомым образом исчезало почти на глазах…

В землянку вошел старшина, командир взвода.

— Ты Зайцева не жди, — сказал он и стал собирать в вещмешок Сашины вещи. Женька замер, боясь даже задавать вопрос. Старшина сказал сам: — Собери все. В землянке чтобы ничего не оставалось. А то Зайцев тебе задаст. — Он вышел, оставив Сашин вещмешок у порога.

Женька понял одно: будут перебираться на другое место.

Еще затемно Женька проснулся от того, что все вокруг гремело и в перепонках у него стоял не прекращающийся ни на секунду гул. Казалось, гудела сама земля, и струился по стене песок, протекая как вода между досок и бревен. Такого Женька еще не ощущал — работали все дивизионы, изрыгая нескончаемый поток огня и металла. Со свистом и шипением уносился он туда, вперед, в безлюдную, казалось, темноту зимней ночи. Теперь-то Женька понял: началось! Наступление началось. Значит, Саша там…

И вдруг гул прекратился, отозвавшись где-то вдалеке тягучим долгим эхом. И тишина.

И в этой тишине закричали, заголосили, словно нараспев — команда накладывалась на команду, приказ на приказ:

— Первый дивизион!

— Вторая батарея!

— Третий дивизион!

— Первый взвод, строиться!

— Третья батарея! Вперед!

— По машинам!

— Огня не зажигать!

Кричали далеко и близко и разными голосами, и все это сливалось в единый крик. Только какая из этих команд относилась к Женьке, понять было невозможно. Он сидел и терпеливо ждал.

Прошел, наверно, час. Женьке стало беспокойно. Чтобы его вдруг не забыли, он все же вышел из землянки, выволок за порог Сашин вещмешок вместе с его огромной шинелью.

А на дворе-то день! И Женька увидел вдруг то, что существовало вокруг него, таилось, скрывалось, было замаскировано, спрятано, укрыто — а теперь оказалось огромным хозяйством, копошившимся на обширном лесном пространстве. Вот это да! Вот что значит — полк!

Дивизионы побатарейно, батареи повзводно, а взводы поорудийно уже выкатывались на дорогу, превращаясь в длинную бело-серую колонну. А зенитные орудия, словно вкрапленные в эту ленту, двигались без чехлов с орудийными расчетами на лафетах…

— Эй, Морковка! — услышал Женька голос взводного. Старшина подхватил Сашины вещи и закинул их в кузов грузовика. — Садись в кабину.

— Никак нет! — заорал обрадованный Женька. — Я наверху!

— Выполнять приказ!

Честно говоря, так хотелось Женьке сидеть наверху, чтобы видеть все творящееся вокруг, но «выполнять приказ» было все-таки приятно, потому что «приказать» можно только бойцу, а не какому-нибудь «прижившемуся» пацанишке.

Артполк двигался вперед за наступающей дивизией, двигался медленно, но зато долго, а это говорило о глубоком и широком прорыве немецкой обороны.

А где-то там, далеко, впереди, по знакомым Женьке перелескам и склонам уже шли наши танки, взметая гусеницами белую целину, а за ними в облаках снежной пыли и гари двигалась пехота… Дивизия в бою встречала День Красной Армии.

Женька считал, что он первым увидел Сашу. Ну как его такого не увидеть? Фигура! Саша сидел у дороги на рации, покрытой маскхалатом, и шуровал ложкой в котелке,

— Саша! — завопил Женька, выпрыгивая на ходу из кабины, и тут же зарылся по грудь в рыхлой снежной обочине. — Саша!

Прижимая Женьку к себе, Зайцев прокричал сидящим на машине:

— Наши все?

— Нет еще. Подбираем по одному…

Разведчики-артиллеристы, сделав свою работу, теперь выходили к дороге в ожидании родной колонны. Другого пути ей не было, потому и ошибки быть не могло.

Саша показался Женьке похудевшим и усталым. Еще бы! Столько дней…

Теперь сидели они вдвоем наверху, и Саша сказал:

— Ну, мы с тобой хорошо поработали. — Он хлопнул друга по спине, словно приписывал и ему часть своего ратного труда.

Женька хмыкнул.

— Ты чего? — Саша серьезно глядел на Женьку. — Одно за другое цепляется… В нашем деле подготовка нужна, не одним днем живы, — и вдруг по-мальчишечьи зашептал: — Ну ты видел, как мы им влили? В честь праздника!

И хотя, как «влили», Женька не видел, но как «вливали», почувствовал всем своим существом. И он утвердительно закивал.

— Здорово! Целый час дубасили!

— Артподготовка! Она все готовит, — с гордостью сказал Саша. — И гляди-ка, куда немец убежал! Полдня едем! Тоже — наша работа.

— Саш, — вдруг вспомнил Женька. — Тебя вроде наградили.

— Знаю… — ответил Саша, улыбнулся застенчиво и сразу стал похож на знаменитого артиста. — «Язык» больно уж ценным оказался…

И тут Женька не выдержал:

— Саш, а сколько у тебя этих наград? Ну, там, в платке…

Саша удивленно взглянул на Женьку и сказал, махнув огромной лапой:

— Ладно тебе… Потом сосчитаем.

12

А ночью полк развернул свои дивизионы прямо на открытых позициях. Этого ни в одном кино не увидишь! Дорога в считанные минуты опустела, а справа и слева от нее по всему белесому пространству выставились торчком стволы орудий. И как они успевают?! Женька видел это впервые, и глаза его разбегались.

— Очухались, видать, немцы… — сказал Саша, вглядываясь в дальний горизонт, где взвивались в небо оранжево-белые сполохи, похожие на зарницы. — Держат нас, гады!

Канонада продолжалась недолго, но зато били из всех орудий. У Женьки уши заложило. Он прокричал Саше:

— Кто корректировку дает?

— По площадям лупят! — заорал в ответ Саша. — Пехота сама нас сориентировала.

Женька сразу подумал о Еремееве. Он небось там, впереди, со своей ротой… Ну и достается пехоте. Конечно, Саше он этого не скажет, но сердцем Женька почему-то всегда с пехотой…

Память часто возвращает его на давние летние дороги по тылам немцев — леса, поля, речки… Разведка! И почему раньше Женька думал, что пригоден для этого дела только в партизанском отряде? А Кешка доказал. Он-то ведь по эту сторону фронта… Значит, еще в Москве Женька что-то не додумал. Теперь понял. Зря, что ли, Еремеев столько сил на него потратил?

Нет, Женька, конечно, не уйдет от Саши — это было бы предательством, — но капитан Калашников не выходит у Женьки из головы. Каков он, этот «учитель», как выглядит, похож ли на щуплого Еремеева или, наоборот, на огромного Сашу?

Тут Женька подумал об отце.

Почему Женька боялся написать ему, хотя номер отцовской полевой почты был у него в рюкзачке? Вот боится и все, только сам себе признаться не хочет. А если бы признался? Да потому, что страшно получить ответ: «На ваш запрос… пал смертью храбрых…» Вот и все. А так — жив отец и строит где-то свои мосты и укрепления, и ни одна пуля его не берет… Так думать — легче жить.

Иногда Женька, чего греха таить, забывает о матери. Но стоит ему дрогнуть под огнем или ослабнуть в дороге — маленькая, хрупкая, в гимнастерке, перетянутой ремнем, глядит она на него большими светлыми глазами… Нет, Женька еще не отомстил за маму…

Ночью батареи молчали. Когда Саша и Женька выпрастали головы из-под брезента, дивизионы уже вытягивались в колонны. Урчали машины, фыркали лошади, впряженные в орудийные повозки.

— Порядок, — констатировал Саша, — идем вперед. Ну, пехота — царица полей, дай ей бог здоровья!

Они лежали в кузове, накрывшись брезентом. Машина двигалась медленно, с натугой, кренясь то на один, то на другой бок. Саша расстегнул полушубок, и Женька, уткнувшись лицом в его гимнастерку, был, наверно, похож на котенка, притулившегося у человеческого тепла.

— Саш, — вдруг вспомнил Женька, — Еремеева-то не нашли мы.

— Кто сказал, что не нашли? — загадочно улыбнулся Зайцев.

— Чего же ты молчал?!

— Я же не голубей гонял… А тебе привет, — Саша улыбнулся, — знаешь, что он сказал? Если у Женьки не так сложится, ну, сам понимаешь, я, говорит, его к себе возьму, вместе жить. А я говорю, так мы с ним и после войны расставаться не собираемся. А он, знаешь, что сказал? Я, говорит, вас обоих к себе заберу. — Саша помолчал и вдруг добавил: — Мировой мужик!

А Женьке почему-то грустно стало от этих слов. Нет, не потому, что его заранее считают сиротой, не потому. Война есть война, и никому ничего на этой войне не заказано… А просто вспомнил Женька Москву, Маросейку, большущий оранжевый абажур над столом, школьный тополь, тетю Дусю, Юльку, Витьку, пионервожатую Ольгу… Когда говорят: «вспомнил свой дом», такое, наверное, и вспоминается…

Женька нащупал на груди Юлькиного медвежонка, закрыл глаза, засопел и тут же задремал…

Он проснулся от голоса командира взвода.

— Зайцев, кончай ночевать! Или будете до обеда лапу сосать? Кормежка на ходу!..

— Ну что, Жень, есть будем или как? — уныло спросил Саша.

Женька почувствовал, что Саше подниматься неохота, да и ему тоже, хотя горяченького он бы похлебал…

— Ты лежи, я сбегаю на кухню, — скорее для порядка предложил Женька, не двигаясь с места.

Саша подумал и сказал:

— Голод не тетка. В пузе как в пустом горшке, — и поднялся.

Вопрос был решен.

После еды спать сразу расхотелось. Ехали быстро. И понятно — полк не может маячить на дорогах средь бела дня. Из разговора Саши со взводным Женька понял, что передовые части уже остановились и полк следует на свои новые позиции. Двигаться стали медленнее, и уже теперь их обгоняли другие подразделения, что должны находиться ближе к переднему краю, — саперы, связисты…

Женька, сидевший на машине, не сразу признал идущих в колонне людей.

Кто-то крикнул: «Морковка! Морковка!»

Да это Коля Якименко!

— Смотри, Саш! — заорал Женька. — Это же наши связисты!

Женька спрыгнул с грузовика и, как бросаются в воду, бросился навстречу идущему строю, сразу же попав в объятия Феди Рябина. Строй продолжал двигаться, а Женька, словно колобок, катился от одного связиста к другому. А как обрадовался Коля! Он мял Женьку, совал ему что-то в карман… Кто-то пробасил:

— Ну как ты, сынок?

Женька посмотрел вверх. Волков? Вот уж не ожидал!

— Я хорошо… — Женька не знал, что еще сказать ему.

А Волков положил ему руку на шапку, поправил ее, сбившуюся от тисканий и объятий, сказал:

— Ну и ладушки. Дай тебе бог…

Тут Женька увидел Урынбаева. Он молча шел сбоку строя и улыбался своей тонкой загадочной улыбкой…

Женька сразу стал серьезным. А как же? Пора уже понимать, кто ты есть сам, и кто есть люди вокруг тебя, и чего они стоят. Он не подбежал, а подошел к Урынбаеву и зашагал с ним рядом. Тот протянул ему руку. А Женька, стараясь вложить в обыкновенные слова необыкновенный смысл, сказал:

— Спасибо вам, товарищ политрук.

Урынбаев понял.

— Я многое знаю о вас, — ответил он. — Рад, что не ошибся. Это очень важно. Я вам доверяю, а вы не обманываете моего доверия… Понятно я говорю?

— Конечно, понятно. Я не обману, я постараюсь, товарищ политрук!

— Вот стараться не надо. Оставайтесь самим собой. Этого будет довольно. — Урынбаев протянул Женьке руку. — До встречи! — и быстро пошел вперед, в голову своей колонны, где было его законное место.

А Женька остановился, ища глазами Генералова и его Смелого. Не нашел. Но тут Женька увидел другое: сбоку строя, словно никого не замечая, шли… Саша и Лена. Она совсем, оказывается, маленькая, даже до плеча Саше не достает… Саша наклонился, что-то говорит ей, а, Лена весело смеется, поправляя рукавичкой выбившиеся из-под ушанки светлые прядки…

Потом Женька спросил:

— Саш, а разве ты Лену знаешь?

— Конечно, знаю. А что?

— Да ты не говорил…

— А ты говорил, что от Еремеева медаль заработал?..

— Так это еще до Москвы было, — оправдывается Женька. — Может, ты бы и не поверил.

— Ладно, скромный какой выискался! — смеется Саша. — Ох и любопытный ты!

— Ну и не говори. Большое дело… — Женька обиженно выпятил губу.

И Зайцев сказал, почему-то понизив голос, хотя все равно никто бы его не услыхал:

— Мы с Леной давно дружим. Еще с осени. Она ведь в нашем полку была. Перевели ее… А теперь, сам видишь, не очень-то походишь в гости. Так и видимся, то здесь, то там. — А потом добавил горячо: — Она замечательный человек!

Наступление, которое, казалось, было приостановлено, все-таки продолжалось. Бои шли то на левом, то на правом фланге дивизии, только артполк стоял пока на месте, и командирам не давало покоя, что скоро может начаться потепление и двигаться вперед будет куда труднее. Уже наступил март, и днем, хочешь не хочешь, солнышко делало свое дело, согревая землю, окрашивая снег в серые мутные тона… Вот чепуха! То люди ждут солнца, хотят тепла, а то взглянут поутру на чистое синее небо и заругаются: черт возьми, опять ни облачка! Немцы, наверно, тоже проклинали хорошую погоду — им небось контрудар нанести хочется, а распутица может помешать передвижению их машин и танков. Вот и пойми, что хорошо на войне, а что плохо. Кому как.

13

В лесу появились проталины. Снежный покров постепенно становился серым, пористым, и на черных ветвях оголенных деревьев лежали тяжелые шапки мокрого снега…

Вчера Саша с Женькой вернулись в расположение полка поздней ночью. Голодные, измученные, однако вполне довольные собой.

Немцы до вечера обстреливали из орудий маленький полуразрушенный хутор, где разведчики остановились отдохнуть по дороге домой. Хутор был пуст и вроде бы никому не нужен, но, вероятно, заподозрив что-то или получив ошибочные данные от своей разведки, немцы остервенело лупили по хутору, словно там засела целая наша дивизия.

Выбраться из глубокого погреба не было никакой возможности. Женька струхнул не на шутку, боясь, наверно, так же, как и Саша, прямого попадания снаряда — тогда бы и погреб не спас.

А день шел на убыль. Саша опасался еще и того, что враг может после артподготовки сразу двинуть на хутор танки с автоматчиками. Действительно, было на то похоже. Догадку Саши подкрепляло то, что железная дорога проходила рядом, и перерезать ее было бы для немцев только вопросом времени.

За последние дни, угодив все-таки в «котел», враги всеми силами и на разных участках фронта старались вырваться из окружения, бросая свои полки то на один, то на другой наши фланги. Может быть, здесь, у этого хутора, они снова пробовали прорваться? А может быть, это был отвлекающий маневр? Так или не так, а легче от этого нашим разведчикам не становилось.

Рация слабо попискивала, но антенна в глубоком погребе бесполезна — связи не было. А если бы и была, что передать? Что сидим, как мыши, и головы не высовываем?..

И вдруг неожиданно артобстрел прекратился. Раздумывать было некогда. Разведчики пулей выскочили из погреба и бросились вон с хутора.

Ай да Саша! Не пройдя еще и километра, они услышали вдали, позади себя, рокот танков.

— Ну-ка разворачиваем рацию! — усмехнулся Саша. — Тут можно фашистам влить по пятое число!

Передав обстановку и получив ответ: «Без тебя знаем. Возвращайся», — удивленный Зайцев засопел, забурчал что-то себе под нос.

— Ты чего? — спросил участливо Женька.

— Наши подкинули немцам липу. Заманили. Сейчас им без нас вольют, — и сам себе задал вопрос: — Почему же мне не сказали? Знали ведь, что в этом районе работаем…

— Так нас тут уж давно и быть не должно! — закричал сообразивший все Женька.

— Ага… Котелок-то варит!

А над головой у них уже шуршали, рассекая воздух, наши снаряды. Через несколько секунд столбы огня взвились на черном горизонте, и эхо разрывов слилось в один мощный рокочущий гул. Женька аж вздрогнул, представив, что могло быть, если бы они с Сашей вовремя не унесли с хутора ноги.

Таким образом, выманив врага на открытое пространство, наша артиллерия устроила ему «банный день»…

Утро опять было ясным. Выспавшись и заправившись любимой Женькиной пшенной кашей с мясом да еще хлебнув горячего чая со сгущенкой, разведчики приводили себя в порядок.

Сегодня они шли в гости. Да еще в какие гости! Сашу отпустили до двадцати трех ноль-ноль в батальон связи на праздник, а попросту говоря, на свидание к Лене. Восьмое марта все-таки!

Саша, побритый, одетый в чистую гимнастерку, в начищенных сапогах, выглядел ну просто на «отлично» с плюсом.

— Саш, а что мы подарим?

— Гляди! — Саша извлекает из темного угла землянки несколько веток, на которые были нацеплены разноцветные лоскуточки.

— Вот это да! — удивляется Женька. — Прямо букет настоящий! И когда ты успел?

— Успел… — передразнивает Саша. — Меньше спать надо.

— А я что подарю?

— А ты… — Саша задумался. — А тебе что? Ты ж не кавалер какой-нибудь… Знаешь, возьми пару банок! Сгущенку и тушенку.

— Точно! — обрадовался Женька.

Запихивая банки в свой рюкзачок, он усмехнулся: без рюкзачка — никуда. И вдруг вспомнил Женька о Юльке. Вот кому эти баночки ох как пригодились бы… И не только к Восьмому марта.

Сейчас Женька вовсе был не похож на того пацана, что вышел два месяца назад из бани в сопровождении дяди Прохора. Помаленьку он окреп, может быть, даже подрос. Из вещей ему перепадало то одно, то другое… Трудно было с размером, но оказались в полку ребята-мастера, подгоняли, как могли, мальчишке одежонку. Больше всего Женька гордился видавшей виды шапкой-ушанкой со звездой, подаренной ему самим Мещеряковым.

Идут Саша и Женька лесом, идут по гипотенузе, ибо гипотенуза, как сказал Саша, короче двух катетов. Но и гипотенузой этой до батальона связи тоже шагать не меньше трех километров.

Рыхлый снег, липучий и тяжелый, выгоняет их все-таки на дорогу. По дороге идти хотя и легче, но небезопасно — это уже вне расположения своего полка, и Саше негоже забывать о бдительности. И точно: боец-ездовой, обгоняя их верхом на крупастой кобыле, крикнул:

— Эй, сержант! Командир дивизии!

— Ложись! — командует Саша и бедром толкает Женьку в снег, в сторону от дороги. Легонечко так толкнул, но зато каким весом! Женька летит в снег, а Саша невозмутимо садится на него, как на мешок с картошкой, и вроде бы сапог поправляет…

Штабная «эмка» поравнялась с Зайцевым. Сержант встал, отдал честь и снова уселся на Женьку. Ну прямо как в театре! А машина, проскочив мимо, скрылась за поворотом.

— Вставай, пошли, — ухмыляется Саша.

Женька отряхивает с одежды липкий снег и, конечно, ворчит:

— Ну что, этот момент мы тоже отработали?

— Как часы.

— Вообще-то здорово получилось, — соглашается Женька.

И тут, как назло, снова рокот мотора за спиной, и Женька снова бросается в снег.

— Отставить! — смеется Саша. — Эта колымага как раз нам подходит. — Он поднимает «букет». Машина останавливается, и Женька, подхваченный свободной рукой Зайцева, оказывается в кузове.

А вот и приземистый бревенчатый дом на краю лесочка. Здесь, по всему видно, и живут девушки. Вокруг дома, как всегда, нарыты землянки. Женька подумал: «Сколько землянок нароют люди за войну в полях и лесах! Куда их потом девать? Ведь никто не закапывает, снимаясь о места. Правда, иногда землянки переходят от одной фронтовой части к другой — сменяются полки, дивизии…» Женька не успел додумать, как машина остановилась возле девичьего жилья.

В большой низкой комнате, куда прямо из сеней попали Саша и Женька, был накрыт длинный стол, обставленный со всех сторон такими же длинными скамейками.

Женька глазам своим не верил. В этой комнате были его друзья, его фронтовые товарищи! А как же иначе их называть! Дяди с тетями? Еще чего не хватало!

А Генералов-то! В белом высоком колпаке колдует у стола… И Жора парикмахер здесь! Склонив голову, он, как птица крыльями, машет худыми руками, колдуя над Катиной красивой головой. Щелкают ножницы, а Жора говорит, говорит, а Катя улыбается, посматривая, между прочим, в маленькое круглое зеркальце, пристроенное на подоконнике… Ну и, конечно, Лена! Она такая же, как всегда, только глаза у нее сегодня счастливые, сверкающие, как светло-голубые стеклышки…

Генералов церемонно подает руку Женьке.

— Ну, Евгений, тебя не узнать! Задаю злободневный вопрос…

Но тут Лена метнулась к повару и прикладывает свою маленькую ладошку ко рту Генералова.

— Дядя Боря! Вы же…

— Не буду, не буду… — не обижается Генералов и объясняет Женьке: — Я им обещал сегодня вопросов не задавать. В честь Восьмого марта!

Женька рассмеялся: наверно, повар всех уже «допек» своими вопросами. А Катя говорит:

— Женечка, подойди, мальчик, дай на тебя посмотреть! — Она косится в сторону Женьки, а парикмахер движением пальцев возвращает Катину голову в прежнее положение.

— Пусть месье Морковка обратит внимание, — беспрестанно щелкая ножницами, говорит Жора, — как мы получаем лучшую женскую прическу в дивизии! А может быть, во всей армии?.. — Он сдергивает с Катиных плеч широкое полотенце. — Готово!

Действительно! Какая эта Катя красивая! — восхищается Женька. — Почти как Юлька!..

А Жора, подняв руку, торжественно изрекает:

— Все мужчины у ваших ног, Катенька! Не жить мне на этом свете, если брешу!

А где же эти мужчины? — только и успел подумать Женька, как распахнулась дверь, и в комнату вкатился дядя Прохор. Он еще и рта не раскрыл, а Женька кричит:

— Дядя Прохор!

Банщик замер.

— Морковочка! И ты здесь? Это радость, это радость… — снимая шинель, повторяет он. — А ребята наши следом идут. Это радость, это радость… Захарыч сто раз уже спрашивал… — Видно, что банщик действительно растроган нежданной встречей.

У Женьки к Прохору особое отношение. Он бы не определил, в чем оно: может, это благодарность за природное доброжелательство простого человека к людям?.. Наверно, так оно и есть.

А за спиной у Женьки — шум, стук, голоса. Кто это? Ну кто же, конечно, Коля Якименко, Волков, Федя Рябин — это они! Но взгляд Женьки останавливается на Урынбаеве. Вот и он! Первый политрук в маленькой Женькиной жизни. Казах делает безразличный вид, но что-то загорается в его раскосых глазах.

— Как вам живется, дорогой товарищ?

— Хорошо. Мне хорошо, товарищ политрук! — с жаром отвечает Женька.

— Тогда на дороге я должен был вам сказать, но не пришлось. Вы смелый и честный человек.

Женька удивленно смотрит на Урынбаева и задает детский вопрос:

— Почему это?

Политрук улыбается своей тонкой улыбкой.

— Потому что шила в мешке не утаишь. Армия — это большая семья. Разная, всякая, но большая. Все я про вас знаю. И про старшего лейтенанта. И про вашу медаль…

Женька растроган, даже в носу защекотало. И от этого, наверно, выпаливает громко:

— А вы, товарищ политрук, говорили, что война не детское дело!..

— Я и сейчас говорю. Это мое убеждение, мое правило. Но бывают у правил исключения. Вероятно, вы — исключение, дорогой товарищ.

Женьке, конечно, приятно, что он — исключение. И хотя мальчишка скромно опускает глаза, Урынбаев смотрит на Женьку и хитро улыбается.

Связисты поочередно тискают Женьку, но вопросов не задают: и так видно, что они рады ему. А Генералов суетится, машет руками, старается всех сразу перекричать:

— Все готово! Прошу к столу! Прошу к столу!

Пока рассаживались, повар сообщил:

— Коронное блюдо сегодня — котлеты де-ва-ляй! Вместо курицы картошка специального приготовления. С корочкой!

Все засмеялись, захлопали в ладоши, а Генералов верен себе:

— Задаю всем вопрос…

— Дядя Боря! — смеясь, кричит Лена. — Мы же договорились!

— Все! Молчу. Живите сто лет, дорогие девчата!

И снова все зааплодировали.

Ели по-армейски, молча и быстро. Привычка. Что выше привычки? Еще не успел закипеть большой пузатый чайник, а стол был пуст.

— Генералу! Ура! — закричал Коля Якименко.

Связисты оттаскивают стол к стенке, а Катя уже крутит ручку патефона, все время почему-то поглядывая в окно.

Что-то очень знакомое коснулось Женькиного слуха. Далекое, довоенное… Музыка! Такой музыки он не слышал целых сто лет, последний раз — в Москве, по радио… Что это? Песня? И перед глазами появляются вдруг открытые окна, выходящие в знакомый московский дворик, парочки в палисаднике… Конечно, это оттуда! А мужской голос поет:

Под луной золотой голубые цветы.

Они в сердце моем пробуждают мечты…

В молчании кружатся бойцы, неуклюже, угловато, а с какой радостью и старанием!.. Саша танцует с Леной, Жора с Колей, с Генераловым Волков. Урынбаев не танцует. Задумчиво смотрит он на окружающих. А у Женьки — одни воспоминания в невидящих глазах… Все сразу всплывает в памяти, становится грустно…

Вдруг к Женьке подскакивает Катя. Подхватила его и кружит.

— Женечка! Это же вальс!

А Женька боится наступить Кате на ногу и оттого делает широкие шаги, и получается у него очень по-медвежьи, а Катя — ох уж эта Катя! — все сильнее прижимает Женьку к себе, и тот чувствует тепло ее красивого тела, ее руки, ее упругие ноги… А она еще спрашивает шепотом, касаясь губами Женькиного уха:

— Женечка, у тебя девушка есть?

— Есть, — совершенно серьезно отвечает Женька.

— Да ну? — Удивленная Катя даже останавливается.

А Женька, честно говоря, рад этой остановке… Он расстегивает ворот, вынимает из-за пазухи медвежонка.

— Вот! Ее подарок.

— Ты смотри-ка! — восклицает Катя, становясь серьезней и почему-то печальней. — Как же твою девушку зовут? — спрашивает она тихо, словно по секрету.

— Юля, — громко отвечает Женька.

А у самого сердце заколотилось от такого признания. Разве Юлька — его девушка? Девушка! Как это странно звучит… Но Женька есть Женька, и смятение его быстро проходит. «Моя, конечно, Юлька. А чья же?»

14

Ленка крикнула:

— Кать! Твой прикатил.

И Катя вдруг встрепенулась, подбежала к окну, успев глянуть в зеркальце, поправить прическу… А тут как раз в патефоне щелкнуло, и песня кончилась…

Все что угодно мог предположить Женька, но только не это — на пороге появляется… капитан Маслов. Все на нем ладно, и сам он, как новенький оловянный солдатик, еще и улыбается…

— Всем привет! Девушкам сердечные поздравления! А вам, Катенька, персонально!.. — Он достает из кармана коробочку, в которой уж обязательно должен быть флакон духов. И где их берут на войне?.. Он делает шаг к Кате, и тут взгляд его упирается в Женьку. Маслов медленно ставит коробочку на стол.

— Так, — удивленно произносит капитан. — Значит, вы, молодой человек, по-прежнему здесь? Кажется, был приказ… — Он круто поворачивается к Урынбаеву.

Урынбаев поднялся, одернул гимнастерку, но ответить не успел — его опередил Саша Зайцев.

— Никак нет, товарищ капитан. Берестов находится в артполку. Согласно вашему приказу, — вдруг добавляет Саша.

— Моему приказу? В артполку? Вы что, сержант! — Голос Маслова становится все резче. — Вы за кого меня принимаете? — Он передохнул и, сдерживая себя, проговорил, четко выделяя каждое слово: — Товарищ сержант! Сейчас… — Он смотрит на свои наручные часы… — шестнадцать десять. В двадцать сорок от разъезда Лобаново отойдет санитарный. С ним отправите ребенка. — Маслов достает из планшетки лист тетрадочной бумаги и что-то пишет…

А в комнате гробовое молчание. Женька почему-то смотрит на Катю, словно она виновата, она пригласила этого капитана, который упорно называет его ребенком. А Катя стоит, отвернувшись к окну, прижав ладонь к щеке… И тут не выдерживает Саша:

— Товарищ капитан! Сам командующий ознакомлен…

Но он замолкает под взглядом Маслова.

— А я не ознакомлен. Все! Записка начальнику эшелона Сарычеву. К сожалению, сержант, для вас праздник окончен.

— Есть, — уныло отвечает гигант.

Женька почему-то ничего не чувствует, словно все это понарошку, словно это сон, обрушившийся на него черной бесформенной массой… А капитан положил руку ему на плечо:

— Прощай, сорванец! И не обижайся. На войне был? Был. Так товарищам своим и скажешь. Тут уж без обмана! — Он улыбнулся. — А капитан Маслов, плохой человек, тебя с той войны вытурил. Ах, штабная он крыса!..

Трудно сказать, что чувствовал каждый в этой комнате, о чем думал, чью сторону держал… Но Урынбаев все-таки не выдержал. Он решительно одернул гимнастерку.

— Извините, товарищ капитан.

Маслов поднял брови…

И тут распахнулась дверь.

— Танки! — крикнул кто-то с порога. — Прямо на нас прут!

Первым выбежал Урынбаев. Маслов — за ним, следом, похватав шинели и ватники, — остальные. Женька — последним.

Приложив бинокль к глазам, Урынбаев считает:

— Один, два, четыре… Пять!

— Там пехоты с батальон, — кричит Урынбаеву Коля Якименко.

— Метров шестьсот, — уверенно определяет расстояние Волков.

— Слушай мою команду! — вдруг зычно закричал Маслов. — Политрук! Всех — в траншею. Сообщить в штаб дивизии! — Он выхватывает пистолет из кобуры. — За мной! Гранаты к бою!..

Одеваясь на ходу, все побежали к траншее, Женька, закинув рюкзачок за спину, рванулся за Сашей. Но в это мгновение Маслов оглянулся.

— Сержант! — заорал он. — В машину! — Рукой с пистолетом указал на «эмку», отъезжавшую в этот момент задним ходом за стену дома. — На разъезд!

— Да что я, дезертир? — загремел в ответ Зайцев.

— Приказываю!

И тут первый танковый снаряд разорвался вблизи дома…

«Эмка» выруливает по полю к дороге. Ее швыряет с ухаба на ухаб, слышно, как днище скребет по снегу…

— Я не попрощался… — чуть не плача, тянет Женька. Он еще не верит в случившееся и не соображает, что говорит. Какое уж тут прощание?… Молниеносная смена событий придавила чувство реальности того, что происходит.

А Саша молчит, отвернувшись к окну. Машина надрывно ревет, пробуксовывая в снегу. Позади, справа и слева рвутся снаряды…

— Засекли, гады! — злится шофер, остервенело крутя баранку. — Думают, генерал от них улепетывает… Черта им в дышло!

И вот наконец машина выскочила на зимник и понеслась по крепкой снежной дороге, сливаясь с бегущим ей навстречу лесом.

Разъезд Лобаново — одно название. Двухэтажный полуразрушенный вокзальчик с наполовину сохранившейся крышей да одна железнодорожная колея. Другая разбита, рельсы выворочены, и шпалы торчат веером. У полотна дороги — одинокое зенитное орудие. Конечно, разъезд надо защищать с воздуха, но что оно одно сможет? Около орудия маячит боец с винтовкой, а расчет небось в землянке греется… И тишина. На единственном пути стоит санитарный эшелон. В вагонах раненые, врачи, сестры… Еле слышно пыхтит паровоз, выпуская белые клочковатые облачка.

Саша пошел в голову состава искать этого самого Сарычева, а Женька остался сидеть под стеной вокзальчика. Машина укатила назад, и Женька подумал, что если прорыв немцам удастся, то «эмка» так и влетит в их гущу. Но пожилой шофер, видно, не дурак, чтобы переть без смысла… «Как же там наши?» — с тревогой и даже страхом думал Женька.

Вернулся Саша.

— Опять не слава богу! Впереди путь поврежден.

А Женька не отвечает. Он еще в каком-то тумане. Где-то там Ратов, Мещеряков, Еремеев… Они и не знают, что Женьку опять вытуривает этот самый Маслов. Уж командир полка небось поглавнее его! И тут вдруг Саша говорит:

— Я, знаешь, что подумал… И чего мы окрысились на этого Маслова? Он ведь прав, черт бы его взял. Прав и все!

— В чем прав? — недоумевает Женька. — Что меня выгнал?

— А ты как думал? Подсчитай! Сколько раз тебя уже похоронить могли? Чего молчишь? Нет, ты подсчитай! Десять!

— Где ж десять, Саш? — возмутился Женька. — Тоже скажешь.

— Хорошо, пять! Пять-то уж наверняка?

— Ну, пусть пять, — соглашается Женька.

— Мало? А тебе-то одного хватило бы. Од-но-го! — Саша замолчал, довольный ходом своих мыслей, и вдруг улыбнулся. — Ты небось еще не целовался ни разу…

— Кто? — Женька лихорадочно соображает, что ответить.

— Ты.

— Почему, целовался…

— Эх ты, завирало… Да я не о том. Ты лучше скажи, — голос Зайцева становится тихим и ласковым, словно он разговаривает с Леной. — Кто же, мой любезный, ко мне в гости придет, если тебя убьют? А?

Но Женька, как тот котяра из басни дедушки Крылова, что «слушает, да ест».

— Все равно обратно сбегу. — Оп взглянул тревожным взглядом на Зайцева. — Ты же знаешь, что сбегу,

Саша в сердцах хлопнул себя по колену.

— Ну вот, провел работу. Убедил!

— Ладно, Саш, — примирительно заговорил Женька. — Давай помозгуем, как выпутаться из этого приказа.

— И не собираюсь выпутываться.

— Тогда дружба врозь?

— Тогда — врозь!

И они молчат. Смотрят в разные стороны. И, конечно, первым прерывает молчание Женька:

— Знаешь, — говорит он, — не могу я эти санитарные видеть. Из-за мамы… — Саша молчит, а Женька продолжает, почти шепотом: — Не могу я один жить… Как же я без тебя? Ты тут…

— Что тут, тут! — Зайцев и сам расстроился не на шутку. — Один остаться ты и тут можешь. Долго ли?

— Скажешь тоже…

И снова они молчат.

Сколько же времени прошло? Что там с этим ремонтом? Ведь сейчас уже светать будет… А как же Саша доберется?..

Прямо на них идет начальник эшелона.

— Сержант! — кричит он. — Скоро, говорят, отправляемся. Готовь своего протеже.

— Чего? Чего? — не понял Саша.

— Готовь, говорю, мальчишку…

— Ага. Ясно, товарищ майор.

— Значит, еду? — делает последнюю попытку Женька.

— Да не трави ты душу! — взрывается Саша. — Вставай, пошли.

Они идут вдоль состава. Рассвело. Серое мартовское утро провожает Женьку терпким легким морозцем…

— Саш, пока стоим, зайди в вагон, отогрейся.

— Да я сейчас двину напрямки, в дороге отогреюсь, — и вдруг Саша спросил: — Ты не видел, куда Лена побежала?

— Видел, — врет Женька. — В землянку, на телефон… Саш, а сколько у них там народу?

— Народу много. Батальон, как ни говори. Да что за народ! Девчонки да старики…

А Женька со своими переживаниями и не подумал, как там обошлось… И обошлось ли?..

Саша сказал:

— Где тонко, там и рвется. Немец, гад, по всему фронту щупает. Рыщет, сволочь, где бы ему из колечка-то выскочить. Ну уж хренушки! Пусть, паразит, сдается!..

15

Свист снаряда был так неожидан, что Женька и Саша невольно присели, удивленно глянув друг на друга. Снаряд разорвался по ту сторону железнодорожного полотна. И тут же гукнул паровоз. Не успел Женька подумать: «И чего он стоит?» — лязгнули сцепки, и эшелон поплыл с разъезда…

А Саша уже там, возле орудийного дворика. Он кричит что-то бойцу, стоящему у зенитки. Снова свист над головой, и снова разрыв. Женька ринулся бегом к Саше. Зачем это он отцепляет телефон от кабеля?

— Бери аппарат! — прокричал Зайцев подбежавшему Женьке, а сам схватил катушку с кабелем. — За мной. Бегом! Это же танки шуруют! Ну мы им вольем! — кричит он на ходу.

Когда Саша и Женька поднялись на крышу, слышно было, что зенитчики открыли прямой наводкой огонь по танкам.

— Чего они в белый свет лупят? Со страху, что ли? — сам себе орет Саша. — Подпустить надо… — и тут ошалело посмотрел на Женьку, словно только сейчас сообразив, что это он. — А ты что? Эшелон где!.. Ну, погоди…

А Женька завопил, стараясь перекричать Зайцева:

— Танки справа!

Саша, не поднимая головы, возится с аппаратом, присоединяя кабель.

— Считай! Танки считай! — кричит он.

— Тридцать! — орет Женька. — И пехота!

— Все как по нотам. Ну погоди! Я же тут! Тут я!.. — Саша крутит ручку телефона. — «Берег»! «Берег»! Я «Вега», я «Вега»! Слышишь меня? Я «Вега!» Дай мне «Дон»! Скорей, сестричка! Что? Разъединяй! Разъединяй, говорю! На меня танки прут… «Дон», «Дон»! Слышишь меня? Я «Вега», я «Вега»! Внимание, «Дон»! В квадрате разъезда Лобаново тридцать танков. Пехота есть! Есть пехота! Ведут огонь с ходу. «Дон»! Слышишь меня? Ага. Давай! Давай! Жду!

Теперь минута кажется часом. Только слышен рокот танков. Почему зенитчики перестали вести огонь? Ясно — орудие разбито… А немцы чего молчат? Тоже ясно — другой цели впереди у них нет. Санитарный уже — тю-тю…

А Саша? Саша делает свое обычное дело. Он спокоен, он весь там, впереди, с Женькой переговаривается, как обычно во время их совместной работы.

— Эх ты, тетеря! Какие же тридцать? Их пятьдесят! Значит, где-то жарко было…

И вот наконец вдали первый разрыв, второй, третий…

— Ага! — кричит Женька.

— Ближе десять, левее пять! — заорал в трубку Саша. — Давай по горизонту! Широкая цель! Тыща метров!

Далекая отсюда артиллерия обрушила град снарядов, ведя огонь по квадрату. Снаряды рвутся в гуще танков. И те расползаются, как клопы под струей кипятка. А Саша снова кричит:

— «Дон»! Еще левее — пять. Глубина цели пятьсот. Дай по площади!

И снова шквал огня обрушивается на скопление танков. Но немцы, как учил Саша, вовсе не дураки и почуяли, что бьет по ним не противотанковая, а полевая, полковая артиллерия. Ищи, значит, корректировщика. И танки теперь отвечают, расстреливая из своих орудий разъезд почти в упор.

— Ага! Очухались!.. Сволочи… — ворчит Зайцев.

…Снаряд разрывается на крыше, у самого ее края, слева от Саши и Женьки. Все заволокло дымом, а Женьку понесло вправо. Кислый дым ест глаза, он в носу, во рту…

Саша лежит на спине, гимнастерка на груди черна, а в вытянутой руке телефонная трубка… Женька видит трубку, как бы протянутую ему… Схватив ее, он сразу закричал:

— «Дон»! Чего вы бьете за танки? Ближе сюда! Ближе! — И через секунды Женька видит, что снаряды «пошли» по его корректировке. Разрывы приблизились, они опять в гуще танковых порядков… А танки движутся вперед, неумолимо вперед. Сколько горит их там, в лощине за разъездом!.. А они все прут. Женька видит, что пехота чернеет теперь далеко за танками — артобстрел положил ее на землю, не дает поднять головы. А танки идут. Задрав орудия, они уже карабкаются по склону насыпи. Да чего тут смотреть!

— «Дон»! «Дон»! «Дон»! Танки на разъезде! Давай ближе! Еще ближе! Левее, еще левее… — И снаряды рвутся вокруг Женьки. Уже не понять, где свои, где чужие… Оглохнув и зажмурив глаза от едкого дыма, он кричит в трубку: — Ближе! Ближе!.. — и то ли от страха, обрушившегося на него, то ли от гнева, в непонятном доселе восторге он заорал: — Давай, где я! Давай, где я! — Через секунды снаряды рвутся сплошной стеной. И последнее, что видит Женька, — уходят, сползают с насыпи вражеские танки…

Снаряд, ударивший под стенку постройки, взрывом развалил ее, крыша рухнула, сломав перекрытия… И наступила ночь.

Когда на разъезд Лобаново прибыл десант в составе танкового батальона и двух стрелковых рот из полка Дягилева, там уже никого не было.

Немцы отхлынули назад, оставив в поле, на разъезде и у железнодорожного полотна двадцать шесть танков. Некоторые из них еще догорали, окутанные черным маслянистым дымом. Часть танков и вся пехота, что шла за ними, повернули вспять и там, где-то километрах в пяти, уже вели бой в окружении, где на участке стыка двух дивизий им замкнули выход.

Еремеев метался между воронок шпал с кусками погнутых рельсов, вывороченных снарядами, в орудийном дворике, где полулежала разбитая зенитная пушка, а подле нее — тела артиллеристов…

— Товарищ старший лейтенант! Здесь! Здесь! — кричал бегущий к нему боец, показывая на каменный зуб — все, что осталось от станционной постройки, — возвышавшийся над грудой кирпича, щебня и деревянных балок. — Кабель! Под развалины уходит…

Еремеев понял.

И вся эта толпа людей — пехотинцев, танкистов, покинувших свои машины, командиров и девушек-медсестер, что были с десантом, — бросилась разбирать эту груду развалин.

— Живых или мертвых! — кричал Еремеев. — Живых или мертвых!

Когда артиллеристы Ратова вели беспримерный доселе артобстрел танковой группы врага в своем же тылу, обрушив на маленький пятачок сотни снарядов, — командование дивизии уже направило на разъезд Лобаново группу танкового десанта с задачей — отразить прорыв немецкой группировки.

Ратов кричал по телефону Дягилеву, позабыв все их старые распри.

— Олег, дорогой! Там, на разъезде, сержант Зайцев с мальчишкой… Я тебя прошу! Живых или мертвых… Олег, Олег! Они взяли огонь на себя…

— Будь спокоен, Дима! Я прикажу. Перероют каждую кочку!..

Еремеев, узнав про Женьку, обезумел от ярости. Говорят, таким его еще в батальоне не видели.

Но боя, в котором он поклялся не оставить ни одного живого немца, как известно, не произошло, и вот теперь почти полтыщи человек разбирали эти руины с нетерпением и надеждой…

— Товарищ старший лейтенант, крыша-то провалилась, боком лежит, ее стенка держит! — кричал Еремееву старшина роты. — Может, танком зацепить?

Когда танк буксирным тросом потянул за край крыши и поставил ее на «попа», открылось заваленное кирпичом и балками пространство…

Мертвое тело Зайцева было зажато между стеной и крышей. Оно сползло вниз, на груду обломков… Медсестра кинулась к нему и замерла… Грудь сержанта представляла собой черное зияющее отверстие, словно снаряд прошел сквозь это большое сильное тело, а уж потом разорвался на тысячи мелких осколков…

Женька с неизменным рюкзачком за спиной лежал в противоположном углу, лицом вниз, засыпанный щебнем и обломками кирпича. В протянутой руке зажата телефонная трубка с куском оборванного кабеля. Ушанка сползла с головы, закрыла лицо, струйка крови запеклась на тонкой обнаженной шее. Над ним, зацепившись одним концом за стену, застыла огромная железная балка, чудом держась еще на переломленных стропилах…

— Балка! — заорал Еремеев. — Балка! Держать!

Бойцы не могли дотянуться до балки и просто встали под нее, вытянув вверх руки.

Еремеев сам вынес Женьку из руин, опустил на носилки, что стояли тут же на снежном крошеве, и, отступив на шаг, не мог произнести ни слова. Он стоял белый лицом, упершись взглядом в спины двух девушек-медсестер, склонившихся над Женькой.

— Да шо вы переживаете, товарищ старший лейтенант? — с мягким украинским акцентом сказала одна из них, поднимаясь с колен. — Живой ваш хлопчик! — и добавила: — Та може и жить буде. Голову дюже покорябало…

Укутанного в полушубок, Женьку прямо на броне танка отправили в санбат. Он так и не пришел в сознание.

Тело сержанта Зайцева опустили в могилу, вырытую тут же, на разъезде. Роты, выстроившись в каре, в две шеренги, отдали герою последние воинские почести — троекратный ружейный салют распорол мартовскую морозную тишину…

Еремеев увел десант в дивизию.

16

На самом краю поля, прямо у леса — каменный одноэтажный дом. Что в нем находилось раньше, сказать трудно, только жилым это помещение назвать никак нельзя, скорее оно было похоже на контору какого-нибудь хозяйства: три длиннющих больших комнаты выходили дверьми в широкий светлый коридор с множеством окон… Сейчас коридор перегородили в нескольких местах, понаделали маленькие комнатушки, временно, конечно, до тех пор, пока дом будет называться «хозяйством Лося». Можно подумать, что здесь водятся лоси, но Лось — это не лесной красавец, а человек, фамилия у него такая, а полностью — военврач второго ранга Лось. Пожилой доктор, вовсе на лося не похож, а похож на маленького поросенка с белой щетинкой на голове и розовыми щечками…

Со стороны трудно угадать в этом доме и прилегающих к нему постройках санбат — санитарный батальон дивизии, — если бы не крытая брезентом машина с большим красным крестом, стоящая одиноко, словно конь у коновязи, да снующие по двору девушки в шинелях и ватниках, накинутых на белые медицинские халаты.

Надя Семенова — тоненькая, высоконькая санитарка — совсем молоденькая, почти девочка, ей и восемнадцати небось нет. У Нади широкие черные брови, светло-синие глаза, вздернутый носик и ямочки на щеках. Это придает ее лицу неунывающее, вечно смешливое выражение. Когда Надя смеется, то прикладывает к губам ладошку, словно стесняясь своего веселья. Руки у Нади теплые, а ладошки твердые, с круглыми бугорками мозолей.

Вот толкнула она коленкой дверь с улицы, поставила ведра с водой в сенях на широкую скамейку, сбила снег с валенок, скинула их у порога и, сунув ноги в серые мягкие тапки, прошла в теплый широкий коридор.

— Давайте посуду, тетя Клава! — крикнула Надя немолодой нянечке с круглым добродушным лицом.

— Собирает… — махнула рукой нянечка. — Пусть собирает потихонечку…

И Надя улыбнулась, зная, о ком идет речь.

Прошло десять дней, пока Женька окончательно встал на ноги. Военврач Лось сказал, что с головой Женьке не везет: еще один такой удар — и быть Женьке дурачком или… писателем. Сотрясение мозга какой-то там степени, Женька не уловил какой, да рассечение покрова затылочной кости… Второй раз за войну Женьке штопали голову. Если верить пословице, что бог любит троицу, Женька был согласен и на третий раз. Только чтоб не до смерти.

Он еще не вставал, когда навестил его Мещеряков. Комиссар рассказал Женьке, чем кончился налет немцев на участок батальона связи. Группу фашистов остановили дорогой ценой. Но фамилии погибших связистов Мещеряков не знал, знал только своего знакомого — Урынбаева и что тот погиб, ведя за собой бойцов в контратаку.

Комиссар тогда сказал Женьке:

— Друга нашего, Сашу Зайцева, к Герою представили.

Женька широко улыбнулся и спросил:

— А сейчас где Саша?

С ужасом понял Мещеряков, что Женька и не знает о гибели сержанта, что телефонная трубка, протянутая Женьке раненым, как думал мальчик, другом была зажата в его уже мертвой руке… Комиссар засуетился, стал поправлять одеяло, бормоча:

— Лежи, Берестов, лежи… Скоро поправишься… Скоро поправишься… Лежи пока…

А Женька продолжал улыбаться и не повторил своего вопроса, чего так боялся Мещеряков.

О Сашиной смерти Женька узнал случайно и позже. Узнал из разговора. Кто-то «прокинулся», как говорится, словом: «Их было двое, сержант погиб, а мальчишка чудом уцелел…»

Господи, сколько может выдержать маленькое детское сердце! Оно трепещет и замирает в худеньком тельце, разрывается от безысходной обиды, от беспомощности и жалости, от великой несправедливости и тоски, снова и снова привыкая к боли и одиночеству.

Женька два дня не мог есть, он лежал, повернувшись лицом к стене, и плакал. Наверно, ему казалось, что он плачет. Плакать он уже не мог, потому что слез у него больше не было. Ничто вокруг не вызывало у него интереса: ни соседи по палате — раненые бойцы, каждый день докучавшие хирургу «когда нас выпишут?» — ни врачи, ни медсестры… Женька воспринимал только одну из них — Надю, ее лицо, глаза, теплые твердые ладошки и тихий голос. Может, это от одиночества? Верно ведь, человек не может быть один. А Еремеев? Командир был далеко и в каком-то тумане… А надо же кому-то сказать о своей боли, сейчас, немедленно! И когда пришло наконец Надино ночное дежурство, Женька не выдержал:

— Знаешь, Надь, моего друга убили… А я и не знал… Я думал… — Женька больше не мог говорить.

И Надя сразу учуяла это. Она закрыла ему ладошкой рот, наклонилась и поцеловала в щеку. Какие у Нади мягкие, прохладные губы! И в этом простом движении девушки было столько искренности, что Женька вдруг успокоился. Так и уснул, держа в своей руке теплую Надину ладонь.

На следующее утро он встал, сам поправил одеяло и подушку.

«Ого! Талисман мой!» Костяной медвежонок лежал под подушкой, словно грелся в клубке из тонкой металлической цепочки.

Вид у Женьки самый что ни на есть фронтовой. Голова перебинтована. Торчит только одно ухо. Лицо от этого стало маленьким и смешным — глаза, нос да рот. На мальчишке халат с завернутыми рукавами и наскоро подшитый в подоле.

— Ну, Евгеша, ты сегодня в порядке, — говорит раненный в руку боец на соседней койке. — Теперь сам черт тебе не брат.

— Голова-то не кружится? — озабоченно спрашивает другой.

— Сейчас не кружится, — серьезно отвечает Женька.

И вдруг боец, лежащий у окна, сказал:

— Ничего, скоро выписка тебе будет.

Женька нахмурился, ставит на табурет собранные миски-ложки и садится на койку. Кто-то спросил:

— Ты чего, Жень, или нехорошо?

— Отвяжись от него. Не видишь? — говорит тот, что с костылем. И к Женьке: — Не горюй, браток! Такая есть война. Домой поедешь, своих повстречаешь… Вся жизнь впереди. Живи не горюй! А мы уж как-нибудь тут не промахнемся. А, ребята?

В ответ одобрительно зазвенели койки.

— Да мешок готовь! Мы тебя без подарков не отпустим. Фронтовик должен возвернуться домой с добрым пайком.

А Женька вдруг сообразил, что даже не знает имен этих людей, которые к нему всей душой… Ничего, так бывает в жизни. Главное — память, а имена… Имена потом и придумать можно.

В дверях появилась медсестра.

— Берестов! На выход. Девушка к тебе.

Трудно сказать, кто был более удивлен, сам Женька или его товарищи по палате.

17

В коридоре на скамеечке у дверей сидела Лена. Завидев Женьку, шлепающего к ней по коридору, девушка заплакала. Женька тоже набычился.

Лена встала, быстро обняла его и зашептала на ухо:

— Женечка, я ничего спрашивать не буду. Ты мне только адресочек оставь. Мне ведь и написать некому… — И вот тут она не выдержала. — Сашеньку очень жалко… Женечка, Женечка… И тебя теперь скоро отправят… И Катюхи больше нет… И Волкова, и Генералова, и Урынбаева… И Жорика, парикмахера…

— Как нет?.. — по ногам и спине поползли мурашки, Женьке сразу стало зябко.

— А в том бою. Когда тебя и Сашеньку отправили… Маслов всех повел… Атака была. Рукопашная… Маслов таким оказался!.. Герой прямо. А как он плакал над Катенькой… В госпитале он сейчас… Знаешь, никого из наших не ранило даже, или убитые, или целые. Удивительно!

Женька молчал, уставившись на кончик Лениного сапога, и кивал головой.

А со двора вдруг послышался знакомый звонкий голос:

— Да я только на минутку! Попутно я. Что ты такая цапучая?!

И тут же следом за дежурной санитаркой вваливается в дверь не кто иной, как сам Коля Якименко. Вошел и сразу напоролся на Женьку и Лену.

— Эй, Морковка! Здорово! — Коля трясет Женькину руку так, что аж в голове отдается. — Не горюй! Тебе все наши приветы передают… — Он бросает взгляд на Лену и, сообразив, что она уже все рассказала Женьке, вдруг становится серьезным:

— Ну ты чего, Ленок? Слава богу, сама цела… — И тут заговорил громко, даже весело: — Она героиня, Морковка! С нами в атаку ходила. Ей-богу!

Из дверей показалась голова дежурной сестры.

— Ну ты, ушастый, сбавь на полтона.

И Коля сбавил. Заговорил почти шепотом.

— Тут слух прошел, на днях санитарный пойдет, ну… который тебя… повезет, в общем. Ребята письма понаписали. Штук двадцать. Возьмешь? Ваш-то эшелон побыстрей нашенского. В первом городе и бросишь в ящик, лады?

Женька опять кивает. Ну что скажешь? Все верно. И связка писем из Колиного вещмешка перекочевывает в Женькины руки…

Все становится понятно: и Лена, и Коля, не сговариваясь, пришли прощаться. Вот оно как! А что скажешь? Все верно.

И почему это к Коле у постороннего народа, как обычно, никакого доверия? Вышла в коридор нянечка и сразу к нему:

— Ты, оголец, не вздумай тут цигарку припалить! У нас раненые, и те в форточку дым пускают.

— Ты что, тетка, я и не собираюсь… — Коля удивленно выпучил глаза и ухмыльнулся с обидой.

А «тетка», она же тетя Клава, уже не обращая внимания на Колю, припала вдруг лбом к оконному стеклу.

— Какая-то машина к нам…

Через минуту раздался в сенях хриплый кашель, и в дверях появился длинный худой майор, в очках, с толстой полевой сумкой на боку. Откашлявшись, он снял очки, протер их не спеша платочком и, близоруко прищурившись, спросил:

— Где тут у вас Берестов?

— Я Берестов, — ответил Женька, утирая нос рукавом халата и вопросительно глядя на Колю Якименко. А тот, стоя за спиной майора, оттопыривает губу и пожимает плечами: дескать, знать не знаю, кто такой.

Длинный, водрузив очки на нос, смотрит сверху вниз на Женьку долгим, неопределенным взглядом.

— Пойдем-ка со мной, дружок, — сказал он Женьке и, повернув лицо к тете Клаве, спросил: — Где нам можно переговорить?..

Тетя Клава поспешно зашаркала к дверям одной из маленьких комнат, куда они и вошли.

Вот, это уж наверняка конец, решает Женька. С майором не попререкаешься. Да и зачем?..

Майор снял шапку, расстегнул шинель и разложил свои бумаги на маленьком столике. Изредка взглядывая на Женьку, задавал вопросы. Спросит и ждет, что Женька ответит, потом долго пишет и снова задает вопрос… Может, этот майор — из НКВД? Тогда одного не может понять Женька: сейчас-то зачем это надо?

А по ту сторону двери, не в силах удержаться от соблазна «все знать», прислушивается к разговору Коля Якименко.

— Ну что? — одними губами спрашивает его Лена.

— Сопроводиловку, видать, пишет, — определяет Коля.

— Это зачем же?

— Для детдома небось, — и Коля сокрушенно вздыхает. — Эх, нет Урынбаева! Он бы не побоялся. А всех дел-то: добраться до генерала. Сам бы пошел, да не пустят… Я бы сказал! А что?

— Не болтай уж, — махнула рукавичкой Лена и добавила: — Может, оно и лучше.

Коля, разволновавшись, полез в карман за махоркой, но, вспомнив «тетку», сплюнул в сердцах и сунул кисет обратно.

Но вот дверь комнатки наконец отворилась, и вслед за Женькой вышел майор, на ходу надевая шапку.

— Товарищ майор! — вытянулся Коля Якименко. — Если вы в дивизию, разрешите с вами. Мы вот товарища навещали…

— А вашу даму не прохватит в кузове? — спросил майор.

— Ну что вы, мы привыкшие, — улыбнулся Якименко, подталкивая локтем Лену.

Майор протянул Женьке руку.

— Поправляйтесь, товарищ Берестов, готовьтесь, друг мой, к новой жизни…

— Ясно… — мямлит Женька и тоже протягивает руку.

Майор вышел. А Коля тут же сунулся к Женьке и зашептал:

— Чего он к тебе?

— Все спрашивал, как да что, да как дело было.

— Ясно…

— Чего уж яснее, — шмыгнул Женька носом.

— Ладно, Морковочка, живи не тужи! — стараясь быть веселым и держа — по его же присказке — «хвост пистолетом», восклицает Коля, — Мы еще приедем, проводим…

Вот это уже лишнее. Зачем? Ведь понятно, что ни о каких проводах и речи быть не может.

Лена — молодец, она ничего не говорит, не обещает. Быстро и много раз целует Женьку и выбегает вслед за Колей на улицу. Женьке показалось, что Лена опять плачет. Он прильнул к окну и видит, как бежит она, вытирая глаза варежкой. У дороги — грузовик. Длинный майор закуривает, открывает дверцу кабины… Подбегает Коля Якименко, они о чем-то говорят. Майор садится в кабину. Тут и Лена подоспела. Коля подсаживает ее в кузов и запрыгивает сам, еле коснувшись ногой колеса, — в этом он мастер. А майор прокричал что-то Коле и захлопнул дверцу.

Что это значит? Коля подпрыгивает вдруг и начинает танцевать в кузове. Лена смеется и тоже присоединяется к Коле. Вдвоем они танцуют странный, совершенно непонятный танец.

Женька о удивлением наблюдает эту сцену. Но когда грузовик тронулся и Коля с Леной повалились на пол кузова, Женька улыбнулся сквозь слезы и покачал головой.

— Берестов! Где ты? — слышит он голос медсестры. — Женечка, на перевязку, детка, — и спрашивает с любопытством: — Зачем это к тебе корреспондент приезжал?

— Какой еще корреспондент? — удивился Женька.

Какой это был корреспондент, Женька узнал несколькими днями спустя, прочитав подпись под статьей в армейской газете «За Родину» — майор А. Дубинский. Просто А. Дубинский! Зато статья называлась: «Подвиг на разъезде Лобаново».

Как же это? Корреспондент ничегошеньки не видел, а пишет так, словно сам на той крыше лежал под снарядами… И не врет — все так и было, как пишет. Здорово! И про Сашу, какой он был, огромный, сильный и добрый. И про маму, и про дядю Прохора, и про Генералова… Даже про Кешку! И про командующего! Вот это да! А вот и о Еремееве. Только Женька не знал, что Еремеев сам вынес его из развалин и велел отправить в медсанбат на танке… Все описал! Складно. Совсем так, как было. А закончил тем, как Коля с Леной плясали в кузове. Вот это да!

Конечно, встреча военного писателя А. Дубинского с Женькой произошла вовсе не случайно.

Командир дивизии, узнав о происшедшем на разъезде Лобаново, назвал обоих — и большого, и маленького — героями. Но все равно здорово разозлился на Ратова. Майор оказался прав: все шишки достались ему.

— Два месяца ребенок находился в дивизии! — кричал генерал. — Как это называется? Что вы себе позволяете, майор? Всех вас я представил к наградам, но я всех вас и накажу. Даю слово!

И генерал сдержал слово, но только наполовину: майор Ратов стал подполковником, Мещеряков — старшим батальонным комиссаром, Еремеев — капитаном, Маслов — майором… А вторую половину своего обещания генералу помешала выполнить статья в газете, потому что генерал Богданюк был человеком суровым, но справедливым.

Конечно, Женька не мог знать всего, что происходило в дивизии, но отголоском явился некий переполох в санбате. Женьку по два раза на день водили в комнату, которая называется «бельевая», и там вертели, крутили, снимая мерки, начиная с ног и кончая макушкой. Женька, затаившись, молчал, понимая, что ему шьют «одежку», как выразилась тетя Клава. А больше всех суетилась, не скрывая своей радости, Наденька. Она все ездила куда-то на медсанбатовском «газике», привозила и отвозила какие-то вещи… Женька ждал. Он делал безразличный вид, но с каким же нетерпением ходил взад и вперед по коридору, поглядывая в окна, постоянно ожидая того заветного, того долгожданного часа…

Одевание состоялось только в день выписки. В окна ярко светило апрельское солнце, снег сошел, и хотя земля была еще мокра и черна, вся природа вступала в долгожданную весеннюю пору. И Женька вступал в новую пору своей жизни. Ведь корреспондент сказал: готовься. И он готовился.

Но что могло сравниться с радостью, которую испытывает двенадцатилетний мальчишка, стоя перед зеркалом в своем «собственном» армейском обмундировании — от пилотки до сапог. Даже ремень Женьке выдали не брезентовый, а скроили из кожаного, командирского… А шинель! А петлицы!..

Ну что говорить о Женьке, если даже Наденька была счастлива.

18

За Женькой приехал сам Ратов. Женька сразу увидел, что тот повышен в звании, да постеснялся выразить свои поздравления. А Ратов, оглядев Женьку с ног до головы, заключил:

— Солидно, — и добавил тихо: — Где ушанка? Ушанку не бросай, холодновато вечерами… Учти.

Было очень смешно, когда шариком прикатился провожать Женьку военврач Лось и сказал:

— Я желал бы никогда больше с вами не встречаться, молодой человек.

— Да уж, пожалуйста, к нам — ни ногой! — добавила старшая сестра Инна Яковлевна.

Не обошлось и без тети Клавы.

— Мы тебя, Женечка, знать не знаем и видеть больше не хотим, — и вся она заколыхалась от смеха.

А Наденька стояла в стороне, смущалась, прикладывала ладошку ко рту и ничего не говорила, но Женька никого, кроме Наденьки, и не видел…

В машине Ратов сказал:

— Вовремя тебя выпихнули. Вот-вот пойдем дальше. А я не знаю, что с тобой делать… Запишу в мещеряковскую команду. Он тебе скучать не даст. Это точно!

Но после гибели Саши Зайцева смысл пребывания Женьки в артполку, казалось, отпадал сам собой, и надежда попасть в роту к Калашникову теперь не покидала маленького воина.

— Ты сейчас обвыкнись в своей новой работе, а то, что задумал, придет само собой. Вот увидишь. Ты уж мне поверь, — говорил Мещеряков, ободряюще хлопая ладонью по Женькиной коленке. — Я тебе моргну тогда. — Он, улыбаясь, глядел на Женьку так, словно что-то не договаривал или не мог сказать. Женька почувствовал это и не стал «канючить».

А через два дня после этого разговора дивизия снова пошла вперед и в составе своего корпуса продвинулась было — как сказано в сводке Совинформбюро — на сорок-шестьдесят километров, — но потом остановилась, ведя тяжелые оборонительные бои: немцы посуху двинули вперед свои танковые армии и свежие, снятые с полей Европы, пехотные дивизии. Сейчас уже было не до Женькиных дел, а тот, «временно отстраненный от боевой работы по состоянию здоровья», находился в распоряжении Мещерякова. Командир полка слов на ветер не бросал.

Однако всякое дело есть дело, а на войне вдвойне. Листовки, плакаты, сводки… — все, что можно было прочесть или просто увидеть глазами, лежало теперь в Женькиной сумке. В дивизионах, на батареях, в орудийных расчетах — где бы ни появлялся Женька, артиллеристы встречали его не только радушно, но и с уважением. Да разве только артиллеристы? Вся дивизия читала, конечно, ту статью, и мальчик в глазах бойцов стал чем-то вроде дивизионной достопримечательности. С ним обращались, как с равным, и это само собой прибавляло Женьке серьезности.

Теперь наконец-то Женька написал письма! И вскоре получил ответы. Первый — от Юльки! Письмо начиналось: «Здравствуй, Женечка, миленький», а потом на две страницы Юлька уместила сто разных упреков за Женькино пятимесячное молчание… Заканчивалось письмо словами: «Ну и не надо, можешь совсем не писать!» И тут же приписка: «Бабушка сказала: что таких строгих писем на фронт писать нельзя, поэтому я тебя обнимаю, миленький Женечка, и желаю во всем победы. Жду скорого ответа». Ну вот, это совсем другое дело! А то набросилась на человека…

Письмо от тети Дуси было очень обстоятельным с перечислением всех соседей и их приветов. Самое главное, о чем спрашивал ее Женька, уместилось в одну строчку: «А Витя пропал. Шура не знает, что и думать. Может, ты знаешь? Отпиши».

Как это пропал? Что за дела? Может быть, сбежал?.. И тут впервые, по-взрослому, у Женьки защемило под ложечкой. Не он ли виноват? Как можно было бросить товарища, так грубо, по-мальчишески жестоко? Честно говоря, Женька нечасто вспоминал Витьку. Чего там? Живет, хлеб жует. В детдоме, в Сибири где-нибудь. Война кончится — вернется в Москву. Вот и все Женькины мысли. Но теперь! Теперь еще одно беспокойство засаднило в душе. Вот так и бывает. И как не вспомнить мамину поговорку: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем».

Письмо от отца, которому Женька, как бы в оправдание своих «приключений», отослал вырезку из газеты со статьей Дубинского, было коротким и строгим. Там были такие слова: «Я не выражаю восторгов, сын, в отношении твоих героических подвигов — война не детское дело. Но уж если так вышло, помни, что мы теперь одни с тобой на всем белом свете, и хотя бы в память мамы береги себя. Кто-то один из нас должен вернуться с войны. Должен!»

Слова были жестокие, беспощадные, но как радовался Женька этому письму! Отец жив! И все остальное уже летело мимо…

Номера полевой почты были строго закодированы, зашифрованы по сочетанию цифр и литер, а то бы знали отец и сын, что разделяли их сейчас на этой войне всего каких-нибудь двадцать-тридцать километров.

Да, теперь Женька был настоящим бойцом! В его рюкзачке лежали письма из дома, и кто знает, что эта такое, поймет и чувства, которые испытывал воспитанник. Именно воспитанник! Это было таким же воинским званием, как и любое другое. К нему так и обращались: «Товарищ воспитанник» — и на «вы». По имени теперь его называли только свои.

Беда, что без специального разрешения Женька, как он того ни хотел, не мог сам разыскать капитана Еремеева, ныне командира батальона в полку Дягилева. Еремеев сам навестил Женьку.

Будучи по делам в штабе дивизии — это было в тот самый день, когда в подразделениях бойцам и командирам вручались знаки «Гвардия», — Еремеев встретил Маслова. Майор остановил его.

— Сергей Михайлович, ты давно не видел своего спасителя?

— Давно, Олег Андреевич… Все не выберусь. Сам знаешь…

— Поздравил бы воспитанника с «Гвардией», вернее сказать, пока только с этим, — Маслов хитро посмотрел на капитана.

— Ну, если ты такой заботливый, — улыбнулся Еремеев, — дал бы на часок мотор, хоть в одну сторону, елки-моталки… Извини, не учел… — вдруг сказал Еремеев, вспомнив, что Маслов после госпиталя еще ходил с палочкой, припадая на раненую ногу.

Но Маслов, как мы уже знаем, не любил отступать.

— Бери, Сергей Михайлович. Одна нога там, другая здесь. Привет передай… Ох и не любит меня твой Берестов!

— Да что ты! Просто не знаешь этого мальчишку! Душа нараспашку! Елки-моталки!

— Ладно тебе, уж и пошутить нельзя…

Они сидели на поваленном дереве и молчали. Припекало солнышко, и совсем не думалось о войне… Бывает же такое с людьми — не хочется говорить ни о чем и ни о ком, просто сидеть рядышком и молчать, молчать сразу обо всем на свете.

— Ты чего медаль не носишь? — вдруг спросил Еремеев.

Женька улыбнулся. Расстегнув карман гимнастерки и достав медаль, долго держал ее на ладони.

— Вот она…

— Зубной порошок есть? — деловито осведомился Еремеев. — Почистить надо, чтобы блестела.

— Почистим, — так же деловито ответил Женька. И вдруг спросил: — А не накажут? Без документа…

— Так вся дивизия знает. Сам генерал, елки-моталки!

Потом они бродили в лесу и снова молчали. Мужчины! А как иначе назвать их теперь?

На прощание Еремеев прижал к себе Женькину голову, долго стоял так, чувствуя запах мальчишеских волос, и вдруг сказал:

— Ты все Калашниковым бредишь. Говорил мне Зайцев… Подумай. Разве мало ты дел сотворил? На взрослого мужика хватит. Побереги себя, слышь, Жень… А там сам гляди, ты ж упрямый как вол, елки-моталки, — и добавил совершенно серьезно: — Непредсказуемый ты человек, Берестов.

Женька был поражен. Он в тайне хранил это свое сокровенное, а Еремеев словно орешек раскусил… Но Женька не вскинулся, не сделал удивленных глаз.

— Я подумаю… — тихо сказал он.

19

Пасмурным днем, 9 мая, ровно за три года до великой Победы, в центре небольшого поселка, на широкой поляне, перед двухэтажным зданием школы, где теперь разместился штаб дивизии, рдели полковые знамена. Они возвышались на правых флангах групп, прибывших для награждения. Перед строем поставлен большой длинный стол, покрытый красной кумачовой скатертью, и прямо на нем разложили ордена и медали. Справа от стола знамя гвардейской дивизии. У знамени караул — знаменный взвод. Все очень степенно и торжественно. Тишина…

И вдруг зычный голос прокричал:

— Группы, смирно! Равнение на середину!

На пороге штаба показался командир дивизии…

Женька, естественно, впервые в жизни на подобной церемонии. Он стоит, замерев, последним на левом фланге своей группы, напряженно вслушивается в знакомый высокий голос Маслова, читающего бумагу.

— Указ Президиума Верховного Совета СССР, — выделяя каждое слово, читает Маслов, — о присвоении звания Героя Советского Союза… сержанту Зайцеву Александру Федоровичу. Посмертно.

Саше? Зайцеву? Женькино сердце забилось, заныло…

Саша! Герой! Такой же, как Чкалов, Папанин!.. С кем еще мог сравнить своего друга Женька? Но Сашу Зайцева не воскресишь… Горечь и радость… Вместе! Опять — вместе.

А Маслов все выкликает звания, фамилии, имена, отчества… Командиры и бойцы, чеканя шаг, подходят к столу, где им вручаются награды.

А тут еще и дождь хлынул. Капал, капал да и хлынул, тот самый, что в «начале мая». Сплошная стена воды! Стол с документами и наградами тут же внесли в дом.

— Кому награды вручены, могут быть свободны, остальным зайти в помещение! — крикнул Маслов. И добавил: — Знамена в чехлы!

Зафыркали машины, увозящие награжденных. Загомонили бойцы, громоздясь на грузовики. Оставшиеся, кто смеясь, кто ругая дождь, побежали в дом.

В коридоре школы как раз в шеренгу по два и уместились. Открыли дверь класса и туда внесли знамя дивизии и стол. Маслов, стоя в дверях, уже выкликает фамилии согласно списку… Все четко, без волынки…

А по дощатому полу шагать куда звончее, каждый шаг с оттяжечкой получается. Это Женька умеет!..

Вдруг сосед больно толкает его в бок. Опять чего-то не усек!.. «Тебя», — шипит он. А Женька только теперь слышит «Евгений Петрович».

Как же это я? — спохватился Женька. Он шагал строевым шагом к дверям класса и видел сейчас только одного генерала — невысокий, худощавый, бледное продолговатое лицо и лысый, ну совсем лысый, как будто парикмахер каждый день его наголо бреет… Женька идет… Надо доложить? Или нет? — проносится в Женькиной голове. Хорошо, что генерал, улыбнувшись, заговорил первый.

— Вот, значит, какой у нас воспитанник! — И, повернувшись к начальнику штаба, сказал громко: — И на морковку вовсе не похож… Благодарю за подвиг! — тряхнул генерал Женькину руку. — Поздравляю с высокой наградой! — Он берет со стола и протягивает Женьке маленькую книжечку, на которой лежит орден, прижатый большим пальцем генеральской руки.

— Служу трудовому народу! — почти кричит Женька, забыв сначала повернуться лицом к строю. Конечно, все перепутал!

А генерал вдруг говорит:

— Слушай, Берестов, мы тут посоветовались… Может быть, тебе…

— Никак нет, товарищ генерал! — выпалил Женька, заранее предугадав дальнейшее.

Генерал, прерванный на полуслове, сделал обиженный вид и покачал головой.

— А чего бы ты хотел? Говори, раз отличился… — и, как бы оправдываясь за такую свою уступчивость, оглядев присутствующих, добавил: — Сегодня твой день. Заслужил.

Женька замялся и вдруг увидел Мещерякова. Он стоял в строю третьим от косяка двери, рядом с Ратовым, и упорно глядел на Женьку. Вдруг комиссар опустил веки. Или показалось? Да нет, точно! Опустил! Вот оно что, вот оно когда! И Женька сказал громко:

— Переведите меня к разведчикам, товарищ генерал!

Генерал удивленно поднял короткие тонкие брови, но сказал вполне серьезным тоном:

— Ладно, Берестов, если это твоя единственная просьба… Только ведь надо у командира спросить.

Худой, поджарый Калашников оказался тут же. Женька испугался с некоторым опозданием — ведь он не знал о присутствии «Учителя».

— Товарищ Калашников, возьмете воспитанника? — спросил Богданюк.

Калашников одернул гимнастерку, сказал твердо:

— Товарищ генерал, таким ребятам в школу надо ходить… — Он даже не взглянул на Женьку.

— Не хочет тебя Калашников брать. Ты понял это?

Несколько секунд длилось неловкое молчание. Женька оробел, но все еще стоял перед генералом, держа в руке книжечку с орденом, и вдруг решился, решился, как тогда, когда увидел на железнодорожных путях немецкие танки…

— Я сам читал! Товарищ генерал! Вот, написано… — Из кармана гимнастерки Женька поспешно достал аккуратно сложенную газетную вырезку и протянул генералу. — А что мы-то, хуже, что ли?

Генерал качнул головой и стал читать вслух:

«…Воспитанник Леня Разуваев не раз приносил ценные сведения. Находясь иногда по нескольку дней в немецком тылу…» — Он замолчал, пробегая глазами строчки, и вдруг проговорил тихо:

— Так ведь он погиб…

— Ну и что! — воскликнул Женька, и глаза его заблестели.

Командир дивизии хмуро взглянул на мальчика и молча вернул ему газетный листочек. Женька продолжал стоять у стола…

— Еще раз поздравляю, — негромко сказал генерал, — желаю успехов. Подожди пока. На крылечке, — тихо добавил он и вдруг подмигнул Женьке.

Сам генерал! Подмигнул!

Женька на крыльцо не вышел. Надо было сперва «прорубить» дырочку в гимнастерке.

В просторном классе, что в конце длинного коридора у лестницы, стоял струганый стол, табуретки. Пахло трофейным кофе, одеколоном и клеем…

Тут как из-под земли появилась девушка-сержант, подошла к Женьке и, сказав с улыбкой: «Давай помогу», протянула руку к вороту его гимнастерки.

Женька не сопротивлялся. Пальцы сержанта были теплые, ловкие, и пахло от них туалетным мылом… Она проколола коротеньким шильцем дырочку над карманом, потом обмазала ее края клеем — «Чтоб не махрилось, понял?» — и сама привинтила орден. Отошла на шаг, склонила набок голову. «Порядок. Ровненько. Носи на здоровье!» — засмеялась и убежала.

А Женька почувствовал грудью толстенький нарезной шпенек.

Награждение закончилось. Уже все разъехались, а Калашников от генерала пока не выходил. Однако Женька уже не сомневался, что командир дивизии «уговорит» капитана. Раз уж подмигнул!

Когда Калашников вышел в коридор, он увидел Женьку, стоящего лицом к окну. Темный силуэт мальчика выглядел еще меньше и худее, а кудрявая голова казалась слишком большой для тоненькой детской фигурки. «Ну что я буду с ним делать?» — миролюбиво подумал командир, а вслух сказал:

— За мной, боец, пойдем посмотрим, как здесь люди живут…

Сообразив, конечно, чем кончился о нем разговор у генерала, гордый и радостный, Женька шагал за спиной капитана, а тот шел молча, наклонив голову, заложив за спину длинные руки.

— Подожди-ка меня здесь, — не оборачиваясь, сказал Калашников и, свернув с дороги, широко зашагал по узенькой тропке.

Женька знал, куда ведет эта дорога. Ему стало грустно: где-то совсем рядом была Надя. Красивая, тихая, — добрая Надя. Разве позабудет мальчишка, как поцеловала она его и какие у нее прохладные мягкие губы? Хорошая эта Надя, почти как Юлька, только она уже взрослая… Все равно Женькино сердце сладко заныло, и ноги сами понесли его от дороги… Вдруг Женька остановился. Нет, он не пойдет — Надя подумает, что похвалиться пришел… Да и Калашников приказал: «Подожди здесь». Когда же теперь Женька увидит Надю? Ему бы только взглянуть на нее…

Калашников вскоре вернулся, махнул Женьке длинной рукой, и они пошли теперь лесочком, вернее обок его… Поселковые постройки остались позади. Пахло после дождя свежестью молодой травы, сырой весенней землей, а над головой пушились оливковым цветом нежные почки тополей…

А как там в Москве живет старый школьный тополь? Ведь уже год минул с тех пор… Год! Что это в человеческой жизни, мало или много? В общем, это дорога в триста шестьдесят пять дней, но дорога, которую перегородила война. А год войны — это огромный срок…

Женьке неловко все время молчать, словно ведут его, как бычка на веревочке, а Калашников шагает себе впереди, грызет веточку… Идти тут недалеко, Женька теперь уже прознал, где располагались разведчики…

— Товарищ капитан, разрешите обратиться! — вдруг нарушает молчание Женька. — А какое оружие воспитаннику положено?

Спросил и сам своего вопроса испугался.

Калашников не обернулся.

— Оружие? — Он будто удивился чему-то, даже плечом повел. — Да зачем оно тебе?

— А как же?.. — Женька не понял, то ли шутит разведчик, то ли испытать его хочет…

Калашников посмотрел из-за плеча на нового подчиненного и сказал серьезно:

— Ты разве не слышал, что я ответил генералу? Тебе учиться надо, — и, помолчав, добавил: — Вот закончишь нашу школу, тогда и получишь оружие. Такое, что его никто даже видеть не должен.

Женька аж остановился от таких неожиданных и непонятных слов командира. Хотел опять спросить, но не спросил, так и оставшись стоять с полуоткрытым ртом.

Калашников улыбнулся:

— Идем, идем. Поспеть надо…

— Да тут недалеко, товарищ капитан. Я знаю… — спохватился Женька.

— Недалеко? — прищурился Калашников, глядя куда-то поверх Женькиной головы. — Да нет, товарищ Берестов, далековато будет. Аж до самой Победы!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Владимир Сергеев
Непредсказуемый Берестов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19